Kitabı oxu: «Прошлое не умерло»
Пролог
— Я пыталась уснуть. Не могла лежать на спине, так как самый сильный удар пришелся справа от позвоночника под лопаткой. Меня толкнули в стену, и я ударилась спиной. Давление матраса чувствовалось нажимом на свежий синяк. Болело плечо, голова и кисти. Подзатыльник заставил мозги отпрыгнуть в лоб. Следы от пальцев чувствовались на сжатом ранее плече. Выкрученные кисти до сих пор щипало.
На плече будет сиять синева, голова будет болеть несколько дней, а чувствительная кисть будет ныть при каждом взмахе ручки на уроках.
Мать бьет меня.
Каждый день одно и то же.
Даю отпор – получаю еще больше. Не даю – чувствую обиду и несправедливость.
Она всегда делала это с такой злобой и усердием, что, кажется, хотела убить меня. Она била руками, толкала, пинала ногами, а также кричала и унижала меня. Каждое её слово налипало на кожу слоем грязи, въедалось под череп, в самую мякоть воспоминаний, без возможности забыть. После каждой встречи с ней, мне хотелось отправиться в душ.
Я помню каждое ее слово, каждое ее движение. Уже давно научилась предугадывать, когда мне вот–вот прилетит.
Перед сном я пыталась унять ту боль, что гудела в теле и в душе. Из раза в раз я крутила в голове, что могла бы сделать или сказать, чтобы защитить себя, но уже слишком поздно, и досада бездействия убивала меня.
Лежа в своей кровати, я тихо винила себя, взращивая обиду на мать, пытаясь устроиться на спине, ибо бок уже затек. Крутила кистями, надеясь, что после активных действий боль исчезнет.
Похоже на борьбу с зубной болью. Сдавливаешь челюсть как можно сильнее, чтобы почувствовать максимальный дискомфорт. После этого становится легче. Пульсация разливается по челюсти, а после ослабления чувствуешь облегчение.
Задаваться вопросом «что я каждый день делала не так?» – абсолютно бессмысленно.
Комната была наполнена свежим воздухом. Легкий ветер из открытого окна, смешанный с ароматом цветов, колыхал тонкие, почти прозрачные шторы, которые в темноте становились похожи на клубы́ дыма. С улицы доносились звуки природы, созданные для расслабления. Небо затянуто облаками, но не тучами. Луна мягким светом освещала всё вокруг, наблюдая за мной и моими попытками уснуть. Бледный, холодный свет омывал деревянный пол, врезаясь в мебель.
Я ждала, когда наступит новый день, чтобы скорее покинуть дом и отправиться на учёбу, где со мной будут хорошо обращаться. Где меня будут хвалить за успехи, где я буду общаться с одноклассниками.
В очередной раз останусь дежурной по классу, в очередной раз останусь на дополнительные занятия. В очередной раз постараюсь как можно позже попасть домой.
Внезапно я услышала приглушенные крики. Было сложно разобрать о чём шла речь, потому что моя комната находилась на втором этаже, а монолог на повышенных тонах — на первом.
Слов не понять. Всё сливалось в неразборчивый бубнеж, но по тембру я понимала, что слышу крики матери. Звук словно шёл отовсюду. Стены резонировали и помогали подслушивать, но это ничего не давало.
В очередной раз накрывало обидой, слёзы застилали глаза, а в горле вставал ком. Он требовал издать хоть какой-нибудь звук, чтобы вырваться наружу и освободить пространство внутри. Я стала поджимать нижнюю губу всё сильнее, слегка прикусывая, чтобы не зарыдать в голос. Круговорот мыслей предательски не оставлял в покое, накручивая все сильнее. Слезы, застрявшие на нижнем веке, душили, не давая вдохнуть. Все чаще меня посещали мысли, что я нахожусь не на своём месте, что я не должна быть здесь, не должна так страдать, если только это не какое-то божественное предназначение.
