Kitabı oxu: «Нью-Йорк. Карта любви»

Name: Нью-Йорк. Карта любви
Author: Ками Блю
ISBN: 978-5-389-31818-2

Şrift:

Обо всем пройденном пути, о его поворотах, спусках и подъемах, пути, ведущем к тому нежданному-негаданному человеку, который все равно появится и заставит тебя расцвести, перевернет твою жизнь с ног на голову и сделает ее прекрасной

Люби меня иль ненавидь, мне все едино.
Коль любишь – жить я буду в твоем сердце,
А если ненавидишь – в разуме твоем.
Цитата, приписываемая в Интернете Шекспиру

Camy Blue

THE LOVE MAP

This edition published by arrangement with Walkabout Literary Agency s.n.c. and Synopsis Literary Agency

Издательство Азбука^®

ПЛЕЙЛИСТ ДЛЯ АТМОСФЕРЫ

1. «Someday We’ll Know» – New Radicals

2. «Two Ghosts» – Harry Styles

3. «Karma» – Taylor Swift

4. «You’re So Vain» – Carly Simon

5. «bad idea right?» – Olivia Rodrigo

6. «How You Get the Girl» – Taylor Swift

7. «Moon River» – Louis Armstrong

8. «Isn’t She Lovely» – Stevie Wonder

9. «Cry» – Cigarettes After Sex

10. «That’s All There Is to That» – Dinah Washington

11. «Kiss Me» – Sixpence None The Richer

12. «She Will Be Loved» – Maroon 5

13. «Paper Rings» – Taylor Swift

14. «What A Diff’rence a Day Made» – Dinah Washington

15. «Bad Liar» – Selena Gomez

16. «Will You Still Love Me Tomorrow?» – Amy Winehouse

17. «A Sunday Kind of Love» – Etta James

18. «Can’t Take My Eyes Off You» – Frankie Valli

19. «The Way You Look Tonight» – Frank Sinatra

20. «My Love Mine All Mine» – Mitski

21. «She» – Elvis Costello

22. «greedy» – Tate McRae

23. «Cruel Summer» – Taylor Swift

Начальные титры

Если вам интересно, какое отношение к моей жизни, предшествующей этой истории, имеют Ричард Гир, Джулия Робертс, Мег Райан, Том Хэнкс, Хью Грант и прочие голливудские актеры, ответ таков: никакого.

На самом деле, слово «история» тут не очень подходит. Любой редактор наверняка потребует использовать что-нибудь более коммерчески перспективное, вроде: «Шокирующие любовные приключения разочарованной женщины».

Начнем с того, что я не из тех девиц, которые, вылив на голову полфлакона клубничного шампуня, распевают «Someday We’ll Know», воображая, что лейка душа – это микрофон. И не из тех, что скользят по льду Рокфеллер-центра под мерцающими рождественскими гирляндами, надеясь совершенно случайно налететь на мужчину своей мечты. Пробежкам по аллеям Центрального парка для поддержания тонуса и приведения фигуры в идеальное состояние я предпочитаю добрую порцию пастрами на ржаном хлебе в «Карнеги дели» на Седьмой или большую коробку печенья в кондитерской «Магнолия», независимо от погоды и невзирая на орду голодных туристов.

То есть ответственности за случившееся я не несу. Мне просто хотелось написать что-нибудь менее нелепое, чем колонка, которую я вымучивала в одном женском журнале. Если бы все зависело от меня, никакие романтические комедии и мелодрамы не нарушили бы течения моей серой, тривиальной жизни.

Короче, я хочу, чтобы всем с самого начала было ясно: проблемы по большей части в моей карме, которая, похоже, не задалась, а остаток можете отнести на счет ожиданий наивных читательниц дамских романчиков с неизменно счастливым, но маловероятным в реальности финалом. Что они находят в компульсивном потреблении романтической белиберды, я понятия не имею и (внимание, спойлер!) в то субботнее утро, когда все началось, была совершенно не готова так вляпаться.

Глава 1

ГРЕЙС

Ненавижу субботние утра. Ньюйоркцы, в соответствии с принятым во всем мире сценарием, не переваривают понедельники. Я же предпочитаю работать, а не скучать все выходные в одиночестве на фоне мельтешащих кадров старых фильмов с Майком Николсом и Артуром Пенном. Настроение отнюдь не улучшил визг Сержантки, сверлящий мои барабанные перепонки. Пытаюсь расшифровать ее голосовое сообщение, одновременно сидя на унитазе и листая последний номер «Американского кинематографиста».

Сержантка, в миру известная как Молли Митчелл, наполняет своими отдаленными раскатами крохотную ванную моей крохотной однушки, скромно притулившейся под лестницей. Я делю ее с котом Портером и колонией плесени, обитающей в углу над стиральной машиной.

– Грейси, ты же знаешь, что можешь все-все нам рассказать, верно? Мы с твоим отцом понимаем: тебе нелегко найти другого мужчину после… – Один бесконечно долгий миг голосовое шелестит молчанием. – В общем, одна ты будешь или с кем-нибудь, все равно, но сообщи, когда соберешься приехать. Ева уже в курсе, она тебя встретит, Том с Клэри готовы предоставить в твое полное распоряжение комнату для гостей, хотя, с другой стороны, ты всегда можешь остановиться у нас в мансарде. Тесновато будет, конечно, но мы тебя ждем не дождемся. Твой отец уже весь извелся!

Рассеянно слушаю, сматывая в клубочек шнурок от пижамных шортов. До рокового дня еще два с половиной месяца, а она уже раздает приказания и разрабатывает план кампании. Точь-в-точь агрессивный штабной офицер, готовящий сражение.

«Это тридцать пятая годовщина свадьбы, а не сама свадьба!» – хочется крикнуть мне, но, по счастью, наши контакты ограничиваются голосовыми сообщениями: вопрос-ответ, эдаким словесным пинг-понгом, длящимся уже пять лет. Мысль о грядущем возвращении в Алтуну, штат Пенсильвания, и о невыносимой неделе, которую придется там провести, пугает меня больше, чем все остальные проблемы, вместе взятые. К слову, список проблем уже растянулся на многие мили.

Отрываю клочок туалетной бумаги, провожу им, где следует, натягиваю трусы, махровые шорты, после чего топаю в гостиную (она же кухня, она же спальня) своих подлестничных апартаментов в сорок пять квадратов, идеально приспособленных для размножения бактерий. Между тем мать не перестает разглагольствовать:

– Прием, разумеется, устроим шикарный, даже не сомневайся. Я попросила обо всем позаботиться Бриджит из кондитерской. Ах да! Хочу обновить прическу, что скажешь? Клэри говорит, отличная идея, ты как считаешь? Сообщи, когда будет время. Понимаешь, я решилась на нечто радикальное, в духе Мэрил Стрип из «Ревности»… Ладно, мне некогда. Умоляю, Грейси, позвони, как только сможешь, и, ради бога, не увлекайся мучным, иначе к Рождеству не влезешь в платье, которое я тебе купила!

Скормив мне эту последнюю пилюлю, голос матери уступает место блаженной тишине. Наша Сержантка верна себе и не забывает подчеркнуть, что, даже находясь за тридевять земель, беспокоится о моей фигуре и количестве углеводов, которыми я не моргнув глазом набиваю желудок.

Конечно, я не такая стройная, как Клэри, и не такая спортивная, как Элла, но главное в другом. Я запятнала себя величайшим грехом, покинув родимый дом ради города, который никогда не спит, оставив некоторый зазор между многочисленной шумной родней и собственным психическим здоровьем.

«Чушь, – думаю с оттенком раздражения. – Не хватало только остановиться у Клэри с Томом, у меня еще есть гордость!» Мелькает мысль звякнуть Элле, самой нормальной из Митчеллов, и попросить политического убежища. Мне неприятно даже то, что Клэри предложила погостить у них. Как можно быть такой толстокожей и не сообразить, что пребывание рядом с ее мужем, братом моего бывшего, который – упс! – после трех лет отношений решил жениться на моей лучшей подруге, станет ядерным апокалипсисом для моего эмоционального состояния?

Да пошли вы все!

Пинаю корзину с грязным бельем и роюсь в комоде в поисках чистой футболки.

– Черт побери, Портер, почему я вечно везде опаздываю? – задаю сакраментальный вопрос, и кот мяукает, крутя хвостом.

«Молоко, ополаскиватель, прокладки», – повторяю про себя. Вечером нужно заскочить в магазин. Натягиваю худи с гербом Колумбийского университета, хотя давно уже не студентка, закалываю шоколадно-каштановую гриву тупым карандашом. Челка падает на глаза, сдуваю ее с раздражением. Не забыть попросить Си У ее укоротить.

Я готова. Более или менее. Красные «конверсы» и сумка с бахромой песочного цвета прилагаются.

– Скоро вернусь, – обещаю коту. – А ты пока постарайся не точить когти о диван, денег на новый у меня нет. Заранее благодарю.

На Тридцатой осенний ветер вовсю обдувает «Асторию» запахами деревенского салата и острых фрикаделек из соседнего греческого ресторанчика. Верхушки деревьев уже начали менять цвет, листва постепенно желтеет и краснеет. Сегодня первое октября, через несколько недель ударят первые холода. От этой мысли губ касается улыбка. Осень всегда была моим любимым временем года, а осень в Нью-Йорке к тому же умопомрачительно красива. Надеваю беспроводные наушники и прибавляю шаг. Звуки «Two Ghosts» Гарри Стайлза заглушают городской шум, и я бодро несусь к Куинсбридж-парку. Некоторое количество песен спустя, вся в мыле, добираюсь до угла, где меня ждут друзья; я опоздала, и они наверняка уже недовольно бубнят.

– Удивительно, как тебя до сих пор не уволили, – подает реплику Си У, прожигая меня взглядом.

– Кто тогда поведает нам, как снять кожу с курицы, не повредив бедрышек? – вторит ему Алва.

– Да никто из вас двоих понятия не имел, как вылечить ожоги от горячей эпиляции, пока ваша покорная слуга не подсказала вам приложить целебную банановую кожуру к вашим прекрасным задницам, – парирую я. – Так что моя деятельность, скажем так, общественно полезна.

Продолжая хихикать, Алва берет меня под руку:

– Вести колонку полезных советов для фрустрированных домохозяек не только социально вредно, но, осмелюсь сказать, унизительно для колумниста.

– И когда ты успела вновь поступить в университет? Грейс, твой гардероб нуждается в зрелой сексапильной одежде, а не в выцветших худи невнятного цвета, – добавляет Си У.

– Вы заставили меня вылезти из раковины, чтобы провести душеспасительную беседу о моем гардеробе?

– Чрезвычайная ситуация с разбитым пенисердцем, – объявляет моя подруга, пока мы идем по длинной дорожке с видом на мост Куинсборо и остров Рузвельта.

– И чего там больше, пениса или сердца? – Я смотрю на прядь гладких черных волос корейца Си У, нью-йоркца в третьем поколении.

– Пениса там много. – Он закусывает губу. – Проблема в том, что парень мне очень нравится, а я уже знаю, что между нами не срастется.

В который раз спрашиваю себя, зачем они впутывают меня в свои любовные шашни. Хотелось бы им напомнить, что от сочетания слов «Грейс» и «любовь» в одном предложении меня тошнит. У Алвы сексуальных историй больше, чем у кубистки-нимфоманки. Она оправдывается тем, что, будучи костюмером, вынуждена встречаться с кучей сексуально раскрепощенных красавчиков. Си У, напротив, неисправимый романтик в поисках истинной любви, для чего ему приходится проводить множество полевых испытаний.

– Пока мне трудновато понять, расскажи все с самого начала.

– Да ну? – хмыкает он. – Джош, размер XL, ординатор ортопедического отделения больницы «Маунт-Синай». Мы встретились на вечеринке в мексиканском стиле у друзей моих друзей. Короче, длиннющие черные ресницы, сумасшедший секс… Прикинь: ест, не чавкая! Следит, чтобы на зубах не было остатков гуакамоле, когда он меня целует…

– Ну, если он следит за остатками гуакамоле, в чем проблема?

– А проблема в том, – кривится Си У на мое нетактичное замечание, – что я узнал: он добрых два года был с Алексом.

– Какова на самом деле вероятность связаться с бывшим твоего бывшего? Что называется, клинический случай. – Алва поворачивается ко мне. – Вот о чем нужно писать, Грейс. Это тебе не «Как до блеска и не оставляя разводов отмыть краны с помощью яблочного уксуса».

– Не отклоняйтесь, – злится Си У. – Что, если Джошу нужна просто грязная и страстная интрижка в перерывах между дежурствами? – хнычет он. – Блин, Джош мне правда нравится, у него даже ямочки есть!

– Никогда не понимала всеобщей тяги к двум вмятинам на лице.

– Ты воплощенное зло, Грейс Митчелл, антихрист любви, сгусток тьмы в хрупком сосуде, внешне безобидном, а потому вдвойне опасном.

– Шарлотта сказала бы, что у тебя проблема с наречиями, – замечаю я.

– В любом случае проблема яйца выеденного не стоит, – обрывает Алва наши препирательства и приглаживает густые черные волосы, уложенные на манер амазонки. – Просто скажи Джошу, что не нуждаешься в грязных страстных интрижках. Исследования показывают, что семьдесят процентов пар распадаются из-за неспособности партнеров говорить словами через рот.

– И где ты это вычитала? Только не говори, что почитываешь моих конкурентов!

– Слушай, я еще слишком молода, чтобы беспокоиться о тонусе кожи или искать рецепт вкуснейшего яблочного пирога. Тебе стоило бы ориентироваться на «Top Woman», осовременив никчемный журнальчик, где ты пашешь.

Что же, в правоте ей не откажешь. Но так уж вышло, что нелепые заметки в рубрике «Как поступила бы идеальная домохозяйка?» дают мне средства к существованию, а в Америке еще хватает женщин, желающих почитать о принце на белом коне и о том, как лучше решить рутинные домашние проблемы. Согласна, обе темы кошмарно антифеминистские, но когда к тебе ночью вваливается техасский арендодатель в жутких камперос и требует квартплату, это немного напрягает.

Больше всего я ценю Нью-Йорк за то, что определенный тип женщин (вроде Клэри или моей матушки, если на то пошло) здесь в меньшинстве по сравнению с такими, как я или Алва. Теми, которые живут в стиле: «Тестостерон? Нет, спасибо, я уж как-нибудь сама». Если ты самая младшая из троих братьев и двух сестер, приходится поработать локтями, добывая место под солнцем. По счастью, в Нью-Йорке места хватает всем (тот факт, что мне место нашлось лишь под обшарпанной лестницей, в принципе несущественен, главное – идея).

– Объясни, почему ты так стремишься к устойчивым отношениям? – спрашиваю я Си У. – Ты умный, у тебя зарплата больше, чем у меня, – так ли уж важно, хочет он секс-онли или нет? Просто расслабиться и потрахаться? Развлекайся и ты, а заодно пошли под фанфары иррациональное стремление быть серьезным.

– Грейс, ты в курсе, что тебе почти двадцать пять?

– Положим, двадцать четыре с половиной, и что с того? – Я морщусь – мы как раз проходим мимо киоска, где продают бейглы с упоительно пахнущим копченым лососем.

– Часики-то тикают, Грейс.

– А еще мужчина! – возвожу я очи горе. – В любом случае я предпочитаю одиночество глупой иллюзии, которую вы зовете любовью. При таком количестве разводов в Нью-Йорке следовало бы организовать движение против фильмов, оканчивающихся на фразе «А потом они жили долго и счастливо». Никто ведь не показывает, как после финального поцелуя в «Красотке» Эдвард Льюис возвращается с работы домой и они с Вивиан препираются из-за того, чья очередь мыть посуду, постепенно охладевают друг к другу и все заканчивается тем, чем всегда, – крахом.

– Опять двадцать пять. Давайте сделаем глубокий вдох и вспомним, что это в тебе говорит синдром Маркуса.

– Должна же она когда-нибудь излечиться, – бурчит Си У, задетый моей язвительной тирадой.

– Я уже от всего излечилась и смотрю на жизнь без розовых очков.

– Ну разумеется. Но там, – он показывает на низ моего живота, – не все еще заросло паутиной, и табличка «Закрыто на переучет» уже снята, нет?

– Сам знаешь, чем все кончилось, когда я попробовала сбегать на свидание с Салливаном, – выпаливаю несколько нервознее, чем надо.

Мои друзья умолкают. История с Салливаном запечатана семью замками и запретна, как инопланетянская Зона 51. Если Маркусу мы от души перемываем косточки, то о Джордже я ни с кем говорить не могу.

Мы встречались с ним около месяца, сразу после того, как я окончила университет. То, что он пытался со мной сделать, до сих пор вызывает во мне вспышки ярости и припадки болезненного беспокойства.

Развеять напряжение, созданное мною самой, – например, пошло пошутить – я не успеваю: просыпается мой телефон. Выуживаю его из сумки. Смотрю на экран. Офис. Вот черт! За каким я им сдалась? Может, забыла сослаться на «нужный» источник или не вовремя отправила статью? Прокручиваю все это в голове, однако никаких причин для неурочного звонка не нахожу.

– Алло, – произношу с тревогой.

– Грейс, это Шарлотта! – орет трубка, и я вытягиваюсь по стойке смирно.

Да чтоб ее. Какого хрена нужно от меня в субботу моей главной редакторше?

– Слушаю, Шарлотта, – отвечаю голосом человека из команды в полной боевой готовности. Мою физиономию, выглядящую как «Крик» Мунка, она не видит.

– Редакционное совещание в понедельник утром, ровно в девять. Чрезвычайно важное, я бы сказала. Опоздания недопустимы!

Хмм. Я никогда не участвовала в редакционных совещаниях. Моя колонка советов домохозяйкам настолько важна, что мною занимается зам одной из протеже Шарлотты. Говоря по-простому: я – последнее звено в пищевой цепочке.

– То есть мне тоже надо быть? – уточняю довольно фамильярно. Если кто-то позволит себе даже косвенно намекнуть на возраст Шарлотты Эванс, будет немедленно уволен.

– Иначе зачем бы я тебе звонила? Узнать, где ты купила кошмарные носки, которые были на тебе вчера? – едко отвечает телефон.

– Нет-нет, я… Я не то имела в виду… Значит, ровно в девять. Ясно. Буду, – пытаюсь изобразить энтузиазм, но выходит не очень.

– Сделай одолжение, Грейс. И помни: опоздание будет равносильно…

– Увольнению, – заканчиваем мы обе хором, и Шарлотта отключается.

Да что ж это такое! Алва и Си У выжидательно смотрят на меня.

– Верховная главнокомандующая модного треша желает, чтобы я явилась на редакционное совещание, – выдавливаю я мрачно или взволнованно, сама не знаю.

– Ур-ра! – Си У хлопает в ладоши. – Надеюсь, в этот раз тебе улыбнется удача и ты получишь что-нибудь поинтереснее, чем «Как избавиться от отеков лодыжек после целого дня на каблуках».

Развеселить меня ему не удается. Еще и потому, что как раз эту заметку я писала, между прочим, всерьез!

– Катастрофа! – принимаюсь превентивно ныть. – Катаклизм, атомная война, конец всему! Задницей чую, она позвонила мне для того, чтобы нагрузить работой, которую никто другой не захотел выполнять. Или… – я сладко холодею, – будет как в фильмах. Сотрудникам объявят о резком сокращении штатов, и меня первой выкинут на улицу.

Алва решительно берет меня под локоть и тащит к киоску, который мы недавно миновали.

– Или глава компании окажется крутым красавчиком и влюбится в тебя. Почему нет? Идем, идем, тебе нужны самый большой брецель и кофеин…

– Мне нужны деньги, Алва, иначе я умру в нищете и одиночестве в грязном закоулке Бронкса, утирая слезы хвостом Портера.

– Кофеин возбуждает, – возражает Си У. – Тебе требуется ромашка, много ромашки.

– Кофеин – живая вода для жителей этого города. Ты должна пойти на совещание, о’кей? Ты понятия не имеешь, что тебя ждет. Не исключено, что просто предложат другую колонку. Поверь, нет ничего хуже советов, как избавиться от мозолей или соплей.

Она упорно тянет меня туда, откуда доносится аппетитный аромат, и я сдаюсь. Однако дурное (крайне!) предчувствие меня отнюдь не покидает.

МЭТЬЮ

Заплатить и умереть всегда успеется. И я с этим полностью согласен. Однако, обдумывая очередную эсэмэску с напоминанием (мой персональный ад), начинаю в этом сомневаться. Не исключено, что в оригинале поговорки имелось в виду следующее: «Если не хочешь, чтобы с тебя заживо содрал шкуру судебный пристав, найди время заплатить. Спасибо». Пришлось переехать из квартиры, ставшей мне не по карману, в старый дом бабушки с дедушкой.

Возвращаться сюда было все равно что содрать свежие швы и посыпать раны солью, но банк желает вернуть свои деньги, и я вынужден был урезать расходы. На шее висит долг в шестьдесят тысяч баксов, а у меня ни работы, ни денег. Короче, приплыли.

Не могу понять, каким образом за считаные месяцы моя жизнь пошла кувырком. Даже думать об этом не желаю. В противном случае единственный выход – из дома на Ливингстон-стрит отправиться на берег Гудзона и прыгнуть в его вонючие радиоактивные воды, приговорив себя к мучительной смерти. Однако я не любитель скверных финалов, подобных изображенному Генри Уоллисом на одной из его картин¹. В конце концов, заплатить и умереть всегда успеешь.

Проглядываю пдф-форму, которую надо заполнить. У меня есть план, и я собираюсь его реализовать, потому что не намерен продавать дом, чтобы погасить долг. За исключением университетских аудиторий, эта квартира – единственное место, где я был счастлив. Здесь живы воспоминания о бабушке с дедушкой, и я никому не позволю их у меня отнять.

Итак, файл «Резюме Мэтью Говарда». Возраст: аккурат тридцать один годик. Место рождения: Нью-Йорк. Гражданство: США. Пока, скажем так, все просто. Справился бы даже один из моих оболтусов после бурной вечеринки студенческого братства. Быстро заполняю все подобные поля, после чего сосредоточиваюсь на части, посвященной учебе и академической карьере. Тут все мои козыри.

В активе государственный лицей, диплом по американской литературе, магистерская степень по европейской литературе в Колумбийском университете (она же – косвенная причина моего нынешнего плачевного положения), пять публикаций и столько же выступлений на конференциях по американской и испанской поэзии. Ни дать ни взять «золотой мальчик» Колумбии.

Следующий пункт. Опыт работы. Вот засада! За исключением краткой подработки официантом на первых курсах, что тоже вписываю до кучи, мои карьерные поползновения закончились пшиком.

