Kitabı oxu: «Ведомый любовью. Воспоминания Винобы Бхаве»

Name: Ведомый любовью. Воспоминания Винобы Бхаве
ISBN: 978-5-907243-05-7

Şrift:

Moved by Love

THE MEMOIRS OF VINOBA BHAVE

Translated by Marjorie Sykes from a Hindi text prepared by Kalindi

Серия «Источники Живой Истины»

Перевод с английского: Е. Огородниковой

Редактор К. Кравчук

* * *

Калинди присоединилась к Винобе в 1960 году, вскоре после того, как получила степень магистра социальной работы. Будучи его спутницей, она записывала его выступления и беседы, также она была его представителем при общении с прессой. Когда Виноба основал «Маитри» – ежемесячный журнал на хинди, она стала его редактором и занимала эту должность около сорока лет. Она является членом ашрама «Брахмавидья мандир», основанного Винобой в Павнаре. Материал, переведенный на английский для этой книги, был изначально опубликован в специальном издании «Маитри» в 1985 году.

Марджори Сайкс провела большую часть своей жизни в Индии и получила индийское гражданство в 1950 году, когда это стало возможно согласно Конституции. Окончив Кембриджский университет с дипломом с отличием первой степени, в конце 1928 года она впервые приехала в Индию, чтобы преподавать в женской школе в Мадрасе. Десять лет спустя она переехала в Бенгалию, чтобы работать с Рабиндранатом Тагором в его инновационном колледже в Шантиникетане. К тому времени уже бегло разговаривая на тамильском, она выучила бенгальский язык и по просьбе Тагора перевела некоторые из его работ на английский. После обретения Индией независимости Марджори смогла принять полученное от Ганди двумя годами ранее приглашение помочь с программой общего базового образования в Севаграме. В 1957 году Виноба предложил ей созвать первый всеиндийский комитет Шанти Сены («Мирная Армия»), которым, по его мнению, должна была руководить женщина. Позже она посещала Соединенные Штаты и Канаду как сотрудник Ненасильственного движения за права человека, а в 1964–1967 гг. была членом миротворческого отряда, отслеживающего прекращение огня между индийским правительством и нагалендскими борцами за независимость. Она умерла в возрасте 90 лет в 1995 году.

Среди ее опубликованных работ биографии Рабиндраната Тагора и Ч. Ф. Эндрюса, перевод «Размышлений об образовании» Винобы Бхаве и другие работы, а также (в соавторстве с Джехангир Патэл) книга личных воспоминаний о Ганди – «Ганди: его талант к борьбе». Её биография – «Марджори Сайкс: гандистский квакер», – написанная Мартой Дарт, была опубликована в 1993 году.

Предисловие

Эта книга – не автобиография Винобаджи. Он, бывало, говорил, что, если бы он сел и начал писать, результатом стала бы не «история я», а «история не-я»¹, потому что он Виноба Забывчивый. Но он не написал и не надиктовал такой «истории не-я». Тем не менее в ходе тысяч проведенных им бесед он часто иллюстрировал темы обсуждения примерами из своего опыта, что естественным образом включало некоторые происшествия из его жизни. Эта книга – всего лишь попытка отсортировать такие происшествия и собрать их воедино.

Из этого вытекают определенные ограничения. Это не полноценная история жизни, но лишь частичное ознакомление с ней. Нет цели дать полное представление о каждом событии, каждой мысли, каждом шаге на пути. Книга сводит воедино только те случаи и истории, которые были рассказаны самим Винобой. Некоторые важные происшествия в повествовании могут быть упущены, а некоторые места казаться неполными, потому что оно составлено по принципу, подразумевающему использование слов самого Винобы и ничего более. Тем не менее, несмотря на ограничения, приведенные фрагменты обладают смысловой завершенностью.

Дети обожают играть в паззлы, где полная картинка, нарисованная на доске, была разрезана на меньшие части разной формы и размера. Цель игры – собрать их все вместе в правильном положении, чтобы восстановить картинку. Иногда игрок делает ошибку и ставит фрагмент в неправильное место, так что картинка портится. Проблема – в неумении ребенка, а не художника. Существует возможность, что при объединении фрагментов из жизни Винобы могли закрасться подобные ошибки.

Но, с другой стороны, как вопрошает Джнянадева, разве может кто-либо исчислить Бесконечность или прибавить великолепия Божественному Сиянию? Как может комар объять бесконечное небо? Как Джнянадева говорит далее, есть только один способ это сделать. Работа была предпринята в духе высшей степени преданности и с «даром бесстрашия», перенятым у Винобы. Виноба и принимал, и дарил всевозможные дары, но этот дар бесстрашия, который мы от него получили, – квинтэссенция его собственного пути к ненасилию и свидетельство того, что этот путь был успешным. Бесспорно, эти фрагменты его жизни вдохновят и укрепят нас в горячем желании продолжить его путь. Они представлены здесь во имя Господа.

– Калинди

Введение

В апреле 1951 года о Винобе Бхаве внезапно пошла молва. Он основал движение Бхудан яджна. Это движение, которое мы перевели на английский как Land Gift Mission (Дарение земли), было блестяще простой задумкой. Виноба ходил из деревни в деревню, взывая к землевладельцам, чтобы те передали хотя бы шестую часть своих угодий в пользование безземельных крестьян их деревни. «Воздух и вода принадлежат всем, – говорил Виноба. – Земля тоже должна быть поделена сообща».

То, каким тоном он это произносил, имеет первостепенное значение. В нем не было осуждения и жесткости. Мягкость – подлинная ахимса² – была отличительной чертой Винобы. Мягкость, подкрепленная такой самоотверженной и простой жизнью, что мало кто мог оставаться незатронутым его призывом. В первые шесть лет миссионерской деятельности Виноба прошел более пяти тысяч миль и получил столько земель для перераспределения, что они могли бы покрыть всю площадь Шотландии. И, вне сомнения, часть этих земель была столь же не пригодна для возделывания, как шотландское высокогорье. И здесь кроется главная проблема «Бхудан яджны» с практической точки зрения. После того как Виноба уходил в следующую деревню – а он редко оставался в одном месте более чем на одну ночь, – во многих деревнях возникали разногласия и распри, ведшие к разочарованию, а также быстрому угасанию духа Бхудан, пробужденного Винобой.

Когда я путешествовал вместе с Винобой, это тревожило меня, даже сокрушало. Но сегодня, читая выдержки, переведенные Марджори Сайкс, я вижу ситуацию в ином свете. Виноба был подлинным воплощением духа «Гиты»: «Чтобы привнести праведность, уничтожить грех грешников и упрочить дхарму, прихожу Я из века в век», – говорил Кришна. Он не предлагал долговременных решений; он обращал наш взгляд в сторону вселенского добра и вновь зажигал веру в человеческий потенциал.

Так поступал и Виноба. Он не беспокоился о результатах своих действий: если они достаточно эффективны, то повлияют на «сырое тесто» человеческого сознания и помогут ему подняться, чтобы раскрыть полный потенциал. Он был на удивление – по крайней мере с точки зрения западного человека – безразличен к результатам.

Выдержки из его задокументированных выступлений, умело переведенные Марджори Сайкс, показывают, что это отрешенное отношение всесторонне проявлялось в его жизни и мыслях. Винобе не было дела до общественного мнения. Он следовал своему проблеску истины до самого конца и логического завершения. Он не так тонко чувствовал драматизм момента, как Ганди, и у него не было его веселости и чувства юмора. Но этот кажущийся недостаток индивидуальности не был его минусом. Это была неизбежная плата, которую он вынужден был понести, за великий дар, что он нам передал. «Пусть только то малое останется от меня, которым я могу сказать: Ты – мое все»³. Виноба решил эту задачу в полной мере, с присущей ему математический точностью.

Никто не подходит лучше на роль переводчика мыслей Винобы, чем Марджори Сайкс, которая помогала западным читателям понять Индию на протяжении более пятидесяти лет! Она привнесла в этот процесс большое умение, точность и понимание. Благодаря этому Виноба, спустя дюжину лет после его смерти, стоит лицом к лицу с западным читателем, со всей своей простотой и утонченностью, со всей своей смелостью и величайшей мягкостью. Сияние не угасает.

– Холлам Теннисон (09.06.1993)

Вступительное слово

Виноба Бхаве

Виноба Бхаве был человеком великой чистоты. Я работал с ним с 1955 по 1962 годы, в течение его двадцатилетней кампании по предоставлению земель беднякам. Он был человеком, способным тронуть сердца землевладельцев и расшевелить их настолько, что в итоге они добровольно пожертвовали четыре миллиона акров земли. Это удивительное событие, не имеющее прецедентов в мировой истории, можно объяснить только тем, что его призывы передать землю шли из сердца святого, незапятнанного корыстью, желанием личной славы или поиском материальной выгоды, и никак иначе.

Виноба сомневался в ценности формального образования: своим друзьям он часто говорил, что существующие школы и колледжи – это огромные заводы по подготовке «ваших наипокорнейших слуг». Окончив школу без сдачи выпускных экзаменов, он подготовился к дальнейшей жизни, съездив в Бенарес, где учился, размышлял и беседовал с учеными и садху. В конце концов он почувствовал, что эти святые люди были отгорожены от реального мира. В двойственности Бога и мира значение целостности было утеряно. Бог может быть осознан только через явленный мир. Именно тогда Виноба узнал о Махатме Ганди – Ганди, который проводил кампанию по освобождению неприкасаемых от оков классового доминирования, который работал над оживлением сельской жизни и жил в сообществе, которое трудится, опираясь на медитации и молитвы. Виноба отправился пожить в аршам Ганди, где оба они почувствовали друг к другу притяжение. С тех пор Виноба посвятил свою жизнь поискам Бога и служению людям – в особенности беднякам Индии.

Ганди выбрал малоизвестного тогда Винобу Бхаве – как человека, чистота побуждений которого была несомненна, – первым, кто поднимет флаг независимой Индии во время кампании индивидуальной сатьяграхи в 1940 году⁴. Те, кто не знал Винобу, были удивлены этим выбором. Те же, кто знал его, поддержали этот выбор всем сердцем, потому что это был человек без корыстного интереса в политике. Ненасильственные, но в то же время незаконные действия Винобы, предпринятые им в процессе освободительного движения, повлекли за собой годы тюремного заключения. Несмотря на это, он продолжал работать, не привлекая к себе внимания, после того как Индия стала независимым государством. Он провел семь лет частично за изучением и переводом «Бхагавадгиты», упанишад и других текстов на санскрите, частично за конструктивной работой по улучшению жизни бедноты в маленькой деревне в центральной Индии.

Как сказано в последующих главах, великое движение Дарение земли (Бхудан) возникло в результате насильственных конфликтов между безземельными крестьянами и влиятельными землевладельцами недалеко от Хайдарабада, на юге Индии. Виноба был очень обеспокоен этими конфликтами и отправился туда, чтобы понять, сможет ли он помочь найти справедливое разрешение проблем бедняков. Сорок безземельных семейств из одной деревни сообщили, что для того, чтобы прокормить себя, им необходимо восемьдесят акров земли. И один из землевладельцев, Рамачандра Редди, был так тронут личным обаянием Винобы, что сделал беспрецедентное предложение – пожертвовать сотню акров своих угодий.

Виноба не мог поверить своим ушам: это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Безземельные семьи приняли только те восемьдесят акров, которые они просили изначально. Они уверили землевладельца, что будут служить Матери Земле со всей душой. Утирая слезы, Виноба сказал: «Оба, и даритель, и одаряемые, присутствуют здесь, меж нас. Пусть они поделят землю в нашем присутствии. Дарителю надлежит также, в духе сотрудничества, помочь этим рабочим с зернами и инструментами для обработки земли». И затем он добавил: «Я пришел с пустыми руками, и с пустыми руками уйду, но сердце мое переполнено».

Земля принадлежит Богу, поэтому она принадлежит всем – или никому. Почему кто-то заявляет о своем праве ею обладать, если не он сотворил ее? Воздух, вода, солнечный свет, леса, холмы, реки и земля – это всемирное наследство. Никто – коллективно или индивидуально – не в праве обладать им, захватывать, портить, осквернять или разрушать его. Мы можем принимать плоды земли как божественные дары и возвращать то, что нам не нужно, Богу. Поэтому Виноба стучал в каждую дверь, убеждая землевладельцев – капиталистов и коммунистов – упрочить новые взаимоотношения между землей и людьми. Если ты богат, отдавай; если ты беден, отдавай. Неимущих людей нет. У некоторых есть земля, у некоторых частная собственность, у других – интеллект и физическая сила. Более того, любовь и теплота пропитывают сердца всех людей. У нас всех есть что отдать, так отдавайте, отдавайте.

В течение своей «дарительной» кампании Виноба вдохновлял людей дарить земли, труд, деньги, инструменты, знания. Это была экономика, созданная воображением. Почти никто не мог отказать этому божественному нищему. Метод работы Винобы подразумевал не противодействие землевладельцам, но помощь им в принятии верного решения. Дух дарения не может возникнуть в атмосфере вражды и противоборства. Вражда снижает вероятность переворота в убеждениях и сама по себе является формой насилия.

Виноба обладал глубоким и тонким пониманием этого: «Возьмите, к примеру, дом. Вы хотите войти в него, но его окружают высокие стены. Вы идете к стене и пытаетесь преодолеть ее, но не можете. Что произойдет? Вы разобьете себе голову. Но если вы найдете маленькую дверь, вы сможете проникнуть в дом и пройти куда хотите. Однако необходимо найти дверь. Подобным образом, когда я встречаю землевладельца, у него есть много недостатков и слабых сторон, и его эгоизм – как стена. Но у него есть маленькая дверь, небольшое количество доброты в сердце. Когда вы готовы найти эту дверь, вы переступаете через свой собственный эгоизм и входите в его жизнь. Не беспокойтесь о его недостатках, найдите дверь. Если иной раз я не могу найти дверь, то это моя вина: моя вина в том, что я бьюсь головой о его слабые стороны».

Живя как нищий и видя Божественное в бедняках, Виноба стал их бесстрашным защитником. Он говорил: «Если у вас есть пять сыновей, считайте меня шестым своим сыном, представляющим нищих, и отдайте мне шестую часть своей земли, чтобы поделить ее с теми, у кого ее нет».

В Индии Виноба приобрел такое влияние, что премьер-министры и президенты приходили встретиться с ним в крытых соломой лачугах и бамбуковых хибарах, где он останавливался в течение длительных путешествий по сельской местности. Виноба не ходил туда, где не приветствовали неприкасаемых или людей других религий, будь то дворец или храм.

Когда ему стукнуло семьдесят пять, Виноба решил оставить социальную и политическую деятельность. Он прекратил странствия и проводил время в молитве, медитации и созерцании. Несмотря на то, что он неохотно говорил о своей жизни и отказался писать автобиографию, Калинди, его близкая соратница и единомышленница, из его собственных слов сплела воедино историю его жизни, размышления и воспоминания. И она, и Марджори Сайкс, переведшая книгу на английский, принесли большую пользу, доведя до нашего внимания наблюдения и жизненный опыт Винобы.

В возрасте восьмидесяти семи лет Виноба почувствовал, что ему нездоровится и что силы покидают его. Он видел приближение смерти. Доктора хотели продлить срок его жизни, но Виноба не боялся смерти. Он отказался от еды, питья и лекарств. Когда о его голодании стало известно, друзья и последователи стали съезжаться тысячами, чтобы проститься с ним. После восьми дней воздержания от приема пищи Виноба оставил тело в абсолютном покое.

– Сатиш Кумар

Ведомый любовью

Виноба Бхаве на одном из своих выступлений перед народом

Первым делом

Я человек, который принадлежит другому миру, нежели этот, – миру, который может показаться очень странным. Ибо я утверждаю, что мною движет любовь, – я ощущаю это постоянно. Я имею дело не с суждениями, а только с мыслями, где есть место для отдавания и принятия. Мысль не замурована и не прикована, ею можно поделиться с людьми доброй воли; мы можем принять их идеи и предложить им наши – так мысль растет и распространяется. Так я всегда чувствовал, и по этой причине я сам не соглашаюсь ни на какие ярлыки. Каждый может объяснить мне свои идеи и убедить меня, и каждый волен сделать мои идеи своими точно таким же способом.