Соленая влага потекла на подушку, оставив две маленькие точки. Нос заложило, дыхание стало сбиваться, а руки сжимали одеяло. Я прижалась к прохладной стене спиной, почувствовав пульсацию, которую сдерживал холод. По телу прошла дрожь, словно от ледяного душа. Я поджала ноги, закуталась в одеяло, как в кокон. Хотелось занять как можно меньше места.
Возникший второй голос на первом этаже, был низким и грубым. Он разрушил монолог и превратил его в диалог.
Отец.
Он всегда был спокоен, рассудителен. Старался решить все миром, чтобы никому не было обидно.
Всегда меня защищал, всегда помогал, всегда был на моей стороне. Когда говорил со мной или обнимал, я всегда ощущала себя любимой.
Ощущала себя его дочерью.
Испытываемые мной обида и беспомощность из-за событий в доме, так и зазывали его ко мне. Он приходил, успокаивал и рассказывал истории, способные подбодрить, и завершал свой монолог фразой: «Счастливые люди злыми не бывают». Целовал в лоб и не уходил, пока я не засну.
Я почувствовала расслабление и легкость. Мысли об отце, о его доброте и защите, заставили успокоиться, позабыв о скандале внизу. Я уткнулась в подушку, утопив в ней щёку. Слёзы высохли, склеивая ресницы. Ком в горле рассосался, позволив сделать глубокий вдох. Прохлада поглаживала лицо, убаюкивая и погружая в сон. Усталость накрыла с головой.
Резкий удар ручки двери о стену выбил меня из дремоты. Я подскочила от неожиданности и вытаращила глаза, не понимая, что происходит. Бешено забившееся сердце вызвало хриплый вдох. Напротив стоял мужской силуэт. Он схватил меня обеими руками за предплечье и стал стаскивать с кровати. Спросонья я совершенно не понимала, что происходит.
Первую фразу незваного гостя я не смогла разобрать. Буквы не складывались в логичные слова. Я прищурилась, пытаясь разглядеть лицо, но свет, ослепляющий из коридора, не позволял мне этого сделать. Странный запах стало затягивать в комнату. Несколько раз втянув носом воздух, пыталась понять его природу.
Я спросила, что происходит, но мне было велено быстро вставать и идти вниз.
Голос парня дрожал. Он нервно тараторил, оборачиваясь назад. Видя мое бездействие, он резко стащил меня с кровати, что я еле устояла на ногах, когда те коснулись пола.
Я спросила, куда мы идем, на что ответа не последовало. Его пальцы сильнее сжимали мою кисть, настойчиво утягивая за собой.
Я старалась двигаться быстрее, боясь запутаться в собственных ногах. Голые ступни ощущали приятное тепло не присущее деревянному полу ночью. Запах, напоминающий древесные угли щекотал нос, а полупрозрачная пелена дыма окружала плотным кольцом. Запах был приятен, но вызвал переживания.
Человек, ведущий меня к лестнице, находился впереди, ни разу не обернувшись. Я не видела его лица, но это был молодой парень, одетый в повседневную одежду: футболка, джинсы и кроссовки. Волосы неясного цвета из-за света впереди были взъерошены. Сила его хватки старалась не травмировать руку, а большой палец нежно поглаживал чувствительную кожу запястья.
Дойдя до спуска меня снова дернули за руку. Покорно двигаясь следом вниз по лестнице, я прищурилась, защищаясь от света, хлеставшего из открытой входной двери. Чем ниже я спускалась, тем больше могла разглядеть крыльцо, а затем и дорожку до дома, окруженную свежеподстриженным газоном. Запах, наполняющий пространство был с нотками горечи, из-за чего стало першить горло. Первый этаж был заполнен дымом, мешая разглядеть интерьер.
Началась паника. Я осознала, что происходит и стала сопротивляться силе парня, пятясь назад и одновременно отклоняясь подальше от дыма. Он остановился и, повысив голос потребовал не останавливаться. Продолжив упираться, я запищала, что забыла игрушку. Он громко ответил, что я могу про неё забыть. Крик выдавил подступившие слезы: “Она мне нужна!”.