Дальнейшее место работы: доцент кафедры современной литературы Колумбийского университета. Срок – пять лет.

И все, больше добавить нечего. Выглядит не очень. Представляю, как эйчар, толстый и усатый кадровик, прочитывает эти две строчки и задумывается: «А дальше?»

Последний год моей жизни – черная дыра, поэтому принимаюсь перечислять свои умения и навыки в лингвистике и компьютерах. Знание немецкого – В2, испанского – В2, ни одного сертификата уровня С. Что до компьютеров, я владею основными программами, однако банк точно не взломаю.

Перехожу к пункту «Другие художественные навыки». Указываю специализацию в области фотографии и премии, полученные за свои работы. Единственное увлечение, не связанное с университетом. Не исключено, что оно-то и поможет мне вновь выбиться в люди.

Перечитываю файл. Дело сделано. Другой вопрос – кому теперь это отправить?

Иначе говоря, я ни хрена не умею, кроме как преподавать, писать статьи о литературных произведениях, интересующих немногих избранных, и фотографировать. Пять лет в университете оставили меня с долгом в шестьдесят тысяч долларов, взятых на учебу, а в реальной жизни все мои умения никому нафиг не сдались. О возвращении к карьере преподавателя речи быть не может. После того как я накуролесил, моя профессиональная и общественная репутация запятнана навеки. За год перед моим носом захлопнулось столько дверей, что стало ясно: продолжать стучаться бесполезно.

Перехожу ко второй части плана – поиску подходящих объявлений о найме на работу. Через два часа, отобрав четыре на «ЛинкедИне», посылаю резюме, присовокупив к ним мысленные молитвы всем богам.

Потягиваюсь, готовый смиренно ждать, и оглядываюсь вокруг. Пластинки бабушки Роуз, книжки дедушки Пола, комната моего отца Брэндона… То, что я уже похоронил в душе, пытаясь забыть навсегда, и чего никогда не забуду. То, что сделало меня тем, кто я есть. Провожу пальцем по корешкам книг, шеренгами выстроившихся на полках, закрываю глаза. Возвращение далось мне непросто, но иного выхода не было. Когда-то этот дом был моей отправной точкой. Возможно, он станет ею вновь. Я любой ценой должен найти работу. Это то, что я знаю твердо, утопая в пучине сомнений, воспоминаний и сожалений.

Глава 2

ГРЕЙС

«Пунктуальность – добродетель скучающих», – якобы сказал Андре Бретон. И он абсолютно прав. Хотелось бы мне побеседовать с глазу на глаз с придурком, изрекшим: кто рано встает, тому Бог подает. Нет, дорогуша, утро создано для того, чтобы уютно посапывать под одеялом и чтобы слюна капала на подушку, пока тебе снится, как ты лопаешь один за другим гигантские бигмаки без риска не влезть в джинсы сорок второго размера. Или пока ты в объятиях Морфея фантазируешь о сексе с Джейми Дорнаном, только без всех этих кожаных плеток и извращенческих шариков, засунутых туда, куда не заглядывает солнце. Утро создано не для того, чтобы вскакивать ни свет ни заря, толкаться, потея, в вагоне метро, полном микробов и дискомфорта, и пересекать пол-Нью-Йорка, дабы вовремя явиться на совещание, подозрительное, как трехдолларовая купюра.

Вечер я провела, продумывая вероятные сценарии развития событий.

А) Немедленное увольнение.

Б) Понижение в должности и низвержение до тем похуже, чем «Как отбелить ногти на ногах пищевой содой и лимоном».

В) Штат сокращают, но меня любят так сильно, что оставляют в качестве девочки на побегушках и подавальщицы кофе.

Пересекаю вестибюль здания, все тринадцать этажей которого заняты офисами. Последний этаж с видом на Трайбеку оккупирован редакцией «Женщины в розовом». На часах – без четырех минут девять. Даже если бы этот лифт двигался со сверхзвуковой скоростью, мне никак не прибыть на совещание вовремя. Значит, все сводится к сценарию А: немедленное увольнение, выселение из квартиры и нищета, проведенная в молитвах Боженьке, чтобы тот поразил меня молнией, положив конец страданиям. Шарлотта Эванс и ее питомицы уже наверняка восседают на своих местах, с презрением поглядывая на мое пустующее кресло. Вновь жму на кнопку вызова. Лифт опускается до того медленно, что у меня, кажется, волосы начинают седеть. Я облажалась. Мне крышка. Блин, блин, блин!

Может, по лестнице?.. Прикидываю, что лучше: выблевать легкое, селезенку и добрый кусок печени, взбежав на тринадцатый этаж, или выдержать счастливые взгляды Барби Первой и Барби Второй, пока Шарлотта самозабвенно втаптывает меня в грязь у всех на глазах. «Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе», – бурчу себе под нос. Или к горе, или в операционную с разрывом сердца…

Несусь по черной лестнице, проклиная три порции димсамов, слопанных на ужин. Я преодолела всего-то пятый пролет, а креветки, похоже, ожили у меня в животе и устроили рейв-вечеринку, брызгаясь во все стороны желудочным соком. На седьмом этаже вместе с потом выходят околоплодные воды моей матери. Словно наяву слышу голос Сержантки: «Вот видишь, Грейси, что случается с теми, кто не занимается спортом каждый день хотя бы понемножку?»

Да занимаюсь, занимаюсь я спортом! Если бы ныряние ложкой в ведерко с мороженым стало олимпийской дисциплиной, золотая медаль была бы мне обеспечена. И это мы еще не говорили о восхождении на стопки панкейков или соревнованиях на выносливость, типа кто съест больше всех пиццы. Лоб у меня в испарине, майка прилипла к спине благодаря приятной пленке холодного пота, действующей не хуже клея.

Я умираю. Дико жжет в груди. Сейчас меня живьем заберут на небеса. Какое там еще совещание, какая Шарлотта! Отправляюсь прямиком к Боженьке, который в моем воображении имеет лицо Джима Керри, только немного постарше (простите, если это святотатство!). Он скажет мне: «Эй, дочка, не рановато ли для формы девяностолетней бабули на ходунках? Мой долг сказать тебе, что ты прожила прекрасную жизнь, но мы оба знаем, что это не так. Следующий! Ах да. Круг для лузеров – вниз и направо».

Нет, моя жизнь не может так закончиться. Цепляюсь за перила, тяжело дыша, словно актриса в порнофильме, только безо всяких занимательных моментов. Девятый этаж. Опоздание три минуты. «Пять минуточек – не преступление», – твержу про себя, надеясь, что сострадание к моему жалкому виду поможет спастись.

Не знаю уж, заслуга ли это боженьки Джима Керри, но я чудом добираюсь до последнего этажа и вваливаюсь в редакцию. Пот льет с меня ручьем, тушь потекла, я воняю, как Портер после набега на мусорное ведро в поисках привлекательных отбросов, трусы застряли между ягодицами, однако поправить их я не могу: в выгородках опенспейса «Женщины в розовом» я не осталась незамеченной.

– Совещание уже началось, – предупреждает Шона, приподнимая бровь.

– Так я и думала.

Перевожу дух, приглаживаю волосы. Челка намертво прилипла ко лбу, тут уже ничего не поможет. Ладно, встретим увольнение с гордо поднятой головой. Дорогой Джим Керри, да свершится воля твоя!

Бодро добираюсь до места казни. Редакционные совещания проходят в огромном современном зале со стеклянными стенами. Все расписано: сотрудники сидят за длинным овальным столом, Шарлотта стоит у выключенного проектора. Рядом с ней – высокий брюнет в черном с густыми волосами, которым не требуются средства от выпадения, и белозубой рекламной улыбкой.

Ага, вот и палач. Я угадала. Ладно, по крайней мере, буду утешаться тем, что меня и так бы уволили. Движимая презрением к себе, поворачиваю ручку двери и вхожу. Шарлотта прерывает разговор со своими лучшими журналистками и вперивает в меня ястребиный взор.

– Спасибо, что почтила нас своим визитом, Грейс, – припечатывает она, и я опускаю очи долу.

– Поезд метро опоздал, лифт застрял, мне пришлось подниматься по лестнице и… – лепечу фразу, без которой можно было и обойтись.

– Не нужно подробностей, – шипит Шарлотта, перебивая меня. – Садись, пожалуйста.

Стоп. Садись? Шарлотта Эванс никого и никогда не приглашает садиться, да еще после того, как ее прервали на полуслове во время совещания. Шарлотта из тех, кто выпотрошит тебя у всех на глазах, дабы свершилось справедливое возмездие, иными словами: «Пади ниц и целуй мои „Джимми Чу“, если не хочешь, чтобы сир Грегори Клиган по прозвищу Гора обезглавил тебя на базарной площади, как сделала бы королева Серсея Ланнистер», на которую, кстати, Шарлотта жутко похожа.

Хочет уволить меня приватно? Или задумала нечто грандиозное и образцово-показательное? И что из этого хуже? Повинуюсь, утирая липкий, точно обертка от шавермы, лоб. Сажусь на последний свободный стул, и Шарлотта продолжает:

– Итак, как уже было сказано… Это прекрасный шанс для нашего журнала. Сотрудничество с компанией «Розовые книги и партнеры» представляет собой качественный скачок для всех нас и замечательные финансовые возможности. Мы решили подготовить новый совместный проект, который принесет пользу обеим нашим компаниям.

Какие еще розовые книги? Брюнет среднего возраста, стоящий рядом с Шарлоттой, согласно кивает.

– Как вы знаете, наша целевая читательская аудитория в основном состоит из…

– Женщин средних лет, домохозяек, замужем и/или с детьми, – встревает Лаванда (она же Барби Первая) с видом первой отличницы класса, но без прыщей и очков. Зато на шпильках такой длины и остроты, что в случае чего их можно использовать в качестве стилетов для протыкания яремных вен врагов.

– Именно, Лаванда, – улыбается Шарлотта. – Жанр романов, которые выходят в издательстве «Розовые книги», – это…

– Женские романы, – заканчивает Шерон, известная как Барби Вторая. – От пикантных до темной романтики, но прежде всего ромкомы и чиклит.

Отлично. Просто отлично. Хуже журналов для затраханных жизнью домохозяек – только дамское чтиво. Где тут аварийный выход?

– Каждый год мы издаем около ста пятидесяти наименований, и наши романы регулярно попадают в списки бестселлеров, – разливается тип.

Немного присмотревшись к нему, понимаю, что он дико напоминает отца Сета Коэна из «Одиноких сердец», телесериала, который я в студенческие времена вынужденно смотрела из-за соседки по комнате – бесконечные часы изощренных пыток. Впрочем, истерики Мариссы Купер в какой-то степени помогали как слабительное.

– Романтические комедии рулят рынком, дамы и господа, и наше издательство лидирует в этой отрасли с доходом в четыреста сорок восемь целых и восемь десятых миллиона в год.

– Я всегда-всегда читаю ваши книжки! – встревает Лаванда. – Серия о Хэлли Джинджер Смит – моя любимая.

Невольно закатываю глаза. Единственное розовое, что может проникнуть в мой дом, – это глазурь на маффинах, которые я жую, сидя на диване и пересматривая авторское черно-белое кино. Время – бесценно. Оно нужно мне для того, чтобы спать, есть и писать, а не расходовать на двух отвратительных книжных персонажей, живущих в доме с зеркалами в деревянных рамах. Оба, конечно, неотразимы и привлекательны, но, нет-нет, они об этом даже не подозревают. Триста страниц эти двое притворяются, будто ненавидят друг друга, и ругаются, словно детсадовцы, а в конце совокупляются, как кролики. Спойлер: вас заставляют поверить, что потом эти люди жили долго и счастливо. Ха!

А куда делись счета за коммунальные услуги, метеоризм от молочных продуктов после тридцати? Где обеды с родственниками мужа? Где ее фальшивая головная боль, потому что ей не хочется этого, и его храп, напоминающий рев экскаватора? Капельку милосердия, добрый боженька Джим Керри!

Увы, Джим меня не слышит. Он уже разок снизошел, спас меня от поездки в больницу, и теперь добрых семь минут я вынуждена слушать, как Лаванда разливается соловьем, расточая сладострастные похвалы авторам с псевдонимами порнозвезд, пока наконец ее не обрывает Шарлотта:

– Мы поняли, дорогуша. Вернемся к проекту. Он заключается в создании продукта, ориентированного на нашу целевую аудиторию, увлекающуюся романтикой.

– Один из наших последних романов показал, насколько читательниц до сих пор привлекает винтаж и нулевые, – добавляет отец Сета Коэна. – Впрочем, фильмы и сериалы того времени действительно можно назвать культовыми, а феномен ромкомов достиг пика в восьмидесятые – достаточно вспомнить «Когда Гарри встретил Салли», краеугольный камень этого жанра кинематографии.

Так и не разобравшись, к чему они клонят, я через несколько минут преступно теряю интерес и начинаю мечтать о ванильном фрапучино с двойной шоколадной крошкой. Настоящая гликемическая бомба, но кому какое дело? После подъема на тринадцатый этаж я, по-моему, его заслужила, нет? Не говоря уже о том, что сегодня мне предстоит писать статью о натуральных средствах для плоского животика…

– Грейс, ты нас слушаешь?

От резкого окрика Шарлотты я вздрагиваю. Кто? Я? Проклятье, обычно она не вспоминает о моем существовании, а сегодня уже дважды назвала по имени.

– Да-да, разумеется, – вру не моргнув глазом.

– Хорошо. И о чем же мы говорили?

– О винтажных романах, оборотах компании, женских фильмах, – выпаливаю наугад и, только произнеся все это вслух, понимаю, что перепутала местами прилагательные.

– Как я уже говорил, – рычит отец Сета Коэна, – мы хотим закрепить партнерство, издав путеводитель в качестве приложения к февральскому номеру «Женщины в розовом», посвященному Дню святого Валентина. В коллективном воображении Нью-Йорк – один из самых романтичных городов в мире, а ваш журнал читают по большей части женщины из провинции, умирающие от желания погрузиться в тайны Большого Яблока. Романтические секреты, сентиментальные побуждения, культовые места…

Он нудит уверенно и нарочито мечтательно, а я злюсь. Они тут все обдолбались, что ли? Путеводителей по Нью-Йорку и так пруд пруди, под каким угодно соусом.

– Наш путеводитель будет иным, – произносит Шарлотта, словно прочитав мои мысли. – Карманного формата, изданный в дешевой серии «Розовых книг», по цене всего на три доллара дороже самого журнала и направленный непосредственно на нашу целевую аудиторию.

– Мы создадим идеальный путеводитель для романтично настроенных женщин, – подхватывает отец Коэна, демонстрируя идеальные зубы в коварной улыбке.

Обе Барби внимают им так зачарованно, будто перед ними – сама принцесса Диана, которая вот-вот раскроет секрет, как избежать боли в ступнях после двенадцати часов ношения пятидюймовых шпилек.

– Необычный путеводитель. Никаких исторических достопримечательностей и дешевых туристических маршрутов. Это будет путеводитель по местам из самых романтичных фильмов всех времен и народов, а именно фильмов девяностых и нулевых. От «Вам письмо» до «Секса в большом городе», от «Сплетницы» и до…

– О боже! Сцена, в которой Чак ждет Блэр на Эмпайр-стейт-билдинг, – одна из моих любимейших! – докладывает Лаванда.

– Мы должны заставить наших читательниц грезить, вновь и вновь переживая магию кино, побудить сесть на поезд или прыгнуть в машину и приехать на Хьюстон-стрит и Лафайетт-стрит в поисках Пак-билдинг, бродить между Ист-Виллидж и Нижним Ист-Сайдом, чтобы поесть пастрами в «Деликатесах Каца», потому что туда захаживали Билли Кристал и Мег Райан.

– Изумительная идея! Продажи утроятся! – чирикает Барби Вторая.

– Да, это действительно отличный проект, он придаст нашему журналу новый лоск, – кивает Шарлотта. – И мы хорошо подумали, кому можно поручить работу, с учетом необходимой компетенции.

Неужели они действительно верят, что найдутся те, кто купит подобный… продукт? Что до меня, я бы использовала его разве что в качестве подпорки для колченогого стола. Ну, или отдала бы Портеру, пусть когти точит. Глядишь, перестал бы драть диван.

– Наш выбор пал на Грейс Митчелл. Путеводитель напишет она.

– Что-что, извините? – поперхнувшись, разеваю и закрываю рот, не в силах поверить ушам. – Но я не… – начинаю было возражать, однако не знаю, что сказать.

Нейролингвистические функции нарушены. Способность связно формулировать мысли отсутствует…

– Как явствует из твоего резюме, ты окончила кинофакультет Колумбийского университета по специальности «сценарист». И твое перо может быть весьма… бойким. – Шарлотта улыбается.

– Бойким?!

Наверное, я сплю. Это всего лишь ночной кошмар, Грейс. Дыши глубоко, успокойся, сейчас ты проснешься.

– Но у меня есть колонка!

– Мы решили от нее отказаться, – ледяным голосом сообщает Шарлотта. – У современной женщины нет времени на бабушкины примочки и домашнюю рутину. Мы должны идти в ногу со временем.

Наверное, я ослышалась. Долгие месяцы я взываю ко всем святым и небесным покровителям хорошего вкуса, чтобы мои кошмарные статейки на темы в лучшем случае нелепые, прекратили печатать, и вот оно свершилось! Приехали. Должен же быть предел моему невезению. Опять вспоминаю боженьку Джима Керри и прошу объяснить, когда и в чем я перед ним провинилась.

– Я готова взяться за какую угодно колонку, но путеводитель по фильмам о любви…

– Это не просьба, Грейс, – отрезает Шарлотта, пытаясь сохранить добродушную мину.

Выходит, это у нее примерно так же, как у меня стирка в пьяном виде, когда я пихаю в машинку цветное вместе с белым.

– Ты единственная, у кого есть познания в кинематографе и нет других задач. Это отличный шанс, так что побольше энтузиазма.

Автоматически киваю и в прострации жду конца совещания. Прежде чем попрощаться, отец Коэна добавляет:

– Путеводитель, разумеется, будет богато иллюстрирован фотографиями. Так что вы не останетесь в тоскливом одиночестве, мисс Митчелл. Мы уже нашли фотографа, причем весьма многообещающего.

– Зайди потом в мой кабинет, я тебя с ним познакомлю, и поговорим об оплате, – завершает совещание Шарлотта и отпускает присутствующих.

Мое согласие ей не требуется. Она просто не оставляет мне выбора.

* * *

Коленки трясутся, когда я в ритме похоронного марша тащусь в кабинет высокого начальства. Как наяву, вижу Нью-Йоркский филармонический оркестр, в полном составе сопровождающий меня шаг за шагом, исполняя Верди. Я, Грейс Митчелл, должна написать романтический путеводитель для женщин! Вы хоть понимаете, насколько это нелепо? Я же понятия не имею о культовых фильмах, о которых распространялся «отец Коэна»! Из всех ромкомов более-менее помню только «Красотку», «Дневник Бриджит Джонс» да «Когда Гарри встретил Салли». Их я смотрела, роняя слезы в банку с «Нутеллой», после расставания с Маркусом. Сами попробуйте развлекаться слащавыми фильмами о любви с красавцами-актерами после того, как ваш парень учинил непотребство, переспав с вашей лучшей подругой.

Берусь за холодную стальную ручку, собираясь с силами. В конце концов, можно и уволиться. Самым большим несчастьем станет выселение. После чего я пакую чемоданы, засовываю Портера в переноску, стараясь не потерять конечностей, и на поезде еду в Алтуну, под сочувственные взгляды родичей, говорящие: «Не грусти, Грейси, дорогая, в следующий раз у тебя обязательно получится!»

Нет уж. Я не могу уволиться, даже если мне придется вызубрить наизусть все шутки из всех фильмов о любви, созданных проклятым американским кинематографом. Кивнув матовому стеклу двери, вхожу. Высокий кабинет напоминает бонбоньерку. Светлая, без единой царапинки мебель, «мак» с дисплеем в три раза больше моего телевизора, на стенах – увеличенные фотографии знаковых обложек «Женщины в розовом».

– Наконец-то, – рявкает Шарлотта. – Не думала, что ты умудришься опоздать, уже находясь в редакции. Но, на твое счастье, фотограф еще не явился. Присаживайся пока.

В устах Шарлотты это звучит как приказ. Того типуса из издательского дома еще нет, мы одни. Если я хочу в последний раз попытать удачу, момент самый подходящий. Давай, Грейси, заставь ее сжалиться над тобой! Сажусь, делаю убитое горем и немножко испуганное лицо.

– Послушай, Шарлотта, благодарю тебя за доверие, спасибо, что подумала обо мне, но, по-моему, я не тот человек, который вам нужен. Я могу писать о чем угодно, только не о…

Она лишь отмахивается от меня рукой с кроваво-красными ногтями, сидя на своем троне, обитом алой кожей. Губы накрашены помадой того же оттенка.

– Вероятно, я выразилась недостаточно ясно. Ни у тебя, ни у меня нет альтернативы. Кому еще, по-твоему, я могу доверить эту тягомотину?

Тягомотину? Я-то полагала, что речь о «замечательных финансовых возможностях».

– Пойми меня правильно. Идея гениальна, она принесет нам кучу денег, позволит расшириться и приложить к путеводителю номера журнала. Однако я не могу пожертвовать своими лучшими журналистами, привязав их к долгому, обременительному проекту.

Отлично. Одним махом меня не только назвали пятым колесом, но и дали понять, какое я ничтожество. Не удивлюсь, если у нее степень магистра по теме «Как понизить самооценку человека менее чем в двадцати словах». Могла бы отличную статью накатать на эту тему.

– Я долго размышляла. Твоя колонка попала под нож, но, каким бы расходным материалом ты ни была, предпочитаю поручить тебе это задание, а не сразу уволить. И потом, ты же изучала кинематографию? Должна бы просто мечтать о подобном проекте.

А то, прямо спала и видела. Действительно, кто бы на моем месте не предпочел описывать места, появлявшиеся в тупейших фильмах, вместо того чтобы писать свой первый киносценарий, который, несомненно, завоюет «Оскар»? Оказывается, годы обучения в Школе искусств Колумбийского университета по специальности «Кино и медиа» – страница, которую надо вырвать и спустить в унитаз ради дребедени.

Тот факт, что я действительно пишу сценарий, не имеет значения. Я умру унылой толстой старой девой со сценарием в тумбочке вместо пресловутого первого романа молодого талантливого автора. Втягиваю голову в плечи, отчаянно завидуя черепахам, которые могут спрятаться в панцирь. И если честно, силе их укуса. Вы даже представить себе не можете, какие черепахи сволочи.