Нет ничего могущественнее, чем любовь и мысль – ни организации, ни правительства, ни «изма», ни священного текста, ни оружия. Я пришел к выводу, что они, любовь и мысль, – единственные источники силы. Поэтому вам не следует ждать наличия у меня каких-либо бессменных суждений, у меня есть лишь идеи. Я человек, который меняется каждое мгновение. Любой может сделать меня своим невольником, горячо представив мне свои идеи и убедив меня в их правильности. Но никто, как сильно бы он ни пытался, не сможет заставить меня признать его власть, первоначально не убедив меня в разумности его мыслей.

Я сам по себе; я не ношу отличительных знаков, я не являюсь членом никаких организаций, я не имею ни малейшего отношения к политическим партиям. Однако с организациями я поддерживаю теплые отношения, чтобы моя работа была конструктивной⁵. Я был рожден брахманом, но я отсек себя от своей касты, когда отсек шикху⁶. Некоторые зовут меня индуистом, но я столь многократно возвращался к изучению Корана и Библии, что весь индуизм из меня как вымыло! Людям нравится то, что я говорю, потому что моя работа основана на сострадании, любви и внимательности. У меня есть идеи, но нет навсегда укоренившихся взглядов. На самом деле я настолько неблагонадежен, что не постесняюсь выражать сегодня одну точку зрения, а завтра другую. Сегодня я не тот, что был вчера. Я думаю по-разному от мгновения к мгновению и все время меняюсь.

Одно я должен обозначить четко. На меня часто смотрят как на представителя идеологии гандизма. Ничто не может быть дальше от истины. Это правда, что я провел жизнь, поддерживая те программы Гандиджи, которые мне нравились, но необходимо подчеркнуть – только те, которые мне нравились. Я на самом деле извлек много из его мыслей и общения с ним. Но столько же я получил и от других мыслителей. Я принимал те мысли, которые, как я был убежден, были правильными и отвергал остальное. Следовательно, я человек со своими собственными взглядами. Гандиджи знал это, и все же, будучи свободолюбцем, он считал меня своим сподвижником. Исходя из этого, я не подхожу для того, чтобы представлять идеологию гандизма, даже если бы мне этого и хотелось; а мне определенно не очень хочется.

В стране развивается множество идейных течений, и так как я непосредственно контактирую с людьми, у меня есть возможность тщательно их изучить. Благодаря этому я могу занять беспристрастную позицию и никогда не терять своего сосредоточения на гармонии. Я никогда не вовлекаюсь в споры. Мне не по нутру противостоять кому-либо без причины. По правде говоря, я чувствую себя, как святой Тукарам, сказавший: «Я не могу вытерпеть и единого слова, выражающего противостояние».

Я расцениваю себя как «Величайшую скрепляющую силу», так как я не принадлежу ни к какой политической партии. Но это если смотреть на вещи в негативном свете. На самом деле я люблю хороших людей из всех партий. Это и делает меня «Величайшей скрепляющей силой». Любой, кто трудится на благо революционного преобразования через смену настроений, обязан быть скрепляющей силой – не только для какой-либо отдельной страны, но для всего мира.

Все люди – моя семья, а я – их. Не в моей натуре любить одних больше, а других меньше. Об этом упоминается в «Жизни пророка Мухаммада», когда в разговоре об Абу Бакре он говорит: «Я мог бы любить его больше всех, если бы не было запрещено любить одного больше, чем другого». То есть Господь запрещает нам любить одного сильнее, чем другого. Это верно и для меня. Я не могу делать различий между людьми.

Однажды я видел портрет Луи Пастера, а под ним были слова: «Я не хочу знать, какова твоя религия и каковы твои взгляды. Я хочу знать, в чем твои беды». Те, кто поступает так, исполняют свой человеческий долг, и это то, что я стараюсь делать.

Один раз посетитель спросил меня: «Кто продолжит вашу работу?» Мой ответ был таков: «Об этом позаботится Тот, кто меня на нее сподвигнул». В действительности я не считаю себя деятельным человеком. Я не склонен руководить людьми и навязывать им порядок. Поэтому у меня не может быть последователей. Сила, которая двигала мной, и дальше продолжит свою работу.

Я твердо верю, что искра истинного Знания может испепелить все беды этого мира. И, веря в это, я провел всю свою жизнь в поиске Знания и в его распространении. Я буду служить моей цели, даже если мне удастся донести это Знание лишь до пары человек.

Я не предпринимаю ни шага, не вникнув глубоко в самую суть и не поняв причин. Я провел тридцать лет своей жизни в уединенных размышлениях, в то же время оказывая любое служение, которое мог. Я размышлял о тех переменах, которые должны произойти в обществе и о том, как сделать так, чтобы в они взросли на чистой почве. Сейчас я вполне отчетливо вижу свою главную цель, и я не боюсь проблем. Неважно, что это за проблема и насколька она велика, она кажется мне маленькой, потому что я больше нее. Какой бы большой она ни была, это все же человеческая проблема, и ее можно разрешить человеческим разумением.

В ходе моей работы – и в ашрамах, и вне их – я стремился понять, как разнообразные сложности в жизни общества и в жизни человека могут быть преодолены при помощи ненасилия.

Это моя главная задача. Из-за этого я отправился в Телангану⁷. Если бы я уклонился от этой работы, я бы нарушил обещание прикладывать все усилия во благо ненасилия и Шанти Сены⁸. События, произошедшие в нашей стране после обретения независимости, ослабили упования на ненасилие. Жестокие силы проявили себя в Индии с великой мощью. Поэтому после смерти Гандиджи я попытался выяснить, как можно организовать ненасильственный социальный строй.

По натуре я склонен действовать методами Господа Махавиры⁹, но то, как я поступил на самом деле, больше походило на метод Господа Будды. Я не противопоставляю их. Махавира не был склонен заниматься политическими проблемами или распространять идеи. Куда бы он ни шел, он разговаривал с людьми, вникал в мировоззрение того, кто был перед ним, и показывал каждому из этих людей, как найти удовлетворение в жизни. Если человек верил в Священное Писание, он использовал его как основу своего учения. Если же он не верил в Писания, Махавира давал советы, не опираясь на книги. Так он находил компромиссное решение, чтобы поделиться своими мыслями. Господь Будда, с другой стороны, занимался социальными проблемами, чтобы активно распространять идею ненасилия. Стоит ли прибегать к такого рода практическим проблемам, чтобы распространять идеи, – вопрос спорный. Всегда есть опасность того, что проблема захватит первенство, и изначальная мысль – идея, ради которой всё затевалось, – останется в тени и будет второстепенной. С другой стороны, не подкрепленная такими проблемами, мысль не направлена в конкретное русло. Добрая Воля распространяется незаметно, но идеям необходимо принимать реальную форму. В противном случае они не привлекут простых людей. Так что риск есть и в том и в другом случае – в использовании практической проблемы и в неиспользовании; но есть также и польза в обоих случаях. Я, безусловно, использовал проблему земли как точку опоры, но моя основная цель – обучить идее самайя-йоги о единстве, равенстве и сострадании и воздать ей хвалу. При выборе такой точки опоры я использовал свой ум, но моя мысль всегда шла дальше этого, и много раз я страстно желал держаться того, что свойственно мне по натуре. Однако я не перестал заниматься этой проблемой. Так что я работал над сведением методов Господа Махавиры и Господа Будды в единое целое.

У меня есть одна особенность, которая может показаться отрицательной чертой. Я не могу заставить кого-то что-то сделать. Часто это приводит к задержкам, но работа выполняется в любом случае и завершается успехом. Я слежу, чтобы мои слова не создавали избыточное давление на людей и чтобы мои убеждения не становились агрессивными. Я был бы расстроен, если бы кто-либо принял мои идеи, не будучи убежденным в них. А если кто-либо убежден в некой идее, но всё же не принимает ее, я лелею надежду, что рано или поздно он придет к тому, чтобы её принять.

По Божьей милости, доводы, основанные на неправильном понимании, никогда не затрагивают меня. Я отдал себя в Его руки. Это Его работа – не моя. Это Он направляет меня, движет мной. Мне нет дела до пропаганды. Идеи, как свет, распространяются сквозь пространство. В сущности, пространство может ограничивать движение света, но оно никогда не ограничит распространение идей. Убежденный в этом, я продолжаю работать без каких-либо страхов и тревог. Я не ищу никаких заслуг, я не ищу ничего, кроме служения. Мне хотелось бы, чтобы за это служение я не получил никакого признания, так как это служение пришло ко мне совершенно естественно и является потребностью эпохи. Время сделало меня орудием этого служения. Так что мне не нужно признание. Ветка может перемещаться на мили по течению реки, это не ее заслуга. Если бы она проплыла несколько футов против течения, это было бы основанием для того, чтобы признать ее заслугу. Подобно этому, если бы моё служение шло против течения, это было бы моей заслугой. Таким образом, я доказал, что в этом служении нет моей заслуги. Служения и только служения я ищу.

В уме я держу цель, но я не думаю, что ответственность за ее осуществление лежит лишь на моих плечах. Это работа Господа, и поэтому она обязательно принесет плоды. Никто не может противостоять Истине. Может потребоваться время чтобы осознать ее, но ей невозможно пренебречь.

Поэтому я отдаю свои мысли на рассмотрение людям, а после отправляюсь спать на коленях у Господа. Каждый день для меня – это новое рождение, и с рассветом я погружаюсь в работу, за которую взялся.

Я часто говорю шутя, что мне редко представляется возможность взглянуть на себя в зеркало. В этом и нет необходимости. Я вижу себя во всех окружающих меня лицах. Так я всегда чувствовал во время пеших странствий.

В глубинке, где люди не понимали моего языка, им приходилось иметь дело с посредственным переводом моих наставлений. Но и там я чувствовал то же самое. И люди чувствовали то же в отношении меня. Нигде я не ощущал себя чужаком. Я получал ту же любовь и теплоту повсюду.

Я не смотрю на людей передо мной как на людей. Для меня они – олицетворение Господа. Я считаю, что Господь, который пребывает в моём сердце, принимает различные формы перед моими глазами.

Во многих отношениях я слаб, но у меня есть одна сила. Никто не знает, откуда она берёт начало, но все видят ее действенность. Даже несмотря на это, люди не желают ей завладеть. Без неё я был бы куском глины. В себе я не нахожу ничего, что поддерживало бы меня в моих пеших странствиях. У меня нет собственного могущества, которое позволило бы мне просить отдать в дар землю или побудить людей расстаться с их владениями. Я не располагаю полномочиями и не состою ни в какой организации. Это Господь движет мной. Это Его милость. На что бы я ни смотрел, я вижу глазами Господа.

Поэтому я не испытываю ничего, кроме любви, не только в отношении каждого человека, но и в отношении каждого существа. Это не просто отсутствие ненависти, а несомненная любовь. Я вижу Господа в каждом лице, и моё сердце переполняется любовью, а на глазах наворачиваются слёзы. Мне приходится прикладывать усилия, чтобы сдержать их.

Это было моей судьбой – выступать с наставлениями. Раньше перед друзьями и студентами, теперь перед народом. Будучи молодым человеком, я редко выбирал слова. Но мои друзья знали, что я ни к кому не испытываю злобы, так что их не задевали мои замечания. В компании Гандиджи я понял, что за языком нужно следить, по крайней мере в переломные времена. Постепенно это стало привычкой.

Иногда люди жаловались Гандиджи на неосторожное использование слов с моей стороны, но Гандиджи неизменно защищал меня. То, что ему приходилось вставать на мою защиту, стыдило меня, и я стал более бдительным.

Пешие странствия были для меня, выражаясь словами пандита Неру, «открытием Индии»¹⁰. Не то чтобы я не знал Индию. Я был хорошо осведомлен о её прошлом и настоящем, хотя полностью узнать ее прошлое почти невозможно. Я прикладывал усилия к тому, чтобы узнать столько, сколько мог, и для этого представлялись возможности. Знакомство с литературой на почти всех языках Индии позволило мне почувствовать душу Индии, но странствия позволили взглянуть на неё по-новому и углубили мое понимание.

В «Йога-Васиштхе» мудрец Васиштха говорит Раме: «О, Рагхава! Сохраняй „присоединенность“ вовне и внутреннюю отрешенность. Здесь нет никакого противоречия. Мы должны знать, куда стремиться, чтобы быть на правильном пути. Если наши глаза устремлены на эту путеводную звезду, наш подход должен быть непрямым – и это будет подход ненасилия. Именно таким был мой подход.

Мои коллеги говорят, что мой метод представляется им загадочным и в то же время научным, в отличие от метода Гандиджи, чей метод представляется более простым и прозрачным. Это так, потому что у нас разное восприятие, а также потому, что времена тоже изменились. Гандиджи обычно легко сходился с людьми, а я остаюсь до некоторой степени отчужденным от них. И всё же я лучше понимал, в каких условиях живут простые люди, потому что вырос среди них, в отличие от Гандиджи, который родился в аристократической семье и имел больше друзей среди людей высших классов; и, таким образом, он смотрел на народные массы с этой позиции.

Я вырос в деревне. Моё мышление было созвучно с народным. Я изучал религиозную литературу в разных провинциях – литературу, которую вобрал в себя простой народ. Мои знания в мирских областях ограничены. Гандиджи был юристом – знатоком законов, о которых я знаю меньше всего. Всё это естественное следствие разницы в подходе.

Мой подход также отличается от подхода Шанкарачарьи¹¹, который пытался убедить учёных и верил, что, как только они будут убеждены, они позаботятся об остальном. Мой подход скорее сродни подходу Кабира¹², который взывал напрямую к народу.

Я не могу отрицать, что во мне есть мистическая составляющая. Поэтому, в то время как я хожу по земле, мой разум в других сферах. Не приди я к Гандиджи, я, наверное, последовал бы пути мистиков, пути медитации. Но я с детства был очарован «Гитой», а в «Гите» говорится, что путь медитации и путь действия – одно и то же. В связи с чем я осознал необходимость баланса в жизни, и в обществе Гандиджи мои внутренние противоречия были наконец-то разрешены. С тех пор я следовал его пути с исключительным сосредоточением. Однако до сих пор во мне есть нечто иное. Не то чтобы Гандиджи недоставало этой составляющей. Те, кто близко его знал, понимали, что, хоть он и выглядел увлеченным единственно работой, касающейся внешней деятельности, он стремился к чему-то еще.

Это вопрос позиции. Гандиджи, по существу, был активистом, но мистицизм присутствовал у него на втором плане. Вивекананда, с другой стороны, был очевидным мистиком, с активизмом на втором плане. Рамакришна Парамахамса был чистым мистиком. Соответственно, позиции разные. Я думаю, что нахожусь где-то посередине. Во всём, что казалось мне стоящим того, чтобы это сделать, я получал величайшую помощь (не считая Священных Писаний) от трех людей: Шанкары, Джнянадевы и Гандиджи. Что касается Гандиджи, я не только изучал его идеи и тексты, я жил в его обществе, я провёл всю свою молодость, практикуя формы служения, которым он положил начало.

Его общество, его идеи и возможность воплощать их в жизнь – всё это принесло мне пользу. Другими словами, я жил под крылом великого человека и получил от него поистине великий дар, за который я благодарен. Такой дар я получил и от первого Шанкарачарьи. Он помог мне главным образом в преодолении философских сомнений, которые естественным образом возникают в любом мыслящим уме, и я всегда буду оставаться у него в долгу в мире мысли. Что касается дара, который я получил от Святого Джнянадевы, у меня нет слов, чтобы его описать.

