Kitabı oxu: «Больше не в важных»
К. Е.
Больше не в важных
Роман
1. Человек в списке
Я удалила Артёма из важных контактов в тот момент, когда он стоял по другую сторону стекла и смотрел, как я это делаю.
Вообще-то он не мог видеть экран. С улицы в окне отражалось море, жёлтый автобус и кусок вывески нашего кафе. Но я всё равно повернула телефон к столу, будто меня застали за чем-то постыдным.
Артём постучал костяшкой пальца.
Я показала на дверь. Он закатил глаза: да знаю я, где дверь.
В июле Зареченск-на-море пах разогретыми водорослями. Посетители приносили этот запах на одежде, вместе с песком, который потом хрустел под ножками стульев. Мы с тётей Верой называли кафе «Поля» — и за книги вдоль стен, и за пространство, которое человеку иногда нужно оставить вокруг себя. Название придумала она. Я только нарисовала на меню смешную чайку.
Артём вошёл без песка. В чистых белых кроссовках, слишком нарядный для нашего тесного зала.
— Ты не ответила.
— Я работаю.
Он посмотрел на мой недопитый чай. Работы в семь вечера действительно было мало: учительница с углового столика ушла, туристы ещё не вернулись с причала. На кухне Вера считала булочки.
— В субботу приём у фонда. Мама просила передать, что приглашение в силе.
— Я уже отказалась.
— Нин, тебя никто не заставляет выступать. Просто придёшь. Все увидят, что всё нормально.
Я провела мокрой тряпкой по сухому столу.
В феврале, когда после пожара в типографии фамилию моего брата стали печатать без имени, Артём тоже хотел, чтобы всё было нормально. Он просил меня временно убрать наши общие фотографии. Не потому, что стыдился, объяснил он. Просто его мама руководит фондом, связанным с восстановлением квартала, и люди могут неправильно понять.
Я убрала фотографии. Потом он попросил не писать о брате. А в мае я наконец поняла, что места рядом с ним у меня хватает только на ту часть себя, которая ничего не требует.
— У Ильи завтра опять допрос, — сказала я.
— В качестве свидетеля.
— А ты бы хотел, чтобы я радовалась точной формулировке?
Артём поджал губы. Когда-то мне нравилось, как он молчит: спокойно, будто знает ответ и даёт мне самой до него дойти. Теперь я слышала, как в этой тишине кто-то закрывает дверь.
На стойке завибрировал другой телефон.
Соня оставила его у нас утром. Сказала: «Заряди, вернусь через час», сунула мне розовый аппарат с треснувшей защитной плёнкой и побежала к автобусу. Было десять. Сейчас часы показывали семь двадцать три.
На экране высветилось: «Кирилл Седов».
Я не взяла трубку. Артём взглянул на имя.
— Сонькин? Она у вас?
— Нет. Почему?
— Мама её ищет. У них волонтёрские списки пропали.
— Она опять взвалила на Соню работу взрослого сотрудника?
— Ты в любой фразе слышишь нападение.
Он сказал это негромко. Даже устало. На секунду мне захотелось объяснить, что я не нападаю, просто за день мы с Верой заработали столько, сколько стоил его ремень, и Илья уже четвёртый месяц не мог найти постоянную работу. Я знала этот соблазн: рассказать достаточно подробно, и тебя наконец поймут.
Вера вышла с противнем.
— Артём, дверь придержи. Курьеру неудобно.
За ним стоял парень с плоской коробкой на сгибе локтя. Чёлка прилипла к виску, на щеке была полоса чёрной краски. Велосипедный шлем он держал двумя пальцами.
— Переплётная мастерская. Заказ на Веру Андреевну.
— Лёв, ставь сюда. Руки отмыл бы.
— Я пытался. Они против.
Артём отступил, пропуская его, и снова повернулся ко мне.
— Не надо устраивать из субботы демонстрацию. Мама и Илье помогает, между прочим.
Вера перестала развязывать бечёвку.
— Артём. Булочку возьмёшь?