– Итак, назвать тебе твой гонорар или предпочитаешь сразу уволиться?

Господи, я и без того страдаю, но нет, ей надо меня добить.

– А что, будет гонорар?

– Если бы решала я – нет. Ты бы получала свою обычную зарплату. Однако издатель предоставил автору гонорар в размере восьми тысяч долларов: четыре – авансом при подписании контракта и четыре – после сдачи текста, минимум четыреста тысяч знаков, включая пробелы, и максимум четыреста сорок тысяч, чтобы типография не заломила цену.

Стоп. Стоп-стоп-стоп! Мне заплатят восемь тысяч долларов за дурацкий романтический путеводитель? О’кей. Пожалуй, с учетом вновь открывшихся обстоятельств я могла бы пересмотреть свою позицию по этому вопросу. Люди ради денег выдергивают волосы из чужих промежностей и убирают мусор. В конце концов, ромкомы не настолько отвратительны. Ответить не успеваю. В дверь стучат.

– Входите! – сурово приглашает Шарлотта.

– Я встретил нашего фотографа в холле, и мы уже перекинулись словечком-другим…

Еще не оборачиваясь, узнаю голос отца Коэна.

– Мистер Фитц подсказал мне нужный этаж, – произносит второй мужской голос.

Так вот как зовут типуса из издательства. Делаю зарубку в памяти, но все мои мысли испаряются, едва я, повернувшись на вращающемся стуле, встречаюсь взглядом с вошедшим. Твою. Же. Мать.

Белая рубашка с закатанными рукавами, обнажающими сильные, чересчур мужские руки. Отмечаю выцветшие джинсы, черные «кларксы», короткую ухоженную бородку, пышные волнистые волосы и голубые глаза. Кошмарные голубые глаза, ясные, как в последний раз, когда мы с ним виделись.

Не может быть! Не припомню, чтобы я убила кого или ограбила монашку. За что же моя карма так жестока со мной? Он тоже слегка хмурится, глядя на меня. Интересно, вспомнил или нет? Я-то его помню прекрасно, даже не сомневайтесь.

– Мисс Митчелл, – представляет меня Шарлотта. – А это мистер Мэтью Говард, фотограф, он будет работать вместе с тобой над путеводителем.

Мистер, значит. Я помню его под другим титулом. Он протягивает мне руку, я энергично пожимаю.

– Рад знакомству, – говорит он.

– Аналогично, – отвечаю я, хотя единственное, чего мне хочется, – драпать отсюда со всех ног, как можно дальше от этого козла, делающего вид, что не узнает меня, хотя глаза выдают его с головой.

Профессор Говард тоже меня помнит, ага. Что он тут вообще забыл? Почему не продолжает терроризировать студентов в Колумбии? С какого перепугу вдруг заделался фотографом «Женщины в розовом»? Козел тем временем устраивается на стуле, указанном мистером Фитцем.

– Как мы уже упоминали, гонорар будет одинаков для вас обоих, однако позвольте заметить, что, если не успеете к сроку, придется не только вернуть аванс, но и выплатить неустойку в размере двух тысяч долларов с каждого. Впрочем, я уверен, что этого не случится. Вы будете работать вместе, плечом к плечу, обойдете весь город, воссоздав самую романтическую из панорам. Это, – он с улыбкой протягивает нам пачку листков, поданную Шарлоттой, – тестовая глава, которая даст вам понять, что именно мы хотим получить. Тут примерная сетка, показывающая, как должен быть построен текст, и несколько фотографий, чтобы вы, – Фитц переводит взгляд на Говарда, – уловили нужный настрой. Но выбор стиля зависит только от вас и вашего вкуса. Само собой разумеется, он должен быть особенным и не банальным.

Тянусь за листами. Говард делает то же самое. Наши пальцы соприкасаются, вызывая во мне вспышку раздражения. Решительно, это самый кошмарный кошмар, который только мог со мной произойти.

– Дамы вперед, – демонстрирует он несвойственную ему галантность и убирает руку.

Беру бумажки и, стиснув зубы, принимаюсь их перебирать.

– Путеводитель будет поделен на городские кварталы, чтобы его удобнее было использовать по назначению. Также нужно будет посвятить один раздел пешим прогулкам – маршруты разработаете самостоятельно.

– Нам нужны запоминающиеся образы, – подхватывает Шарлотта. – Романтичные и знаковые, а не фото с дешевых открыток, которых навалом в любом сувенирном киоске.

Говард кивает, я же пока нахожусь на этапе примирения с авантюрой, в которую ввязалась. Романтический путеводитель! На пару с ним!

– Хорошо, – резюмирует Фитц. – График у вас гибкий, но нам важно получить первые главы… скажем, сто тысяч знаков с соответствующими иллюстрациями, к тридцать первому октября. Окончательная сдача текста запланирована на десятое января.

Говард вновь кивает. Он что, язык проглотил? Или надеется надуть меня, нацепив маску бесстрастного профессионала? Как будто я в состоянии забыть его ядовитый и вместе с тем нудный лексикон.

– На этом все. Думаю, вам нужно обсудить организационные моменты. Сегодня можете расположиться за твоим столом, Грейс, но потом тебе придется его освободить, раз он все равно тебе больше не нужен.

Говард встает. Я тоже встаю. В голове туман, ноги подкашиваются. Пожимаем друг другу руки, после чего оба начальника вежливо предлагают нам убираться ко всем чертям. Очутившись в редакционном опенспейсе, я совершаю ошибку – смотрю ему в глаза. Профессор Говард криво ухмыляется:

– Рад вновь с вами встретиться, мисс Митчелл. Или ты предпочитаешь зваться Сахарным Пончиком?

МЭТЬЮ

Если это шутка, то крайне тупая. Я отнюдь не святой, боже упаси, однако подобное наказание со стороны моей судьбы выглядит чрезмерным. Поверить не могу, что над путеводителем придется работать вместе с этой девицей. Я, конечно, не эксперт по статистике, но, по-моему, вероятность оказаться в подобной ситуации описывается числом со множеством нулей после запятой. Вывод: вселенная меня ненавидит.

Девица, кстати, нисколько не изменилась с последней нашей встречи в коридоре университета. Покорно плетусь за ней мимо столов за перегородками. Грейс Митчелл важно шагает впереди, ведя меня к своему рабочему месту, джинсы симпатично обтягивают ее задницу. Похоже, она почувствовала мой взгляд и недобро косится через плечо. Останавливаемся у крохотного письменного стола, заваленного бумагами, письменными принадлежностями и пустыми картонными стаканчиками с засохшими остатками кофе на дне.

Видимо, опрятность не ее сильная сторона. На столе едва помещаются ее острые локти и ноутбук – куда там двум полноценным человеческим особям, намеревающимся провести сеанс мозгового штурма.

– Надеюсь, вы не против пожертвовать собой, профессор? В университете вы, я думаю, привыкли к иным офисам.

Улавливаю нервную нотку в ее голосе.

– Я больше не преподаю, – отвечаю холодно, стараясь выглядеть отстраненным и безразличным. – Можешь звать меня просто Мэтью.

– Кто же осмелился лишить студентов ваших глубоких познаний и выдающихся способностей? – саркастически замечает она. – Подождите минутку, только схожу за вторым стулом.

Но я ее останавливаю:

– За столом все равно нет места для двоих. Спустимся в кафе, там будет удобнее.

Грейс Митчелл поджимает губы и прищуривается. Челка слишком отросла, а красная блузка выдает ее с головой: ей жарко, она потеет и так же, как я, злится на сложившееся положение.

– Хорошо, – милостиво кивает она. – Идем.

Тем же маршрутом возвращаемся к лифтам и через минуту уже стоим в кабине. Митчелл прижимает к себе сумку с ноутбуком, я, будучи на шесть дюймов выше этой пигалицы, пялюсь на сменяющиеся номера этажей. Мы едем вниз.

– Послушай, – произносит она, глядя на меня в упор карими глазами, – я не в восторге от идеи писать дурацкий путеводитель по романтическим до рвотных позывов местам Нью-Йорка, но мне нужны деньги. Поэтому давай разделим обязанности и будем работать каждый сам по себе.

Хмурюсь, ни капли не удивленный ее решительностью. За прошедшие годы я повидал сотни студентов и с уверенностью могу сказать, что мисс Митчелл из тех, кого не забудешь. Особенно из-за ее раздражающей манеры выдавать все прямо в лоб.

– С чего вдруг такая фамильярность?

– Разве не ты сказал несколько минут назад, что больше не преподаешь? Да и я уже не твоя студентка.

– С этим не поспоришь. Но этот путеводитель не такая работа, которую можно выполнить по отдельности, – замечаю я.

Мне самому по ряду причин хочется держаться от нее подальше, но я подозреваю, что нам придется работать вместе и проглотить противоречивые эмоции. Что это – изумление, досада, любопытство? Для каждого преподавателя встречи со студентами вне стен учебного заведения и вне связи с академическим контекстом выглядят странными. В этом случае еще и рухнули барьеры, разделявшие нас и очерчивавшие границы. В общем, я понятия не имею, как себя с ней вести. Притом что речь идет не просто о какой-то студентке, а о Митчелл.

– Почему? Лично мне одной работается лучше.

– Какую часть спича своей начальницы ты пропустила мимо ушей? Да и мистер Фитц выразился предельно ясно…

– Я прекрасно слышала, что сказал отец Коэна.

– Отец Коэна?

Она цокает языком.

– Я имела в виду Фитца. Но мы же можем разделить задачи. Я пишу, ты фотографируешь. Потом собираем все в кучу и…

– И как, скажи на милость, мы будем согласовывать работу? Что описывать, что фотографировать? Нам потребуется методика, список пунктов, вероятных маршрутов, и вдобавок еще ведь и фильмы надо будет смотреть.

Передо мной все та же растерянная девочка, выполнявшая домашние задания спустя рукава. Так же она пыхтела за партой, искоса поглядывая на преподавательскую кафедру. Провал гарантирован.

На третьем этаже двери лифта открываются. Выходим в просторное современное кафе.

– На случай, если вы еще не заметили, профессор, мы с вами не в университете. Уверена, ты с удовольствием навязал бы мне целый ряд нелепых правил, но дай-ка я скажу тебе кое-что: твой диктаторский, маскулинный метод, основанный на тотальном контроле, больше не работает. Никому он тут не страшен.

Обогнав меня, Грейс быстрым шагом направляется к длинной стойке. Красные «конверсы» с силой стучат по угольно-серому линолеуму, на лице досада.

– Несмотря на обширные лакуны в литературной сфере, ты казалась мне умнее, Митчелл.

Она резко разворачивается и тычет в меня пальцем:

– Давай сразу расставим все точки над «i». Если ты собираешься обращаться со мной как с одной из своих зашуганных студенток, то заруби себе на носу: я пошлю тебя в задницу, после чего поднимусь в редакцию и сделаю все, чтобы тебя уволили, уважаемый профессор Говард.

Господи, я уже устал, а мы ведь еще не начинали. Приваливаюсь к стойке в ожидании официанта.

– Что вам принести? – интересуется блондинчик лет двадцати, улыбаясь Грейс.

Бедолага, он и не подозревает, что улыбается кракену рассудительности, антихристу терпения и самой сварливой девице во всем этом здании.

– Черный кофе, – отвечает кракен. – Двойной.

– Ты и без того невротичная, – замечаю я, и она испепеляет меня взглядом. – Мне капучино на соевом молоке.

– Еще и веган. Ну разумеется, – бормочет Грейс.

– В соевом молоке больше протеина и меньше жиров, – уточняю я, косясь на нее через плечо.

– Не знала, что ты возглавлял кафедру нутрициологии, – отвечает она с фальшивой улыбкой, хватает дымящийся кофе и направляется к дальнему столику.

Взяв свой капучино, следую за ней и сажусь напротив. Мои холодные светлые глаза смотрят в ее карие – такого теплого оттенка, что он напоминает о горячем молочном шоколаде в морозный зимний день.

– Вы намерены превратить эти три месяца в пытку, не правда ли, мисс Митчелл?

– Давай ограничимся именами. «Мисс» навевает неприятные воспоминания.

– По-моему, ты давно должна была это преодолеть. Если не ошибаюсь, несмотря ни на что, ты получила диплом с отличием.

Глотнув кофе, Грейс вытаскивает из сумки ноут. На первый взгляд она не поддается на мои провокации, однако на щеках появился румянец в тон помаде. Форма ее губ всегда меня впечатляла: слева – маленькая родинка, а нижняя губа, которую она вечно покусывала на лекциях, чуть пухлее верхней.

– Не думал, что с таким дипломом тебя занесет в подобный журнальчик, – не унимаюсь я.

Меня бесит отсутствие реакции. Она отрывает взгляд от экрана допотопного «мака».

– То же самое можно сказать и об одном мерзотном гондоне.

Прозвище жалит в самое сердце, и я напрягаюсь.

– Ты же знаешь, что весь универ так называл милого профессора Говарда?

– Я всегда предпочитал быть хорошим преподавателем, которого боятся, чем любимцем студентов, не способным вложить им в головы ни капли знаний.

– Потому-то тебя и уволили? – язвительно усмехается она. – Быть хорошим преподавателем не значит измываться над студентами на экзаменах. Твои темы эссе были бесчеловечны. Не говоря уже о требованиях переписывать их по десять раз, поскольку они якобы не дотягивали до необходимого уровня… Хотя, может быть, ты все позабыл, так как помимо мании величия страдаешь избирательной амнезией?

Последняя шпилька заставляет меня пожалеть о том дне, когда я отправил резюме на эту чертову вакансию. Думай о деньгах, Мэтт, думай о деньгах.

– Итак, начнем. – Она приосанивается, довольная тем, что отчасти выплеснула на меня старые обиды. – У тебя есть на чем писать или ты вполне полагаешься на свою изумительную память?

Вместо ответа достаю свой ноутбук и подключаю к ближайшей розетке. Митчелл молча пробегает тонкими пальчиками по клавиатуре, не удосуживаясь объяснить, что именно печатает. Минут через пять поднимает на меня взгляд и вздыхает:

– Нижний Манхэттен, Таймс-сквер, Нижний Ист-Сайд, СоХо, Трайбека… – читает она вслух с экрана, но я ее перебиваю:

– Районы Нью-Йорка я и сам знаю. По-моему, надо действовать иначе.

– Нисколько не сомневалась, профессор, – фыркает Грейс.

– Если ты своими подколками надеешься меня разозлить, знай, что мое терпение безгранично.

– Непохоже, судя по тому, как ты обращался со студентами.

– А мы не можем обсудить проблему, причинившую тебе столько страданий, или будем продолжать ходить вокруг да около?

– Мы будем двигаться вперед, так-то вот. Ну, говори, что надумал.

– Напоминаю, у нас должен получится не обычный туристический путеводитель, а романтический, на волне фильмов о любви.

Митчелл подается ко мне, словно собирается шепнуть что-то на ухо:

– Позволь сообщить тебе о двух ключевых моментах, которые позволят нашему сотрудничеству счастливо продолжиться. Во-первых, я не совсем тупая и прекрасно поняла, чего от нас хотят. Во-вторых, я ненавижу всю эту романтику и фильмы о любви.

– Почему-то я так и подумал, – отвечаю, не удержавшись от саркастического тона.

Грейс так темнеет лицом, что у меня мелькает мысль, не собирается ли она меня прикончить на месте.

– Давай составим список ромкомов, действие которых происходит в Нью-Йорке, – говорю ей, объясняя свою стратегию. – Потом поищем места, замеченные в фильмах, и определим съемочные площадки для каждого квартала. Будем продвигаться от района к району, выбирая не классические достопримечательности, а самые романтичные.

– Великолепно, – хлопает в ладоши она, и на миг мне кажется, что я ее убедил. – Как всегда, профессор Говард держит все под контролем. Короче, ты можешь действовать по-своему, а я – по-своему. Удачи.

Она вскакивает и собирается захлопнуть крышку «мака», но я успеваю схватить ее за руку.

Ненавижу эту ее манеру отвечать в подобном тоне. Ненавижу ее ослиное упрямство. Ненавижу себя за то, что пришлось к ней прикоснуться. Это случилось впервые, если не считать рукопожатия в кабинете Шарлотты Эванс. Прикосновение представляется ужасно неуместным, учитывая то, что она посещала мой курс целый семестр и мы встречались лишь на парах, разделенные преподавательским столом и нашими социальными ролями.

– Сядь, пожалуйста, – сухо прошу я. – Мне совершенно не улыбается гоняться за тобой и откладывать подготовку. Раньше начнем, раньше закончим – надеюсь, к обоюдному облегчению.

Она высвобождает руку и садится, поджав губы.

– Занимайся фильмами, а я пока составлю таблицу районов. Пойдет, профессор?

Киваю, и мы принимаемся за работу. Я вынужден буду работать рядом с этой девицей целых три месяца. Потребуется все мое терпение, особенно если она не прекратит бросать на меня ненавидящие взгляды. Деньги мне нужны, с этим не поспоришь, однако я снова и снова спрашиваю себя, в какую бездну неприятностей я попал. Отогнав ненужные мысли, запускаю поисковик. Прежде мне в голову прийти не могло, что когда-нибудь я сделаю запрос «романтические комедии нулевых» и начну перебирать их названия и сюжеты.

* * *

Два часа спустя Митчелл продолжает свои исследования, бодро стуча по клавиатуре. Я же тону в разливанном море киноинформации. Меня засасывают биографии актеров и актрис, локации, номера домов и так далее и тому подобное. А ведь я, на минуточку, ученый (по крайней мере, был), то есть привык проводить исследования, составлять списки, структурировать речи и выступать по самым разнообразным темам современной литературы. Однако погружение в новое, чересчур обширное поле становится для меня тяжким испытанием.

Да сколько же, мать их, романтических фильмов сняли в этом городе?! Каждый нужно проглядеть и отобрать сцены, прославившиеся культовой историей любви, отсеяв лишнее. Потом отыскать места, появляющиеся в кадре, разбить их по кварталам, потом распределить сами кварталы и найти место каждому в путеводителе. Грязная работенка. А ведь я, в конце концов, подрядился всего лишь сделать фотографии, так какого черта я упираюсь, доказывая Митчелл, что мой метод лучше? Ответ прост: я прав, а она ошибается. По-моему, это очевидно.

Отрываюсь от очередной открытой страницы и смотрю на Митчелл. Уверен, она тоже закопалась по уши.

– Вижу, ты поглощена работой, – подаю голос. – И как оно?

Поднимает бровь и продолжает печатать, не глядя на меня.

– У вас проблемы, профессор Говард?

– Вовсе нет, – нагло вру я. – Просто задумался, есть ли смысл продолжать заниматься методической и теоретической подготовкой и не лучше ли сразу перейти к полевым исследованиям.

– Перевожу на человеческий язык: ты понятия не имеешь, откуда начинать, – заключает Грейс. – Это нормально, – кивает она. – С другой стороны, в последние годы ты был так занят издевательством над студентами, что научиться пользоваться поисковиками как-то не успел.

– Ни над кем я не издевался, – цежу сквозь зубы, надеясь, что произношу эту мантру в последний раз. – Моя работа – взращивать хороших студентов, обладающих широкими познаниями в предмете. Если ты думаешь, будто дурацкий путеводитель может поставить меня в тупик, выкинь эти надежды из головы.

– А слезы и нервные срывы у взращиваемых были просто побочным эффектом. – Она припечатывает то, что я принимаю за точку в конце предложения, и наконец поднимает на меня взгляд. – Я пишу по главам, как писала бы научное эссе. Каждому кварталу – своя глава. Начинаем с Манхэттена.

– Манхэттен как поле исследований обширнее, чем два столетия истории литературы, – замечаю я. – Несколько широковато, на мой вкус.

– Всезнайка! Вот как следовало бы тебя прозвать. Не гондон, а профессор-всезнайка. – Она захлопывает крышку «мака» и торопливо сгребает со стола свои вещи. – Начинаем завтра в восемь с СоХо и Трайбеки. Перешлю тебе черновые варианты разделов, как только они будут готовы. Твоя почта все та же? – Сдув челку с глаз, встает.

– Нет, Митчелл. Дай свой телефон, я напишу адрес.

Она подчиняется и ждет, затем читает.

– Хмм, а я-то думала, что адрес будет БывшийСпесивыйПрофессор@ягондон. com.

Подавив весьма неприличное междометие, произношу:

– Знаешь, Митчелл, ты уже несколько месяцев как выпустилась. Можно было наконец смириться с тем, что твое эссе по моему предмету оказалось плохим и тебе пришлось переписывать его четыре раза.

Если она собирается меня оскорблять и провоцировать, пусть не удивляется, что я плачу той же монетой, верно? Метнув на меня ненавидящий взгляд, она направляется к выходу.

– Увидимся завтра утром, – холодно говорю я ей вслед. – Буду ждать на углу Принс-стрит и Бродвея. Постарайся не опаздывать.

– Я не желаю, чтобы ты путался у меня под ногами. Вроде прежде проблем со слухом у тебя не наблюдалось.

– Дороги тебе не принадлежат, насколько мне известно, – изображаю фальшивую улыбку.

– Если нарушишь мое личное пространство и будешь за мной таскаться, напишу заявление в полицию о домогательствах.

– Тогда я перейду дорогу и пойду по другой стороне.

– Это мне нравится, – кивает она. – Тебя всегда сможет сбить такси или даже грузовик с прицепом. Обнадеживает.

И тут я кое о чем вспоминаю:

– Эй, Митчелл! А счет?

Нас разделяет уже несколько столиков, она оглядывается и улыбается:

– Предоставляю вам честь оплатить его, профессор.

Ругаюсь про себя. Десятое января. Если мои расчеты верны, остается всего-навсего девяносто девять дней до срока сдачи работы, и я буду свободен как птица. Как бы то ни было, у меня нет ни малейшего намерения позволить ей одержать верх.

Глава 3

ГРЕЙС

За два года до описываемых событий

– Моя маман вконец меня замучила, – шепчу я Алве, одной из немногих девушек, с которыми подружилась в университете.

Мы с ней пишем диплом на разных кафедрах, но некоторые лекции у нас общие, например скучнейший спецкурс по современной американской и европейской литературе. Аудитория настолько забита, что некоторым приходится сидеть на ступеньках амфитеатра. Странно, вообще-то. Спецкурс не входит в число обязательных предметов для студентов с кинематографического. Моя кураторша мне его буквально навязала, поскольку я, в отличие от большинства остальных, хочу быть не режиссером или актрисой, а сценаристкой. «Чтобы писать сценарии, ты должна хорошо разбираться в литературе, – сказала миссис Консон, – и курс профессора Говарда тебе поможет».