Он придал форму моим мыслям, вошёл в моё сердце, направлял мою деятельность и, кроме всего этого, я верю, что он оказал воздействие на моё тело. Его влияние было великим и разносторонним. По натуре я очень жесткий – кусок необработанного камня без формы. Шанкарачарья сделал этот камень крепким, Гандиджи обточил его и придал ему форму, но великая задача по пробитию камня и высвобождению потоков воды под ним и, таким образом, наполнения моей жизни и сердца сладостью – это была работа Святого Джнянадевы. Когда я думаю о себе, о том, кто я, и об удаче, выпавшей на мою долю, я вспоминаю множество благоприятствующих внешних обстоятельств. Люди знают, что у меня были необыкновенные родители. У моих братьев тоже есть свои достоинства. На пути у меня был наставник, которым, по общему признанию, является Махатма.

У меня были возлюбленные друзья, и все они, без исключения, снискали любовь народа. У меня были ученики, которыми я сам теперь восхищаюсь. Какая это великая удача! Кроме того, так как я знаю много языков, я имел и всё ещё имею возможность вкусить нектар мысли многих святых и религиозных людей. Кто-то может счесть и это великой удачей. Однако всё это блекнет рядом с самой потрясающей удачей из всех, которая принадлежит мне и вам, и всем нам – что все мы члены, части, конечности Господа; волны в этом Океане. Самая потрясающая, огромная удача в том, что мы пребываем в Господе. Как только мы почувствуем это, мы свободны.

Часть I
Не впряженная в ярмо юность
(1895–1916)

Храм Камнатх в Бароде (Махараштра, фотография нач. XX в.)

1
Мой деревенский дом

Мое детство прошло в Махараштре, в регионе Конкан. Гагод был маленькой деревней – примерно восемьдесят домов – в районе Колаба. Там не было школы, и большинство ее жителей были неграмотны. В каждой семье женщины вставали с первыми лучами солнца, чтобы начать работу. Первым делом нужно было смолоть зерна в муку для ежедневных нужд в круглой каменной ручной мельнице. Затем следовало подмести двор, который опрыскивали смесью воды и коровьего навоза, чтобы уложить пыль и держать его свежим и чистым. В то время как руки женщин были заняты этой и другой работой по хозяйству, из уст их лились песни, восхваляющие Бога. Мелодичные звуки наполняли утренний воздух праведностью.

Мой дедушка был инамдаром – землевладельцем. Мы жили в довольно большом доме, с просторным двориком, где было великое множество лягушек самых разных видов, которые всю ночь, не переставая, тянули свою обычную «Мандукья-упанишаду»¹³. Я очень боялся этих неисчислимых лягушек; позднее я прочел описание, данное мудрецом Васиштхой в Ведах: «Одна лягушка больше напоминает быка, другая похожа на козла, третья – пятнистая, и все они дружно квакают, как брахманы, распевающие Веды. В жару они становятся сухими и сморщенными, как брахманы, практикующие аскезу, но в дождь они энергичны и активны, и кричат от удовольствия». Какой творческий взгляд на лягушек!

Но люди говорят мне, что сейчас в наших дворах нет и четверти того количества лягушек, что было раньше. Лягушачьи лапки считаются деликатесом в Америке¹⁴, поэтому лягушек отлавливают на экспорт. Иногда, если меня спрашивают, когда я планирую вернуться в Гагод, я отвечаю: «Когда во дворе будет так много лягушек, как в прежние времена!»

Я имел обыкновение бродить по деревне и смотреть, как трудятся рабочие. Однажды я стоял и наблюдал, как какие-то мужчины раскалывали большой камень. Один из них заметил меня. «Хотел бы ты попробовать своей рукой, Винья?» – спросил он. «О да, пожалуйста!» – ответил я. И вот, когда после еще нескольких ударов камень должен был расколоться, они вложили молот мне в руку. Я ударил что было сил, и в самом деле – камень развалился на части. Чтобы порадовать меня, добродушные рабочие стояли и одобрительно восклицали: «Хорошо сработано, Винья! Сын инамдара расколол камень!»

Иногда, по особым случаям, в наш дом в Гагоде приходил брахман и читал Веды. Я сидел и слушал, и через некоторое время сочинил свою собственную Веду на маратхи, которую декламировал с высокопарный интонацией, с какой брахманы читают мантры на санскрите. Всё, о чём в ней говорилось: «Лошади пасутся на берегу реки», но, произнесенная в такой манере, она звучала великолепно.

В нашем доме в Гагоде с нами жил слепой дядя. Он был очень трудолюбивым и мягким человеком, все любили его и заботились о нём. Позднее, когда мы уехали в Бароду с отцом, он остался в Гагоде, и однажды пришло письмо, в котором говорилось о его кончине.

Обычно, когда приходили подобные новости, мама омывала нас и омывалась сама, но в этот раз таких ритуалов не последовало, и я спросил почему. «Видишь ли, сынок, – сказала она, – слепой дядя на самом деле не был нашим родственником. Он испытывал крайнюю нужду, и не было никого, чтобы заботиться о нём, поэтому он жил с нами». Таким образом, только после его смерти я узнал, что дядя, которого мы знали столько лет, не был связан с нами кровными узами.

Первые девять лет моей жизни прошли в этом деревенском доме. Затем, в 1905 году, мы переехали к нашему отцу в Бароду, где он работал. Во время праздников мы обычно приезжали погостить к нашим бабушке и дедушке в Гагод, но у меня больше не было тесной связи с моей родной деревней, а несколько лет спустя я оставил и свою семью.

Как я уже говорил, я вернулся в Гагод в 1935 году, в возрасте сорока лет, – лишь на два или три дня. Во время моего пребывания там мне нужно было написать кое-что для Бапу¹⁵ о прялке. К тому времени, как я закончил, была уже полночь. Я собирался отправиться спать, когда услышал звуки пения из храма неподалеку. Жители деревни собрались там, и я пошёл и сел среди них, не привлекая внимания. Исполненные преданности Богу песнопения продолжались около часа. В обычном случае моё языковое чутье возмутилось бы их малограмотным произношением, но перед глубиной их преданности всё остальное стало малозначительным. Я был полностью «унесен», погрузившись в блаженство. Одна из их песен произвела на меня впечатление особенно сладостное, и я помню ее по сей день.

Счастья в мире нет нигде,
Не желай его зазря:
Счастья не отыщешь здесь,
Мир – лишь горя западня.

Жители этой крохотной деревеньки, подумал я, ужасно бедные, похожие на ходячие скелеты, не имеющие практически ничего, чтобы прикрыть наготу, могут, несмотря на это, терять «себя» в таких исполненных преданности песнопениях. Я был в восторге. Где эти люди из деревни, где не было школы, где никто не мог ни читать, ни писать, обрели такое знание? Должно быть, из-за того, что они с такой преданностью поют множество песен Тукарама и других святых, они сохраняют понимание и разумность и по сей день. В этом наша сила. Сам Святой Тукарам обеднел настолько, что его жена умерла от голода. И всё же он обратился к Господу со словами: «О, мой Господь, не будь печали, не было бы и памятования Тебя!» И в разгар своей скорби он обрел наслаждение:

Переполнили сердце мое
Наслаждения, одно за другим.
Любовь – вечно бьющий ручей,
Звучащий именем Твоим.

Это потому что нашей стране присущ дух преданности, даже самые бедные смотрят на мир с улыбкой. Люди во впавшем в нищету Гагоде, внешне такие ссохшиеся и увядшие, были переполнены нектаром преданности. До этого, в 1920 году, я провёл один день в Гагоде. Теперь некоторые уже умерли, некоторые по-прежнему выживали. Часть зерна, что называется, была приготовлена на плите, часть ждала своей очереди в корзине – вот и вся разница. Те же звёзды, что я видел в Вардхе, сияли и над Гагодом, и я был тем же, за исключением того, что меня преследовали видения гор. Возможно, однажды я был диким животным, обитавшим в тех горах, – оленем или, может быть, тигром, компаньоном какого-нибудь отшельника. Возможно, я родился человеком по ошибке. Я не в полной мере приручен даже сейчас – я всё тот же Виноба, хоть я и был «обжарен в Гандиджи и обвалян в Джамналалджи».

Во время своего визита в 1935 году я написал в письме, что горы и мать посреди них – это символически всё творение и все взаимоотношения. На протяжении этих трёх или четырёх дней я вспоминал о своей матери около сорока раз. «Гита», мать и такли¹⁶ – это моя Троица, и для меня эти трое содержат в себе каждое из тысячи имен Господа.

2
Мой дедушка

Мой дед Шамбхурао Бхаве был очень набожным. Каждое утро он не один час проводил за ритуалами богослужения, предлагая пуджу¹⁷ Господу Шиве. Мы, дети, вставали рано и приносили цветы и листья из внутреннего двора для его подношений. Дед следил, чтобы я приготовил порошок сандалового дерева для богослужения и сидел подле него, в то время как он читал священные мантры.

Иногда во время чтения люди, например деревенский Пател, приходили, чтобы увидеться с ним. Тогда дедушка прекращал произнесение мантр и разговаривал с ними. После их ухода он возобновлял чтение. Иногда он забывал, на чём остановился, и обращался ко мне: «Ну-ка, Винья, докуда я дочитал?» Если я помнил, я говорил ему, но если я тоже забывал, мантры нужно было читать с самого начала. Иногда до завершения чтения могла пройти пара часов.

Однажды утром, когда мне было семь или восемь лет, дедушка уселся по своему обыкновению, чтобы начать богослужение, и заметил, что на святом образе сидит скорпион. Все начали кричать: «Скорпион! Скорпион! Убейте его!» Дедушка остановил их и сказал серьезно: «Скорпион нашел прибежище в Господе. Он в Его храме. Пусть никто его не трогает». Эти слова прозвучали как строка из упанишад. Дедушка продолжил пуджу, предлагая цветы, сандал и воду, и затем завершил ритуал. А скорпион всё это время оставался неподвижен. Только когда всё закончилось, он слез и уполз. Этот случай произвел на меня глубокое впечатление. К тому, кто находит прибежище в Господе, стоит относиться с уважением, кто был это ни был.

Я помню другой случай. Мальчик, который жил с нами, стащил немного гура¹⁸. Бабушка поймала его и пожаловалась на него дедушке, называя его вором. «Нет, – сказал дедушка, – он не вор. Что с того, что он взял сахар, не спросив нас? Это его дом не менее, чем наш, и сахар также его сахар. Если бы он попросил, то получил бы его. Сейчас он взял его без спроса, но это не стоит называть воровством». Затем дедушка послал за тем мальчиком и сказал ему: «Послушай, паренёк, когда ты захочешь кусок сахара, просто попроси, и ты непременно его получишь. Но вот еще что: когда ты взял сахар, ты помыл руки?» «Нет, не помыл», – сказал мальчик. «Тогда в будущем, – сказал дедушка, – сначала помой руки, потом попроси, потом бери столько сахара, сколько хочешь». С тех пор тот мальчик смог мало-помалу побороть свою привычку к мелкому воровству.

В последующие годы нам пришлось иметь дело с парнем в нашем ашраме, который тайком курил биди¹⁹. Он приобрёл эту привычку в студенческом общежитии, где жил до этого. Тем не менее работу в ашраме он выполнял очень хорошо. Однажды один из ашрамитов поймал его за курением и привел ко мне. Я видел, что бедный парень ужасно напуган. «Пойдём, – сказал я, – не бойся. В конце концов, многие великие люди курили; в этом нет ничего плохого. Плохо скрывать это. Поэтому я выделю тебе маленькую комнату, где ты сможешь курить открыто, и каждую неделю буду давать тебе пачку биди».

Некоторым ашрамитам это совсем не понравилось, и мне пришлось объясниться перед ними. «Курение – вредная привычка, без сомнения, – сказал я. – Мы здесь не курим, и парень знает это. Но у него произошло привыкание, а также он взял в привычку пытаться скрыть это, что ещё хуже. Так что это наш долг – дать ему возможность изменить эти привычки своими собственными усилиями. Такова ахимса, ненасилие. Ахимса очень терпелива и многострадальна. Нам не следует делать проблему из каждого пустяка».

Однажды, когда дедушка сел, чтобы провести пуджу, ему стало холодно и его начала бить дрожь; к тому же, у него был жар. Он не был готов позволить этому недомоганию помешать богослужению в течение следующих двух или более часов, поэтому, когда начался озноб, он пошел прямо к водоему и прыгнул в него. Бабушка вздрогнула: резкое движение застало ее врасплох. Дедушка – он был хорошим пловцом – плавал по водоему минут пять, а затем вылез, обтерся и продолжил пуджу. Я видел это собственными глазами, и позднее, в течение моих пеших странствий, я также обнаружил, что нет никакого вреда в том, чтобы промокнуть насквозь. Вода сама по себе полноценное лекарство, поэтому-то Веды и дают ей название «универсальное лекарство».

На празднование Ганеша-чатуртхи мы установили дома образ Ганапати²⁰. Дедушка обычно делал его своими руками, при участии детей. Мы готовили порошок сандалового дерева, и он использовал его для изготовления образа. После установки проводились пуджа и арати (подношение огней), и в течение нескольких последующих дней дома была праздничная атмосфера.

Затем, на десятый день, образ выносили из дома и погружали в воду. Когда я был ребенком, это меня сильно расстраивало: мы так усердно работали, чтобы сделать его, мы почитали его и так долго поклонялись ему, а теперь мы не просто избавлялись от него – мы торжественно отмечали его затопление, как празднество, с песнями и музыкой. Только позже я усвоил смысл этого обычая. Индуистское учение сплетает воедино почитание образа и абсолютную незначительность его. Но его не следует самым безжалостным образом ломать, его нужно с почтением отпустить. Обычай взывания-погружения – символ великой красоты. Мы должны стремиться к отрешенности, которая позволит нам, когда время придёт, оставить наши лучшие творения.

Дедушка соблюдал обеты и регулярно постился. Одним из таких постов была Чандраяна – пост в честь Луны. В первый лунный день принимают одну ложку пищи, во второй день – две ложки, и так далее: количество увеличивается, пока она прибывает, до тех пор пока в полнолуние не доходит до пятнадцати ложек. Потом, когда Луна убывает, количество ложек уменьшается – одна за одной, – и затем в день, когда луны не видно, соблюдается полный пост. Когда дед соблюдал Чандраяну, он предлагал пуджу Луне каждый день с ее восходом, и после совершения обрядов он ел столько пищи, сколько было предписано. Но восход Луны разнится ото дня ко дню: он мог случиться вечером, или в полночь, или в предрассветные часы, когда я крепко спал. Тогда дедушка просил бабушку разбудить меня, и она вытаскивала меня из кровати, чтобы я посидел с дедушкой на пудже. Я был в полудреме, но, несмотря на это, когда пуджа подходила к концу, моя рука была вытянута для прасада²¹. И дед клал в мою протянутую руку маленькую часть от его собственной порции на тот день.

За чистоту духа – какой бы я ни обладал, – я должен поблагодарить своего дедушку. Для меня это его величайшее наследство. Безусловно, он проявлял ко мне самую обыкновенную доброту: давал мне сладости и так далее, но чего я никогда не забуду – это духовный прасад, который я получил; впечатление, произведенное на мой ум, когда он будил меня – даже посреди ночи, – чтобы получить даршан²² Господа. Это был его величайший дар.

3
Моя мать

Безупречная преданная

Ничто не сравнится с той ролью, которую в формировании моего ума сыграла мать. Я проводил время в обществе многих хороших людей; я читал книги многих из великих, наполненные мудростью, пришедшей с опытом. Но если бы я мог положить всё это на одну чашу весов, а на другую – то, что я узнал об истинной преданности от своей матери, вторая чаша имела бы больший вес.