Это была моя любимая игрушка, которую подарил мне отец.
Парень приказал мне выйти на улицу, а сам отправился обратно, скрываясь в туманной пелене, воняющей гарью.
На ноги повесили многотонные грузы, не позволяя сделать и шага. Я стояла как вкопанная в холле, в метре от безопасности, но даже не смотрела в сторону улицы.
То, что я увидела, завораживало и пугало одновременно. Всё пространство вокруг было озарено ярким светом, ветер с улицы танцевал с дымом, а пламя им аплодировало. Стекло накалялось, сияя ярко красным огнем в прозрачном пространстве.
Посуда намеревалась треснуть от жара вокруг, а пластик выворачивало, принимая замысловатые формы. Запах был противным и едким, заставляя морщить нос.
Стоя на месте, я пыталась заглянуть в одну из комнат. Внезапно из гостиной хлынуло пламя. Оно стало упираться в потолок, пытаясь его поднять, расстилаясь по всему периметру все дальше и дальше. Жара вызывала головокружение. Все вокруг трещало и свистело. Обои скручивались прямо на стенах. Стены стонали, удерживая потолок от обрушения.
Меня затрясло, на глазах выступили слезы. Завывая загнанным зверем, звала отца. А в отвечали мне треск дерева, бумаги и свист пламени. Я снова окликнула отца, но ответа не последовало. Становилось трудно дышать, голова кружилась, а глаза защипало от липнувшего дыма.
Дом стало вдавливать в землю. Потолок стал медленно обваливаться, перекрывая путь в глубь дома. Пол светился, а пламя протягивало ко мне слои лапы.
Я попятилась назад, ноги подкосились и меня остановила тумба. Горшок с цветком рухнул на пол, разлетевшись по полу. Ключи от дома звеня перекатились к краю. На каждой связке был брелок с именем владельца…кроме меня: Дон, Лили, Волар и мои. На моих был брелок в виде маленькой книжечки. Я опиралась руками на запылившуюся столешницу, стараясь удержаться на ногах.
Взгляд прыгнул на бегущий силуэт со второго этажа, пробирающийся сквозь дым. От мысли, что это отец, плечи опустились и вырвался тихий стон. Но, когда меня схватила уже знакомая рука, уголки губ опустились, а мышцы превратились в камень. На его спине появился небольшой рюкзак, который я заметила лишь благодаря лямкам. Глаза слезились все сильнее, заставляя щуриться, не позволяя разглядеть его лицо.
Он закричал, что нам срочно нужно наружу. Вложив мне в руки желаемую мной игрушку, парень поставил меня перед собой и начал выталкивать из дома, оборачиваясь назад, контролируя происходящее за нашими спинами.
Оказавшись на улице, дыхание стало свободным, взгляд не был замутненным, а в нос ударил тот самый свежий воздух, который я ощущала, находясь в своей комнате совсем недавно. Ступив на дорожку перед крыльцом, стопы уколола прохлада камня. Остывая, ноги испускали полупрозрачный пар. Одежда и волосы пропитались гарью, а пальцы сжимали игрушку. Освещение от пламени делало тень на земле цвета смолы с четкими контурами.
Сильный толчок в спину заставил побежать вперед. Сделав несколько широких шагов, я оступилась и упала на газон, выронив игрушку. Ладони почувствовали мягкость, прохладу и влагу травы и земли. Донесся звук бьющегося стекла. Я обернулась на дом, из которого мы так яростно сбегали.
Сидя на земле, моему взору предстала ужасающая картина. Дом был полностью охвачен пламенем всех оттенков желтого, оранжевого и красного. Из каждого окна шел дым, языки пламени облизывали оконные рамы, а над крышей был серый дымовой купол. Вернувшись в реальность, я услышала невыносимо громкий треск досок, свист и шум огня. От него исходил именно шум, как от огромной толпы людей, которые перебивают друг друга, говорят в унисон, не повышая голоса. Пламя смотрело на меня, смеялось надо мной и пугало. В нем я видела безобразные картины, лица людей, различных животных. Ощущение было как от северного сияния, только это чудо природы вызывало восхищение, а кричащий от боли дом – панику. Я замерла.