И вот я здесь. Не то чтобы это такая уж великая жертва: читать я люблю так же, как и писать. И конечно, я предпочитаю изучать поэзию, вместо того чтобы пытаться понять, какой закон физики определяет количество ватт, которые выдерживает сценический грим.

– Скажи, что должна заниматься, и не ходи на свадьбу. Просто же, нет? – настаивает Алва, пока мы рассматриваем очередную группу студентов, которые вошли в аудиторию и с досадой обнаружили, что все передние места заняты.

– Моя родная сестра выходит замуж, – напоминаю я. – Для семьи это событие, равное по масштабам высадке Армстронга на Луну или избранию Обамы. Сержантка подключила всю свою огневую мощь. Она желает, чтобы я прибыла домой и кричала «гип-гип-ура!» брачующимся, одетая, как конфетина в обертке.

Алва подавляет смешок, а я шлепаю ее по руке:

– Ты должна быть на моей стороне!

– Да на твоей я стороне, на твоей, честно, но клянусь, если бы ты встретилась с Бриджит Джонс, она бы тебе в ножки поклонилась. Нельзя быть такой неудачницей!

– Можно, – бурчу я, пряча лицо в ладонях, и набитая аудитория на миг исчезает. – Господи, порази меня десницей своей! Я не могу находиться в одной комнате с Маркусом и Кэролайн. Просто не могу!

От идеи участвовать в приготовлениях, церемонии и последующем празднике вместе с моим бывшим, любовью всей моей жизни, теперь счастливо женатым на моей же бывшей лучшей подруге, хочется спрыгнуть с Эмпайр-стейт-билдинг. Маркус – брат Тома, будущего мужа моей сестры Клэри, и ему достанется ни больше ни меньше роль шафера. Я бы лучше подхватила какую-нибудь смертельную заразу, чем присутствовала на этой треклятой свадьбе. Почему? Угадайте, кто будет главной подружкой невесты. Я, разумеется.

– Найди себе подставного парня и дефилируй с ним напоказ, – предлагает Алва.

– Мы не в ромкоме, – обрываю я ее.

Девушки, сидящие впереди нас, щебечут и хихикают:

– Божечки, он такой секси… Смотреть целый семестр, как он ласкает пальцами корешок старой книги и закатывает рукава рубашки, – за такое можно и иск подать. Я же могу непорочно залететь!

– А его глаза! – пищит вторая мечтательно. – Такие темно-голубые… Ты видела, как он ерошит волосы? У меня каждый раз прямо фейерверк между ног!

Они заговорщически смеются. Вопросительно смотрю на Алву, та кивает.

– Обсуждают Говарда, – говорит она так, словно это все объясняет. – Доцента, который будет вести этот курс. Только не говори, что ты никогда не замечала его на факультете.

– Ну, вообще-то, нет.

– Верю на слово. – Алва смотрит на мой оранжевый свитер-оверсайз, из-под которого виднеются банальные черные легинсы. – Посмотри вокруг. Почему, по-твоему, на спецкурс записалось столько девчонок, и все как одна при полном параде?

Ответить я не успеваю. Ответ сам входит в дверь, одетый в безупречный светло-серый костюм. Ростом он под шесть с половиной футов, у него густые каштановые волосы, аккуратная бородка и лазурные глаза.

Все замолкают. Преподаватель подходит к кафедре, неторопливо снимает пиджак и остается в белой рубашке, идеально сидящей и подчеркивающей рельефные мускулы. Ему немногим менее тридцати, он чересчур молод и чересчур привлекателен – иными словами, настоящая атака на гормоны девиц, находящихся в аудитории.

Кому это в голову пришло сделать подобного типа преподавателем и рассчитывать, что студентки сконцентрируются на давно почивших поэтах? Кажется, он сошел прямиком с черно-белой рекламы мужского одеколона.

– Всем доброго утра, – говорит вошедший, обращаясь к аудитории. – Я профессор Мэтью Говард.

– Теперь поняла? – Алва смотрит на меня.

– Добро пожаловать на курс современной американской и европейской литературы. Как вы, возможно, знаете, он длится один семестр. Мои лекции будут посвящены поэзии…

Он внезапно умолкает, прерванный орущим на полную громкость звонком. Аудитория застывает, а виновник бедлама продолжает вопить и вибрировать. Индифферентное выражение лица профессора сменяется убийственной неприязнью.

– Нельзя ли попросить владельца выключить телефон, или это слишком? – спрашивает он с раздражением.

Алва тычет меня локтем в бок, кивает на мой валяющийся в ногах рюкзак и шепчет:

– Грейс, это твой!

Блин, блин! Торопливо наклоняюсь, случайно задев откидную крышку стола. Лежавшие на ней предметы с грохотом разлетаются по полу, привлекая всеобщее внимание. Чувствую на себе взгляды десятков студентов, но острее всего – взгляд профессора Говарда.

– Извините, – бормочу. – Забыла выключить.

Ручки раскатились во все стороны, собачка замка решила покончить жизнь самоубийством, намертво застряв в потертой ткани, разъяренный преподаватель шипит: «Не торопитесь, ну что вы». Наконец достаю телефон. К сожалению, вместо того, чтобы нажать «отбой», мои предательски дрожащие пальцы принимают звонок. По аудитории разносится голос Сержантки. Когда и за каким чертом я умудрилась включить громкую связь, понятия не имею: мой древний айфон давно живет своей жизнью, точь-в-точь выживший из ума старичок, раз за разом садящийся в калошу.

– Слава богу! Я купила трусы, идеально подходящие для твоего платья подружки невесты, – гремит на все помещение.

Боженька Джим Керри, если ты где-нибудь существуешь, умоляю, прикончи меня немедленно и положи конец моим страданиям! Аудитория разражается смехом и шепотками, пока я безуспешно пытаюсь закончить звонок, но все зависло, в том числе мои мозги.

– Бесшовные, – невозмутимо вещает моя матушка, – телесного цвета. И никаких стрингов! Так тебе будет удобно и не придется каждую минуту вытаскивать шнурок из задницы.

Хохот и шуточки усиливаются, а я до того смущена, что вот-вот упаду замертво рядом с валяющимися под партой ручками и своим растоптанным человеческим достоинством.

– Там какой-то шум. Ты где, Грейс? Только не говори, что проявила силу воли и отправилась на пробежку подрастопить лишнее сало. Дай бог, в этот раз ты все-таки найдешь себе мужа среди гостей.

– Выключи его, разбей, сделай хоть что-нибудь! – шипит Алва.

Говард, судя по его лицу, мечтает меня придушить. Как бешеная жму боковую кнопку, наконец экран адского айфона чернеет. Воцаряется тишина. Это, во всех смыслах, самый неловкий момент в моей жизни.

– Извините, – бормочу в ужасе.

Больше всего мне хочется убежать куда глаза глядят.

– Кто вы у нас, мисс?.. – Сухой голос Говарда приковывает меня к месту.

– Грейс Митчелл, – отвечаю я, стараясь на него не смотреть.

– Не смущайтесь, говорите громче, – не отстает этот подлец. – Весь курс только что узнал характеристики вашего нижнего белья, а вы стесняетесь назвать нам свое имя?

Часть стыда испаряется, уступая место волне гнева. Что за садист, а? Я же извинилась. Даже ослу должно быть понятно, что я в беде, а он продолжает злобствовать.

– Грейс Митчелл, – выплевываю, повысив голос на несколько октав.

– Как полагаете, мисс Митчелл, мы можем начать лекцию или вы поделитесь с нами цветом своего лака для ногтей?

– Пожалуй, на сегодня у меня все, – отвечаю, не сумев скрыть раздражение, за что и получаю от Алвы запоздалый пинок под партой. – Продолжайте, профессор, – прибавляю я.

Он презрительно кривится. Уверена, ему пришлось сильно прикусить язык, чтобы не огрызнуться.

Девяносто восемь дней до дедлайна

Ночью я делаю домашнее задание. Могла бы ворочаться с боку на бок в кровати, думая о профессоре Мэтью Говарде, он же Гондон, жалуясь на злодейку-судьбу, подсунувшую мне этого типуса. Логичным следствием подобного самоедства стал бы отчаянный прыжок с балкона без парашюта. Потом вспоминаю, что у меня нет балкона, а окна моей квартирки едва возвышаются над землей. Упав с такой высоты, даже яйцо не разобьется. К тому же мне кажется неправильным оставлять Портера сиротой только потому, что мое терпение лопнуло, едва передо мной нарисовался бывший мерзкий профессор.

Так что я встаю, сажусь за стол, включаю компьютер и приступаю к делу. В конце концов, знание – лучшее оружие, благодаря которому я избавлюсь от Говарда и минимизирую время нашего пребывания на одном и том же пятачке вселенной.

Однако вопросы, не дававшие мне заснуть, касаются не только сценария будущего путеводителя. Каким, мать его, образом Говард опустился до работы фотографом для «Женщины в розовом»? В воспоминаниях мне рисуется мужчина чертовски высокий, чересчур мускулистый, излишне мужественный и красивый, вечно в серых пиджаках, серых брюках и серых свитерах. Он либо сидит за столом, либо расхаживает взад-вперед по аудитории, умиротворенно читая стихи или распекая студентов.

Я даже не догадывалась, что у него могут быть джинсы! Но что бы там ни случилось, его отвратительное самомнение от этого не пострадало. Он намекнул, что я так и не преодолела наши «теоретические разногласия», случившиеся, когда я была студенткой. И это еще не все! Да, я не только ничего не преодолела, напротив, обида будет жить вечно. Отвратительный самонадеянный сноб!

Гореть мне в аду, если одарю этого говнюка хоть одной искренней улыбкой! Как по мне, он может засунуть в задницу свою смазливую наглую физиономию, свои мускулистые руки и широкие плечи, прихватить свои гребаные лазурные глаза и взорваться на Таймс-сквер, словно новогодняя петарда. Заметно, как я рада нашей совместной работе, правда?

Итак, ночью мне не спится. Уткнувшись в экран, я, освещенная его голубоватым светом, копаюсь в Интернете до тех пор, пока в глазах не мутится. Просыпаюсь на рассвете и только тут понимаю, что уснула, уткнувшись в стол щекой и слюнявыми губами. Проклятье. Стряхиваю кошмарный сон о нижнем белье, трезвонящем телефоне и сверлящем взгляде Говарда, принимаю душ и легкий завтрак: только яйца, бекон и хлеб с маслом. После чего приступаю к аутотренингу, настоящему курсу аутотренинга: я – девушка с многочисленными достоинствами, наделенная недюжинным умом, я справлюсь.

Хотя принять все случившееся за последние сутки нелегко. Мне придется написать романтический путеводитель по Нью-Йорку, представляете? Говард, путеводитель, дедлайн, романтика, женские комедии… Я же не сделала ничего особенно плохого, чтобы заслужить подобный шквал неудач. Забочусь о котике, стираю белое и цветное отдельно (ну ладно, ладно, если не считать той вечеринки с Алвой и Си У), даже не придушила свою лучшую подругу, с которой дружила с детского садика, когда она спуталась с моим женихом. По-моему, на мне нет ни одного греха, нуждающегося в искуплении. Так какого хрена?

Следующие шесть часов я последовательно наливаюсь кофе, подъедаю остатки двух внушительных порций рыбных димсамов, купленных навынос, и составляю список заметок о квартале Нью-Йорка, с которого начались мои изыскания. Когда часы показывают приближение роковой встречи, принуждаю себя покинуть дом и прихожу туда, где мое терпение неизбежно должно приказать долго жить. Жду Мэтью Говарда напротив вывески лучшего городского гастронома, молясь, чтобы его убило молнией и он не пришел. Но на небе ни облачка. Вот он, пунктуальный, как смерть, выходит из метро, держа руки в карманах.

На нем опять джинсы и темно-серая толстовка поверх белой рубашки. За плечами черный, тяжелый на вид рюкзак из тех, в которых таскают профессиональное фотооборудование. Волосы небрежно растрепаны, но это лишь усиливает его кошмарное обаяние. Короткая бородка подчеркивает рисунок челюсти. К счастью, солнечные очки скрывают глаза. А я-то полагала, будто подобный цвет радужки встречается только в дешевых дамских романчиках.

Внезапно меня поражает странная мысль: Говард красив. Я это знала и прежде – ясное дело, я же не слепая и не лицемерка, – однако сегодня, в своей повседневной одежде, он красив по-настоящему. Увидев меня, он аккуратно снимает беспроводные наушники и здоровается:

– Добрый день.

– Будь он добрым, я не стояла бы тут с тобой, – огрызаюсь, не успев прикусить язык.

Хорошо, что я пообещала себе поменьше сегодня грубить, правда?

– Вижу, кофе ты уже напилась, – сварливо замечает он. – Значит, обойдемся без предложения позавтракать.

– Согласна. Не будем терять драгоценное время. Чем раньше начнем, тем раньше ты сможешь вернуться к своим многочисленным хобби, одно из которых, полагаю, ограбление магазинов канцтоваров ради пополнения запасов красных ручек.

– А твое – поиск телесных бесшовных трусов, чтобы носить под сомнительными нарядами.

Фыркаю и поджимаю губы:

– Даже отвечать не буду, много чести.

Он прячет наушники в белый футляр, и мы идем рядом.

– Митчелл, ты никогда не пробовала медитировать? Помогает успокоить нервы.

– Так ты это сейчас слушал? Дышите глубоко, представьте, что находитесь на пустынной равнине, а не в вагоне метро, полном потных грубых людей, откройте вашу сердечную чакру…

Он кидает на меня злобный взгляд, и мы выходим на Грин-стрит, к центру жизни СоХо.

– Нет, йогой я занимаюсь по вторникам. Кстати, йога тоже могла бы благотворно сказаться на твоей угнетенной психике.

– Жаль тебя разочаровывать, но я вовсе не угнетена, – вру я не моргнув глазом.

– Ну разумеется. – Мэтью подавляет смешок. – Как бы то ни было, поверь, медитация дважды в день работает отлично.

– Точно работает? – парирую я, с ужасом представляя, каким был бы профессор Говард, если бы ежедневно не пытался достичь нирваны.

Он щелкает языком:

– К твоему сведению, я слушал подкаст.

– Давай угадаю, – встреваю я. – «Все секреты высокобелковой веганской диеты». Или: «Как завалить ваших студентов на экзамене и не схлопотать пинок под зад».

Знаю, что перегибаю палку, но ничего не могу с собой поделать. Тем временем мы сворачиваем за угол и оказываемся между рядами старинных зданий, чьи фасады сияют многочисленными окнами и пестрят чугунными украшениями. СоХо – бывший промышленный район, превратившийся в самый модный квартал города и один из символов нью-йоркского стиля.

– Тебе не приходило в голову, что ты проваливалась на экзамене исключительно по причине плохого знания моего предмета?

– А тебе не приходило в голову, что, когда ты валил людей пачками потому, что никто из них не оказался в состоянии постичь твой предмет, возможно – подчеркиваю: возможно, – твои требования были завышены?

Он качает головой и бормочет что-то вроде:

– Нет, ты совершенно невыносима.

Если я отвечу, что он был плохим преподавателем, то покривлю душой. Мэтью Говард был одним из самых увлеченных преподавателей в университете, способным с первых же лекций влюбить студентов в свой предмет. И не только девушек, которые, думаю, массово находились на грани оргазма, когда он читал стихи или отрывки из романов. Проблемы начинались позже: Говард систематически валил народ на экзаменах из-за мелких ошибок, которые считал грубыми. Наши с ним отношения в этом смысле особый случай.

– И как ты планируешь действовать? – спрашивает он, прерывая течение моих мыслей. – Надеешься, что путеводитель напишется сам собой, пока мы будем прогуливаться, а ты – беспрестанно меня шпынять?

Вытаскиваю из сумки планшет и открываю файл, над которым работала ночью.

– А ты собираешься и дальше наводить на меня тоску или достанешь фотоаппарат? – не остаюсь я в долгу, награждая его презрительным взглядом.

Говард останавливается и пристраивает свою раздражающе аппетитную задницу на каменном парапете. Неторопливо, аккуратно извлекает из рюкзака хрупкую на вид машинку винтажного, если не сказать древнего, вида.

– О’кей, ты, конечно, преподавал литературу прошлого века, однако я надеялась, что тебе знакомы цифровые технологии.

У него в руках старый, похожий на жестяную коробку фотоаппарат с примитивным видоискателем, позволяющим заглядывать в объектив только сверху.

– Это «Роллейфлекс» два и восемь, – снисходительно, словно пятилетке, сообщает Мэтью. – Ни одна цифровая камера не может соперничать со скрытой поэзией, присущей кадру шесть на шесть.

Протягиваю руку, чтобы потрогать сию великую ценность, но он поднимает фотоаппарат так, чтобы тот оказался вне моей досягаемости.

– Он обошелся мне в целое состояние, ты недостойна его лапать.

– Не больно-то и хотелось, – бурчу обиженно. – Давай начинай уже работать. Вон мурал Роберта Хааса, – тычу пальцем в здание на углу Принс-стрит. – Это вроде ваш предмет, профессор.

Мэтью молча осматривается. Только вот какая странная штука: мне не нравится его молчание. Скажем так, молчание – одна из вещей, которые меня особенно тревожат, наряду с соевым бургером, людьми, гладящими носки, и теми, кто развешивает шмотки в шкафу по цвету. Когда растешь со старшими братьями и сестрами, первым делом учишься бояться именно такого: если они молчат, значит задумали какую-нибудь пакость. Беру быка за рога и решительно прерываю паузу:

– Слушай, давай я прочитаю тебе то, что написала о квартале. Так ты сможешь высказать мне свое непрошеное мнение.

– Строго говоря, раз ты меня попросила, мое мнение будет прошеным. А вообще, я занят.

– Ну да, стоишь столбом посреди улицы.

– Это часть художественного процесса. Фотографии не делаются с бухты-барахты, их нужно выследить, обдумать, прочувствовать.

Водит пальцами (рейтинг 18+) по черному кожаному футляру и внимательно оглядывает окрестности. Вокруг нас полно прохожих, кто-то занимается шопингом, кто-то спешит на обед в ресторанчик, которых тут множество.

– В таком случае я просто перечитаю заметки вслух, а ты думай о своих фотках, – заключаю я, раздосадованная его снисходительным тоном. – Однако позволь напомнить: ты не Дрессон.

– Его звали Анри Картье-Брессон, а не Дрессон, – поправляет Мэтью. – Кстати, прекрасный повод завалить незнайку на экзамене.

Последние остатки моего терпения растворяются в нечистом нью-йоркском воздухе. С меня хватит.

– Это если бы ты до сих пор оставался преподавателем, – отвечаю с издевкой. – Но насколько я понимаю, тебя уволили. Экая жалость! – произношу тоном таким же искренним, как моя любовь к овощным котлеткам.

Мэтью не отвечает. Он захватывает в кадр непонятные мне ракурсы, хотя так ничего и не фотографирует.

– «Акроним „СоХо“, – начинаю невозмутимо читать я, – образован от словосочетания „South Houston“. Этот квартал еще называют Чугунным из-за пресловутых „чугунных домов“…»

– Я бы написал «знаменитых», – перебивает меня Мэтью. – «Пресловутые» дают не тот оттенок смысла.

– Вмешиваешься в мою сферу, Говард?

– Лишь когда это необходимо, Митчелл. – Он отрывается от видоискателя и скалит зубы.

Прикусываю язык, решив не доставлять ему удовольствия.

– «Прежде район был почти исключительно промышленным, но сегодня любознательный посетитель не может не посетить этих гламурных улиц. Будь то Литтл-Зингер-билдинг в стиле ар-нуво, возведенный в тысяча девятьсот третьем году по заказу известной компании по производству швейных машин, или торговый дом Хевут-билдинг, построенный в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом, СоХо предлагает вам уникальные и аутентичные архитектурные образцы».

– Я мог бы указать на неуместный повтор «посетитель» и «посетить», но единственный комментарий, который приходит мне в голову, – скучища смертная. Сомневаюсь, что Шарлотта описается от восторга, получив сию выхолощенную туристическую брошюру.

– Не думала, что преподаватель из Колумбийского университета употребляет подобные вульгаризмы!

Наконец Говард щелкает затвором, но снимает отнюдь не фасад здания. Он фотографирует со спины пожилую пару, идущую под руку. Позади них виден кусочек Грин-стрит.

– Не трать впустую пленку, раз уж не удосужился перейти на цифру, – замечаю я, пока он поворачивает рычажок, готовясь сделать новый кадр.

– Какой оттенок смысла прилагательного «романтичный» тебе не удается уловить? В голове не укладывается, что ты окончила один из самых престижных университетов Америки, пусть и завалив мой предмет.

– Это же черновик, – оправдываюсь я, прижимая планшет к груди. – Над ним еще надо работать.

– Надеюсь. Читай дальше, не лишай меня наслаждения твоим бойким пером.

Так и не выбрав, толкнуть его под такси, дать пинка или просто сбежать, неожиданно для себя проявляю зрелость и продолжаю чтение, игнорируя критику:

– «Помимо архитектуры, СоХо предоставит вам самые разнообразные достопримечательности. Выбравшись за покупками в новый магазин „Гуччи Вустер“, расположенный на Вустер-стрит, шестьдесят три, вы можете сделать остановку под сенью моды и дизайна, посетив их библиотеку, где, вдыхая тонкий аромат бумаги, перелистать более двух тысяч томов, посвященных искусству и авангардной фотографии. В „Зоне“ вы найдете оригинальную креативную мебель для вашего дома, дабы увезти с собой нечто, насыщенное духом Нью-Йорка».

– Я засыпаю, Митчелл. Точнее, впадаю в кому. И вот еще что: у тебя серьезная проблема с прилагательными, – встревает Говард.

– «Как обязательный для посещения, мы особенно рекомендуем музей Гуггенхайма…» – продолжаю читать, немного повысив голос. – Разумеется, мы укажем все адреса, – комментирую я. – «Важным приложением к основной площадке, расположенной в Нижнем Ист-Сайде, является Новый музей современного искусства, основанный Марсией Такер. Это выставочное пространство для современных художников – их работы привлекают множество посетителей. Ни в коем случае нельзя пропустить и местные клубы. Для завтрака в элегантном французском стиле идеально подходит ресторан „Бальтазар“. Каждая пара должна отведать деликатесы, предлагаемые этой брассерией…» Тут я воздерживаюсь от замечания, что тратить полсотни долларов на яйца – полнейшее безумие, – поясняю я, пока мы с Мэтью неторопливо идем по Принс-стрит.