Мама была по-настоящему выдающейся преданной. Сначала она подавала еду всем в доме и заканчивала остальную работу по хозяйству, затем, перед тем как самой приступить к еде, она садилась перед образом Господа и проводила ритуал богопочитания, предлагая огни и цветы традиционным способом, как это делают и все остальные. Однако преданность в ее сердце открывалась взгляду, когда она совершала простирание перед Господом по окончании пуджи. Склоняясь перед ним, она хватала себя за уши²³ и вслух молилась: «О Господь этой безграничной Вселенной, прости мне мои прегрешения». В этот момент глаза ее переполнялись слезами, и они сбегали по ее щекам. Такие слёзы не могут быть результатом волевого усилия; они могут изливаться только из сердца, переполненного преданностью. Конечно, это довольно обычно для нас – простого народа – проливать слёзы, созерцая божественные образы, по особым случаям, таким как Рамнавами или Кришнаштами²⁴. Но я наблюдал, как мама заливалась слезами каждый день, на обычной ежедневной пудже, что невозможно без искренней преданности. Из всех моих драгоценных воспоминаний о матери эти наиболее ценны.

Мама была обычной домохозяйкой, целый день занятой работой, но мысленно она ежеминутно памятовала Бога. Она пребывала в миру, но мир не был ни в ее уме, ни на ее устах. Мы никогда не слышали, как она произносит грубое слово. С самого утра, встав с постели, она повторяла имя Бога; когда она сидела и молола зерно, она пела песни, восхваляющие Господа. Все ее песни были песнями почитания, и она пела их с удивительной любовью и преданностью. У неё был очень мелодичный голос, и она полностью растворялась в своем пении.

Однажды я сказал ей: «Мама, ты должна петь новую песню каждый день. Вчерашняя песня не годится на сегодня, а сегодняшняя на завтра!» После этого в течение шести месяцев она пела мне новую песню каждый день – так много песен она знала. Она была родом из Карнатаки, где до сих пор проживала ее семья, и она знала песни на каннада, а не только на маратхи. Что бы мама ни делала, совершала омовение или готовила, она внутренне была поглощена песнями преданности, и так глубоко, что периодически одно из блюд оказывалось пересоленным. Сама она никогда не ела, пока все остальные не поедят и пока она не завершит свою ежедневную пуджу. Обычно я первым садился есть, но я уделял очень мало внимания пище; я попросту ел всё, что было передо мной поставлено. Затем приходил мой отец и говорил, что в овощах слишком много соли.

Вечером мама бралась за меня: «Почему ты не сказал, что овощи были пересолены?»

«Почему ты не попробовала их и не узнала сама?» – отвечал я. Но это не казалось ей правильным. Разве возможно было вкусить еду до того, как она завершит богослужение и сделает свое подношение?

Мать относилась с большим уважением к моему отцу, но она уделяла много внимания и тому, что говорил я. Например, как-то она решила преподнести Господу одну сотню тысяч зёрен риса. Каждый день она брала из пригоршни одно зернышко, чтобы сделать подношение, при этом считая каждое. Отец увидел, что она делает, и сказал: «Зачем ты так делаешь? Почему бы не отвесить одну толу²⁵ риса и не посчитать количество зерен в ней? Тогда ты без труда узнаешь, сколько тол в сотне тысяч зерен, и сможешь добавить половину толы сверху, чтобы быть уверенной, что у тебя получилась вся сумма».

Мама не знала, что на это ответить, и поэтому, когда я пришёл домой тем вечером, она спросила меня: «Винья, вот что предлагает твой отец. Что ты об этом думаешь?» Я сказал: «Что ж, я думаю, что твое подношение сотни тысяч рисовых зерен – это не просто подсчет или арифметика. Это дело преданности, совершаемое во имя Господа и святых. С каждым посчитанным зернышком твой ум фиксируется на Его имени, поэтому тебе стоит и дальше считать одно за другим». Мама была очень рада и рассказала об этом отцу.

Когда наступал праздник Нагапанчами²⁶, мама имела обыкновение предлагать пуджу Нагу и просила меня нарисовать для нее Божественного Змея. «Мама, ты можешь купить красивый рисунок Бога-Змея на базаре», – говорил я ей. «Возможно. Но я не хочу их красивый рисунок, я хочу твой». Такова была ее любовь к своему сыну. Так что я брал маленькую деревянную дощечку и рисовал на ней кумкумом изображение Нага. Каждый вечер она, взывая к Господу, выставляла молоко для сквашивания. «Необходимо ли, – спросил я ее однажды, – привлекать для этого Бога?» «Послушай, сынок, – ответила она, – конечно, мы, со своей стороны, делаем всё, что можем, но хорошо это получается только по Божьей милости». Она знала, что место есть и для человеческих усилий, и для Божественной милости.

Учительница хорошего поведения

Когда я был ребенком, мама настаивала, что я должен каждый день поливать растение тулси²⁷. Однажды после купания я прямиком направился на кухню и уселся, чтобы приступить к еде. «Ты полил тулси?» – спросила мама. «Нет», – ответил я. «Тогда иди и сделай это сейчас. Я покормлю тебя, только когда ты это сделаешь». Этот урок я запомнил надолго. Она дала мне много всего другого – молоко, чтобы пить; еду, чтобы есть; она оставалась ночь за ночью, чтобы заботиться обо мне, когда я болел, – но воспитание надлежащего человеческого поведения было ее величайшим даром из всех.

У нас во дворе в Гагоде росло хлебное дерево²⁸. Я тогда был лишь маленьким ребёнком, и как только увидел, что плоды начали расти, стал спрашивать, когда мне можно будет их съесть. Когда они наконец созрели, мама наполнила дольками фруктов чаши из листьев и сказала мне, чтобы я отнёс их в качестве подарков в каждый дом по соседству. Когда все они были разнесены, она посадила меня рядом с собой и дала мне несколько сладких кусочков. «Винья, – сказала она, – сначала мы должны отдавать, а потом брать сами».

Она учила меня одним из глубочайших философских истин, сложив их в короткое стихотворение:

Отдавая, мы подобны Богу,
Стяжательством в ад себе стелим дорогу.

Этот ее урок произвел на меня такое впечатление, что без него, должен признать, у меня, быть может, никогда не появилось бы вдохновение положить начало движению Дарение земли.

Если какая-либо женщина по соседству болела, мама шла к ней домой и готовила для всей ее семьи. Когда такое случалось, она сначала готовила для нашей семьи, а затем шла в другой дом. «Это эгоистично, мама, – сказал я однажды, – ты заботишься о своих собственных детях и о своём доме в первую очередь, оставляя другую семью напоследок». Мама рассмеялась. «Знаешь, в чем дело? – сказала она. – Я готовлю нашу еду заранее, и потому она остывает. Я хочу, чтобы у тех людей была свежая и горячая еда, поэтому я иду туда и готовлю в надлежащее время. Это не эгоистично, а наоборот!”

Когда я был маленький, я боялся привидений. Мама объяснила мне, что привидения никогда не побеспокоят преданных Господу. «Но если ты чувствуешь страх, просто возьми с собой лампу, когда идешь в темноту, и продолжай повторять Имя Бога. Какой бы призрак там ни был, он вскоре исчезнет». Однажды ночью примерно в тот период времени я увидел большую тень на стене. Это была моя собственная тень, но я был слишком мал, чтобы знать это. Она казалась ужасно высокой – самый высокий человек из всех, что я видел. Я побежал оттуда прочь, к маме. «Незачем беспокоиться, – сказала она, – этот парень твой раб. Что бы ты ни сделал, сделает и он: если встанешь, он тоже встанет; если сядешь, и он сядет». Я подумал, что попробую сделать так и посмотрю, что произойдёт. Я сел – и он сел. Я встал – и он встал. Я пошёл вперёд – и он сделал также, я лёг – и он тоже лёг. Он был моим рабом, выяснил я, так зачем его бояться? Вот так моя мать избавила меня от боязни привидений с помощью веры, а от страха теней – с помощью здравого смысла.

Бог в человеческой форме

Если к нашей двери приходил нищий, мама никогда не позволяла ему уйти с пустыми руками. Однажды пришёл нищий, который с виду был очень крепким, и мама дала ему подаяние. Я запротестовал. «Мама, – сказал я, – этот человек в прекрасной физической форме. Подавать таким людям – значит поощрять их лень. Те, кто подает недостойным, делают хуже им самим. Разве «Гита» не учит нас считать тот дар безупречным, что был дан в подходящем месте и в подходящее время достойному человеку?» Мама выслушала, а затем сказала спокойно: «Винья, кто мы такие, чтобы судить, кто достоин, а кто не достоин? Всё, что мы можем – относиться ко всем, кто приходит к нашей двери, как к Богу, и предлагать всё, что в наших силах. Кто я такая, чтобы судить его?» На этот довод своей матери я не могу найти убедительного ответа и по сей день.

Мой отец часто приглашал нуждающегося ученика пожить у нас дома. Когда с прошлого раза оставалось немного еды, мама ела ее сама, а если ее было с излишком для неё, она давала часть мне. Ученику однако она всегда давала только что приготовленную горячую еду. Так продолжалось день за днём, и в конце концов я заговорил с ней об этом. «Мама, – сказал я, – ты говоришь нам, что нам следует относиться ко всем как к равным, но ты всё ещё сама делаешь различия. Ты никогда не даёшь этому мальчику остатки еды, ты даёшь их мне. Ты не относишься к нам как к равным, так ведь?» Мама, не колеблясь, ответила: «Да, ты прав. Я отношусь к тебе не как к другим людям. К тебе я привязана, к тебе я неравнодушна, потому что всё ещё смотрю на тебя как на своего сына, тогда как на других мальчиков я смотрю как на Бога в человеческой форме. Когда я смогу видеть и тебя таким образом, различия исчезнут».

Среди брахманов распространён обычай откладывать в сторону пять маленьких порций риса во время каждого приема пищи в качестве подношения Богу. Однажды я пренебрег этим, и мама спросила, не забыл ли я. «Нет, я не забыл, – ответил я, – но я размышлял. Пять таких порций – это примерно четверть толы риса. Значит, в месяц, в котором тридцать дней, это составляет в сумме семь тол. В Индии около тридцати миллионов брахманов, и это значит, что в течение года около тридцати миллионов сир²⁹ риса пропадает зря. Неправильно выкидывать весь этот рис, когда в стране так много бедных людей». «Ладно, – ответила мама, – ты парень ученый, и я не сомневаюсь, что твои подсчеты верны. Но я считаю иначе. Если ты кладешь порцию риса рядом со своей тарелкой, мухи садятся на неё, а не на еду, которую ты ешь. Это служение другим живым существам». Я часто размышлял над значением того, что она сказала.

Однажды я, беззаботно размахивая палкой, бил по деревянным колоннам веранды. Мама остановила меня. «Зачем ты это делаешь? – спросила она. – Эти колонны – олицетворения Бога. Зачем причинять им вред?» Я мгновенно остановился.

В Индии чувство, что даже деревянной колонне не стоит без нужды причинять вред – самый воздух, которым мы дышим. Глубокое уважение ко всем созданием Господним – это то, чему мама учила меня с самого раннего детства.

Ребенком я часто болел и находился на медицинском лечении. Когда мама давала мне лекарство, она произносила стихотворение на санскрите, и однажды я спросил, каково его значение. «Это значит, – ответила она, – „смотри на врача как на Бога, а на лекарство как на воды Ганги“». «Может ли это в равной степени означать, что Бог – подлинный целитель, а воды Ганги – подлинное лекарство?» – спросил я. «Да, – сказала она, – это тоже правильная интерпретация, но нужно быть готовым, чтобы принять ее. На данный момент тебе лучше смотреть на доктора как на Бога». Два различных варианта толкования, и истина – в каждом из них.

Мама не была начитанной, но она хорошо знала истории о святых из таких книг, как «Бхакти Виджай». Однажды я высказал мнение, что таких святых можно было встретить лишь в древние времена, а в наши дни таких нет. Мама ответила, что и в наши дни есть живые святые, но мы о них не знаем. Если бы не было святых душ, чтобы подарить миру крепость их аскезы, как бы он выстоял? Такова была ее вера, и на основании этой веры она научила меня вещам, которые я ценил всю свою жизнь.

Я сам научил свою мать чтению. Однажды, когда я сидел в комнате наверху, я услышал, как она читает по буквам слова из книги гимнов. Ей это трудно давалось: чтобы прочитать один гимн, ей требовалось как минимум пятнадцать минут. В конце концов я спустился и помог ей дочитать гимн. После этого мы читали вместе понемногу каждый день, и она смогла прочесть книгу до конца.

Мать и «Гита»

Однажды ранним утром я сидел в комнате наверху и вслух читал одну из поэм Вордсворта. Мама услышала меня. «С чего вдруг иностранный язык, Винья, в такое время дня?» – спросила она. Я рассказал ей, о чем эта поэма. «Это хорошая книга», – сказал я. «Я знаю, что ты не стал бы читать что-то плохое, – ответила она. – И даже на английском, должно быть, написаны какие-то хорошие книги. На английском нужно читать, в этом нет ничего плохого. Но ранним утром тебе следует читать на санскрите». Она имела в виду, что, в то время как на других языках можно читать в остальное время дня, только санскрит подходит для священных ранних часов.

Это благодаря матери у меня появилось увлечение санскритом. Когда я собирался переходить в старшие классы, дома состоялся разговор о том, какой язык мне следует выбрать вторым. Отец предложил французский, и я согласился. Мама не принимала участия в разговоре, но она слушала до самого конца. Когда я вернулся из школы вечером и сел за стол, она спросила меня, какой язык я выбрал. «Французский», – ответил я. «Разве не следует мальчику-брахману учить санскрит?» – спросила она. «Разумеется, – сказал я, – но это не значит, что он должен учить его в школе». Тем не менее слова мамы произвели на меня непередаваемо глубокое впечатление, и после этого я начал изучать санскрит.

Кажется, примерно в 1915 году в Бароде некий человек давал комментарии к «Гите», и мама каждый вечер ходила его слушать. Через день или два она пришла и сказала: «Винья, я не поспеваю за тем, что он говорит. Можешь, пожалуйста, достать мне экземпляр „Гиты“ на маратхи?» Так я и сделал, но когда она открыла его и увидела, что он в прозе, она попросила вместо этого поэтический перевод. Вероятно, она считала, что стихи читаются проще. Я нашел возможность достать «Самашлоки Гиту» Пандита Вамана и принес ей. Но через несколько дней мама сказала, что она слишком сложная. Она не понимала ее. «Что поделать? – спросил я. – Более простого перевода не существует». Ее ответ прозвучал как гром: «Почему бы тебе не сделать простой перевод для меня? У тебя получится!» Эта вера матери в меня заставила меня написать мою (маратхи) «Гитаю».

Подарившая идеал аскетизма

Ребёнком я был полон фантазий. Я имел обыкновение мечтать о брахмачарье³⁰, поэтому я перестал спать на матрасе, носить ботинки и так далее. Однажды мама заметила: «Винья, ты так часто изображаешь аскета. Если бы я только была мужчиной, я бы показала тебе, что такое настоящая аскеза». Правда в том, что, будучи женщиной, она чувствовала себя в неволе, несмотря на то что наш отец и давал всем в доме полную свободу. Я вполне уверен, что она была в состоянии сделать то, о чём она говорила. Все ее три сына стали брахмачарьями. «Винья, – говорила она, – благодетельная жизнь домохозяйки приносит освобождение одному поколению, но жизнь брахмачарьи на высшем своем уровне приносит освобождение сорока двум поколениям».

Когда ей было тридцать шесть лет, по ее горячему желанию она и отец приняли обет целибата. Так мне сказал сам отец, после того как она умерла. Мама умерла в сорок два года, 24 октября 1918, в том же возрасте, что и Тукарам, религиозные песни которого она так часто читала. Она умерла, как мне показалось, в возвышенном покое. Я был с ней тогда. Я спросил, чувствует ли она покой. «Абсолютный покой, – ответила она. – Во-первых, потому, что ты вырос, и я не боюсь за тебя и за твоих братьев. Во-вторых, потому, что два месяца назад я получила даршан Господа». Она имела в виду посещение святилища в Дакаре двумя месяцами ранее. Дакар всего в двух часах от Бароды, но из-за работы по хозяйству у неё никогда до этого не было возможности поехать – за все двенадцать лет жизни в Бароде.