Вытолкнувший меня парень находился между мной и домом. Он лежал на спине, опираясь на локоть, а пальцы другой руки еле касались земли. Я не могла видеть выражение его лица, но он очень глубоко дышал, подкидывая вверх грудь. Руки и ноги тряслись от адреналина и перенапряжения.
Сквозь весь этот шум я услышала вой сирены и увидела свет стробоскопа пожарных автомобилей, отбрасывающий блеск на землю. Сзади раздался свист колёс, мужские крики, требующие делать что-то быстрее, а также женские голоса, которые приближались ко мне, но разобрать их было всё равно сложно.
Из-за моей спины вынырнули две женщины. Одна была одета как полицейская, а вторая – как медик, но я абсолютно не запомнила их лиц. Тепло их аккуратных прикосновений напоминали, что я жива. Медик стала проверять мои реакции, спросила слышу ли я её и сообщила, что у меня шок, после чего накрыла меня пледом. Полицейская подняла меня с земли и сказала, что мне нужно пройти в машину скорой помощи. Обе были очень милы. Их мягкие голоса вызывали легкую дрожь.
Я приближалась к ярко-жёлтой машине. Теплый свет в ней заставлял медленно моргать. Там были носилки, пледы, различные препараты и наборы оказания первой медицинской помощи. Забравшись внутрь с помощью полицейской и медика, я наблюдала как пожарные тянули к дому белые рукава, рассредотачивались по всей территории и слаженно действовали, не впадая в панику. Другие полицейские осматривались, что-то писали в своих папках, указывали на дом ручками, связывались с кем-то по рации. Также медик и полицейский подошли к парню, который остался сидеть у дома. На его плечах тоже лежал плед, а в руках он сжимал рюкзак. Полицейский попытался его забрать, но парень прижал его к себе сильнее, после чего сотрудник начал с ним разговаривать.
В этот момент на меня высыпали кучу вопросов: в порядке ли я; что произошло; где родители; нужна ли помощь. Игнорируя хлопочущих женщин, я продолжала пялиться на пылающий дом. На мгновение я даже обрадовалась. Ведь все негативные моменты, происходившие здесь, сгорали во всепоглощающем пламени, помахивая мне рукой. Я стала чувствовать невероятную легкость.
Неожиданно, я услышала крик юноши, спасшегося вместе со мной. Он звучал душераздирающе, словно травоядное, терзаемое хищником. Я повернулась в его сторону, чтобы увидеть, что там происходит. Его голос начал приближаться ко мне, хотя сам он был далеко. Крик заполнял уши, пробирался в голову. Он звучал отовсюду:
— Я не виноват! Я ничего не сделал!
Мои ладони закрыли уши, замуровав крик внутри.
После этого я проснулась.
Глава 1. Лу
Когда я закончила говорить, доктор Шейн, сидящий напротив продолжал делать заметки, не поднимая головы. Тишина была гнетущей и умиротворяющей одновременно. Чирканье грифеля о тетрадные листы утяжеляло веки. Стоящий на полу увлажнитель воздуха гудел в унисон с монологом ручки, распыляя воду мелкой россыпью. Несколько капель парфюмированного концентрата придавал воздуху аромат орхидеи и свежести.
Окружение было карикатурным наполнением кабинета приема пациентов. В нем не было ничего лишнего: диван для посетителей, кресло для работника, рабочий стол, тумбочка, шкаф для верхней одежды и пара стульев.
На окнах висели шторы в пол не аккуратной гармошкой, обрамляющие яркость уличного света. Мелкие предметы интерьера сливались в единую картину, не бросаясь в глаза. Все имело свое место, создавая эффект стерильности, порой вызывающее скрип песка на зубах.