Его рука внезапно хватает меня за локоть, я в смятении поворачиваюсь и припадаю к статному профессорскому телу.

– Ты чего!

– Осторожнее! – рявкает он.

Только тут я замечаю, что едва не врезалась в огромный мусорный бак.

– Ой!

– Вместо того чтобы ойкать, лучше бы меня поблагодарила.

Мэтью отпускает мой локоть, и мы идем дальше. Там, где только что были его пальцы, остались красноватые пятна.

– Между прочим, ты кое-что упустила. – Он указывает на экран планшета с текстом.

– Просвети же, о мудрейший!

– «Бальтазар» – одна из локаций «Секса в большом городе», а именно серии, где Кэрри и Саманта ищут столик, но ресторан полон и поэтому…

– …Они не могут поместить свои гламурные зады в брассерии? – заканчиваю я, раздраженная тем, что его изыскания оказались глубже моих.

– Жаль тебя огорчать, но они помещают, да еще как. Саманта выручает официантку, дав ей «тампакс», и все складывается хорошо. Нужно обязательно упомянуть о сериале. К твоему сведению, это единственное, что может спасти твой топорный «черновик».

Он обозвал мой текст топорным? Только Мэтью мог выбрать столь неочевидное слово. Гордо задрав нос, вновь принимаюсь за чтение. Мой голос делается еще громче. Надо же дать ему понять, до какой степени мне плевать на его мнение.

– «Совершенно невозможно отказаться и от ужина в кафе „Фанелли“ – втором из наиболее старых городских ресторанов, где собиралась богема эпохи битников. Но если вы пожелаете провести романтический вечер, вам необходимо посетить клуб „Пегу“, заказать коктейль и попробовать любовь на вкус», – заканчиваю я с отвращением.

– Романтизм прям сочится изо всех пор. – Мэтью театральным жестом прижимает ладонь к груди. – Такая высокопарность и такой пафос встречаются на свете нечасто. Кстати, отправь жалобу в свой поисковик. Клуб «Пегу» закрылся несколько лет назад. Неприятно это тебе говорить, но ты по-прежнему поверхностная.

– Я настолько поверхностная, что решила сократить главу о Трайбеке. Упомяну лишь дома в неоклассическом стиле на Харрисон-стрит и спа «Античные термы», так что влюбленные парочки останутся весьма довольны. Все, абзац.

– По-моему, я не услышал ни слова о романтическом кино. Заказчиков не интересует архитектурный стиль, ты же в курсе?

– А ты в курсе, сколько деревьев погибнет, чтобы этот путеводитель напечатали?

– Собственно, что плохого тебе сделали ромкомы? Ты женщина фертильного возраста, должна быть воспитана на фильмах с Брэдли Купером и Робертом Паттинсоном, а «Пятьдесят оттенков серого» прочесть минимум десять раз.

– Косяком пошли клише и гендерные стереотипы, да, Говард?

– Подожди-ка, мисс Цинизм.

Он вновь хватает меня за руку и тычет пальцем куда-то вверх. Останавливаюсь и задираю голову.

– Ты целый час изводила меня своими бездушными писаниями, а вот об этом даже не упомянула. А ведь, по сути, только это здесь и достойно упоминания.

Мы стоим напротив дома номер 102 по Принс-стрит, довольно тихой улице. Непонимающе таращусь на фасад.

– Хорошо же ты исследовала тему, – брюзгливо ворчит он и начинает декламировать: – «Ты никогда не говоришь, что любишь меня». – «О чем ты? Я всегда это говорю!» – «Ты говоришь „Ditto“². Это другое».

Тру лоб, заодно поправляя челку.

– «Я бы все отдал, чтобы прикоснуться к тебе», – продолжает Мэтью, пуча глаза, словно намекает: «Ну же, неужто не дошло?»

– Не хочу тебя огорчать, но, если ты до меня дотронешься, я вызову полицию.

Он сокрушенно качает головой:

– На третьем этаже находится квартира Сэма и Молли из «Привидения» – великой классики всех слезоточивых фильмов и вечнозеленой мелодрамы, – объясняет он таким тоном, будто перед ним идиотка. – Это единственный релевантный факт для всей твоей главы. Ты должна была упомянуть, что именно здесь расположена квартира главных героев самого известного фильма девяностого года. Тут они свили гнездышко, превратив заброшенный склад в очаровательный семейный уголок… Почему ты не записываешь?

– Не собираюсь выкидывать параграф о памятниках старины ради нелепых бредней о банальном здании только потому, что в нем сняли какой-то фильм.

– Как знаешь. Но если бы писал я, то воспользовался бы этой историей как мостиком для очерка о трансформации промышленного района в жилой и весьма фешенебельный, а также для пассажа о специфике «чугунных домов». Затем я бы дал картинку, как ее видела молодая пара, которая перебралась сюда жить, – точь-в-точь такая пара, как Сэм и Молли в начале фильма. Не забыв упомянуть улицу, где снимали трагический финал.

– Ты говоришь так, будто смотрел фильм, Говард, – поднимаю брови я.

– Шесть раз, – спокойно отвечает он. – Хотя, пожалуй, нет – семь. Моя бабушка, большая поклонница мелодрам, всякий раз заливалась слезами. Ей не нравилось смотреть телевизор в одиночестве, она говорила, что от этого чувствует себя старой и неприкаянной.

Ну дела. Образ профессора-гондона Мэтью Говарда, смотрящего мелодрамы, чтобы составить компанию своей старенькой бабуле, разрушает клише. Все равно что Ганнибал Лектор, спасающий брошенных щеночков лабрадора. Не знаю, поняли ли вы меня.

– Ты удивлена?

– Не знаю, что меня удивило больше. То, что у тебя была бабушка, а следовательно, ты не был порожден дьяволом, или твоя самонадеянность. По обыкновению, ты не преминул забраться на кафедру и начать указывать, что мне следует писать в своем путеводителе.

– В нашем путеводителе, – поправляет он. – Серьезно, ты никогда не видела сцены с лепкой кувшина? Деми Мур и Патрик Суэйзи вместе месят глину и эротично смотрят друг на друга.

Слово «эротика» в его устах тревожит, и от этого у меня сжимаются бедра.

– Конечно видела, – вру я, не уточняя, что видела на гифке. – Я же не с другой планеты. Но это не означает, что я смотрела фильм полностью.

– Нужно еще упомянуть квартал между Спринг-стрит и Принс-стрит, – продолжает он, похоже поняв, что я соврала. – Там стреляют в беднягу Сэма. Каждая порядочная читательница из трусов выпрыгнет, чтобы приехать на место преступления и пролить слезу.

– Может, сам и напишешь, раз такой осведомленный?

– Тебе не хватает стиля. – Он картинно жестикулирует, игнорируя мой выпад; фотоаппарат на шее болтается. – Пишешь неэмоционально, не вызывая никаких романтических чувств, от твоих описаний не затрепещет ни одно сердце – Шарлотта отправит тебя на скамейку запасных.

Каждое слово ранит, точно пуля.

– Ты совершенно невыносим, и ты…

– Помолчи минутку, пожалуйста.

Что-то привлекло его внимание. Он закидывает рюкзак за спину, подходит к обочине и приникает к видоискателю «Роллейфлекса». Теперь и я замечаю парочку примерно моего возраста: они стоят в обнимку перед домом номер сто два по Принс-стрит. Она прячет лицо у него на груди. Парень намного выше своей миниатюрной, коротко стриженной спутницы. Если не ошибаюсь, у Деми Мур в фильме тоже были короткие волосы. Нет, они совсем не похожи на актеров из «Привидения», но в их объятии есть что-то отчаянное, глубокое, почти интимное. Мне даже становится неловко, будто я, не имея на то права, подглядываю за их любовью.

Между тем Мэтью ее запечатлевает. Спокойно настраивает объектив, поправляя фокус, и делает фото. Его губы растягиваются в довольной улыбке. Затем он смотрит по сторонам и, пропустив такси, перебегает дорогу. Подойдя к парочке, что-то им говорит. Я стою, ничего не понимая. Одно точно: если Мэтью применит к ним тот же стиль общения, который приберегает для меня, ребята пошлют его куда подальше. Прямо-таки предвкушаю эту сцену. Однако они мирно болтают и даже смеются. Потом Мэтью вытаскивает из рюкзака лист бумаги, ручку, и парочка что-то пишет.

– Они попросили твои данные, чтобы подать в суд? – спрашиваю я, когда он возвращается.

Мэтью машет у меня перед носом листком. Первая строка гласит: «Разрешение на коммерческое использование изображения».

– Заготовил вчера, – объясняет он. – Я фотографирую людей, следовательно, мне нужно их разрешение на публикацию. Было бы неплохо, если бы ты не свела на нет все мои усилия и не убила прекрасный путеводитель, накропав стандартный, обезличенный текст, как с открыток в аэропортах.

Распахиваю и захлопываю рот, как выброшенная на берег рыба. Мэтью идет дальше, а я остаюсь позади. Позади во всех смыслах, черт бы его драл. Пройдя несколько шагов, он оборачивается:

– Ты идешь или так и будешь стоять? День только начался, нам еще надо в художественную галерею, где работала Элизабет из «Девяти с половиной недель», и в «Киприани Даунтаун» на Западном Бродвее, триста семьдесят шесть.

– Ни слова не понимаю, – растерянно бормочу я.

– Домашнее задание к нашей следующей встрече, мисс Митчелл. Посмотреть как можно больше серий «Секса в большом городе». Это срочно!

Глава 4

ГРЕЙС

За два года до описываемых событий

Приближающаяся свадьба измотала меня напрочь. Увы, не физически. Если моя матушка надеется, что я потеряю пару кило в преддверии встречи с платьем свидетельницы, она будет разочарована. Потому что в стрессе я отнюдь не худею, как все нормальные люди. Нет-нет, я разбухаю, как булочка на сливочном масле в духовке.

Рассеянно рисую узоры на полях тетради, не слушая профессора Говарда, продолжающего что-то объяснять. Подперев кулаком щеку, думаю о Маркусе, Кэролайн и представляю их рожи, когда они, облапив друг друга, точно коалы, будут танцевать медляк и любоваться моим одиночеством и унижением. Мать вашу, это же был мой парень! Это со мной он должен был танцевать, меня обнимать и все такое. Этот ошметок голубиного помета заявится на свадьбу в качестве братца женишка, да еще с ней, с моей дорогой Кэролайн. Мы всегда были лучшими подругами. Я не помню ни дня из детства без нее и уверена, что до конца жизни, просыпаясь, буду чувствовать гнев, обиду и страстное желание придушить мерзкую бабу, которой она стала.

Короче, тону в депрессии, аж глаза сами собой закрываются. Да ладно, я же на последнем ряду, кто меня заметит… Плавлюсь и растекаюсь в усыпляющей духоте аудитории, вокруг уже темнеет, я никакая после бессонной ночи за учебниками. Пытаюсь сконцентрироваться на поэзии Уолта Уитмена…

– Да! Еще одну порцию сахарных пончиков, пожалуйста!

Прихожу в себя от страшного грохота. И острой боли в подбородке. Я… я все еще в аудитории, блин! Не заснула же я прямо на лекции? Быть такого не может!

Черт, а челюсть-то болит. Меня разбудил грохот, локоть соскользнул с края парты, и я треснулась подбородком о столешницу. Алвы сегодня нет: она подхватила сильный грипп. Рядом со мной сидит какая-то зеленоглазая блондинка и презрительно на меня косится. Моргая, пытаюсь понять, заметил ли кто-то еще, машинально тру подбородок. Поворачиваюсь влево и вижу рядом чью-то высоченную фигуру. Кто-то стоит и смотрит на меня – кто-то в серых брюках и с невероятно синими глазами.

– Доброе утро, мисс Митчелл, рад, что мои лекции помогают вам засыпать и возбуждают аппетит. Сожалею, что пришлось вырвать вас из объятий Морфея. Должно быть, неприятно возвращаться в наш грешный мир с сахарных небес.

Аудитория покатывается со смеху, а я сжимаю зубы. Наверное, я спросонок брякнула что-то не то: мне снились пончики, прославившие мою тетушку на всю округу. В руках у Говарда толстая книга. Держит он ее так, словно только что прихлопнул надоедливую муху. Так вот что меня разбудило! Грохнул, наверное, своей книжищей о парту, гондон.

– Извините, – мямлю я, собираясь с мыслями.

– Пока вы сладко спали, мы начали обсуждать новый роман. Он может представлять для вас интерес, поскольку входит в экзаменационные вопросы за первую половину семестра. Однако, если вам не до лекции, я могу поставить вам «неуд» прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, дабы вы не утруждали себя хождением на экзамен. Таким образом мы оба сэкономим время.

Господи, я посещаю его курс уже два месяца, и у меня одно-единственное желание: чтобы упал метеорит и поразил Говарда вместе с его кафедрой, серыми костюмами и ненавистной рожей. Не было ни одной лекции, чтобы он не поизмывался надо мной. Если у него возникает каверзный вопрос, он задаст его мне. Если нужно продекламировать что-нибудь вслух, первая в списке всегда Грейс Митчелл. Не могу больше. Надо как-то защищаться.

– Я вовсе не спала, – хватаюсь я за соломинку. – Просто давала отдых глазам. У меня мигрень.

Публика хватается за животики, услышав эту глупую ложь.

– Безмерно счастлив это узнать, – отвечает Говард. – В таком случае вам, конечно, не составит труда ответить, как повлияла смерть Генри Джеймса на творчество Эдит Уортон.

У меня нет никаких идей на этот счет (и разве минуту назад он не читал нам из «Листьев травы»?). Дьявольская усмешка на его губах дает мне понять, что он в курсе.

– Небольшое удовольствие метать перлы прозы Уортон перед такой студенткой, мисс Митчелл. Которая даже не в состоянии заинтересоваться романом «Эпоха невинности». Пожалуйста, покиньте аудиторию: не хочу, чтобы голова у вас разболелась еще больше.

Глаза всех присутствующих жадно мечутся от меня к нему. Наши же с ним скрещиваются. Шумно сглатываю, униженная, растоптанная, осмеянная. Молча собираю вещи и встаю. Этот курс – один из основных в моем учебном плане, придется терпеть Говарда до выпускных экзаменов, ничего не поделаешь. Горячо возблагодарив себя за привычку всегда садиться с краю, спускаюсь по ступенькам амфитеатра.

– Прошу вас, мисс Митчелл, – несется вдогонку, – закройте за собой дверь поплотнее.

После чего лекция продолжается.

МЭТЬЮ

Девяносто пять дней до дедлайна

– Не понимаю, зачем было приходить сюда. Чтобы сфотографироваться перед этой дверью? – не унимается Митчелл.

Стоим, окутанные густым октябрьским туманом, перед домом номер 66 по Перри-стрит в Гринич-Виллидж.

– В этом доме Кэрри сидела за своим письменным столом, оплакивала свою личную жизнь и писала для колонки в «Нью-Йорк стар». Удивительно, до чего вы с ней похожи, – поясняю я, рассматривая крыльцо типичного нью-йоркского здания из бурого камня. – Разумеется, с поправкой на то, что Кэрри была милой, симпатичной и сексапильной.

– Надеешься меня поддеть, Говард? Зря стараешься, не имею ни малейшего желания выглядеть в твоих глазах милой, симпатичной и тем более секси.

– Другой вопрос, выглядела ли ты такой хоть в чьих-то глазах, Митчелл.

Она бросает на меня убийственный взгляд.

– Итак, здесь наша Кэрри плакала, целовалась с возлюбленными, принимала решения. Разве я не говорил, что надо изучить сериал?

Отрываюсь от видоискателя и смотрю на профиль Грейс. Та, похоже, одевалась сегодня в полной темноте: на ней ярко-голубая майка, потертая джинсовая куртка и аквамариновые брюки клеш. Дополняет весь этот прыжок в семидесятые неизменная сумка с бахромой, прекрасно сочетающаяся с белыми кроссовками.

– Ты, случаем, не дальтоник?

Она изумленно оборачивается, потом до нее доходит.

– Да иди ты в задницу!

– Не дергайся. – Поднимаю руки как бы в знак примирения. – Просто спросил на всякий случай. Если ты путаешь цвет неба с цветом деревьев, тебе будет сложно описывать город. Я думаю только о деле.

– Сказал профессор Серый-Насквозь, – огрызается она, подразумевая мой костюм. – Думай лучше о своих фотографиях, вместо того чтобы разглагольствовать о том, что я пишу. Сильно сомневаюсь, что ты способен сделать хоть отдаленно романтическую фотку.

– С чего вдруг?

– С того, что такому узколобому фотографу смысла слова «романтика» не понять.

– Ты так уверена в своих суждениях, Митчелл.

– Совершенно. – Она широко улыбается. – Знаешь, кого ты мне напоминаешь, Говард? Типа, который вечно сует нос в чужие дела, потому что не способен критически оценить собственные.

До чего же невыносима бывает эта девица! Господи, следующие три месяца моей жизни меня доконают – я это чувствую.

– Спасибо за бесплатный сеанс психоанализа. А теперь давай-ка за работу.

Грейс мрачно кивает и произносит чуть менее воинственным тоном:

– Что мы, собственно, должны здесь сделать?

– Знания приобретаются на практике, – отвечаю я, вновь берясь за фотоаппарат. – Гринич и Ист-Виллидж – благодатнейшие места для потребительниц романтических комедий, но если ты продолжишь писать в стиле брошюры, которую обычно подкладывают под ножку стола, далеко мы не уедем.

– Подумать только, у меня была та же самая мысль насчет конечной судьбы нашего путеводителя… – бурчит она, и я вздыхаю.

С нашего визита в Трайбеку и СоХо прошло три дня. Все это время мы проработали над черновиком первой главы в Нью-Йоркской публичной библиотеке, ругаясь вполголоса, чтобы не мешать другим посетителям. Полки, заставленные пыльными томами, и темные столы орехового дерева почему-то не способствовали нашей креативности.

Сегодня утром нас вызвали в редакцию «Женщины в розовом» для подписания договоров.

– Первая часть аванса будет перечислена на ваши счета в течение десяти дней, – заверила Шарлотта Эванс. – Советую вам не почивать на лаврах, а вкалывать по полной. Если не уложитесь в срок, – она выразительно посмотрела на Грейс, – вернете все до цента. И выплатите неустойку.

Денек выдался солнечный, нам предстоит обойти локации «Секса в большом городе», выстроить маршрут по ключевым местам сериала и набросать очередную главу.

В руках у Митчелл неизменный планшет с разноцветными котятами на обложке.

– Ладно. – Она отмечает что-то на экране. – Квартиру Кэрри мы осмотрели. Одно бесполезное дело сделано. Можно идти в…

– И ты не собираешься ничего записывать?

– Что именно? Описать дверь и ступеньки?

Морщусь, раздраженный ее тупостью, и решительно беру за локоть:

– Идем.

Она неохотно подчиняется, и я подвожу ее к табличке, повешенной на цепочке хозяевами дома номер 66, которых вывели из себя орды фанатов, ежедневно толпящихся на их лестнице.

– Я все равно не понимаю, что мне писать, – норовисто фыркает Митчелл.

– Можно начать главу со слов: «Некоторых женщин нельзя приручить, они должны бежать свободно, без седла и без узды, пока не встретят мужчину своей породы и не побегут вместе», – цитирую я.

– Если ты предлагаешь мне себя, то я отклоняю предложение и сваливаю отсюда.

– Это слова Кэрри! – теряю терпение я. – Начни с цитаты, затем опиши поэтичность Гринич-Виллидж, его тихие улицы вдали от шума и небоскребов центра города. Тенистые аллеи словно возвращают вас в фильмы Вуди Аллена. Девушка идет с пакетом из бутика и встречает мужчину своей мечты близ таунхаусов на Сент-Люк-плейс: сумерки, загораются фонари, которые когда-то обозначали дом, где жил мэр… Может быть, это случилось перед домом номер десять, где жила знаменитая семья Робинсон из «Шоу Косби». Читательницы хотят очарования, фантазий… Представляют себя главными героинями романтической комедии, в городе, ставшем сценой для самых известных любовных историй телевидения и кинематографа. – Я умолкаю под неприязненным взглядом Митчелл, так и не проронившей ни слова. – Тебе нечего сказать? – спрашиваю почти с надеждой.

– Есть что, – отвечает она, увы, находя слова. – Во-первых, все это чушь собачья. Во-вторых, ни одна женщина в здравом уме не станет всерьез думать, будто, прогуливаясь по Гринич-Виллидж, можно встретить принца на белом коне – скорее уж, грабителя. И последнее, по порядку, но не по важности: ты меня утомил.

– Тебя утомила моя помощь? – уточняю я.

– Ты поучаешь, а не помогаешь.

– Отлично. В таком случае выкручивайся как знаешь, – рявкаю я. – Давай пиши, как тебе вздумается, пусть твоя редакторша посмеется. В конце концов, она все равно планировала тебя уволить, какие проблемы, правда?

Широко шагаю вдоль по Перри-стрит. Митчелл семенит за мной:

– С чего ты взял, что она планировала меня уволить?

Оборачиваюсь, холодно улыбаясь:

– Хочешь сказать, твоя колонка в помощь домохозяйкам была совершенно необходима журналу и имела решающее значение для продаж? Ну да, ну да.

– Ты, я вижу, про меня выяснял. Как настоящий сталкер.

Смеюсь, чем раздражаю ее еще сильнее. При этом она пытается от меня не отстать.

– Ты не настолько важная птица, – отрезвляю ее я. – Ничего я про тебя не выяснял.

Вру, конечно.

– Ну разумеется! Ты просто загуглил мое имя, чтобы узнать, чем я занимаюсь.

– Меня просветила твоя коллега Лаванда. Крутые формы и идеальная улыбка, надо отдать ей должное.

– Напросился бы работать с ней. Уж она бы наверняка оценила твои командные методы. Вы бы чередовали безудержные занятия в тренажерке и дни здорового питания с напряженной работой. Она всем этим очень увлечена. Воистину захватывающая перспектива.

– А то! Но, к сожалению, мне подсунули тебя, – убитым тоном произношу я.

– Блин, да куда ты бежишь? – орет она, сообразив, что я не собираюсь останавливаться.

Не буду делать ей новых одолжений. Она инфантильна и несносна.

– В «Магнолию».

– Я бы сама ее предложила, если бы ты удосужился спросить.

– Мы не просто пройдем мимо, Митчелл. Так это не работает. Мы обязаны использовать наши вылазки для сбора впечатлений. К тому же я надеюсь, что с желудком, набитым жирными пирожными и искусственными красителями, ты смягчишься и станешь покладистым Сахарным Пончиком.

– Я никогда не буду с тобой покладистой, смирись, Гондон.