Когда пришло время для исполнения последних обрядов, я сказал, что хотел бы провести все церемонии сам, без привлечения брахмана со стороны. Остальные однако были против этого. «Думаешь, твоей матери это бы понравилось?» – спросил мой отец. «Я уверен, что да, – ответил я. – Она предпочла бы меня, нежели кого-то другого». Но они не согласились. Поэтому я решил не идти, вместо этого совершив омовение и сев за изучение Вед. С того дня Веды заняли место моей матери.

Некоторые слова моей матери возымели на меня такое влияние, что я включил их в свою книгу «Вичар-потхи» («Случайные размышления»):

Винья, не проси многого. Помни, сладость в малом, а в избытке – вред.
Еда, чтобы утолить голод, и отрез ткани, чтобы прикрыть тело, – это всё, что нам нужно.
Не прислушивайся ни к чему, кроме слов о мудрецах, богах и святых.
Когда ты служишь своей стране, это служение показывает твою преданность Богу, но оставь место также и для песен преданности.

Моя мать всецело верила в меня, своего сына, и эта вера сформировала меня. Когда я прощался с домом, мой отец, думая, что это утешит маму, сказал ей, что я непременно вернусь спустя некоторое время. Мама не согласилась. «Когда Винья говорит что-то, он не отступится», – ответила она. «Видите, – сказали соседи, – вот как ведут себя современные юноши. Они совершенно безразличны к своим родителям».

«Что! – резко ответила мама. – Как если бы Винья мог сорваться и пойти по кривой дорожке! Он никогда не сделает ничего неправильного». Мама и по сей день со мной; она неизменная часть моей жизни. О мама, ты дала мне то, что никто другой не смог, но тем не менее даже ты при жизни не дала мне того, что ты даёшь мне сейчас, после своей смерти. Мне не нужно другого доказательства вечности души.

4
Мой отец – йогин

Жизненный уклад моего отца был похож на уклад Гандиджи: он был гибок во многих вещах, но он был очень тверд в принципиальных вопросах. Не причинять другим боль, всегда уважать старших, помогать своим соседям – таковы были его этические нормы. Когда я был ребенком, он подарил мне маленькую книжку афоризмов, из которой я многое узнал об этих нормах поведения и которая также указала мне на мои ошибки. Я многим обязан своему отцу, и я вспоминаю его, как и мать, с удовольствием и благодарностью. Быть может, я не поделился о нем таким количеством воспоминаний, как о матери, но он тоже часть самой основы моей жизни.

Отец придерживался научного подхода во всём, что он делал. Он ел согласно установленным правилам. Его вечерней пищей были чашка молока, три пшеничных лепёшки и десять тол овощей. На завтрак он пил четверть чашки молока. Это была его постоянная еда, и он никогда ее не менял. Выбор еды на обед он оставлял за мамой и ел всё, что она приготовила, хотя сам решал, сколько съесть.

Когда он начал страдать от диабета, он пересмотрел свою диету и исключил весь сахар и молоко. Вместо молока он употреблял чхайну (твердые фракции, отделенные от молока), а вместо пшеницы и каши он начал есть соевые бобы, которые содержат много протеина и жиров, но мало углеводов. Он приступил к внесению изменений весьма интересным образом. В первый день он съел только один соевый боб и уменьшил количество пшеницы на три зерна. На второй день он съел два соевых боба и уменьшил пшеницу на шесть зёрен. Таким образом примерно в течение шести недель он постепенно уменьшил потребление пшеницы до 40 % от изначального, и в итоге, с пятнадцатью толами соевых бобов и некоторым количеством овощей, болезнь была побеждена.

В другой раз он страдал от геморроя. Однажды он посетил дом, где подавали пури (жареные лепешки) и карелу (горькая тыква). На следующее утро у него была хорошая кишечная перистальтика, и он задумался, какое из блюд дало такой эффект. Поэтому на следующий день он ел только пури, но положительного воздействия не было. Затем он попробовал карелу – и обнаружил, что она помогает. Он продолжил есть ее на постоянной основе. Это пример его научного и склонного к экспериментам склада ума.

Он жил дольше мамы на тридцать лет, и около двадцати из них жил почти полностью на молоке, хотя иногда ел и соевые бобы.

Однажды мой брат Балькоба спросил отца, какие перемены принесла ему смерть нашей матери. «С тех пор как она умерла, пожалуй, я стал более здоровым, – ответил он. – Я человек, который верит в самоограничение и науку, но пока твоя мама была жива, я имел обыкновение оставлять один прием пищи в день на её выбор и ел всё, что она передо мной ставила, было ли это мне на пользу или нет. Теперь я ем только то, что кажется мне полезным для моего здоровья». Когда Балькоба рассказал мне об этом, я был глубоко тронут. Какая сила отрешенности была в этом ответе! По духу он был очень близок словам Тукарама:

Моя жена умерла, она получила свою свободу,
А мне Господь даровал освобождение от иллюзии.

Мой отец был йогином, математиком и ученым. Будучи химиком, он проводил множество экспериментов с красками. Он красил маленькие лоскуты ткани разными цветами, а потом подвергал их проверке, чтобы узнать, насколько краски были нелиняющими и устойчивыми к солнцу и горячей воде. Они хранились в альбоме с подробным описанием и всеми результатами. «Ты мог бы покрасить мне целое сари краской, что ты используешь на тех обрезках!» – сказала мама однажды. «Как только я закончу эти опыты, у тебя будет много сари, а не только одно, – сказал отец. – Но до тех пор тебе придётся смириться с этими обрезками».

Когда в Бароде заработал первый текстильный завод, отец был чрезвычайно рад. Он пришел домой, полный радостного волнения и рассказал нам об этом. «Ну и ну! – сказала мама. – Выглядишь ты даже более радостным, чем когда услышал о рождении нашего первенца, Виньи!» Современные мыслители благосклонны к машинному оборудованию. Для них оно означает зарождение новой эпохи, и им не терпится отказаться от старых инструментов. Подобно гнездящимся птицам, которые хотят взлететь высоко в небо, лишь вылупившись из яйца, современные мыслители тоже хотят летать высоко – теперь, когда их больше не сдерживает скорлупа старых рабочих инструментов. «Индия должна модернизироваться», – говорил нам отец день ото дня.

Тем не менее, когда Гандиджи основал Ассоциацию сельской промышленности, отец был очень доволен. Гандиджи пригласил его посетить Маганвади³¹, и там он ознакомился со всем, что было сделано. Его совет состоял в том, что для варки бумаги ручного отлива должны использоваться станки, а все остальные процессы должны осуществляться вручную. Это было в 1934–1935 годах, когда Маганвади только открылся. Тогда придавали особое значение ручной обработке, так что совет отца не был принят. Позже однако стало понятно, что он был прав, и аппарат для варки целлюлозы был установлен.

Из Маганвади отец написал мне письмо, которое, к несчастью, я сейчас не могу найти. Мне следовало бы его сохранить, но обычно я не храню письма, которые получаю, и, должно быть, я выбросил его вместе с остальными. Он исписал 10–12 страниц крупным почерком на бумаге, имевшей слегка голубоватый оттенок. «Всё для этого письма, – писал он, – я изготовил сам вручную. Я сделал бумагу, я сделал чернила, я сделал ручку, которую держу, и я пишу это письмо своей собственной рукой». Письмо было примером всецелой уверенности в своих силах. Отец продолжал: «Бумага имеет голубой оттенок. Я мог бы отбелить ее, но только с помощью химиката, поэтому я решил оставить ее такой, какой она была. И на самом деле нет ничего плохого в этом цвете».

Отец также призывал нас изучать то, что было написано по этой теме в Англии около 150 лет назад. В Англии тоже раньше использовали пряжу ручного прядения. Во время переходного периода, когда запускали заводы, там было поставлено множество экспериментов. Он считал, что теперь, когда Индия находится в схожем положении, книги того периода будут полезны. Он покупал все, что мог найти, и собрал хорошую коллекцию.

Отец по натуре был очень независимым: он никогда не просил маму или нас, детей, что-то для него сделать, и после маминой смерти у него никогда не было слуг, которые бы ему помогали. Однажды кто-то предложил ему завести служанку, которая бы чистила кухонную утварь, подметала полы и так далее. Он ответил: «Как хороша бы она ни была, она непременно время от времени будет допускать оплошности, и тогда я выйду из себя и стану ее попрекать. Я лучше поработаю немного сам, чем буду рисковать задеть чьи-то чувства».

Однажды Джамналалджи (Баджаджи) отправился проведать его в Бароду. Получив уведомление о его приезде, отец пошел к члену марвари (общины, к которой тот принадлежал) и расспросил его об их пищевых предпочтениях. Он купил все необходимые продукты (его собственная диета в корне отличалась) и приготовил блюда сам. Проработанная до мелочей подготовка к встрече, осуществленная с вниманием и заботой, так растрогала Джамналалджи, что позднее он сказал мне, что не встречал человека заботливее и внимательнее! В его глазах стояли слёзы, когда он говорил это.

Отец был в высшей степени пунктуальным и ответственным человеком. У него был друг в Бароде, к которому он каждый вечер ходил играть в шахматы. Они договорились играть по полчаса в день, и не более. Как-то раз мама уехала в Карнатаку – к родителям, поэтому я ходил есть домой к другу отца – и был там, когда он пришёл играть. Игра должна была закончиться в семь. Отец сел, положив перед собой часы, и встал из-за стола минута в минуту. Случалось, что игра не была закончена, и, когда он вставал, его друг говорил: «Эй, давай просто закончим игру, это не займет больше пяти минут». Отец никогда не соглашался. «Мы можем закончить завтра, – говорил он. – Оставь доску как есть, и мы сможем начать оттуда, где остановились». Никто никогда не мог убедить его поменять свои правила.

Ещё он очень любил музыку. В свои последние годы он занимался музыкой с музыкантом-мусульманином, и занятия занимали вплоть до 7 или 8 часов в день. Он переживал, что люди забудут классическую музыку и прошел через большие трудности, чтобы за свой счет напечатать две книги: «Мридангабадж» Надара Хана и «Тумари-санграха» Шейха Рахата Али. И у него было еще восемь-десять книг, которые, по его мнению, заслуживали публикации.

Отец много колотил меня, когда я был мальчишкой, но даже те побои были тщательно выверены – так, чтобы не повредить ни одну из костей. Каждый день я бродил по городу и возвращался домой поздно. После ужина, перед тем как отправиться в постель, я должен был доложить обо всём отцу. Он обязательно находил в моих поступках какое-то разгильдяйство или проказу: то я не положил его книгу на правильное место, то не сложил аккуратно одежду, то был упертым в чем-то – всегда была причина для побоев. Я иногда спрашивал маму, почему она тоже меня не бьёт. «Что? – отвечала мама. – Хочешь, чтобы я добавила к тому, что тебе и так достается?»

Затем в один день всё изменилось. Я бродил по округе, как обычно, затем вернулся и съел свой ужин, но отец не звал меня; он просто лёг спать. «Что ж, – подумал я, – хоть раз я избежал взбучки!» Но то же самое случилось и на следующий день, и на следующий, и на день после этого; он никогда больше меня не бил. И только после прочтения «Ману-смрити»³² я понял, что за этим стояло. Ману говорит: «Когда твой сын достигнет шестнадцатилетия, тебе следует обращаться с ним как с другом».

В тот первый день мне исполнилось шестнадцать лет, поэтому, следуя правилу Ману, отец прекратил меня бить. Другими словами, он бил меня только потому, что считал это необходимой частью воспитания мальчика.

Когда отец впервые уехал, чтобы работать в Бароде, мы не поехали с ним, а остались с мамой в Гагоде. Иногда он навещал нас и привозил маленькие гостинцы, и когда приближался праздник Дивали, мама сказала, что он обязательно привезёт сладости. Я ждал этого с большим нетерпением, и когда отец приехал, я побежал встречать его. Он вложил мне в руки прямоугольный сверток. Я пощупал его и подумал, что это не могут быть круглые ладду или педха – они были бы в узелке; наверное, это барфи. Но, сорвав упаковочную бумагу, я обнаружил две книги: детскую «Рамаяну» и детскую «Махабхарату». Я показал их маме, и на ее глазах выступили слезы. «Отец привёз вам лучшие сладости из всех возможных», – сказала она. И я никогда не забывал этих ее слов. На самом деле я так наслаждался этими сладостями, что и по сей день ощущаю их вкус.

Отец по-своему обучал нас хорошему поведению: он всегда старался объяснить вещи с точки зрения логики. Ему и маме не нравилось, когда мы оставляли недоеденную еду на тарелке. «Вам бы не пошло во вред, – говорили они, – брать немного меньше». Мама говорила: «Судьбой каждому человеку отведено определенное количество еды на всю его жизнь – кушай меньше и живи дольше». Интересный ход мыслей!

Отец взывал к нашему здравому смыслу. «Чем ты получаешь удовольствие от еды? – спрашивал он. Языком, не так ли? – Так держи ее во рту так долго, как можешь. Продолжай жевать, а не глотай сразу». И, конечно же, человек, который медленно жует еду, ест меньше. Так что отец обращался к логике, а мама к упанишадам, и это очень хорошо – помнить и о том, и о другом.

Во время своей последней болезни отец не послал нам, сыновьям, никакой весточки. Мой друг Бабаджи Могхе побывал в то время в Бароде; он посетил моего отца, увидел его состояние, вернулся в Вардху и рассказал мне.

Мой брат Шиваджи был в Дхулии. Я попросил его поехать к отцу, и с большим трудом Шиваджи убедил отца покинуть Бароду и отправиться с ним в Дхулию. Там он умер на Шарад Пурниму, день осеннего полнолуния, 29 октября 1947 года.

Прах предложили погрузить в реку Годавари в Насике, что было неподалеку. Я прибыл на несколько дней раньше и спросил, почему было решено, что прах отца должны унести воды Годавари: «Годавари – вода, кости – земля. Какую власть вода имеет над землей? Огонь к огню, воздух к воздуху, вода к воде, прах к праху – таково правило». Поэтому, после того как тело было кремировано и прах собран, мы вырыли углубление во дворе нашего дома, захоронили прах, засыпали яму и посадили там куст тулси. Многие люди осудили нас за это; по их мнению, прах всегда стоит погружать в какую-нибудь священную реку. Однако я чувствовал, что в ведической молитве было подкрепление наших действий: «О Мать Земля, предоставь место для моего бездыханного тела».

Набережная Годавари в Насике (Фотография начала XX в.)

Западные специалисты дискутируют, что является более первобытным обычаем – кремация или погребение. Это вопрос исторических гипотез, но в одной строчке из Вед объединяется и то и другое: «Сначала сожгите тело, затем захороните прах». Так что, полагаясь на авторитет Вед, мы вверили прах отца земле, а не реке. Мы установили камень над могилой и вырезали на нём слова Святого Рамадаса: «Да будут счастливы все – таково желание моего сердца».

5
Начало поиска

Моя ученическая жизнь

Мой отец хотел, чтобы его сын изучал красильное дело, поэтому он не стал отдавать меня в школу, а учил меня дома сам, вплоть до пятого или шестого класса. Затем он отправил меня поступать в «Кала Бхаван» (школа искусств), где он был хорошо известен и уважаем. Там все знали меня как «сына Бхаве», но они не смогли принять меня. Меня спросили, как далеко я продвинулся в изучении английского, и я ответил: «Вплоть до третьего класса». Поскольку другие кандидаты уже дотянулись до уровня IA³³, у меня не было шансов.

Отец продолжил учить меня дальше. Обнаружив, что его сын большую часть времени проводит, бродя по округе, он дал мне множество математических задач, чтобы занять меня. И что же я сделал? Я сосредоточился на более сложных задачах, которые были напечатаны мелким шрифтом в конце учебников, и решил их все, а остальные оставил. Отец понимал, что я усвоил предмет, и поэтому ничего не сказал. С ним я выучил все, что могло мне понадобиться вплоть до поступления в ВУЗ.

Я заканчивал свои задания по математике и английскому за час, а потом уходил бродить по округе на 4–5 часов кряду. Поэтому в конце концов отец с недовольством отправил меня в школу, и там я продолжил в том же духе.