Тумбочка стояла между двух панорамных окон, через которые были видны кусты, высаженные вдоль стен здания. Сухие ветви создавали тихий скрип от слабого дуновения ветра, проходясь по стеклу. Чуть дальше стояли несколько деревьев, у которых виднелись только стволы. Пожелтевшая крона нависала достаточно высоко, чтобы скрываться за светлыми стенами. Погода была до ужаса спокойной: приятные цвета от слияния уходящих солнечных лучей и пасмурного неба, слабый и дружелюбный ветерок, ощущение умиротворения, заполняющее грудь теплотой. Хочется улечься и заснуть.
— В очередной раз лицо было не рассмотреть. Давно тебе не снился этот сон.
Голос Уолиса Шейна вызвал мурашки, не отвлекая от любования пейзажем снаружи. Его слова были утверждением. Он слышал мой рассказ множество раз с меняющимися деталями, зависящими от душевного состояния и жизненных событий.
Делая заметки, дыхание доктора Шейна было размеренным, спокойным. Каштановые волосы слегка колыхались при движении, пока его пальцы водили стержень по бумаге. Он был аккуратен во внешнем виде, даже слишком. Снаружи самый обычный психоаналитик.
— Да, – я сосредоточенно разглядывала пейзаж. – Я чётко ощущала все прикосновения, запахи и остальное.
— Это неплохо, но это может говорить о том, что ты недостаточно отдыхаешь, пока спишь.
— Волнение из-за переезда вот и все.
— Что именно тебя беспокоит?
Странное чувство пронзило мою грудь, когда я начала задумываться о конкретных причинах своего волнения. Прокручивая в голове мысли о смене места жительства, я представляла себе, что уезжаю, оставляя в старом доме любимого питомца. Он будет один блуждать в пустых комнатах, сидеть перед входной дверью, смотря на неё жалобными глазами, наполненными слезами, в ожидании меня.
Такая тоска, что сердце разрывается.
— Когда я представляю отъезд, – начала я, – в голове мир кажется таким большим, а родной город – еще больше. Я, можно сказать, пустила здесь корни за столько времени. Обжилась. Особенно после всего того, что произошло. Здесь я стала чувствовать себя хорошо и спокойно, а за чертой города всё кажется другой планетой. Здесь нет проблем, по крайней мере я их не вижу. Как мне быть дальше? Я в замешательстве.
— Это нормальная реакция на неизвестность. Звучит, как предвосхищающая ностальгия, – увидев мои нахмуренные брови, доктор Шейн хохотнул. – По-простому – ты боишься потерять то хорошее, что нашла. Главное — сделать первый шаг и дать шанс новому месту и дому, научиться быть взрослой. Также ты можешь в любой момент найти поддержки у своих друзей, родителей, делясь с ними событиями. Ну или позвонить мне.
Оторвавшись от созерцания, я повернулась к доктору Шейну. Он поднял голову и улыбнулся, закончив писать заметки. Его еле заметная улыбка приподняла уголки рта, источая доброту и радушие, а мой взгляд заметался между сияющим лицом и картиной позади.
Каждую стену украшало полотно с изображением одного и тот же пейзажа, но в разные времена года. Напротив меня висело «лето», справа – «осень», сзади – «зима», а слева, между двух окон – «весна».
— Нравится пейзаж? – он обратил внимание на мой цепляющийся за полотно взгляд.
— Да, но не нравится время года. Ненавижу лето.
Я невольно посмотрела на мужчину, заметив удивленно приподнятые брови.
— Почему?
— Слишком жарко. Солнечные лучи обжигают лицо, ветер, чаще всего, теплый. Нравится прохлада.
Проговаривая эти слова, я всматривалась в детали картины, которые вызывали липкости по всему телу. Влажные волосы над шеей, сальная кожа лица, чувство обжигания слизистой носа при вдохе, разжигающее неуемную жажду.