Он посмотрел на неё, и я увидела, что до него дошло: разговор окончен.
— Я напишу, — сказал он мне.
— Не обещай.
Вышло грубее, чем я собиралась. Он ушёл. В дверях всё-таки оглянулся, но я уже помогала курьеру снять с коробки мокрый от его ладони пакет.
Внутри лежала наша старая книга отзывов. Переплётчик заменил корешок, сохранив пятно от кофе на обложке. Я провела по нему пальцем.
— Хорошо сделали.
— Это не я. Я только портил материал под присмотром, — сказал Лев. — Глеб Савельич велел проверить, открывается ли до конца.
Я раскрыла книгу посередине. Между страницами лежал маленький конверт. На нём моей шариковой ручкой — я узнала сколотый почерк Сони — было написано: «Нине. Лично».
— Это тоже от вашего Глеба Савельича?
Лев покачал головой.
Я разорвала край. В конверте оказался бумажный билет из автомата хранения на автовокзале и записка.
«Если я не вернусь к закрытию, забери рюкзак. Не отдавай Кириллу. Пожалуйста, сначала посмотри фотографии. Соня».
На другом конце зала Вера включила кофемолку. Обычный шум показался настолько громким, что я вздрогнула.
— Что там? — спросила она.
Я протянула ей записку. Потом разблокировала Сонькин телефон. Пароль я знала: день рождения её собаки, умершей ещё в пятом классе. Мы смеялись над этим паролем, когда заполняли заявления на поступление.
Последняя фотография была сделана в подвале. Коробки, серый бетон, мужская рука с обручальным кольцом. На одной коробке чёрным маркером было написано: «Типография. Архив. 12.02».
Пожар случился тринадцатого февраля.
Я увеличила угол снимка и увидела там лист с фамилией брата.
2. Номер тридцать семь
Вера заперла кассу на полчаса раньше и написала на двери: «Откроемся завтра. Простите, очень надо». Последние три слова она добавила уже на улице, прижав бумагу к стеклу.
Соня не отвечала на сообщения в мессенджере. Телефон лежал у меня, но у неё был ещё старый ноутбук, и обычно она читала с него даже ночью. Её мама, работавшая посменно в санатории за городом, сказала, что Соня собиралась к двоюродной сестре.
— К Алисе? — уточнила я.
— Наверное. У неё же одна сестра. А что такое?
Вера взяла у меня трубку и объяснила без слова «пропала»: записка, чужие звонки, просьба забрать вещи. Пообещала сообщить, как только узнаем больше. Потом позвонила в полицию и повторила всё ещё раз.
Я стояла рядом и пыталась не сердиться на собственное облегчение. Будто с того момента, как взрослый человек записал имя Сони и время разговора, я имела право дышать.
Лев до сих пор ждал у велосипеда.
— Тебе же ехать, — сказала я.
— Могу проводить до вокзала.
— Зачем?
Он посмотрел на билет в моей руке.
— Потому что вы с Верой Андреевной обе без машины, а я всё равно в ту сторону. Но если мешаю, уеду.
Вера забрала у него коробку с книгой.
— Пойдём вместе. Велосипед привяжи.
На вокзале пахло хлоркой и варёной кукурузой. Табло обещало автобус в Верхние Сосны, задержанный на сорок минут. Соня ненавидела этот зал: здесь всегда было слишком жарко, даже зимой. Она сказала бы, что ожидание надо включать в стоимость билета отдельной строкой.
Автомат хранения стоял за киоском. Я набрала номер и код. Ячейка щёлкнула так буднично, словно внутри лежала забытая куртка.
Рюкзак был Сонин, с нашивкой в виде рассерженного лимона. Вера попросила меня сначала сфотографировать его на месте. Потом мы положили его на скамью в поле зрения охранника и расстегнули.
Футболка. Зарядка. Зубная щётка в пакете. Конверт из плотной бумаги. Старый студенческий пропуск Сони в колледж экономики.
— Она собиралась уехать, — сказала Вера.