Я не только продолжал бродить по округе, но и звал друзей, чтобы они присоединились ко мне, не давая им возможности учиться. Бабаджи Могхе имел обыкновение прятаться в каком-нибудь храме, чтобы заниматься там и держаться от меня подальше, но я отправлялся на его поиски, находил и вытаскивал его оттуда.

Когда я был мальчишкой, у меня было два хобби – чтение и шастанье по округе. Я уходил из дома всякий раз, когда предоставлялась возможность. Другой мой друг, Рагхунатх Дхотре, часто говорил мне, что у меня на ногах колёсики.

«Винья, – шутила мама, – в прошлой жизни ты, наверное, был тигром. Во-первых, ты не можешь без ежедневного обхода территории. А во-вторых, у тебя очень острый нюх, ты не терпишь и малейшего дурного запаха». Вскоре я знал каждую улицу Бароды. Я уходил из дома в любое время дня и ночи – любое время мне подходило.

Ещё мне нравилось бегать. Я часто подолгу бегал, не имея представления о том, какое расстояние я преодолел. Однажды я отправился на пробежку в половине первого ночи и выбрал для этого дорогу, проходящую через парк «Барода Пэлэс». Караульный выкрикнул его обычный оклик: «Hukum. Dar»³⁴, но я не обратил внимания и побежал дальше. Чуть позже я возвращался той же дорогой. В этот раз караульный остановил меня и спросил, зачем я бегаю. «Для тренировки», – ответил я. Он резко возразил: «Кто бегает для тренировки в час ночи? Ты что-то натворил! Ты вор!» «И когда это вор возвращался той же дорогой?» На это у него не было ответа, и он меня отпустил.

Однажды на праздник Дивали³⁵ я в течение трех дней заглядывал на каждую боковую улочку и каждый маленький переулок, чтобы посмотреть, остались ли дома, в которых не вывесили праздничные лампы. Я не нашёл ни единого дома в городе, где не горело лампы. Лампы горели даже во всех мусульманских домах.

Также я часто посещал различные храмы. Был один храм неподалеку от Каматхи-баг, божество которого я называл «Господом экзаменов». Рядом был наш колледж, и в течение экзаменов толпы студентов приходили к алтарю за даршаном и помолиться о том, чтобы Господь даровал им удовлетворительную оценку.

Единственное, что меня заботило в школе и колледже, – это как скоро закончатся занятия и я буду свободен. Однажды учитель диктовал нам лекцию. Я ничего не записывал, просто слушал, и учитель это заметил. Закончив диктовать, он сказал мне встать и прочитать что я записал. Я без промедления встал с тетрадью в руке и повторил всё, что слышал. Учитель был в замешательстве. «Просто покажи мне свою тетрадь», – велел он. Я показал ему чистые страницы. «У вас не получится прочитать, что я написал, сэр», – сказал я.

Математика была моей сильной стороной. Учитель любил своих учеников и прилагал все усилия, чтобы делать свою работу хорошо. Однажды я проконсультировался у него по поводу исключительно сложной задачи. Он на некоторое время задумался, а затем сказал: «Возвращайся ко мне завтра. За все годы моего преподавания никто до этого момента не ставил передо мной такой задачи. Я настолько хорошо знаю обычную математику, что мог бы преподавать ее с закрытыми глазами, но твоя задача – другое дело. Я смогу дать тебе ответ завтра». Эти слова произвели на меня глубокое впечатление.

Наш учитель французского был тихим по характеру. Он никогда не повышал голос на уроках. Однажды у нас была перекличка во время написания экзамена. Когда назвали мое имя, я, увлеченный письмом, почти прокричал: «Да, сэр!» По окончанию переклички учитель подошел ко мне и сказал: «Я понимаю, что ты был увлечен написанием экзамена. Тем не менее нехорошо так кричать. Интонация должна быть спокойной». А затем он добавил: «Я говорю тебе это, потому что люблю тебя». Это тронуло меня до глубины души.

Но некоторые учителя, когда ученики не могут решить поставленные математические задачи, имеют привычку бить по щекам. Интересно, какое отношение пощечины имеют к математике? В том ли дело, что удар по щеке стимулирует прилив крови к мозгу, так что он начинает работать лучше и, таким образом, решает задачу? Может ли это быть причиной? Когда я был маленьким мальчиком, примерно лет двенадцати, один из наших учителей в школе имел обыкновение помногу бить учеников палкой. Он, похоже, думал, что это было единственным способом чему-то нас научить. У него была длинная палка, которую он хранил под замком. Нам, детям, не нравилось, что нас бьют, но что мы могли сделать? Однажды мне, наконец, удалось сломать замок и выбросить палку. Когда учитель обнаружил, что она исчезла, он, конечно, подумал, что это проделки одного из нас. На следующий день он принес другую палку. Я избавился и от этой тоже. Но, несмотря на это, он достал третью палку. О ней я тоже позаботился. Тогда он не на шутку разозлился и начал задавать вопросы, чтобы докопаться до источника проказ, но никто из мальчиков не сказал ни слова – все они были на моей стороне.

Барода в начале XX века

Однако в конце концов учитель узнал правду, и, так как виновный нашёлся, нужно было придумать для него наказание. Он назначил мне пятьсот приседаний и приказал другому мальчику стоять рядом и считать. Этот мальчик был моим другом, поэтому он считал так: «Один, два, три, четыре, семь, десять…» Некоторое время спустя он устал и сел. Я продолжал приседать. Вскоре он возобновил счет, а затем сказал учителю, что пять сотен уже выполнено. Но я тоже считал в уме и знал, что я сделал только одну сотню и двадцать три. Поэтому, когда Учитель сказал мне остановиться и сесть, я сказал: «Пять сотен еще не выполнено, сэр. Только одна сотня и двадцать три». Учитель подумал, что я честный парень, и сказал: «Садись, ты уже сделал на восемнадцать больше». Я сел, но я не понял, что он имел в виду. Я поразмышлял над этим и в конце концов сообразил: пять сотен означало «пять и сотня», а не пять раз по сотне. При таком подсчете, как и сказал учитель, я сделал восемнадцать лишних приседаний. Вот как учитель пожалел меня, и я не забыл этих цифр.

Однажды наш учитель по английскому выбрал темой для эссе «Описание церемонии бракосочетания». Но я ни разу не присутствовал на церемонии бракосочетания и не мог ее описать. Что же мне было делать? Я придумал историю о молодом человеке, который женился, и обо всех несчастьях, которые приключилась с ним и остальными в результате. По поводу моего эссе учитель заметил: «Несмотря на то, что ты не был знаком с поставленной темой, ты использовал свой ум». И он поставил мне отметку 7 из 10 возможных.

Центральная библиотека в Бароде тогда считалась одной из лучших библиотек в Индии. В течение каникул я проводил там время после обеда. Два или три часа пролетали приятно; библиотекарь давал мне свободный доступ к книгам. Когда погода была жаркой, я снимал рубашку и читал раздетым по пояс, пока однажды один из посетителей не пожаловался, что моя одежда «неприлична». «Тебе должно было хватить ума, чтобы одеваться как полагается», – сказал он. Я ответил ему, что оделся в соответствии со здравым смыслом, который был дан мне Богом, и отвернулся обратно к книге, которая вскоре меня поглотила.

Но до директора дошла жалоба, что некий студент сидел в читальном зале без рубашки и отказывался внимать персоналу. Директор был англичанином; он вызвал меня к себе в кабинет, который находился на третьем этаже. Я застал его одетым должным образом – в рубашку и брюки, но над головой у него висел вентилятор. Он оставил меня стоять перед ним (как англичане обычно делали в те времена), но так как он был старше меня, я не посчитал это унизительным. Затем он указал на мой голый торс. «Это что? – спросил он. – Разве ты не знаешь, что такое хорошие манеры?» «Конечно, я знаю, что это такое – в моей стране», – ответил я. «И что же?» – спросил он. «В этой стране, – сказал я, – мы не считаем хорошими манерами, когда один человек остается сидеть, в то время как другой стоит». Он очень обрадовался, что простой паренек вроде меня отвечает так смело. Он сразу же предоставил мне стул, и я объяснил ему, что в Индии ходить с голым торсом в жаркую погоду – не признак отсутствия хороших манер. С этим он согласился, и в продолжение разговора спросил у меня, какие книги я прочел, а затем сказал библиотекарю, чтобы тот предоставил мне все необходимые условия.

Затем пришло время празднования дня рождения Шиваджи. Я и мои друзья обсуждали, где его стоит отметить. «Шиваджи был свободолюбцем, – сказал я, – поэтому нам стоит отпраздновать этот день на открытом воздухе, а не под крышей. Нам следует уйти в горы, в джунгли». Так и было решено, но затем возникла сложность: тот день не был выходным. «Что ж, – сказал я, – мы изучаем Шиваджи на уроках истории. Мы можем прогулять этот урок и вместо него пойти в джунгли». Так и порешили. Мы все вместе ушли с урока и провели торжественную церемонию со всей серьезностью. На обратном пути мы начали обсуждать, что случится на следующий день, когда нас, несомненно, накажут за отсутствие. Я предложил каждому из нас взять с собой по четверти рупии, чтобы заплатить штраф.

На следующий день на уроке истории учитель спросил, где мы были, и мы сказали, что были в джунглях и отмечали день рождения Шиваджи. «А вы не могли сделать это здесь?» – спросил учитель. Я ответил, не колеблясь: «Нельзя чтить память свободолюбца Шиваджи в чертогах рабства». Учителю это не понравилось. «Вы все будете оштрафованы», – сказал он. И мы засунули руки в карманы и положили перед ним монеты.

У нас было много подобных обсуждений и разговоров по поводу праздников и важных вопросов, и множество горячих споров разгоралось во время наших прогулок. Нас, друзей, было человек десять-пятнадцать, и все мы хотели предпринять какое-либо общественное служение. Спустя время мы решили придать нашей группе более четкую форму, и в 1914 году мы основали «Студенческое Общество», которое регулярно устраивало торжества в честь дня рождения Шиваджи, Свами Рамдаса и так далее. У нас также были дискуссионные группы, которые проводили беседы на такие темы, как деяния святых, любовь к стране, жизнь великих людей и личностное развитие. Сначала мы встречались в домах друг у друга, а позже сняли комнату за несколько анна. Для начала я попросил у мамы денег на аренду, а позднее моему примеру последовали остальные, попросив их у своих мам. Вместе мы заполучили хорошую библиотеку, около 16 сотен томов биографий, книг о путешествиях, исторических, научных книг и так далее. Однажды я прочитал доклад о Мадзини, который мои друзья помнят до сих пор. По правде говоря, я выступал с докладами больше всех и подходил к этому с чрезвычайной ответственностью.

Ежегодный фестиваль в Бароде (фотография начала XX вв.)

В этом «Студенческом Обществе» и началась моя общественная жизнь, и я полагаю, что основание мной в 1935 году Грам Сева Мандала (Деревенское Общество Служения) было в некой мере связано со «Студенческим Обществом». Я, несомненно, получил пользу от всех исследований, которые были необходимы для моих докладов, но величайшим благом, данным мне «Студенческим Обществом», была дружба. Друзья, которых я обрел там, оставались моими друзьями в течение всей моей жизни и никогда меня не покидали.

В 1917 году я вернулся в Бароду на ежегодное праздничное мероприятие и предложил, что Обществу стоит пропагандировать использование хинди. Я написал Гандиджи и сообщил ему, что чувствую уверенность, что это положит начало работе и что ему стоит быть готовым продолжить его кампанию в поддержку хинди в Бароде.

После старших классов я поступил в колледж. Но я обнаружил, что образование, которое там давали, абсолютно не имело смысла. Однажды было объявлено, что декан нездоров и в этот день занятий не будет. Один из студентов встал и сказал: «Раз декан нездоров, позвольте мистеру Бхаве занять его место». Так я провел занятие по английской поэзии. Что же было в той поэме? Это была посредственная поэма с такими словами, как «белая стопа, легкая стопа». Какие знания нужно было иметь, чтобы проводить урок по такой поэме? А декан получал жалование в 1200 рупий за чтение пары лекций в неделю. Это был грабеж, не иначе. Такое обучение не могло меня заинтересовать. В конечном счете я бросил колледж.

Рядом с нашим домом в Бароде жил старик, который имел обыкновение сидеть и вручную прясть пряжу для «священной нити»³⁶. Я и мои друзья смотрели на него как на объект для насмешек. «Что за пережиток прошлого?» – говорили мы. В последующие годы многие из нас присоединились к Гандиджи. Нам тоже было суждено проводить время за прядением, положив руку на колесо!

Колледж Бароды, в котором учился Виноба (фотография начала XX в.)

Расставание с домом

Когда мне было десять лет, я твердо решил следовать пути брахмачарьи, и уже тогда, в детстве, думал о том, чтобы оставить дом. Передо мной было три выдающихся примера: Гаутама Будда, Святой Рамадас из Махараштры и Джагад-Гуру (мировой учитель) Шанкарачарья. Они обладали для меня сильной притягательностью. Будда оставил свою жену и маленького сына; Рамадаса нечто побудило бросить его невесту во время проведения брачных церемоний; Шанкарачарья вовсе никогда не женился, а принял обет брахмачарьи и оставил дом, когда ему было лишь восемь лет. Эти три человека всегда были в моих мыслях, и внутри я лелеял надежду, что однажды я тоже покину дом. Я был как девочка, брак которой уже устроен и которая в своем воображении оставляет родительский дом и пребывает в доме будущего мужа. Я тоже в душе уже покинул дом, и я уделил внимание тому, чтобы не войти в мир неподготовленным или готовым наполовину. Обучаясь и медитируя, я, безусловно, подготовил себя, и в дополнение я сделал всё, что мог, чтобы сделать моё тело подходящим инструментом для духовной практики.

В детстве мне в руки попала книга, которая описывала правила жизни брахмачарина, и там была приведена цитата из «Законов Ману» о том, что для него запрещено: ему не следует носить обувь, использовать зонтик и спать на мягкой подстилке. Поэтому я перестал использовать эти вещи. Отказ от мягкой подстилки и зонтика ничего мне не стоил, но ходьба босыми ногами по гудронированным дорогам Бароды часами напролёт в беспощадный полуденный зной оказалась вредна для моего зрения. Во времена Ману студенты, вероятно, жили в ашрамах, где не было необходимости в обуви. Но мальчишкой я был неукоснителен в том, что касалось тренировки тела. Я также соблюдал правила, касающиеся приема пищи и питья. Я никогда не посещал свадебных пиршеств и подобных торжеств. Моя сестра вышла замуж, ещё будучи ребёнком, но даже на её свадьбе я решил придерживаться своего правила и сказал матери, что не собираюсь есть на торжестве. Мама ничего не ответила; она приготовила мне еды и поставила передо мной. Но позднее она сказала мне: «Винья, я могу понять, что ты не ешь сладости и прочие свадебные лакомства, но почему необходимо отказываться от простого дала с рисом? Как может быть неправильным есть рис и дал, приготовленные для свадьбы, если они в точности такие же, как те, что я приготовила тебе сейчас?» Как ловко она это провернула! Она не спорила: она приготовила еду, накормила меня, но затем высказала свою точку зрения, и я согласился есть дал и рис, как она сказала.

Я обладал умением перелагать свои мысли в стихи. Я сочинял стихотворения, тратя два-три часа, а иногда и целый день, на каждое. Затем я читал их вслух, нараспев, и поправлял любые недостатки, которые замечал, и когда чувствовал себя удовлетворенным ими, предлагал стихи как жертвоприношение Богу огня. Однажды в холодную погоду я сидел у очага на кухне, согреваясь и сжигая стихи. Мама заметила это и спросила, что я делаю. Когда я ответил ей, она сказала: «Но я никогда не слышала твоих стихотворений!» Так что после этого, когда я сочинял стихотворение, сперва я читал его ей, а затем бросал в огонь. Позже, в Бенаресе, я сидел и сочинял свои стихотворения на берегу Ганги, и когда был доволен результатом, опускал их в воду.