— Тогда какое время года тебе нравится больше? – мужчина закинул ногу на ногу и сложил ладони на согнутое колено.
Я повернула голову вправо, где висел осенний пейзаж.
Затянутое тучами небо с оттенками лилового разной степени яркости, дырявая крона дерева пожелтела от усталости, травы практически не осталось, а то, что еще росло, было похоже на солому. На растительности проглядывалась влага начинающегося дождя. Воображаемая свежесть вызвала непроизвольную дрожь в плечах.
— Осень, – улыбка коснулась моих губ. – Легкая прохлада, комфорт от прогулок, приятные цвета, – от произнесенных описаний, руки покрылись мурашками.
— Дождь бывает даже летом.
— В чем подвох?
— Мир гораздо более многогранен, чем тебе кажется. Не бывает абсолютного зла или абсолютного добра.
Врач посмотрел в окно, бесцельно вглядываясь в даль, а затем продолжил.
— Каждое время года несет в себе что-то позитивное, но и также то, что может вгонять в тоску и даже раздражать. Возможно, это связано с какими-то воспоминаниями об этом времени, а также с ассоциациями, которые у тебя возникают в голове, – он повернулся ко мне. – Ты очень любишь осень. В этот период может случиться что-то хорошее, но зима перечеркнет это воспоминание, подарив взамен негативное. Однако твое отношение к осени не изменится, правда? Ощущение останется, просто со временем притупится, превратившись в воспоминание.
— Интересное умозаключение.
— Надеюсь, демонстрация контраста в последовательности событий дала почву для размышлений.
— Ага. Мы закончили? – затараторила я.
— Куда-то торопишься, Лу?
Я неспешно подошла к шкафу для верхней одежды и сняла с вешалки куртку.
— Да, мне нужно успеть домой, переодеться и отправиться в кафе. Отец задержится на работе. У него будет прощальный вечер.
— А друзья устраивают для тебя свою прощальную вечеринку? Как мило.
Я улыбнулась, пряча волосы в капюшон.
— Да, друзья решили провести время вместе. Человек будет немного, но все близкие люди.
— Ты разборчива в своём окружении, это большая редкость для людей твоего возраста.
Его слова тешили мое самолюбие и придавали уверенности. Я не скрывала, что гордилась своим умением выбирать людей, видеть людей, чувствовать людей. Спасибо моему прошлому.
Одевшись, я взяла из шкафа рюкзак с учебниками и некоторыми личными вещами. Достала из маленького кармана гигиеническую помаду и нанесла ее тонким слоем. Нежная консистенция проникала в складки губ, приятно размягчая кожу.
— Все из-за детского дома, – я распределяла помаду губами, двигая их поочередно вперёд и назад. – Множество факторов заставляет тебя учиться видеть людей насквозь. Дело не в удобстве, а в безопасности.
Не хотелось погружаться в эти воспоминания. Все, что можно было считать из окружения, могло облегчить тебе жизнь: быстрота шагов, сила открытия двери, глубина взгляда, мимика, тембр голоса говорящего. С каждой ошибкой ты получал опыт, избавляющий от возможных травм и перепалок, учился быстрее, а со временем считывание происходило на автомате. Ты даже не задумывался – просто видел.
Доктор встал со скрипнувшего кресла и повернулся ко мне.
— Согласен, ведь мир не так прост, как кажется. Люди умеют скрывать свое нутро очень хорошо.
Я закончила обвязывать шарф вокруг шеи, прикрыв затылок.
— Я встречала разных людей на своем пути. Думаю, что можно понять кто есть кто, хоть и не с первого взгляда.
— Хочешь совет? Никогда не думай, что узнала человека на сто процентов. Это самый неверный вывод, который мы, люди, можем сделать.
— Спасибо, доктор Шейн, – отреагировала я на напутственные слова. – Хотела поблагодарить вас за все, вы мне очень помогли. Надеюсь, что когда-нибудь увидимся при более приятных обстоятельствах.