В конверте лежали четыре листа, флешка и блокнот. Я не стала подключать флешку к вокзальному компьютеру, хотя первая мысль была именно такая — немедленно посмотреть всё.
На верхнем листе стояло: «Согласие собственников на участие в программе обновления». Дом двенадцать по Печатному переулку. Я знала этот дом. На первом этаже жила Рая Никитична, которая приносила нам книги в обмен на возможность сидеть у батареи.
Рядом с её фамилией была подпись. Очень ровная. Рая Никитична расписывалась совсем иначе: когда-то сломала правое запястье, и теперь рука у неё после второй буквы уходила вниз.
— Это может быть копия другого документа, — сказала Вера, когда я показала ей. — Не делай выводов по одной подписи.
Я кивнула, хотя внутри уже всё решилось. Фонд Артёмовой матери. Подписи. Типография. Илья. В голове получилась слишком аккуратная картинка, и я вцепилась в неё, как в поручень.
Лев стоял чуть в стороне. Только когда я перевернула второй лист, он придвинулся.
— Можно?
Это была копия акта отключения электричества в типографии. Дата — двенадцатое февраля. Внизу две подписи: моего брата и Дениса Рудина.
— Твой родственник? — спросила я.
Лев долго смотрел на лист.
— Отец.
Я вспомнила, что видела эту фамилию в материалах, которые Илья оставлял на кухне. Завхоз. Подтвердил, что после ухода электрика никто не работал.
— Он был там в ночь пожара?
— Не знаю.
Лев сказал это слишком быстро и сам поморщился.
— Правда не знаю, Нина. Он не рассказывал.
Вера вынула лист из моих рук и вернула в конверт.
— Обсудим дома. Сейчас нам надо найти Соню, а не виноватого.
На выходе ко мне подошёл мужчина в синей рубашке.
— Нина? Кирилл. Мы виделись на благотворительной ярмарке.
Я знала его. Седов переносил сцены, привозил коробки и так улыбался волонтёрам, будто каждый был его младшим родственником, немного глупым, но любимым.
— Вы забрали вещи Сони? Хорошо. Она опять перепутала личное со служебным. Давайте я заберу бумаги, а вы ей рюкзак передадите.
Он протянул руку. Я отступила на полшага.
— Соня просила не отдавать.
Улыбка осталась, только лицо под ней стало неподвижным.
— Она испугалась неприятностей. Такое бывает, когда человек берёт то, что ему не принадлежит.
Вера встала рядом со мной.
— Тогда обратитесь официально. Мы сейчас тоже этим займёмся.
Седов посмотрел на неё, на Льва, на охранника у рамки.
— Разумеется. Просто хотел помочь.
Он ушёл к парковке. Лев не пошёл за ним, хотя я заметила, как он сжал велосипедный шлем.
— Откуда он знал, что мы здесь? — спросила я.
Никто не ответил.
На улице я достала телефон и увидела сообщение Артёма: «Ты на вокзале? Кирилл рядом, он поможет».
Двадцать минут назад я сама написала ему: «Соня оставила вещи в камере хранения. Ты знаешь Алису?»
Я вдруг почувствовала себя очень глупой. Это было хуже страха.
3. Копии
Мама встретила нас в халате поверх формы. Она работала в больничной лаборатории и после ночной смены спала так крепко, что мы с Ильёй научились открывать дверь ключом без звука. Сегодня не получилось.
— Сначала сядьте, — сказала она, услышав про Соню.
Мы сели за кухонный стол. Лев остался у порога, пока мама не поставила перед ним четвёртую чашку.
Я разложила бумаги. Вера объясняла, что уже сообщила дежурному, а я всё время лезла вперёд: вот подпись, вот дата, вот фотография. Мама слушала, удерживая ладонью ручку чайника.
— Илье звонила?
— Он в мастерской, не берёт.
— Потому что там нельзя с телефоном возле станка. Не потому, что с ним что-то случилось.
Она произнесла это прежде всего для себя.