Рядом с нашим домом в Бароде жил гончар, который держал осла. Вечером, когда я садился заниматься, осел начинал кричать. Я находил это особенно раздражающим, когда решал математическую задачу. Я думал, можно ли с этим что-то сделать. Затем мне пришло на ум, что, несмотря на то что крики были для меня помехой, другим ослам они, вероятно, нравились, и в таком случае их нельзя назвать «плохими». С того дня я стал приучать себя думать о них как о хорошем. Когда осел начинал кричать, я прекращал заниматься и внимал его наречию, пытаясь услышать в нем мелодичность. Иногда я сам кричал в один голос с ослом, чтобы почувствовать себя с ним заодно. Я начал слышать сострадание в этих звуках и называл их на благородном санскрите «Песня осла».

Будучи мальчиком, я был физически слабым, и иногда у меня были сильные головные боли. Когда боль становилась невыносимой, я говорил себе, иногда вслух: «Эта головная боль – не я! Я – не моя больная голова! Я – не моя голова, я – что-то другое». Использование этих слов очень помогало мне, они привели меня к тому, чтобы практиковать отношение «Я не есть мое тело».

Я также читал «Йога-шастру», и в ней было описание позы человека, достигшего самадхи (опыт окончательного единства). Я садился в эту позу и представлял себя достигшим самадхи, хотя мой ум всё время блуждал то тут, то там. Лето в Бароде чрезвычайно жаркое, поэтому я садился в эту позу под водопроводным краном. В то время как вода из крана надо мной капала и стекала по моей голове, я представлял, что я был самим Господом Шивой³⁷, вошедшим в самадхи. Во время этих игр мой ум иногда становился таким тихим, что я и правда чувствовал себя в самадхи. Я не знаю, это ли имеют в виду писания под словом «самадхи», но это приносило мне огромное удовольствие, и я чувствовал себя свободным от всех желаний.

Махараджа Бароды Саяджирао Гайквад установил статую Господа Будды в одном из общественных парков – «Джубили гарденс», о котором я всегда думал как о «саде Будды». Статуя чрезвычайно привлекала меня, потому что в моей голове прочно засела мысль о том, чтобы покинуть дом, – мысль, вдохновленная жизнью и учениями Свами Рамадаса и укрепленная знакомством с жизнью и учениями Шанкарачарьи.

И эта мысль всё время была передо мной в лице статуи Будды – Будды, который в молодости отвернулся от богатств царского сана и удовольствий семейной жизни, как от бесполезных вещей. В моём «саду Будды» нельзя было найти уединение, но, несмотря на это, я часто приходил туда, чтобы созерцать этот образ и размышлять о нём. Он оказал на меня огромное влияние.

Перед тем как оставить дом, я разжег костер из всех моих сертификатов, включая аттестат зрелости. Я хотел освободиться, окончательно и бесповоротно, от всех цепей, что могут меня сковать. Но моя мама была очень расстроена и спросила, зачем было жечь их. «Теперь они мне не нужны», – сказал я. «Возможно, не сейчас, – ответила она, – но какой вред в том, чтобы сохранить их?» «Нет, я никогда не стану штатным работником», – сказал я.

Мысль о том, чтобы покинуть дом, впервые пришла ко мне в 1912 году, но я сурово испытывал себя в течение четырех лет, прежде чем принять окончательное решение. Как только я принял его, я ни разу не оглядывался. Я хотел отправиться в Бенарес по двум причинам. Во-первых, я читал “Western science of education”, а также изучал жития святых и потому считал, что моё образование не будет полным без путешествий. Бенарес имел репутацию хранилища знаний, и там я мог изучать писания. Второй причиной направиться в Бенарес было то, что это было по пути и к Гималаям, и к Бенгалии. Оба этих места обладали для меня сильной притягательностью.

Статуя Будды в Бароде, установленная Саяджирао Гайквадом (фото 1920-е гг.)

Я чувствовал сильную любовь и привязанность к отцу и матери. Я был так глубоко привязан к матери, что в 1918 году вернулся домой, чтобы быть с ней в ее последние минуты. После ее смерти я выбрал две ее вещи, чтобы сохранить как память о ней. Первой было ее любимое свадебное сари, а второй – изображение богини Аннапурны, которому мама неукоснительно совершала ежедневное подношение. Я использовал это сари как подушку в течение многих лет, пока мы не приняли решение использовать только кхади (домотканая ткань) для всех целей, а сари было не из кхади. Я отправился совершить омовение в реке Сабармати и погрузил сари в ее священные воды. Что касается изображения Аннапурны, я использовал его иногда для медитации, которая является формой поклонения. Но оно всегда использовалось для регулярного ежедневного поклонения, и я начал чувствовать, что я был бы более спокоен, если бы он был в руках какой-нибудь набожной женщины, которая бы предлагала ему ежедневную пуджу, как делала моя мать. Я мог бы найти много таких, но у меня была особая вера в Кашибен Ганди³⁸. Я сказал ей: «Это изображение принадлежало моей матери. Примешь ли ты его и будешь ли предлагать ему ежедневную пуджу, как делала она?» С любовью и почтением она согласилась.

Но любовь и привязанность к родителям не могли удержать меня от того, чтобы покинуть дом. Всё остальное блекло перед жаждой духовного поиска. В те годы мне нужно было ехать в Бомбей на промежуточный экзамен. В компании из нескольких человек мы выехали из Бароды. Но я и двое других, Бедекар и Тагаре, вышли из поезда в Бомбей в Сурате и сели на поезд в Бенарес. Я написал своему отцу, чтобы сообщить: «Вместо того, чтобы направиться в Бомбей на экзамены, я еду в другое место. Ты можешь быть уверен, что, куда бы я ни направился, я не приложу руки ни к чему неправильному». Это было 25 марта 1916 года – день, когда я оставил дом.

Часть II
Принятие ярма
(1916–1951)

Махатма Ганди (Подпись с автографом внизу: «Бог есть Истина»)

Поистине Бог – это единственная реальность, и другой не существует. Его Имени как такового нам достаточно, ибо Он один без второго. И все же, как в одном гранате заключено великое множество семян, так в неохватных пространствах Его Бытия есть великое множество святых. В наших исполненных преданности сердцах мы чувствуем, что и у них есть свой дом.

Я, со своей стороны, могу позаимствовать слова Мирабаи³⁹, так как они полностью соответствуют моей точке зрения:

На пути к свободе у меня есть два проводника —
Святой вовне, который дарует благословение,
И Рама, пребывающий внутри.
Божьей милостью я получил благословение такого святого,
Место второго – в моем сердце.

6
Служение Святого

В Каши

В поисках Духовной Реальности я прибыл в Каши (Бенарес). Я нашёл место для жилья на втором этаже дома в Дурга-гхате. В скором времени один из двух моих спутников вернулся обратно домой, а другой остался со мной. Его имя было Бедекар, но мы привыкли звать его Бхола (Невинный), потому что он был очень открытым и бесхитростным. Ко мне он испытывал такую искреннюю любовь, которая не просит ничего взамен.

Однажды, когда мы ещё были в Бароде, Бхола попросил меня пойти с ним на встречу с приехавшим туда садху, Нараяной Махараджем. Сам я неохотно признавал какого-либо садху без тщательного наведения справок, но так как Бхола страстно желал посетить эту встречу, я пошел с ним. Мы смотрели и слушали с краю толпы. Кто-то спросил: «Махарадж, откуда вы прибыли к нам?» Он ответил: «Нараяна пребывает повсюду во Вселенной». Я схватил Бхолу за руку и вытащил его из толпы. «Чего ты меня тянешь?» – запротестовал он. «Если это то, что ты хочешь услышать, – сказал я, – в любое время я могу прочитать тебе это из упанишад. Этому человеку следовало дать прямой ответ на прямой вопрос и сказать им название своей деревни. Ты и вправду Бхола, простофиля!»

У Бхолы было хорошее телосложение. Он мог переплыть через Гангу и обратно, а я мог только стоять и смотреть. Но мы не пробыли в Каши и двух месяцев, как он заболел, и его болезнь внезапно приняла тяжелую форму. Я положил его в больницу Общества Рамакришны, но вскоре стало ясно, что он не поправится, и он тоже понял это. Я спросил его, стоит ли мне известить его семью. «Какой в этом толк? – ответил он. – Они узнают об этом так или иначе». Тогда я спросил, кто, по его мнению, должен зажечь погребальный костер. «Ты», – сказал он, и я согласился. Он умер на следующий день.

Это был мой первый подобный опыт. Я никогда до этого не присутствовал на церемонии кремации. Расходы не были проблемой. Я располагал двумя рупиями, которые заработал, преподавая английский в частной школе. Учитель не очень хорошо знал английский, так что я предложил давать уроки час или около того в день. «Сколько ты за это просишь?» – спросили они. Я ответил, что двух рупий будет достаточно. «Этого хватит?» – спросили они. Я сказал, что, так как я получаю еду бесплатно, большего мне не нужно. Обычно мы ходили в благотворительную столовую, чтобы пообедать, и каждому из нас там выдавали две пайсы⁴⁰, которых хватало, чтобы купить на ужин йогурта и бататов.

Бенарес (Каши) в начале XX века

Двух рупий было достаточно на несколько кремаций, потому что основной частью расходов были дрова для костра. Я организовал кремацию на берегу Ганги и прочитал предписанные мантры. На следующий день, когда я, по обыкновению, отправился поесть в благотворительную столовую, я обнаружил, что пошли слухи: некоторые люди говорили, что я провёл кремацию без надлежащих обрядов. Я возразил: «Нет предела могуществу Ганги. Любой человек, даже любая ворона, кремированные на ее берегах, отправляются прямиком на Небеса, как, несомненно, случилось и с Бхолой».

Я склонен жить настоящим, мало думая о прошлом или заботясь о будущем, но я не забываю происшествия, которые много значили для меня. И потеря моего друга Бхолы – главное из того, что я помню о Каши. Среди других есть воспоминание о Главной Библиотеке. В ней было множество писаний, и я проводил там ежедневно часы, пока не прочитал их все. Я хотел изучать санскрит и спросил пандита, сколько на это потребуется. «Двенадцать лет», – ответил он. Я сказал ему, что не могу выделить столько времени. «Сколько времени ты можешь потратить?» – спросил он. «Два месяца», – сказал я. Он посмотрел на меня в изумлении.

Каждый вечер я проводил час на берегу Ганги. Иногда, как я говорил, я сочинял стихи, которые затем вверял ее водам. Иногда я сидел в медитации или глубоких размышлениях, иногда слушал споры пандитов, которые каждый день происходили у реки. Однажды был спор между сторонниками адвайты (недвойственности) и двайты (двойственности). Группа адвайтистов была объявлена победившей. Я встал. «Мистер председатель, – сказал я, – я хочу сказать кое-что». Председатель видел, что перед ним всего лишь мальчишка, но он разрешил мне говорить. «Сэры, – сказал я, – то, чему вы были свидетелями сегодня, – это поражение для адвайты, а не победа». Противоречивость моего суждения поразила их, но я продолжал: «Как может кто-либо, по-настоящему верящий в адвайту, вообще вступать в споры? Те, кто вовлекается в подобные дискуссии, изначально проиграли. Невозможно вступать в спор, не признавая принципа двойственности». В связи с этим я сказал, что думал, и оставил их.

Когда я был в Бенаресе, мне был необходим замок, и я купил его в магазине на улице, ведущей к благотворительной столовой. Когда я спросил цену, владелец магазина сказал, что он стоит десять анна. Я взял замок и отдал ему деньги. «Я плачу столько, сколько вы просите, но настоящая цена этого замка – две анна; вы просите слишком много». Владелец магазина ничего не ответил, и я продолжил свой путь. Мне нужно было проходить мимо этого магазина каждый день на пути к столовой, но я избегал смотреть в его направлении. Через два или три дня владелец магазина подозвал меня. «Я взял с тебя слишком много за тот замок, – сказал он. – Это было неправильно». И он вернул мне деньги. Это растрогало меня и вызвало уважение.

Из дома я взял с собой лишь одну книгу. Это была «Джнянешвари»⁴¹ – книга, к которой я испытывал глубокое почтение. Однажды ночью меня беспокоил некий сон, поэтому на следующий день я решил, что буду использовать «Джнянешвари» как подушку под голову, – и эти сны прекратились.

Я провёл в Каши два месяца и ещё несколько дней, а затем двинулся навстречу Бапу.

Ашрам Сатьяграха

Ещё в детстве меня привлекали Бенгалия и Гималаи, и я мечтал отправиться туда. С одной стороны, Бенгалия влекла меня революционным духом «Ванде Матарамы»⁴², в то время как, с другой стороны, дорога духовного поиска вела меня в Гималаи. Каши был по пути в оба места, и благодаря какой-то хорошей карме я оказался там. На деле же я отправился не в Бенгалию и не в Гималаи; я отправился к Гандиджи, и с ним я нашёл и покой Гималаев, и революционный дух Бенгалии. Мирная революция, революционный покой – оба эти течения соединялись в нём совершенно по-новому.

Махатма Ганди (Бапу)

Когда я достиг Каши, повсюду говорили о речи, с которой Бапу выступил в Индийском Университете. В ней он много говорил о ненасилии. Его главная мысль была в том, что ненасилия не может быть без бесстрашия.

Он говорил, что внутренняя злоба, которая проявляется в ожесточенных воззрениях и чувствах, хуже открытого физического насилия. Из этого следует, что самым главным аспектом ненасилия является внутреннее ненасилие, которого не бывает без бесстрашия. В том же выступлении он дал негативную оценку тем индийским князям, которые пришли на встречу, нарядившимися в роскошные одежды. Всё это произошло за месяц до моего прибытия, но это до сих пор было у всех на устах. Я прочитал его речь, и она вызвала у меня множество вопросов. Я написал Бапу, изложив свои вопросы, и получил очень хороший ответ. Поэтому через каких-то 10–15 дней я написал снова, поднимая некоторые дополнительные проблемы. Затем пришла открытка. «Те вопросы о ненасилии, которые вы подняли, – писал он, – нельзя разрешить в письмах. Нужен глоток жизни. Приезжайте и оставайтесь со мной в ашраме несколько дней, чтобы мы могли встречаться время от времени». Мысль, что сомнения могут быть скорее разрешены жизнью, нежели разговорами, очень мне импонировала.

Вместе с открыткой пришел перечень правил ашрама, который привлек меня ещё больше. Никогда ранее ни в одной ситуации я не сталкивался ни с чем подобным. «Цель этого ашрама, – прочитал я, – служить нашей стране так, чтобы это содействовало благоденствию мира в целом. Мы принимаем следующие обеты как необходимые для достижения этой цели». Затем следовали одиннадцать обетов: истина, ненасилие, неворовство, умеренность, физический труд и так далее. Это показалось мне поистине удивительным. Я читал много книг об истории, но никогда не слышал о том, чтобы обеты считались необходимыми для национального освобождения. Таким вещам, думал я, место в религиозных текстах, в «Йогашастре», и они для того, чтобы направлять преданных, но я нашел того, кто настаивает, что они необходимы также для служения своей стране. Вот что привлекло меня в Бапу. Я чувствовал, что он был человеком, который ставил перед собой в одно и то же время две цели: политическую свободу и духовное развитие. Я был в восхищении. Он сказал «приезжайте», и я поехал.

Я сошел на железнодорожной станции Ахмедабад 7 июня 1916 года. Багажа у меня было немного, так что я положил его на голову и отправился в путь, по ходу спрашивая дорогу. Я пересек мост Эллис и достиг ашрама Кочраб примерно в восемь утра. Бапу доложили, что прибыл новый человек, и он послал мне сообщение с просьбой встретиться с ним после того, как я приму ванну. Я застал его занятым нарезкой овощей. Это тоже было в новинку. Я никогда не слышал о национальном лидере, который бы занимался такой работой, и эта картина стала для меня уроком в том, что касалось физического труда. Бапу вложил нож мне в руку и посадил меня за работу, которую я никогда прежде не делал. Это было моим первым уроком, моим «посвящением».