Я широко улыбнулась, оголив зубы, и начала очень импульсивно махать ему, выбегая из кабинета. Дверь медленно закрывалась, издавая тихий скрип, пока не остановилась, оставив щель.
— Мне будет вас не хватать! – крикнула я напоследок, ускоряя шаг.
— У тебя есть мой номер! – в пустом коридоре его голос прозвучал эхом – тихо, почти призрачно. Даже не видя лица, я поняла: доктор Шейн улыбался, но улыбка была грустной.
Я быстро двигалась по длинному, слабоосвещенному коридору, параллельно доставая беспроводные наушники из кармана куртки. Звуки шагов неслись вереницей, гоняясь друг за другом. Свет ламп множил тень, вырисовывая цветок с шестью лепестками в форме моего силуэта, который медленно двигался вперед под порывом ветра. Рюкзак сползал с плеча, заставляя поправлять его, накидывая на спину вновь и вновь. Вставив наушники, я открыла плейлист на своем телефоне, пролистала несколько страниц с музыкой и нажала случайную песню.
С доктором Уолисом Шейном нас свела сама судьба. Из детского дома меня забрали приемные родители – Дейв и Стейси Эл. В их семье случилось несчастье – погибла единственная дочка, в возрасте двенадцати лет. Своих детей они больше иметь не могли и решили взять ребенка из приюта.
В двенадцать лет меня забрали из ненавистного детского дома. Позже они признавались, что сделали такой шаг частично из собственного эгоизма, чтобы не чувствовать остроты горечи утраты. А теплота и озорство ребенка в доме помогало найти силы жить дальше. Они никогда не сравнивали меня и родную дочь, понимали, что я другая девочка.
Мы спасли друг друга от одиночества и страданий, но не сразу это осознали.
Отец работает программистом, а мама выгуливает соседских собак, пока их хозяева заняты. У Дэйва был колоссальный опыт в этой сфере, ведь он занимался этим всю жизнь, даже когда еще учился. Мама так и не смогла найти себя, поэтому крутилась то тут, то там. Это позволило ей овладела кучей разных навыков, но так и не углубиться в их использование, оставив их на базовом уровне. Например, она была помощником повара, маляром, флористом, курьером, официанткой, мойщиком окон и, внимание, сомелье. Я не знаю, каким образом ее занесло в эту сферу, но вино на все праздники выбирает она.
Стэйси и Дэйв старались узнать обо мне как можно больше: любимую еду, музуку, фильмы и хобби. Но из-за опыта в детском доме и событий ранее, я не открывалась им. При любых попытках поговорить со мной, они сталкивались с колючей броней или просто молчанием. Поэтому, было принято решение отвезти меня к доктору Уолису Шейну, чтобы помочь мне наладить адаптацию в обществе после учреждения.
Доктор Шейн был известен своей успешной работой с детьми и подростками. Отзывы на его терапию и помощь в реабилитации и ресоциализации были исключительно положительными. Не было ни одной семьи, которая бы не отметила его работу с детьми разных возрастов, уникальный подход к каждому ребёнку, а также его программу, разработанную им самим. Он был автором книг, учебных материалов и научных работ, поэтому вызывал доверие у всех, кто к нему обращался.
Поначалу, я не хотела ходить на консультации. Я никак не относилась к этим встречам, даже не думала о них. Единственное, что меня заботило – моя безопасность, а любая новизна к ней не относилась. Когда все доводы на отсутствие необходимости в терапии закончились, родители просто привезли меня в клинику. Бесконечные разговоры не убедили меня, что это необходимо. Я согласилась, чтобы доказать Дэйву и Стэйси, что в полном порядке.
В начале работы мы просто молчали. Доктор Шейн лишь наблюдал за мной. Каждую встречу меня ждали книги, фото, различные развлечения. Он никогда не настаивал на разговорах, если я его игнорировала или отвечала односложно. Но спустя время мне самой хотелось говорить, открываться.