– Мне и самому требуется что-нибудь сладкое, заесть оскомину от тебя.

Она бормочет под нос какие-то ругательства, труся вслед за мной к Бликер-стрит. Впрочем, у кондитерской она умолкает.

– Что, внезапно утратила нейролингвистические навыки?

– Нет, – серьезно отвечает Митчелл, поворачиваясь ко мне. – Решила ради сохранения в чистоте своей криминальной истории свести к минимуму обмен любезностями. Буду говорить с тобой только в случае самой крайней необходимости.

– Ты невозможна, тебе прежде об этом говорили?

– Рада, что действую тебе на нервы, Говард.

Подхожу к ней поближе и смотрю прямо в карие глаза:

– Постараюсь отплатить той же монетой, Митчелл.

Заходим внутрь и направляемся к прилавку, который ломится от разноцветных кексов, битком набитых сахаром. У кассы Митчелл делает заказ, даже не спросив меня:

– «Красный бархат» и фрапучино со сливками и ванилью.

– Здравствуй, гликемический шок, – бормочу я под нос.

– Слушай, – она поправляет лезущую в глаза челку, – мне и в качестве коллеги тяжеловато с тобой примириться, а в мои диетологи ты и вовсе не годишься.

Заплатив, идет с чеком к прилавку.

– Мне казалось, сегодня твоя очередь угощать! – возмущаюсь я.

– Тебе это только казалось, – отрезает она, оставляя меня в ярости перед выжидательно смотрящей кассиршей.

* * *

Спустя пять минут и множество полупроглоченных ругательств покидаем кондитерскую. Размещаемся на слишком короткой скамейке.

– Ироничненько. – Я отпиваю глоток кофе с соевым молоком.

Грейс откусывает от кекса, одной рукой набирая что-то на планшете. Кошусь на экран и без труда читаю, что она дописывает к предыдущему куску текста:

«Гринич-Виллидж – исторический квартал, таящий множество тайн в своих переулках и садах за краснокирпичными стенами. Тайн, которые ждут, чтобы их раскрыли. Это популярное у туристов место Нью-Йорка стало сценой для многих фильмов, вошедших в историю кинематографа. Хичкоковское окно во двор находится именно здесь: из него Джеймс Стюарт шпионил за своими соседями…»

Изумленно качаю головой, а она пытается прикрыть от меня экран.

– Ты в курсе, что Хичкок – это не совсем то, чего ждут от романтического путеводителя?

– Ну конечно! – фыркает Митчелл. – Все хотят, как овцы, фотографироваться на ступеньках дома, где жила эта… как ее?

– Похоже, ты из тех, кто поливает помоями коммерческий кинематограф, проводя одинокие тоскливые вечера за просмотром так называемого артхауса.

Грейс сопит и поджимает губы. Интересно, сколько времени ей потребуется, чтобы лопнуть от злости?

– Зато профессор Говард – образец общительности, у него целые стада друзей.

– Совершенно верно.

– Ну конечно. В универе ты был прям душой компании. Ни разу не видела тебя с женщиной. Женой, невестой, подругой для потрахушек, на худой конец. И за неделю наших вынужденных встреч не замечала, чтобы твой телефон разрывался от потока звонков и сообщений. Сдается мне, ты одинок, профессор.

Она перехватывает мой затравленный взгляд. Крыть мне нечем. Митчелл загнала меня в угол. Будь на ее месте другая, это бы возбуждало.

– Что, мисс, шпионим помаленьку? А потом обвиняем других в сталкинге?

– Кафешки Колумбийского открыты для всех. Трудно было не заметить пустоту вокруг тебя всякий раз, когда ты там появлялся.

– Не иметь друзей на работе еще не значит проводить вечера на диване с котом и старыми фильмами. – Мой голос становится неприятно резким.

– А кто тебе сказал, что это про меня?!

Грейс опасно придвигается. На короткой скамейке наши ноги вынужденно соприкасаются, и по моему телу пробегает противная дрожь. Мой фильтр «мозг-язык» отключается, и я выдаю куда больше, чем следовало:

– Ты слишком дерганая, чтобы сойти за человека со сколько-нибудь удовлетворительной личной жизнью. Вечно выглядишь пришибленной. Эти дурацкие котятки на обложке планшета, одеваешься, словно собралась на карнавал, а ведь тебе уже давно не десять лет. Ну что, Митчелл? Достаточно?

Попал. Идет ко дну.

Однако, вместо того чтобы отвесить мне пощечину и, зарыдав, убежать, она продолжает играть в гляделки.

– Что ты имеешь против кошек?

Абсурдность вопроса сбивает меня с толку.

– Да ничего, но если у твоего единственного друга четыре ноги, это может быть симптомом серьезных проблем, не находишь?

Грейс встает, сминает в кулаке бумажку от съеденного кекса и швыряет в меня.

– И это говорит человек, чьи шкафы забиты серыми костюмами. Тот, кто не сумел завести ни одного друга во всем университете и прошел путь от уважаемого профессора до безвестного фотографа уличных парочек. Ты неудачник. Или сталкер. И знаешь что, профессор? Оставшийся путь я проделаю сама.

Окончив речь, она удаляется, бросив меня на произвол судьбы. На этой скамейке Кэрри рассказывала Миранде, что влюбилась в Эйдана Шоу. Ну а мы с Грейс Митчелл пособачились. Возможно, мы оба погорячились. И возможно, ничего уже не исправить.

Глава 5

МЭТЬЮ

За полтора года до описываемых событий

Давайте начистоту. Мне не улыбается роль препода-злодея, но и амикошонства я не терплю. Сначала мисс Митчелл забыла выключить телефон, сорвав мою первую лекцию идиотским звонком. Потом уснула на самом интересном месте. Это переходит все границы. Удержать внимание сотни студентов непросто. Завоевать уважение, авторитет, увлечь своим предметом – тоже задача не из легких. Мой курс – для избранных, зачастую он приносится в жертву обширным учебным планам университета. А если учесть, что я до сих пор числюсь ассистентом и не принят на постоянную должность, чрезвычайно важно, чтобы мои лекции пользовались успехом.

С большинством студентов удается найти общий язык, обогащая программу нестандартными источниками и затрагивая малоизвестных авторов. Но мне всего двадцать девять. Существует риск, что учащиеся не будут воспринимать меня всерьез, посчитав равным. Выход в том, чтобы расположить их к себе и заслужить уважение к своему методу преподавания. Разгильдяйство и всяческие палки в колеса недопустимы, особенно если их виновница – мелкая нахалка, которая даже не удосуживается извиняться. Уж лучше прослыть сволочью, чем позволить срывать лекции.

Дождливый четверг, самое начало зимы. Курс благоговейно слушает стихи Чарльза Буковски. Программа этого года построена вокруг аутсайдеров, отверженных, представителей меньшинств и прочих, не вписавшихся в мейнстрим. Буковски теперь столп поп-культуры, но остается многое, что так и не выплыло на поверхность.

…радости проклятых —
лишь мгновения
счастья:
как глаза во взгляде собаки,
как кусок воска,
пожар, охвативший ратушу,
округ,
материк,
как пожар, охвативший волосы
демонов и девиц;
клекот ястребов на цветущих сливах
и шепот моря в их мощных когтях,
Время
бухое и потное,
все горит,
все течет,
все зашибись ³.

Поднимаю глаза, обвожу взглядом девушек на первом-втором рядах, восторженно смотрящих на меня.

…мед потек
из расколотой чаши
истерзанной остротой языков
на кончики грудей на пупок
мое дыхание
воет в ее закоулках
мехами боли.
Жадно как стая чаек
или ребенок
я качаюсь над зыбкой твердью
снова и снова
и вновь ⁴.

Немногие записавшиеся на курс парни тоже заинтересовались. Так и должно быть, если люди понимают, что речь о человеческих страстях.

– Буковски говорит об удовольствиях от мелочей, часто прибегая к метафорам, относящимся к сексуальной сфере. Он не скрывает собственной интимной жизни. Его отношения нередко были случайными, следствием ненароком встретившихся взглядов или выпивки… Афроамериканская поэтесса Одри Лорд, еще одна икона прошлого века, отнюдь не чуждалась радостей секса. Более того, воспевала их в стихах, превращая в своего рода политический акт, в гимн освобождения. Если вы читали «Стихотворение о любви» и мои комментарии к нему, то знаете, что Лорд использовала свой голос для выражения чувственности, которую больше не желала скрывать. Она видела в эротике мину для подрыва расистского, патриархального и антиэротического общества.

Говоря это, прохаживаюсь перед кафедрой, рукава рубашки закатаны до локтей, в руке – томик Лорд. Перелистываю страницы, воспевающие сапфическую любовь. Завершаю лекцию, когда на кафедре звенит звонок, однако студенты остаются внутренне сосредоточенными, погруженными в себя.

– Перед тем как отпустить вас на обеденный перерыв, – заканчиваю я, – позвольте посоветовать прочесть отрывки из «Иди, вещай с горы», которые я пришлю вам на почту во второй половине дня. В следующий раз мы приступим к серьезному обсуждению афроамериканской литературы, борющейся за гражданские права, и начнем с Джеймса Болдуина.

Проходит несколько секунд, прежде чем студенты понимают, что уже все. Тишина, застоявшаяся в последние полчаса, сменяется шумом и скрипом отодвигаемых стульев. Слушатели распихивают по рюкзакам свои вещи, намереваясь бежать в столовую.

Отключаю «мак» от сети, сую его в сумку, сматываю провод питания, снимаю со спинки стула пиджак, размышляя о последнем сообщении от Эмили. И тут замечаю, как мимо меня проносится нечто. Мисс Митчелл со своей неразлучной соседкой по парте Алвой Лопес ломятся к двери. Митчелл, как всегда, в дичайшем наряде: старые джинсы скинни, клетчатая рубашка теплых тонов и жуткого вида шерстяной кардиган горчичного цвета. Дополняют палитру красные «конверсы», которым определенно не повредило бы сделать виток-другой в стиральной машинке.

Проходя мимо, Митчелл бросает на меня недобрый взгляд. Отвечаю тем же. Сегодня мне не представилась возможность проверить ее внимательность, но в следующий раз я обещаю себе этого не упустить. Смотрю на часы. Время до встречи с завкафедрой для обсуждения планов на следующий семестр еще есть. Усталый, но вполне довольный собой, дохожу до мужского туалета. Берусь за ручку двери, но меня останавливает визгливый мужской голос:

– Профессор! Туда нельзя!

Оборачиваюсь и вижу потную физиономию Штерна, нашего уборщика.

– Там трубу прорвало, я не успел повесить объявление. – Он показывает листок формата А4. – Все залило нахрен. Ни с того ни с сего: бум! Надо ждать сантехников, самому мне не справиться.

Киваю. Придется топать на другой этаж.

– Спасибо, Штерн. Пойду наверх. Доброго вам дня.

– Зачем наверх, профессор Говард? – вновь останавливает меня уборщик. – Можете воспользоваться женской уборной, я вас пущу.

Благодарю за заботу и вхожу. Первая же кабинка оказывается свободной. Мысленно подбиваю итог дня. Остается закончить основную часть эссе о Сэлинджере. Завкафедрой попросил меня провести углубленный семинар по этому автору, и я полон решимости воспользоваться оказией и написать полноценную статью, с тем чтобы предложить ее для публикации. Застегиваю молнию на брюках, собираюсь спустить воду и тут слышу женские голоса. В уборную вошла пара девушек, мне неловко при них выходить из кабинки. Лучше переждать. Может, они помоют руки и выйдут? Примут еще за извращенца.

– Надутый индюк, – произносит первый голос. – Вот кто он такой. Индюк в нелепых костюмах, подходящих разве что для службы в похоронном бюро.

– В точку, – отвечает второй. – Однако Кэти Бартон едва не шлепнулась в обморок, когда он читал нам Лорд.

Они обо мне, что ли?

– А Лиззи тихонечко так сопела, поняла? Типа у нее оргазм, а шуметь нельзя.

Обе смеются, и я понимаю, что это была шутка. Слава богу! Не хотелось бы вылететь с работы за подстрекательство к непристойным действиям. Пора выходить. Подслушивать нехорошо, а подслушивать разговоры собственных студентов – нехорошо вдвойне. Вот только как? Откашливаюсь, давая понять болтушкам, что в уборной они не одни. Надеюсь, этого хватит. Надеюсь, однако, не слишком активно – мне любопытно, чего уж греха таить. Не хватило.

– Не говори ерунды, – говорит первая. – Клянусь, у меня руки чешутся всякий раз, когда он задает мне вопрос в этой своей царской манере.

– Да, но ты же… – не отступает подружка. – Грейс, ты прямо очень постаралась, чтобы он тебя возненавидел.

Бинго! Вот кто эта коза. С другой стороны, а кто еще это мог быть?

Опять смеются. Судя по звукам, по очереди заходят в кабинку. Для меня большая загадка, почему женщины посещают туалет парами.

– По крайней мере, он красавчик, – говорит вторая.

Думаю, это Лопес.

– И он в этом уверен, можешь не сомневаться. С таким я бы даже кофе не стала пить. Просто вылила бы ему на голову. В надежде, что кипяток растопит эту снобскую рожу.

Замок на соседней кабинке щелкает, последовательно слышатся шаги, звук текущей воды и шум включенной сушилки, затем наступает тишина. Девицы ушли, но я продолжаю стоять на месте. Внутри все горит от желчи. Что эта наглая пигалица себе позволяет?!

* * *

Несколькими минутами спустя вхожу в набитую студентами столовую, размышляя о том, как сделать жизнь Грейс Митчелл менее веселой, чтобы излечить ее от желания отпускать шуточки на мой счет. В то же время пытаюсь себя урезонить, вспоминая, сколько раз, сам будучи студентом, злился на своих преподавателей. И не сосчитать.

Однако хамить в аудитории, на глазах у всех, я никогда себе не позволял. Митчелл же просто испытывает мое терпение. Ничего, подождем экзамена. Разумеется, нарочно валить ее я не стану, но готов голову дать на отсечение, с таким прилежанием с первого раза ей не сдать. Особенно если продолжит легкомысленно относиться к предмету, интересуясь больше тем, как бы меня поддеть, нежели учебой.

Встаю в очередь к осаждаемой студентами кассе. Разумеется, сэндвичи уже расхватали. Решаюсь взять салат с тофу, на него мало кто претендует. Вечером на пробежку. Ежедневные десять километров – одно из немногих удовольствий, которые я себе позволяю по будням. Эмили написала, что хотела бы сегодня встретиться. Мы просто трахаемся всякий раз, когда видимся, это еще больше запутывает отношения.

Эмили, замечательная, веселая, милая, сексапильная… Короче, прекрасная подруга. Она желает серьезных отношений, а я чересчур легкомыслен и занят работой, чтобы сказать ей «да».

– Что берете, профессор?

Жизнерадостный голос возвращает меня в реальность. Оказывается, подошла моя очередь. Делаю пару шагов вперед, улыбаюсь кассирше Раиссе:

– Салат и смузи.

– Как обычно? – любезно спрашивает она.

– Да, тофу с оливками.

Оплатив, подхожу к стойке самообслуживания. Тут очередь короче. Оглядываюсь в поисках свободного места, притом такого, где я не разминусь с завкафедрой, и налетаю на девицу, топающую в противоположном направлении.

– Черт! Смотри, куда прешь! – орет она, роняя стаканчик с кофе.

Коричневая лужа растекается по плиткам пола, капельки забрызгали мои кожаные итальянские туфли. Поднимаю взгляд и вперяюсь в карие глаза странно насыщенного шоколадного оттенка. Грейс Митчелл. Мой персональный тяжкий крест.

– Извините, – цедит она сквозь зубы. – Я не хотела вас… Извините.

Щеки у нее порозовели. Разумеется, от ярости, а не от смущения.

– Это я виноват. Извините за пролитый кофе.

– Ничего страшного, – отмахивается она, глядя на длинную очередь к кассе.

Подозреваю, она мысленно костерит меня на все корки, ведь теперь ей придется заново ее отстоять. Да, это твоя карма, подруга. Вот что случается, когда нападаешь не на того человека.

– В следующий раз будьте внимательнее, – бурчит она, не в силах сдержать свой длинный язык. Затем добавляет, словно пытаясь компенсировать всплеск хороших манер: – Не хотелось бы вас ошпарить.

– Я мог бы предложить вам компенсацию за кофе, но предпочитаю не рисковать.

– Что, простите? – напряженно смотрит на меня Митчелл.

Подхожу ближе. Клянусь, я пытался сохранить профессиональную корректность, но эмоции оказались сильнее. Понижаю голос, чтобы услышала только она:

– Опасаюсь, что кипяток растопит мою снобскую рожу.

Митчелл хлопает глазами, рот приоткрывается в немом изумлении. Один – ноль в мою пользу.

– В следующий раз будьте осторожнее в сортире, перемывая косточки преподавателям, – припечатываю я, забираю салат и оставляю ее стоять соляным столпом над кофейной лужей.

Глава 6

ГРЕЙС

Девяносто три дня до дедлайна

– Итак, ты повстречалась со своим бывшим преподом-гондоном, который теперь оказался твоим коллегой, и вы минуты не можете пробыть вместе, не ругаясь, как дошколята, – резюмирует Си У, не отрывая взгляда от головы дамы лет шестидесяти, явно находящейся в лучшей физической форме, чем кое-кто из присутствующих.

– И вовсе я не ругаюсь, как дошколенок, – протестую я, разглядывая идеальный маникюр этой тетки и думая о собственных ногтях, заросших кутикулой. – Просто даю адекватный ответ на его деспотизм. Он по косточкам препарирует мою работу, считая, что может загнать меня в угол. Сильно ошибается, мы уже не на лекции, и я наконец могу послать его в задницу, не рискуя завалить экзамен.

Си У прячет улыбку, ровняя выбившуюся прядку.

– Не вижу ничего смешного, – огрызаюсь я.

– Это потому, что ты не видишь себя со стороны.

В ответ сворачиваюсь калачиком в парикмахерском кресле салона семьи Чон и вгрызаюсь в хот-дог, купленный после того, как отстояла длиннющую очередь в «Грейз папайя». Изжога от мыслей о Мэтью Говарде сменяется приятной остротой чеддера. Что до Си У, среди его многочисленных достоинств напрочь отсутствует деликатность. Как и хороший вкус, кстати. Поэтому он не унимается, а склонившись к своей клиентке, развесившей уши в красном кресле, говорит:

– Только подумайте, миссис Джефферсон, до чего неблагодарна моя подруга. Судьба посылает ей потрясающего парня с глазами-сапфирами и широченной грудью, а она только и делает, что ноет.

Миссис Джефферсон сдавленно хихикает. Я бы обиделась, но до меня доходит нечто ужасное.

– Поверить не могу! Си У, ты прошерстил его соцсети? И на минутку, при чем тут внешность? Ведь Говард действительно…

– Красив, обаятелен, а сверх того, умен и хорошо образован. В общем, он все то, что нам совершенно не требуется от мужчины…

– А еще невыносим! – рявкаю я, и Си У смеется:

– Значит, ты больше не будешь работать с ним над путеводителем?

– В яблочко. Мы два дня не виделись, а мне уже работается намного лучше. И дело продвигается, и мои нервы не рискуют вот-вот лопнуть, – подтверждаю я. – Одолела два параграфа, закончила главу, посвященную маршруту по «Сексу в большом городе», и составила список рекомендуемых ресторанов и кафе для Вест- и Ист-Виллиджа. Мэтью Говард мне не нужен.

– «Секс в большом городе»? – вскидывается миссис Джефферсон и оглядывается на меня, когда я запихиваю в рот горбушку хот-дога. – Обожаю Миранду! Она моя любимица.

Киваю, притворяясь, что совершенно с ней согласна, но Си У брякает:

– Оставьте ее, мэм. У нашей Грейс аллергия на любую романтику. Она просто не понимает, чего себя лишает.

Тетка изумленно таращится на меня из-под густых ресниц. Наверняка накладных.

– Забавно, – произносит она наконец. – Из вашего рассказа о ненавистном коллеге складывается впечатление, что вы сами – главная героиня романтической комедии.

Покрываюсь испариной.

– Я?! – тычу в себя пальцем, подчеркивая абсурдность утверждения.

– Ну да, – чирикает миссис Джефферсон, пока Си У зачесывает назад ее жемчужные волосы и наносит лосьон для блеска. – Девочка, разве ты не слышала, что зачастую ненависть – основа любви?

– В моем случае это не работает. Если бы не уголовный кодекс, пихнула бы Мэтью под автобус.

– И это стало бы невосполнимой утратой, – сетует Си У.

– Стоп, а ты разве не мечтал завести серьезные отношения с неким Джошем, размер XXL, ординатором в «Маунт-Синае»? – перехожу в контратаку. – Поверь мне, качества его внешности полностью затмеваются отвратительным характером, неспособностью строить нормальные отношения и всезнайством.

Выкидываю обертку от хот-дога в мусорное ведро под стойкой.

– А теперь, с вашего позволения, я пойду. Путеводитель сам себя не напишет.

– Закончишь раньше, если позволишь профессору Источаю-Дикое-Желание тебе помочь! – кричит мне вдогонку Си У.

Остановившись в дверях, заматываюсь шарфом и машу ему рукой:

– Ошибаешься, помощь мне не требуется, а сексу с ним я предпочту осиновый кол.

– Ты все-таки не вампирша, Грейс. Такая же противная, как они, но клыков пока не отрастила.

– Несущественная деталь.

И, демонстративно пожав плечами, сваливаю, оставив Си У с его идеями за дверью.

Девяносто два дня до дедлайна

«Парк Вашингтон-сквер – маленький неожиданный оазис зелени между небоскребами и неумолчно бьющимся сердцем Манхэттена. Частые выступления артистов и загорающие на солнечных лужайках студенты превращают его в поистине волшебное место. Осенью кроны деревьев алеют, словно языки пламени, а осыпающиеся сухие листья покрывают землю охряным ковром, шуршащим под ногами».

Сижу на длинной скамейке у серого каменного фонтана, скрестив ноги и поставив «мак» на колени, но и тут не нахожу нужных слов, чтобы продолжить путеводитель.

Изложены история и архитектура парка, описана Триумфальная арка, возведенная в конце девятнадцатого века в честь столетия избрания Джорджа Вашингтона президентом. Я словно наяву слышу издевательский голос Мэтью, повторяющий, что все это бесполезная информация, противопоказанная нашему путеводителю, но я категорически отказываюсь ограничивать Нью-Йорк слащавой версией для влюбленных парочек.