Пока мы сидели и резали овощи, Бапу задал мне несколько вопросов, а затем сказал: «Если тебе нравится это место и ты хочешь провести жизнь в служении, я буду очень рад, если ты останешься». Затем он продолжил: «Но ты выглядишь очень слабым. Это правда, что те, кто ищет самопознания, обычно не крепки физически, но ты выглядишь нездоровым. Те, кто достигает самопознания, никогда не болеют». Это было моим вторым уроком. Я никогда не смогу забыть того, что Бапу сказал мне тогда.

После этого у меня не было больше разговоров с Бапу, за исключением разговоров об имеющейся неотложной работе. Обычно я был полностью погружен в работу, но я также часто слушал его беседы со множеством людей, которые приходили его увидеть. Он знал, что я был исполнен благих намерений, но остальные скорее были склонны считать меня дурнем. В течение одной из таких бесед он высказал мнение, что некий комментарий «был второстепенным оборотом». Я прервал его. «Нет, – сказал я, – это язык преданности». «Ты прав, – сказал Бапу без промедления, – язык знания и язык преданности – не одно и то же». Это было так на него похоже – послушать с уважением кого-то вроде меня, ещё вчера мальчишку, и согласиться с тем, что я сказал. После этого остальные тоже стали ко мне прислушиваться.

Тем не менее общепринятое невысокое мнение обо мне определённо находило подтверждение. В двадцать один я был очень зеленым юнцом и, как знают мои друзья, у меня было мало того, что называют лоском и хорошими манерами. Я почти ни с кем не разговаривал, я занимал себя работой или был увлечен учебой, медитацией или размышлениями. Одним утром я встал рано и вслух читал упанишаду у себя в комнате. Кто-то услышал меня и рассказал Бапу, что я знаю санскрит. Он задал мне несколько вопросов, и с тех пор время от времени просил меня сказать что-нибудь в течение общей молитвы. Так жизнь шла своим чередом.

Бапу, казалось, решил взяться за меня и привести меня в форму. Позднее, когда последователи приходили к нему в Севаграм, он спрашивал: «Вы встречались с Винобой? Если нет, вам непременно стоит это сделать». Одним из этих друзей был известный индийский революционер. По совету Бапу он прибыл в Павнар, чтобы увидеться со мной. Когда он пришел, я копался в поле. Я поднял голову и увидел его стоящим неподалеку. Я спросил его, почему он пришёл. «Просто чтобы получить ваш даршан», – ответил он. Что я мог сказать? Он оставался там еще какое-то время, но ничего больше не вымолвил. Позже он пожаловался Бапу: «К какому человеку ты меня послал? Он даже не поговорил со мной!» У Бапу было близкое к истине представление о том, что произошло. «Что он делал?» – спросил он. «Копался в земле». «Тогда есть ли причина быть недовольным? Виноба работал. Как он мог с тобой разговаривать? Мой дорогой, ты что не знаешь, что, если хочешь увидеться с кем-то, тебе стоит сперва назначить встречу?»⁴³

Вот так Бапу справился с тем посетителем, но в следующий раз, когда мы встретились, тот обратился ко мне с упреком: «Мой дорогой товарищ, когда кто-то приходит увидеть вас, часть вашей работы – встретиться с ним и поговорить». Таким образом, мало-помалу, Бапу воспитывал меня. Он приручил то дикое создание, которым я по натуре являюсь, и, пока я сидел у его ног, он превратил меня из варвара в слугу всех людей. Это в его обществе я начал чувствовать жажду служения, увидев Бога в человечестве. Это служение стало для меня инструментом поклонения Богу.

Не знаю, испытывал ли меня когда-либо Бапу, но я определённо его испытывал, и, если бы мне показалось, что он каким-то образом не оправдал ожиданий, я бы не остался. Он не прогнал меня, несмотря на все недостатки, которые разоблачил его проницательный взгляд, но я со своей стороны не остался бы, если бы обнаружил, что в его преданности Истине чего-то недостает. Я встречал множество прославленных «Махатм», которые считали себя освобожденными душами, совершенными существами. Никто из них не обладал притягательностью для меня. Но Бапу, который всегда считал себя несовершенным, чрезвычайно меня привлекал. «Я всё ещё очень далек от Абсолютной Истины», – говорил он, и он имел на меня намного больше влияния, чем любой из тех, кто утверждал, что достиг ее.

Когда я встретил Бапу, я был очарован гармонией между внешним и внутренним, которая была в нем. Также это от него я узнал значение карма-йоги (пути действия для духовного освобождения). Конечно, о ней сказано в «Гите», но в жизни Бапу она нашла свое воплощение; в нём я увидел ее на практике. В «Гите» есть описание стхитапраджни – человека непоколебимой мудрости. Встретить такого человека было бы величайшим благословением. Своими собственными глазами я видел того, кто подошел очень близко к этому великому идеалу.

Я многое приобрел от пребывания в ашраме с Бапу, где жизнь ощущалась как единое и неделимое целое. Бапу никогда не думал о себе как о чьем-то гуру или ученике, как и я. Я не являюсь чьим-либо гуру или учеником, хотя я полностью согласен с тем, что гуру может иметь огромное значение. Гуру, который является абсолютно совершенной душой, в действительности может быть способен освободить ученика даршаном, прикосновением или одним лишь словом – и даже единственно внутренним намерением. Но для меня это только теория, потому что на практике такого гуру я не встречал. Я могу только сказать, что вещи, которые я понял, живя с Бапу, приносят мне пользу по сей день. Я был как ребенок, который живет с матерью и поэтому получает ценные уроки, которые никто другой не может дать.

В определенный момент существовал план, согласно которому Бапу должен был отправиться помогать Абдулу Гаффару-хану⁴⁴. Он чувствовал, что может не вернуться, поэтому он позвал меня, чтобы всё обсудить. Я провел с ним около пятнадцати дней. Первые два или три дня он задавал мне вопросы, затем я начал задавать вопросы ему. Я спросил его о его собственном переживании Бога. «Ты говоришь, что Бог – это Истина, – сказал я. – Хорошо, но ты также сказал нам, что перед тем как ты предпринял голодовку, внутренний голос говорил с тобой. Что ты имел в виду? Есть ли в этом нечто мистическое?» «Да, – сказал он, – определённо есть. Это нечто в самом деле выходящее за рамки обычности. Я слышал голос очень четко. Я спросил, что мне делать, и мне был ответ, что я должен голодать. Я спросил, как долго, и ответ был – двадцать один день».

Это история о личном опыте, где одна сторона задаёт вопросы, а другая отвечает, совсем как (в «Гите») Господь Кришна говорит с Арджуной. Бапу был поборником Истины, так что точность его рассказа я не ставлю под сомнение. Он сказал, что Бог говорил с ним лично, поэтому я спросил его: «Ты думаешь, это возможно, чтобы Бог принимал видимую форму?» Он сказал: «Нет, я так не думаю, но голос я слышал ясно». «Как это может быть? – ответил я. – Если форма преходяща, то и голос тоже. А если Он говорит голосом, почему бы Ему также не проявить себя в форме?» Затем я упомянул подобные мистические опыты других людей и подробно изложил некоторые свои собственные переживания. В итоге он согласился, что хотя он сам слышал лишь голос, это не значит, что зрительное восприятие Бога невозможно.

Когда печаталась его биография, Бапу спросил меня, что я о ней думаю. «Ты поборник Истины, – ответил я, – и ты бы не написал ничего недостоверного, поэтому она не принесет никакого вреда. Не могу сказать, насколько она будет полезной, потому что каждый читатель возьмет из нее то, что будет ему по вкусу». «Я услышал то, что хотел, – сказал Бапу. – Мне достаточно того, что она не принесет вреда». Он нарисовал пальцем в воздухе большой круг. «В конце, – сказал он, – все наши попытки сводятся к нулю. Всё, что мы можем делать, – это служить, и остановиться на этом». Эти слова Бапу я возвел на престол моего сердца; они содержат в себе его философский подход к жизни.

Годовая отлучка

В 1917 году, с позволения Бапу, я на год покинул ашрам, отчасти чтобы восстановить здоровье, отчасти ради учебы. В первую очередь я намеревался отправиться изучать санскрит в Вай. Из-за своей любви к «Гите» я уже начал учить его дома с помощью моего друга Гопалрао. В Вай была хорошая возможность продолжить, потому что Нараяна Шастри Марате – ученый, который всю свою жизнь был брахмачарьей, – находился там и обучал веданте и другим философским системам. У меня было сильное желание учиться у него, и я задержался там надолго, изучая упанишады, «Гиту», «Брахма-сутры» (с комментарием Шанкарачарьи) и философию йоги Патанджали. Также я прочитал «Ньяя-сутру», «Вайшешика-сутру» и «Яджнавалкья-смрити». Это принесло мне удовлетворение, и я чувствовал, что отныне могу продолжить свое обучение, если мне захочется, не завися от учителя.

Другой моей целью было улучшение здоровья. Первым шагом на пути к ней были регулярные ежедневные прогулки по десять-двенадцать миль. Затем я начал молоть по шесть-восемь килограммов зерна каждое утро; и в заключение я выполнял йогическое упражнение, которое называется «Сурья намаскар» (Приветствие Солнцу) три сотни раз в день. Эти физические активности восстановили мое здоровье.

Также я внимательно подходил к выбору пищи. В течение первых шести месяцев я ел соль, но позднее от неё отказался. Я совсем не использовал специи и дал обет никогда больше их не использовать. В течение одного месяца я жил только на бананах, лаймах и молоке, но обнаружил, что это ослабило меня.

В итоге я довольствовался тремя четвертями сиры молока, двумя чапати (лепешками) из проса (весом примерно двадцать тол), четырьмя или пятью бананами и (когда можно было достать) одним лаймом. У меня не было желания есть что-то только из-за вкусовых качеств, но меня тревожило, что эта диета обходилась мне весьма дорого. Я тратил примерно одиннадцать пайс в день: четыре пайсы на фрукты, две пайсы на муку, пять на молоко.

Я придерживался этой диеты, чтобы поддерживать свое здоровье, но не забывал и о выполнении одиннадцати обетов. Несмотря на то, что я находился за пределами ашрама, я был настроен следовать его жизненному укладу. Я соблюдал не только обет незаинтересованности во вкусе еды, но также обет отказа от собственности. Я владел лишь несколькими вещами: деревянной тарелкой, миской, лотой (латунный сосуд, который используют как кружку), парой дхоти, одеялом и несколькими книгами. Я принял обет не носить рубашки, шапки и пальто, и не использовал ткань иностранного производства – только индийское домотканое сукно. Это значит, что я также соблюдал обет свадеши. И я считаю, что соблюдал еще три: обет истины, обет ненасилия и брахмачарьи – настолько, насколько я их понимал.

Вдобавок к личной дисциплине я предпринял некоторое общественное служение. Я провел курс занятий по «Гите» для шести студентов, обучив их тексту и объяснив его значение. Четверо других студентов изучали шесть глав «Джнянешвари», и ещё два изучали девять упанишад. Сам я не очень хорошо знал хинди, но каждый день читал газеты на хинди со своими студентами и поэтому внес свой вклад в популяризацию хинди на территориях страны, где говорят на маратхи.

1.На хинди слово «автобиография» звучит как atma-katha, дословно «история я».

2.Ахимса – поведение и образ действий, при которых первым требованием является ненанесение вреда – ненасилие. Ахимса определяется как поведение, ведущее к уменьшению зла в мире, направленное против самого зла, а не против людей, его творящих (отсутствие ненависти).

3.Эта цитата взята из «Гитанджали» («Жертвенные песнопения») – сборника, состоящего из 157 стихотворений индийского писателя, поэта, драматурга, художника, композитора и общественного деятеля Рабиндраната Тагора. Англоязычная версия сборника была отмечена Нобелевской премией по литературе в 1913 году. – Прим. пер.

4.Сатьяграха (санскр. – упорство в истине), кампания гражданского неповиновения с применением тактики пассивного сопротивления, разработанной Мохандасом Ганди в Южной Африке и широко применявшейся в Индии в борьбе против британского правления. – Прим. пер.

5.«Конструктивная работа» означает программу основных социальных реформ Махатмы Ганди.

6.Шикха – прядь волос на затылке, указывающая на принадлежность к брахманскому сословию. – Прим. пер.

7.Об этом рассказывается в начале части 3.

8.Мирная армия – идея, разработанная Ганди и позднее Винобой..

9.Основоположник джайнской религии.

10.«Открытие Индии» – знаменитая книга Дж. Неру, одного из лидеров национально-освободительного движения Индии, ее первого премьер-министра. Была написана им в тюрьме в 1944 году. В книге рассказывается об истории, драматических страницах освободительной борьбы, культуре, религии, быте и традициях Индии. – Прим. ред.

11.Имеется в виду Ади Шанкарачарья (788–820).

12.Кабир (1440–1518) – великий поэт-святой, писавший на маратхи.

13.Мандук означает «лягушка». «Мандукья-упанишада» – одна из главных упанишад.

14.Здесь, видимо, закралась ошибка. Лягушачьи лапки считаются деликатесом во Франции.

15.«Бапу» означает «отец». Так называли Махатму Ганди.

16.Веретено, используемое для ручного прядения хлопка.

17.Церемониальное поклонение.

18.Неочищенный коричневый сахар.

19.Деревенские дешевые сигареты, скрученные вручную.

20.Ганапати, или Ганеша, – индуистское божество с головой слона. Ганеша-чатуртхи – праздник, посвященный Ганеше, который начинается на четвертый день лунного месяца и длится вплоть до четырнадцатого дня.

21.Еда, предлагаемая Богу, а позднее распределяемая между преданными.

22.Даршан буквально означает «видение» или «взгляд». Считается, что взгляд на святого человека приносит смотрящему духовную пользу.

23.Традиционный жест покаяния.

24.Празднование Дня рождения Шри Рамы и Шри Кришны.

25.Одна тола равна 11,3 грамма.

26.Праздник, посвященный богу в форме змеи.

27.Священное целебное растение.

28.Хлебное дерево (лат. Artocarpus altilis) – однодомное дерево семейства Тутовые, вид рода Артокарпус.

29.Один сир равен 80 толам и составляет 907 грамм.

30.Удерживание под контролем телесных импульсов, особенно сексуальных.

31.Штаб-квартира Ассоциации в Вардхе.

32.«Ману-смрити» («Законы Ману») – памятник древнеиндийского права, древнеиндийский сборник религиозно-нравственных и правовых предписаний, приписываемый традицией легендарному прародителю человечества – Ману.

33.Один из уровней среднего образования в Индии.

34.«Кто идет?»

35.Дивали – главный индийский и индуистский праздник. Дивали отмечается в новолуние в октябре/ноябре как «Фестиваль Огней» и символизирует победу добра над злом, и в знак этой победы повсеместно зажигаются свечи и фонарики.

36.«Священная нить», или «священный шнур», представляет собой хлопковую нить ручного прядения, которую носят перекинутой через левое плечо. Священный шнур носят главным образом индусы-мужчины, принадлежащие к варне брахманов.

37.Господь Шива, «Великий Йогин», изображается как принимающий на свою голову воды Ганги, спадающие с Небес.

38.Жена Чаганлала, двоюродного брата Ганди. С мужем и двумя сыновьями, Кришнадасом и Прабхудасом, она посвятила себя конструктивной программе Гандиджи.

39.Поэтесса-святая XV века.

40.Здесь суммы указаны в пересчете на старый курс индийской валюты. В настоящее время пайса – это около двух третьих от ценности старой пайсы. Анна равна четырем пайсам, а в рупии 16 анна.

41.Комментарий к «Гите», написанный святым Джнянешваром.

42.Популярная народная песня.

43.Эта история относится к более позднему периоду, когда Виноба, как описывается далее, переехал в Вардху, а затем – в Павнар.

44.Руководитель национально-освободительного движения в северо-западной пограничной провинции, известный как «пограничный Ганди».

Pulsuz fraqment bitdi.