В начале пути ресоциализации я не общалась с родителями, одноклассниками, учителями, но доктор Шейн помог мне влиться в новое окружение. Я чувствовала, что мне становится лучше, осознавая отпускающую скованность. Я начала активнее проявлять себя на уроках, в разговорах со сверстниками, обзавелась несколькими друзьями. Дома стала присутствовать на семейных ужинах, рассказывать об успехах и неудачах, просить советов, открывать свои чувства без опаски. К сожалению, мне было полностью не избавиться от осторожности в отношении других людей. Каждый раз, когда в моем окружении появлялся кто-то новый, я смотрела на него с подозрением, будучи избирательной и недоверчивой.
Дейв и Стейси хорошие люди. Они мне дали все, что у меня есть сейчас, и я им за это очень благодарна. Они приложили титанические усилия, чтобы я могла доверять не только им, но и миру вокруг.
Я приложилась плечом, чтобы открыть массивную дверь клиники на тугой пружине. Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула прохладный воздух. Лицо обдало холодом, и нос начал хлюпать. На несколько секунд я зависла, любуясь тем, что ранее видела из окна. Отчеканив ступеньки в ритм музыки, я направилась в сторону остановки.
«Давно тебе не снился этот сон.»
Эта фраза отозвалась в моей голове голосом доктора. Действительно так. Все эти события произошли со мной, когда мне было девять. Я мало что помню из той ночи, так как у меня был шок от произошедшего, а затем преследовал стресс от событий в детском доме. Как мне сказали, память вытеснила некоторые моменты, да и сконцентрирована я была на другом. Последствиями стали бессонница, панические атаки, депрессивные эпизоды, а вишенкой на торте была боязнь огня до сумасшествия. Со временем ситуация улучшилась, однако не исчезла полностью.
Мне перестал сниться этот сон каждую ночь, когда я заканчивала школу. В какой-то момент…пуф…и всё прошло. Позже он мне снился еще несколько раз, но моя реакция была более спокойной. А вот страх огня так и не покинул меня насовсем.
В том пожаре погибли мои родители, а брат пропал после того, как его забрали полицейские. Больше я его не видела. Иногда я задаюсь вопросом, что с ним, хотя, мы не были сильно близки. Мы жили с ним, как соседи, но иногда контактировал. Здоровались, общались за столом. Иногда он помогал мне с уроками, взращивая зерно надежды на милое общение со старшим братом. Я его побаивалась и, в то же время, тянулась к нему. Что-то притягательное таилось в его голове, а непредсказуемое поведение создавало внутренние противоречия, связанные с его личности и отношением к нему.
Ему было двенадцать на момент пожара. Вспоминая о нем вырисовывается образ симпатичного мальчика, с ломающимся голосом и темно-русыми волосами. Спустя много лет черты лица, которые должны были осесть в моей памяти, полностью растворились. Не осталось ни одной фотографии, так как все было уничтожено при пожаре. Наши отношения не были близкими, но и чужаками нас не назовёшь.
Иногда он утешал меня, а я списывала его внезапные приливы нежности на просьбы отца проводить со мной время, спасая от одиночества. Папа работал в приюте для новорожденных, часто оставался там на ночь, ведь подкидышей приносили исключительно ночью. А мама…она сидела дома, но я никогда не могла вспомнить, чем она занималась. Помнила лишь ее отношение ко мне. Такого не забудешь даже с помощью лоботомии.
Дойдя до остановки, на мою удачу, стоял ожидающий меня автобус, заставив ускорить шаг. Из-за погоды дым от выхлопной трубы казался гуще обычного. Пахло бензином и металлом, двигатель заставлял машину трястись. Я влезла внутрь. Полупустой автобус светился, манящими свободными местами, чтобы слиться с салоном. Кресла были обтянуты кожзаменителем, потрескавшимся и протертым от времени. В некоторых местах виднелись торчащие куски синтепонового наполнителя и каркас сидения. Пол был грязным, окна в разводах. Люди вели себя так, словно вокруг них никого нет, и они в салоне совершенно одни.