Выдавливаю из себя описание «поэтического» (по словам Мэтью) вида Пятой авеню в вечернем убранстве, особо напирая на то, что всем влюбленным сердцам необходимо по ней прогуляться, держась за руки. Ми-ми-ми, симптомы диабета, тошнота, рвота лепестками в форме сердечка. Заканчиваю упоминанием, что неподалеку от парка расположена квартира Кэрри, всеми обожаемой главной героини «Секса в большом городе», а также здесь обитали персонажи «Друзей» и всякий поклонник культового сериала просто обязан посетить дом Рейчел и Моники (Бедфорд-стрит, 90).

Сейчас я перечитываю материалы по фильму «Когда Гарри встретил Салли», и мне хочется удалить, сжечь, уничтожить проклятый файл.

Вообще-то, я видела фильм дважды. Первый раз его смотрела девочка в розовых очках, какой я была до того, как Маркус aka Ублюдок-Предатель-С-Вонючими-Ногами изменил мне с этой курицей, моей бывшей подругой.

Второй раз я смотрела его в университете, потому что режиссером был Роб Райнер, а сценарий писала гениальная Нора Эфрон. Это действительно самая блестящая романтическая комедия девяностых, а я, как ни крути, училась на кинематографическом. Пересматривать фильм, пережив предательство из предательств, было все равно что вырвать себе сердце и жевать его, кусочек за кусочком, словно резинку со вкусом слез и крови. Моей крови.

«Фильм приносит в Большое Яблоко ритмы комедии сороковых со Спенсером Трейси и Кэтрин Хепбёрн, обогатив ее искрящимся стилем Вуди Аллена, без ложного морализаторства, но и без пошлости». Пусть это и не будет интересно читательницам треклятого путеводителя, я вправе написать о фильме все, что считаю нужным. Тем более что это, в конце концов, моя профессия.

Бешено стучу по клавишам, потом перечитываю и сдуваюсь, точно продырявленный воздушный шарик. Так и вижу, как двигается оснащенная идеальными зубами челюсть отца Коэна, выплевывая: «Верни деньги, неудачница!» Аванс я, кстати, получила. Мой банковский счет, не веря привалившему счастью, едва не самоуничтожился от такой суммы. У меня зреет стойкое ощущение, что, если я срочно не начну писать нечто более пригодное для путеводителя, отец Коэна и Шарлотта собственными руками выбросят нас с Портером из-под лестницы и мы очутимся в вонючей картонной коробке рядом с помойкой.

Посреди шумного парка с уличными мимами, криками детей на площадке, стуком фигурок по шахматным доскам я не замечаю типа, подкравшегося ко мне со спины, и едва не подпрыгиваю, когда мужской голос шепчет на ухо:

– Поужинаем вместе? По-приятельски?

Резко оборачиваюсь и вижу довольную физиономию Мэтью.

– Ты ненормальный? – выпаливаю я. – До смерти перепугал!

– Не пугайся, Митчелл, я вовсе не приглашал тебя на ужин, даже в голову не приходило. Просто процитировал Гарри Бёрнса, главного героя фильма, о котором ты пишешь.

– Без тебя знаю, – огрызаюсь я. – Опять за мной шпионил? Что ты тут вообще забыл?

– Полагаю, ты можешь догадаться и сама, даже при своих скромных дедуктивных способностях. – Он сочувственно качает головой, и тут я замечаю, во что он одет.

В черный спортивный костюм. Обтягивающее трико плотно облегает длинные мускулистые ноги и кое-что еще – о’кей, туда я стараюсь не смотреть.

– Йогой, что ли, наслаждаешься? – пытаюсь с ходу придумать уничижительную шутку, которая разом поставит его на место.

– Да, на открытом воздухе. Пока погода позволяет.

– И во всем этом проклятом городе не нашлось другого парка?

Лонгслив беззастенчиво подчеркивает бицепсы, трицепсы и грудные мышцы. Сквозь эту ткань я могу разглядеть даже кубики на его прессе.

Две девицы в спортивных костюмах, пробегающие мимо фонтана, таращатся на что-то позади Мэтью и хихикают. Да нет, таращатся они именно на Мэтью. Сначала на его плечи, потом пониже. Когда он обходит скамейку, я вижу, как трико обрисовывает подтянутый зад. Усаживается рядом, не спросив разрешения, и в свойственной ему наглой манере забирает у меня из рук «макбук».

– Отдай! – шиплю я.

– Есть несколько опечаток, – невозмутимо говорит он, пролистывая файл. – Как всегда, избыток прилагательных и ноль эмоций. Ты вообще когда-нибудь влюблялась, Митчелл? Судя по тому, как ты обходишься с самыми романтическими местами, – ни разу.

– Может, лучше подумаешь о своих фотографиях? Вроде бы в этом и заключается твоя работа. А не в том, чтобы соваться, куда не просят.

– Могу судить о твоей писанине вот по этому. – Он кивает на экран. – Ты же не видела ни одного моего снимка. В любом случае ты должна симпатизировать Салли. Она приезжает в Нью-Йорк – в город, где все возможно, – в поисках счастья. Никого не напоминает?

– Только не говори, что намекаешь на меня, – закатываю глаза. – У нас с Салли ничего общего.

– Разве ты родилась не в Пенсильвании? В милом провинциальном городке, где никогда ничего не происходит?

На секунду я лишаюсь дара речи, изумленная тем, что он помнит, откуда я приехала. А еще тем, какие у него глаза. Ультрамариновые, лазурные, того глубокого цвета, который способен вызвать гормональный шквал даже у самой холодной женщины… Но клянусь, я прихожу в себя очень быстро!

– Как видишь, глава почти закончена, – киваю на экран, напрочь игнорируя последний вопрос. – А твоих фотографий я до сих пор не получила.

– Всему свое время, не переживай. Кроме того, в тексте есть неточности и кое-чего не хватает.

– Вижу, ты жаждешь направить меня на путь истинный. Насколько помню, это твое любимое хобби.

– Арка вовсе не мраморная. Нужно быть точней, когда что-то описываешь. Иначе получится неряшливо… как черновик твоего диплома, – делает выпад он.

– Все еще помнишь, что я писала в дипломе? Он же потонул в твоих исправлениях. Похоже, ты действительно страдаешь избирательной амнезией: напрочь позабыл причину своего увольнения и тот очевидный факт, что мне плевать на твои замечания.

– Просто не хочу возвращать свои четыре куска из-за того, что самонадеянная брюзга выдала нечто непригодное для публикации.

– Ничего я не брюзга.

– Ты не воспринимаешь критику, не умеешь работать в команде и не желаешь признать, что испытываешь трудности.

– Я. Не. Нуждаюсь. В твоей. Помощи. Говард, – скандирую в ярости.

Мэтью поднимается, нависая надо мной, и устремляет на меня глазищи цвета вечернего неба над Манхэттеном.

– Я не собираюсь возвращать аванс из-за чьей-то работы, написанной левой задней ногой.

– Уверяю, никто у тебя не отберет твои деньги, – кривлю я душой, лишь бы не дать ему одержать верх.

Я уже говорила, что не выношу его?

– Этот нудный текст изобилует неточностями, он выхолощен и высокомерен. Мне продолжать, Митчелл? Я не желаю ничего знать о том, что памятник Гарибальди возведен на пожертвования итало-американской диаспоры Нью-Йорка. – Мэтью наступает на меня, и мое сердце, этот позорный предатель, начинает стучать быстрее. – Читательницы хотят, чтобы им напомнили о том, как Салли и Гарри расстались под этой самой аркой после долгого пути из Чикаго на побитой «тойоте». Расстались, не понимая, что их безумно влечет друг к другу, что им суждено быть вместе. Как они мечутся по улицам самого волнующего в мире города, изображая из себя «просто друзей», пока не находят в себе сил признаться в своих чувствах. Читательницы хотят еще раз пережить то, как в новогоднюю ночь Гарри добирается до «Скайлайта» в Пак-билдинг, где происходит самое простое и трогательное признание в любви за всю историю кинематографа. Это тебе понятно?

Сглатываю слюну, слушая его низкий голос с поэтическими интонациями.

– Они хотят чего-то настоящего, Грейс, а не архивный реестр памятников и сооружений.

– Спасибо за подробное объяснение, – бормочу я, не в силах признать, что он кругом прав.

– Если честно, не думал, что ты настолько тупая. Мне казалось – небрежная, рассеянная, но не тупица.

Поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за мускулистую руку и требую звенящим от гнева голосом:

– Повтори!

Руку приходится отпустить, потому что от прикосновения к его обнаженному запястью мне становится жарко.

– Ты сама изо всех сил стараешься произвести такое впечатление, – напирает Мэтью. – Найди оригинальную подачу материала, а я помогу. Жду завтра на углу Десятой и Уэйверли-плейс. Если не придешь, я пойму, что ты окончательно решила делать все по-своему, пришлю сканы фотографий и умою руки.

Он уходит, оставляя меня в одиночестве. За спиной – та самая арка, под которой расстались Гарри и Салли. В наступающих сумерках Пятая авеню сверкает, будто сказочная драгоценность.

Глава 7

ГРЕЙС

За четырнадцать месяцев до описываемых событий

Итоговый экзамен по литературе я сдала еле-еле. И это после заковыристых еженедельных тестов, составленных Говардом. Неудачам моим нет конца. Кураторша в дополнение к диплому заставила меня писать квалификационную работу. И по какому же предмету? По литературе, разумеется. Под строгим контролем Говарда, чтоб ему пусто было. Проклинаю на всех известных мне языках (а также на неизвестных, проявив толику фантазии) день, когда выбрала темой диплома экранизацию литературных произведений. Придется участвовать в командной работе над сценарием в качестве заключительного испытания после шестимесячной практики да еще изучать методику написания киноадаптации «Великого Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Что, само собой, предполагает доскональное знание текста и стиля автора. И тут выходит на сцену наш профессор Говард. Я накатала тридцатистраничный реферат, пахала, как не пахала прежде ни над одним заданием, боженька Джим Керри тому свидетель. Но Гондон (прозвище дано после того, как на экзамене он валил студентов пачками) прислал мне на мейл письмо с требованием немедленной явки. Тема письма – «Обсуждение вопиющих лакун в реферате».

То есть вы понимаете? Я и прежде-то, мягко говоря, не блистала на его семинарах, а после того, как он услышал, что я говорила о нем в туалете, наши отношения испортились окончательно. Кого могут застукать в сортире в момент, когда она дает волю справедливому негодованию? Меня, конечно. Робко стучу в дверь его кабинета и жду. Услышав «Входите!», делаю глубокий вдох и молюсь, молюсь, молюсь, чтобы все прошло быстро и безболезненно. Вхожу. Говард сидит за столом, увы, хорошо мне теперь знакомом. Столешница поражает маниакальным порядком.

– Входите, мисс Митчелл, – произносит Говард, не отрывая глаз от монитора.

Само собой, он в сером костюме, белой рубашке и темно-сером жилете от кутюр. На столе, с аккуратностью свежей пачки бумаги для принтера, белеет стопка студенческих работ. Ни один листочек не нарушает геометрии. Синяя ручка и две красных, лежащие строго параллельно одна другой. Ластик. Пресс-папье. Компьютер и мышь. Ни пылинки, ни соринки. Ничего лишнего. Подозреваю, что этот гад захватил в рабство здешнего уборщика, заставляя убираться чище, чем требуется в операционной.

Колени дрожат, сердце бешено колотится. Сажусь.

– Я прочитал ваш реферат, – медленно говорит Говард, соизволив мельком на меня взглянуть. – И нашел его механическим, лишенным малейших признаков настоящего исследования текста Фицджеральда.

Хорошее начало.

– Мне очень жаль, – отвечаю. – Я старалась.

Говард открывает какой-то файл и поворачивает монитор экраном ко мне. Там мой текст, пестрящий вычеркиваниями, разноцветными выделениями и заметками. «Я писала реферат не для того, чтобы получить Пулитцера. И в мыслях не держала, профессор», – хочется сказать мне, но в последний момент я сдерживаюсь.

– Вот здесь вы определяете Гэтсби как архетип одинокого человека, – Говард указывает курсором на абзац, – однако не приводите ни единой цитаты в качестве доказательства, лишь голословно утверждаете, что в широком и глубоком смысле его можно считать романтическим героем. «Персонаж, обреченный на поражение, несовместимый с окружающим узким мирком».

– Это неверный анализ? – спрашиваю, надеясь, что он не заметит легкого раздражения. – Я пользовалась рекомендованным вами списком литературы.

Семь толстенных книг ради того, чтобы написать несколько страниц, черт бы его драл!

– Дело не в самом утверждении, – чуть резче, чем прежде, отвечает Говард, – а в том, что оно бездоказательно и неконтекстуализировано.

Сжимаю зубы, напоминая себе, что должна оставаться спокойной.

– Одиночество Гэтсби пронизывает весь роман, мисс Митчелл. Примеров тому масса. Самый яркий и потенциально полезный для вас пример – первое же описание Гэтсби, когда он стоит в сумерках на лужайке перед своим роскошным особняком и пристально всматривается в противоположный берег реки, где горит зеленый огонек на причале у дома Дейзи. Подобные детали, мисс Митчелл, необходимо аккуратно собирать и сопоставлять, если вы хотите понять, как данное литературное произведение было переработано в различных постановках и каким образом одиночество транслируется кинематографическими средствами.

Транслируется?! Терпеть не могу его высокомерную манеру вещать, словно, зараза, по словарю для высоколобых снобов.

– Значит, добавление этой сцены сделает мой реферат достойным в ваших глазах?

Знаю, что звучит провокативно, но удержаться не могу.

– Нет, этого недостаточно, – сердито отвечает он. – Вы еще не поняли, мисс? Реферат надо переписать полностью.

Челюсть у меня отвисает.

– Переписать? Полностью? – повторяю ошеломленно. – Но его сдавать через две недели!

Он скраивает притворно огорченную физиономию. Его выдает тень злобной ухмылки, кривящей губы.

– Мне очень жаль, однако впереди у вас целый уик-энд. Поработайте как следует, я же обещаю исправить основные ошибки и вернуть вашу работу к концу недели.

– К концу недели?

Боженька Джим Керри, ниспошли мне силы не прибить его на месте.

– Увы, моя нагрузка не позволяет мне закончить проверку вашего реферата раньше.

– Хорошо, – шиплю я, – перепишу.

Все равно выхода у меня нет. Его слова клокочут в моем желудке, горькие, словно хина.

– Сосредоточьтесь на деталях, постарайтесь избавиться от присущего вам инфантилизма. Это не школьное сочинение, – безжалостно добавляет он. – Исследуйте концепцию разочарования и смерти американской мечты вместо представления Гэтсби романтическим героем, что и без вас давно обсосано со всех сторон. Тогда я с удовольствием поставлю вам зачет.

Посулив это напоследок, Говард меня отпускает. Встаю, закидываю рюкзак на плечо и покидаю кабинет, прося небеса об одном: пусть Гондон провалится в открытый канализационный люк и никогда больше оттуда не вынырнет.

* * *

«Первый раз не выйдет, во второй – получится», – твержу про себя, отправляясь на новую встречу с Говардом. Две недели, отделявшие меня от даты сдачи работы, прошли, а я все еще топчусь на месте, в четвертый раз переписывая треклятый реферат, подавленная и близкая к нервному срыву.

– Вот честно, не думала я, что он действительно такой козел, – признается Алва, потягивая капучино.

Мы сидим за столиком в кафетерии. Ангельский хор поет аллилуйю: никто прежде мне не верил, когда я говорила, что Говард взял меня на мушку.

– Возненавидел с первого дня, только потому, что я помешала ему на первой лекции! Измывается надо мной уже полгода, Алва! Говард – шеф всех козлов, он заслужил медаль самого злокозненного преподавателя в мире и…

– На самом деле, – прерывает меня справедливая подруга, – ты еще храпела на его лекции, грубила и обзывала по-всякому в сортире, а он это слышал.

– На чьей ты стороне? – ору я.

Закрываю файл, прикрепляю его к письму и, помолившись, кликаю на «отправить».

– Последний раз переписываю, клянусь. Последний. Если опять начнет нудеть, пойду к декану и заявлю на Мэтью Говарда как на зверя и психологического насильника.

– Не преувеличивай, – смеется Алва.

Бросаю на нее испепеляющий взгляд.

– Я могла бы получить все зачеты два месяца назад! – Голос срывается на визг, я вне себя.

– В этот раз все кончится хорошо, вот увидишь, а в субботу ты пойдешь на свидание с Джорджем Салливаном, – напоминает Алва, пытаясь меня подбодрить, но я давно утратила надежду и терпение. Все до капельки.

– Если прежде меня не арестуют… – мрачно бурчу под нос, но подруга не слышит.

– Давно пора было начать встречаться с Джорджем, при виде тебя он пускает слюни с начала семестра. А ведь он разыгрывающий баскетбольной команды, – щебечет она. – Нет, ты видела его пресс?

Вяло киваю. Я уже сто раз пожалела, что сказала Салливану «да». Обещала ведь себе, что после предательства Маркуса не подойду к спортсменам на пушечный выстрел. К тому же мне не хватает эмоционального спокойствия, чтобы заводить новые отношения. С другой стороны, Алва права: к чему в одиночестве пересматривать старые фильмы, пока другие встречаются с парнями, развлекаются и веселятся на вечеринках в кампусе. Все, иду на свидание с Джорджем, точка.

Другой вопрос, выживу ли я в толпе возбужденно орущих людей. Не знаю, но можно попробовать. Последние два года я прожила, как монашка, горько оплакивая свою участь. Возможностей оторваться на вечеринках осталось не так уж много. Лишь бы Говард освободил меня от бесконечных переписываний!

– Но в постель я с ним не полезу, – уточняю я.

К сексу я пока не готова. Предательство Маркуса еще слишком живо во мне.

– В этом ты вся. – Алва качает головой. – А вдруг именно он поможет тебе избавиться от ненависти к мужикам? Симпатичный, умный, хорошо учится, и не где-нибудь, а на медицинском!

Пока она перечисляет достоинства Джорджа, я встаю из-за стола и выкидываю в урну бумажку из-под шоколадного маффина.

– Там видно будет, – говорю я, и мы вместе покидаем столовую.

Вечером, вернувшись в общежитие с мрачной перспективой перерыть весь свой гардероб в поисках приличного наряда для свидания с Джорджем, обнаруживаю в ящике письмо: «Вижу, вы проработали все мои замечания. Реферат одобрен. С наилучшими пожеланиями».

Я едва не разрыдалась от облегчения. По крайней мере одно сомнению не подлежит: мне никогда больше не придется встречаться с этим засранцем.

Глава 8

МЭТЬЮ

За четырнадцать месяцев до описываемых событий

– Говард, вы осознаете ситуацию?

Ректор в ярости, а я уже капитулировал. Осознаю ли ситуацию? Разумеется. Я мог – более того, обязан был держать себя в руках, как с юридической точки зрения, так и ввиду профессионального положения, но не сдержался. Просто не сумел совладать с собой.

– Я вынужден вас уволить, – разводит руками он.

– Понимаю.

– Если родители студентов пронюхают… Это станет проблемой для колледжа, я не могу такого допустить. Поступило заявление.

– Вы правы.

Я взрослый человек и должен нести ответственность за свои поступки. Можно было бы защититься, рассказать об истинных мотивах произошедшего, но у меня нет доказательств. А если бы и были, это не стало бы оправданием моих подвигов.

– Я немедленно освобожу кабинет, – заверяю ректора. – Избавлю вас от хлопот.

Встаю, не дожидаясь позволения. Сказать мне нечего, хочу одного – уйти. Я только что погубил свою карьеру, ради которой разбился в лепешку и влез в долги. И все это из-за Грейс Митчелл.

Проблема в том, что, даже знай я все наперед, поступил бы так же.

Девяносто дней до дедлайна

Две с половиной тысячи долларов из аванса я потратил на погашение долга за кредит на учебу. Остаток перевел дому престарелых – оплатил бабушкино пребывание. Посему я не позволю нашему путеводителю потерпеть фиаско, чего бы это мне ни стоило. У меня просто не будет средств, чтобы вернуть аванс и заплатить неустойку. Ко всему прочему, эта работа для меня – хороший пинок под зад. Хочу использовать ее как референс для резюме.

Кто знает, может, после «Женщины в розовом» обломится другая вакансия фотографа. Не говоря уже о том, что неплохо бы снискать расположение мистера Фитца в надежде на дальнейшее сотрудничество. Я мог бы продавать им свои фотографии или специально что-то снимать для книжных обложек. Все приму, лишь бы не потерять дом – другого у меня нет – и оплачивать бабушкино пребывание в частной клинике.

Переставил мебель, разложил свои вещи, разобрал коробки и выбросил кое-какой хлам. Бабушка Роуз и до болезни не была страстной поклонницей порядка, я же органически не выношу хаоса. Упорядоченное, хорошо убранное жилое пространство помогает привести мысли в норму, определить приоритеты и в целом быть продуктивнее. Вспоминаю о крохотном, заваленном всякой ненужной всячиной письменном столике Митчелл, о ее путаных заметках на планшете, и меня передергивает. А одевается она так, будто наудачу падает в шкаф, обмазавшись клеем. То, что она сумела защитить диплом, – настоящее чудо, судя по ее бездарной писанине.

Не позволю ей все провалить! Потому-то и провожу уик-энд в исследовании локаций по фильму «Когда Гарри встретил Салли», заедая это дело чрезмерно пряным фалафелем. Загляни кто сейчас в мою историю поиска, решили бы, что я спятил. Работенка та еще, но кто-то же должен ее выполнить. Звякает телефон, извещая о новом сообщении. Гляжу на моргающее уведомление. Опять Скотт. К черту, не желаю очередной нотации.

Приставучая Грейс сказала бы, что я провожу уик-энды в одиночестве, потому что у меня нет друзей. Но дело в том, что мои единственные друзья, Эмили и Скотт, живут куда более богатой событиями жизнью, а я посвятил всего себя университету и научной работе. С Эмили я вел себя как полный придурок еще до того, как стал безработным. Наша бурная, чисто физическая связь оставалась таковой лишь для меня. Она же надеялась, что все выльется в серьезные и официальные отношения. Что до Скотта, я сыт по горло его ехидными шпильками на тему «Каким надо быть идиотом, чтобы потерять работу доцента».

Мы трое – старые друзья по университету. Познакомились еще первокурсниками, вместе напивались до опупения и курили траву на вечеринках братства. Все у нас вроде бы сложилось неплохо: Скотт стал адвокатом и работает в юридической конторе своего отца, Эмили – блюзовая певица, в городе довольно известная. Тянусь к аккуратному ряду дисков, провожу пальцем по краю полки. Задерживаюсь на пластинке Эллы Фицджеральд. Ее песни всегда наводили меня на мысль об Эмили, ее теплом, мягком голосе.