По совету знакомой Веры, адвоката Марины Орловой, мы сфотографировали содержимое рюкзака и отдельно записали, где и во сколько его забрали. Оригиналы сложили обратно. Вера договорилась с Мариной встретиться утром. Телефон Сони положили рядом: трещина в розовом стекле теперь казалась мне чем-то вроде перелома, который нельзя трогать.
— Я не хочу, чтобы вы копались в её личном, — сказала мама.
— А если там подсказка?
— Тогда пусть посмотрят те, кому она разрешит. Или те, кто имеет на это право. Ты открыла фотографии, потому что она попросила. На этом пока остановись.
Я рассердилась. Не на маму — на то, что она оказалась права.
Лев сидел, опустив глаза в чай. Когда мама ушла звонить Илье, я спросила:
— Ты знал про акт?
— Видел его после пожара.
— И?
— И спросил отца, подписывал ли он. Он сказал да.
— Тебе этого хватило?
Лев поднял голову.
— А тебе Илья всё рассказывает?
Я открыла рот и закрыла.
Илья не рассказывал, что ночью просыпается от запаха нагретой пыли в батарее. Я слышала, как он ходит по квартире. Не рассказывал, что отнёс на продажу свой фотоаппарат. Узнала по пустой полке. И про работу за наличные мама тоже узнала случайно, когда он обжёг ладонь.
— Извини, — сказала я.
— Не за что. Я тоже мог спросить ещё раз.
У него на левой руке, между большим и указательным пальцем, была старая полоска шрама. Он тёр её ногтем, когда молчал.
— Откуда это?
— Бумага.
Я посмотрела с недоверием.
— Стопка картона. Упала ребром. Очень героическая история.
Я впервые за вечер почти улыбнулась.
Илья пришёл в десять. Запах машинного масла вошёл раньше него. Он взял листы, пробежал глазами и сел на свободный табурет.
— Моей подписи на этом акте нет.
— То есть подделка? — я привстала.
— То есть это копия, на которой плохо видно. Я подписывал другой документ. Окончание работ на распределительном щите. В шесть двадцать вечера. Не полное обесточивание здания.
Он говорил ровно. На костяшке у него засохла кровь, совсем маленькая точка.
— А ты говорил об этом следователю?
— Четыре раза.
Мне стало жарко от стыда. Всё лето я представляла, что взрослые просто не заметили очевидное, а я приду и покажу. Илья уже показывал. Стоял в очередях, писал заявления, платил адвокату, которого мы не могли себе позволить.
— А почему тогда ничего?
— Потому что надо найти оригиналы, установить, кто и что подключал, получить экспертизу. Нин, это не задача с ответом на обратной стороне.
Лев поднялся.
— Я поговорю с отцом.
Илья впервые внимательно посмотрел на него.
— Рудин?
— Да.
— Не дави на него. Пусть с адвокатом разговаривает.
Я ожидала злости. Илья только потёр лицо ладонями.
У подъезда я отдала Льву шлем. Он забыл его на подоконнике.
— Я завтра в мастерской до трёх, — сказал он. — Если нужно будет найти Глеба Савельича. Насчёт конверта.
— Точно. Как он оказался в книге?
— Соня приносила ему бумаги на ремонт. Но лучше он сам объяснит.
Над двором зажглась лампа. В её свете краска у Льва на щеке оказалась зелёной, не чёрной.
— У тебя тут, — я показала пальцем.
Он провёл рукавом по другой щеке.
— Нет. Слева.
— У меня слева или у тебя?
Я засмеялась, неожиданно и некстати. Он тоже улыбнулся, с облегчением.
Потом у меня в кармане завибрировал телефон. Сообщение пришло с незнакомого номера.
«Я в безопасности. Не звони маме с подробностями. Завтра свяжусь через Марину Орлову. С.»
Я показала Льву экран.
— Это она?
— Не знаю, — ответил он. — Давай проверим через Марину.
Мне понравилось, что он не сделал вид, будто знает.
Pulsuz fraqment bitdi.