Черт, не надо было мне с ней спать. Наш запутанный «тянитолкай» испортил многолетнюю дружбу. Подозреваю, она ненавидит меня за то, что не повел ее к алтарю. Ни тебе розовых лепестков, ни белого платья. Скотт, общий друг, невольно оказался под перекрестным огнем. Он талдычит, что у меня вместо сердца окаменелый кусок дерьма, что это ненормально, когда человек, дожив до тридцати, еще ни разу по-настоящему не влюблялся.

Скрываюсь от телефона в фотолаборатории, оборудованной в старом чулане, заодно решив притормозить с фрустрацией и противоречивыми мыслями. Длинное узкое помещение со скошенным потолком. Нужно быть очень аккуратным, чтобы не удариться макушкой, пока добираешься до дальней стены. За исключением красного фонаря, света тут нет, но я двигаюсь уверенно. Это мой мир, и мне искренне жаль тех, кто фотографирует на цифровые камеры. Проявление фотографий – не просто химический процесс, это волшебство.

Здесь я чувствую, что возвращаюсь в прошлое, словно попав в пространственно-временную капсулу; здесь становлюсь свидетелем чудес. Всего лишь химия, разумеется, но изображение, проявляющееся на бумаге, – реальность. Островок постоянства в неустойчивом, все ускоряющемся мире. Миную стол, на котором расставлены кюветы и мензурки, разложены валик, термометр, фотоувеличитель, пакетики проявителя и фиксатора. У меня все еще не готова пленка, отснятая в последние дни.

Прежде чем заняться йогой в Вашингтон-Сквер-парке, где я имел несчастье встретиться с Митчелл, я обошел весь квартал, увековечив множество парочек в ситуациях, подходящих для путеводителя. За столиком перед зеленым навесом кафе «Реджио» сидели, держась за руки и ожидая самый известный капучино в городе, две дамы. У одной седые волосы и голубое пальто, у другой красный берет, напомнивший мне о Париже и бросавшийся в глаза на фоне окружающей зелени.

Удивительно, до чего охотно люди подписывают разрешения на публикацию своих фото. Может быть, и тут сказывается магия Нью-Йорка? На культовых баскетбольных площадках, прозванных «Клетками», я застукал парочку в процессе долгого поцелуя: семнадцатилетний парень, потный после напряженной игры с друзьями, обнимал юную подружку.

На длинной веревке, протянутой из одного конца лаборатории в другой, висят на крохотных прищепках фотографии. Забираю несколько готовых, выключаю фонарь и выхожу. Вернувшись за стол, просматриваю. Без ложной скромности – снимки хороши. Если бы текст этой ослицы Грейс Митчелл оказался им под стать, мы оба были бы в шоколаде. Только успеваю подумать о ее дурацком поведении, как обнаруживаю эту девицу на одном из фото.

Не помню его под увеличителем. Снимок запечатлел ее в движении, прядь шоколадных волос немного размыта. Лицо в три четверти. Наверное, щелкнул по ошибке, даже не заметив, что делаю: справа внизу к ней тянется моя рука, словно ищет ее руку. Поразительно, насколько гипнотическим может оказаться случайный снимок. Челка у Грейс растрепана, на носу и щеках – россыпь веснушек… Ах чтоб тебя! Сообразив, что любуюсь фотографией заклятого врага, бросаю ее на стол, точно обжегшись.

«Порви и выкинь», – приказывает внутренний голос. Однако что-то меня останавливает. Сейчас фотобумага – драгоценность, реактивы стоят целое состояние… Можно будет использовать фото в качестве мишени для дартс, когда Митчелл окончательно выведет меня из себя. Рассматриваю фотографию, так и не решив, что с ней делать: разномастные цвета одежды, тонкий профиль, губы, нарисованные самим дьяволом. Ставлю сто баксов, что мы тогда ругались. Позади нее видны исторические таунхаусы Вест-Виллиджа, построенные в середине девятнадцатого века, крылечки будто из фильмов Вуди Аллена. Не без раздражения понимаю, что такая Грейс, обиженная и мимолетная, могла бы стать героиней его картины.

Стою с фотографией в руке. Рядом проигрыватель – одна из вещей, к которым я особенно привязан, – и полка с бабушкиными пластинками. Перебираю их тонкие ребра, натыкаюсь на «сорокапятку» Луи Армстронга. Прячу фото в конверт пластинки, лишь бы с глаз долой. Надеюсь, этого достаточно, чтобы выкинуть из головы неотразимый вариант Грейс Митчелл и неожиданный, сбивающий с толку образ: мы с ней танцуем под «Moon River» – именно эта песня могла бы подойти.

Восемьдесят девять дней до дедлайна

– Что мы тут делаем? – спрашивает Грейс, когда мы заходим в «Три лайвз & компани».

– Пытаемся найти вдохновение, раз уж вынуждены работать вместе, – отвечаю я, придерживая для кого-то знаменитую красную дверь этого книжного магазина.

Одна из достопримечательностей Виллиджа – черное здание с сияющими золотыми буквами на фасаде.

– Подозреваю, что ты не великая охотница до любовных стихов и романов.

Грейс строит гримаску отвращения.

– Добрый день, – здоровается продавщица.

Митчелл фыркает и топает вперед между стеллажами.

– Я больше по хоррору и триллерам, – информирует меня она. – Слышал о Стивене Кинге или еще не добрался до двадцать первого века?

– И как это я угадал твои вкусы? «Бегущий человек», с его критикой людоедской индустрии развлечений, несомненно, станет для тебя источником подлинного вдохновения. Наивная дева с большими надеждами и скромными амбициями, мечтающая снимать кино… Идеальная сакральная жертва.

– С чего ты взял, что у меня скромные амбиции?

– Подсказала твоя журнальная колонка.

– Странно, что ты согласился работать вместе с чемпионкой по неточности и несобранности, учитывая твой перфекционизм. До такой степени мазохист?

– Мне казалось, мы уже покончили с пикировкой на эту тему. Тебе требуется помощь, а я не могу потерять деньги. Мы намертво повязаны, как видишь.

– Позволь узнать, ты почитываешь словарь перед сном или говорить как по писаному твое естественное свойство? – Она закатывает глаза. – Пикировка… Ты серьезно?

– А тебе не помешало бы расширить словарный запас.

Она с любопытством читает названия на корешках.

– С чего ты вообще решил, что мне требуется твоя помощь?

Вопрос риторический, как по мне.

– К твоему сведению, я уже набрала сорок пять тысяч знаков, а сегодня только двенадцатое октября. Несусь на всех парах, – самодовольно сообщает Грейс.

– Если ты уверена в своих успехах, пришли мне файл, – предлагаю я, оглядывая секцию современной американской литературы.

– Чтобы ты разукрасил его разноцветными каракулями? Нет, спасибо. Ты действительно надеялся, что я на это пойду, Говард?

– Я настаиваю, Митчелл.

– Раз уж тебе так хочется, купишь потом книжку. Время бесценно, сейчас я должна была бы работать, а не слоняться по древнему магазину.

– На мой взгляд, было бы уместно провести небольшое исследование сентиментальной литературы, чтобы понять, как писать о делах сердечных, и хотя бы попытаться имитировать чувства, если сама не в состоянии их испытать.

Она резко поворачивается, одаривая меня яростным взглядом:

– Я пишу пособие для идиоток, верящих в счастливый финал. По-моему, этим я уже достаточно наказана, не собираюсь еще и читать всякий мусор. – Она тычет пальцем в сторону стеллажей с книжками в обложках пастельных тонов. – Срочно в номер! Книжная любовь – глупая выдумка, хитрый повествовательный прием, вводящий в заблуждение тысячи женщин, заставляя их поверить, будто мужской пол на что-то пригоден. Надо бы написать петицию «На костер женские романы! Вырастим новые поколения в более реалистичном ключе!» Только так, пожалуй, можно избежать того, чтобы подлецы снова и снова разбивали сердца!

– Все мы с чем-нибудь воюем. Иногда я воюю с самим собой⁵.

Грейс смотрит озадаченно:

– Это что? Очередной никому не известный рифмоплет со Среднего Запада?

– Тупица. Я надеялся, хотя бы поп-культура не обошла тебя стороной. Похоже, из нас двоих старомодна именно ты со своим черно-белым кино.

Подхожу к ней и вытаскиваю из руки книгу, которой она размахивает, словно защищаясь от нападения. «Охотник за разумом, – читаю я на обложке. – Реальная история первого американского ловца серийных убийц».

– Мог бы уже по университету догадаться, что у тебя ярко выраженные криминальные наклонности. Как бы то ни было, ты напрасно распалилась: мы здесь ненадолго, и интересуют нас фильмы, а не книги.

– Да, Говард. Однако братья Люмьер изобрели кино лишь в тысяча восемьсот девяносто пятом году, а проблему надо истребить под корень – все эти мерзкие любовные романчики, начиная с сестер Бронте и Джейн Остин. Все, все под нож!

– Боже, что они-то тебе сделали? Откуда столько ненависти? Внешне ты нормальная девушка. Ну, не считая одежды, конечно.

– А что ты имеешь против моей одежды? – вскидывается она, прижимая к себе неизменную замшевую сумку с бахромой.

– Тебе не кажется, что лиловый цвет плохо сочетается с цветом грязи? – Смотрю на ее футболку-оверсайз с лицом Хичкока на груди.

– Существует дресс-код для писания тупых путеводителей? Не знала. – Она сворачивает в проход, оставляя меня в секции хоррора.

Догоняю ее и, указав на футболку, говорю вполголоса (на нас уже косятся):

– Должен ли я расценивать это как декларацию о намерениях? Собираешься прикончить меня, как Норман Бейтс – Марион?

– Не исключено, если продолжишь меня третировать, профессор. Скажешь ты или нет, что мы тут делаем?

– Присядь, передохни. – Показываю на круглый столик с двумя стульями для посетителей. – Я сейчас.

Иду за книгой, которую приметил на полке, и возвращаюсь с ней к Грейс. Она продолжает стоять со скептической миной.

– Называя тебя «профессором», я иронизировала. Намереваешься прочитать мне очередную лекцию по литературе в качестве верховного оракула культа Всезнаек?

– Какого-какого культа? – переспрашиваю, пряча улыбку. – Тебе должны были поручить написать комический путеводитель вместо романтического. Временами ты довольно забавна.

– А ты невыносим, – мгновенно отвечает она.

Я делаю два шага к ней. Грейс пятится и прижимается к стеллажу.

– Нарушаешь мое личное пространство, Говард, – угрожающе шипит она, глядя мне прямо в глаза.

Точно так же она развлекалась на лекциях, подрывая мой авторитет.

– Ты слишком болтлива, знаешь ли. Это невыносимо.

Я совсем рядом, всего в нескольких дюймах от ее сердитого лица с нахально задранным носом.

– А теперь сядь, – велю я.

Нехотя она подчиняется, я присаживаюсь на соседний стул и листаю книгу.

– Пабло Неруда, – читает Грейс, косясь на томик в моей руке. – Ты серьезно? Рассчитываешь подкорректировать меня с помощью этого…

– Молчи и слушай.

Нахожу нужную страницу. Она сдувает с глаз челку, как всегда, когда злится, – жест одновременно раздражающий и притягательный. Вздохнув, начинаю негромко читать:

Возьми этот день, родная.
Он весь твой, только твой, без остатка.
Пусть осветит твои очи, моя радость,
пусть согреет твое сердце,
осыплет твои пальцы, твои кудри
лепестками небесных соцветий.
Сшей, если хочешь, себе платье
из лазури сребристо-туманной…

Подняв на секунду глаза, отмечаю, что Грейс внимательно слушает. Выражение лица не поддается расшифровке. На целую секунду дольше, чем нужно, задерживаю взгляд на ярких губах. И заставляю себя сосредоточиться на стихах:

В час желанный,
когда полог ночи покроет
день твой трепетом вечной жажды,
будь со мной, прижмись ко мне нежно,
легкой пеленою укутай
из расшитой звездами ткани,
словно сотканной светотенью,
и закрой свои ясные очи,
чтобы мог я уснуть в покое ⁶.

Закончив, закрываю книгу и поднимаю глаза. Грейс продолжает пристально на меня смотреть; мне кажется, ее щеки слегка порозовели.

– Молчишь? Совсем не похоже на тебя, – произношу с удовлетворением.

– Извини, мне надо в… – бормочет она и, не закончив фразы, скрывается между стеллажами.

Глава 9

ГРЕЙС

Нехорошо. Совсем-совсем нехорошо. Ношусь в поисках растреклятого туалета по магазину, словно перенесенному сюда с парижского бульвара. Мои ноги подкашиваются, щеки горят огнем. Это было… неловко. Вот именно. Неловко и несвоевременно. Профессор Гондон Говард хрипловатым голосом, с выверенными цезурами прочитал мне стихотворение Неруды, столь пронзительное, что любительница подобного жанра незамедлительно выкинула бы белый флаг. А я, Грейс Митчелл, как дура таращилась на его губы, точно загипнотизированная, почти перестала дышать, рискуя задохнуться, и прислушивалась лишь к собственным ощущениям в нижней части живота. Короче, в тот момент мне было не до прочих жизненных функций организма.

Похоже, Говард только что покусился на мою… хм, личную жизнь. Подозреваю – намеренно, с тем чтобы… меня соблазнить?! Нет, это исключено. Раздавить, разумеется. Хотел продемонстрировать, что превосходит меня на голову, чтобы я позорно осрамилась. И черт побери, ему это удалось. Смочив водой щеки и запястья, решаю вернуться и устроить ему такой ад, что небо с овчинку покажется. Он сам повысил ставки, использовав трюк соблазнителя, точнее – иллюзиониста. Вспоминаю комментарии однокурсниц: «Лекции профа Говарда круче фильмов с Джейми Дорнаном!» – или вообще полный абсурд типа: «Профессор, прочитайте мою жизнь…»

Хорош, Грейс, возьми себя в руки. Киваю отражению в зеркале, поправляю челку и выхожу.

– Тебе лучше? – подкалывает он меня с места в карьер с обычной ублюдочной усмешкой на физиономии.

– Намного, спасибо. Утром я не успела позавтракать, – импровизирую на ходу. – Что, кстати, напомнило о драгоценном времени. Не вижу, как мертвый и давно зарытый в землю чилийский поэт может помочь мне написать путеводитель.

Он качает головой:

– Это потому, что ты близорука, Грейс.

Мэтью встает, подходит поближе. Что такое? Понятия личного пространства больше не существует? Тем не менее остаюсь на месте. Он бросает мне очередную перчатку, и я не желаю вторично проигрывать дуэль.

– А ты намереваешься меня просветить. Правда, Говард?

– Вот о чем ты должна писать. – Он стучит пальцем по книге Неруды, лежащей на столе. – О страстях и муках. Ты должна изобразить этот город таким, каким бы нарисовал его влюбленный поэт, будоража темные фантазии, создавая образы, которые заставят обычную женщину из Висконсина сесть на самолет и лететь сюда лишь для того, чтобы прогуляться по Пятой авеню перед витринами «Тиффани» со стаканчиком капучино в руке. Точь-в-точь как Хепбёрн в фильме. Тебе ясно?

Мне ясно одно. Я страстно мечтаю надавать ему пощечин, но от его одеколона у меня головокружение.

– «Нью-Йорк – бриллиантовый айсберг, плывущий по речным водам», – продолжает он.

Прикрываю рукой глаза, отворачиваюсь и шагаю прочь, но он следует за мной.

– Может быть, хватит жонглировать цитатами, наугад вытащенными из цилиндра препода-нарцисса? – выпаливаю я.

– Это Трумен Капоте, автор романа, по которому снят фильм⁷, – говорит он раздраженно.

– Без тебя знаю, что Капоте. Однако «Завтраку у Тиффани» предпочитаю «Хладнокровное убийство».

Иду к выходу, а Мэтью сворачивает к кассе, и тут я вижу в его руке книжку Неруды.

– Хочешь пополнить свою коллекцию?

– Нет-нет, Митчелл, это для тебя, – отвечает он, подмигивая кассирше лет сорока.

Та восторженно пялится на него, будто рентгеном просвечивает.

– Мужчина, читающий стихи, – это та-ак романтично! – кудахчет эта блондинка и, слегка перегнувшись через стойку, доверительно склоняется к Мэтью. – Я не хотела шпионить, но слышала, как вы читали. – Она улыбается и тычет в меня пальцем. – Вашей девушке повезло.

Прихожу в ужас, но хватаюсь за предоставленную соломинку и отвечаю:

– Я вовсе не его девушка, так что флиртуйте с ним сколько хотите. Однако предупреждаю: за голливудской внешностью прячется мерзкий нарцисс.

Распахиваю дверь и выхожу из магазина. Мэтью оплачивает покупку, пересмеиваясь и шушукаясь с кассиршей. Наблюдаю за ним снаружи через окно, гадая, почему свои язвительные шпильки и третьесортные лекции он приберегает исключительно для меня.

Магазин расположен на углу, его черный фасад словно в идеальной раме из улиц и зданий в европейском духе. Бродя по Виллидж, можно вообще забыть, что ты на Манхэттене. Сухая листва, подхваченная внезапным порывом ветра, кружится по тротуару, и я кутаюсь в джинсовую куртку, подбитую белым искусственным мехом. Стекла за моей спиной слегка задребезжали – из магазина выходит Говард.

– Итак, ты только что сравнила меня с цветком, Митчелл? – подначивает он.

Будь я проклята!

– Ты оставил ей свой номер? – спрашиваю вместо ответа. – Что же, надеюсь, обзаведясь подружкой, ты сделаешься более сносным.

Мэтью улыбается, явно довольный:

– Хочешь предложить свою кандидатуру, Митчелл?

– Свою?! – Театральным жестом показываю себе в грудь и отчеканиваю: – Проще. Умереть.

– Отлично. Совершенно с тобой согласен.

– И куда мы теперь, проф?

– В направлении, противоположном тому, куда ты смотришь, – говорит он и, не дожидаясь моей реакции, шагает мимо меня. – Идем, идем!

Через несколько шагов теряю терпение:

– Ты объяснишь мне свои планы или рассчитываешь, что я весь день буду послушно и молча семенить за тобой, как щенок?

– Ты? – Он мерит меня взглядом и приподнимает бровь. – Послушно и молча?

Проходим мимо живописных домов с внешними пожарными лестницами, которые напоминают мне сцену, где Ричард Гир карабкается по такой же к Вивиан, чтобы признаться в вечной любви.

Красивая разводка – поздравляю тех, кто в нее поверил.

Говард сворачивает к «Джекс стир-брю» – небольшой кофейне на первом этаже краснокирпичного здания:

– Только ради тебя. Надеюсь, еда успокоит твои нервишки.

– Если хочешь есть, подожду тебя снаружи. Я уже съела бейгл, и единственное, чего сейчас хочу, – это прекратить попусту тратить время.

– Я так понял, что ты не успела позавтракать, – хмыкает он, и я понимаю, что прокололась. – Сама же ляпнула. После того, как удрала от Неруды.

– Хочешь кофе – иди! – отрезаю я. – А нет, так пошли дальше. Если не ошибаюсь, мы уже недалеко от Джефферсон-Маркет-гарден, где Стив женится на Миранде, бла-бла-бла…

– Не ошибаешься, – кивает Говард.

Вскоре мы сворачиваем на короткие парковые дорожки. Как и в сериале, кроны деревьев еще не пожелтели. Этот зеленый оазис отделяет нас от городского шума. На ум невольно приходит осень в Алтуне, я почти чувствую запахи. Мамино тыквенное молоко со специями – секрет из секретов Сержантки. Почти как наяву слышу голоса соседских ребятишек, клянчащих сладости в канун Хеллоуина. Тыквенный пирог тети Ребекки, той самой, знаменитой сахарными пончиками.

– О чем ты думаешь? – интересуется Мэтью.

– О доме, – невольно вырывается у меня.

– Забыла насыпать коту сушки?

– Очень остроумно, – фыркаю я. – Миска Портера всегда полнехонька – я же не такая бессердечная, как ты. О моем доме в Пенсильвании. Осень там волшебная, – сообщаю ему.

– Никогда не бывал в Пенсильвании. Я родился и вырос в Нью-Йорке. Присядем? – Он указывает на круглый деревянный стол в центре парка.

Вытаскиваю планшет, Говард достает из рюкзака фотоаппарат:

– Пойду пощелкаю.

Я одна. Смотрю на листья, дорожки, часы на башне Джефферсон-Маркет-кортхаус, возвышающейся над нами со всеми своими шпилями и турелями в венецианском готическом стиле. Описать все это в путеводителе или не надо? Думаю о стихах Неруды, о словах Мэтью, о сцене свадьбы Миранды и Стива из «Секса в большом городе», просмотренной вчера на «Ютубе». Перевожу глаза на тот самый уголок, где она, в бордовом бархатном костюме, перекликающемся с цветами парка, говорит «да». Что ж, красиво. Но я читала, что после этого они вскоре расстались, затем вновь сошлись и опять расстались. При одной мысли о такой канители меня начинает тошнить.

«Они хотя бы попробовали». Не знаю, откуда приходит эта мысль. Натолкнули меня на нее строчки Неруды, морозный воздух или вся окружающая обстановка, но решаю срочно взяться за работу. Создаю новый файл и записываю первые же слова, которые приходят в голову. Хаотично, без скрупулезного следования порядку «квартал за кварталом», которым пользовалась до сих пор. Пишу по наитию, позволив волшебству парка охмурить и меня.

* * *

– Это взлом! Не желаю, чтобы меня арестовали за соучастие!

Мы стоим на тротуаре перед воротами, запертыми на здоровенный замок и преграждающими вход в Гроув-корт. Едва минул полдень, солнце жарит так, что камни плавятся, – короче, идеальные условия для взлома замков и нарушения границ частной собственности, ага. Но Говард упирается как баран. Мол, он должен сфотографировать одно из самых запоминающихся местечек Вест-Виллиджа и (цитирую) «немыслимо, чтобы объект городского наследия был недоступен для публики».

– Скажу, что принудил тебя, – обещает он, дергая замок. – Что вскружил тебе голову своим безграничным обаянием и ты просто не смогла мне отказать.

– Очень правдоподобно. А все-таки за каким нам понадобилось туда вламываться?

– Чтобы поамурничать, разумеется. – Мэтью оборачивается, озаряя меня многообещающей улыбкой. – Готово, – объявляет он, и замок щелкает в его руках.

– С каких это пор безупречный профессор Говард Серый умеет взламывать замки?

– У меня много скрытых талантов, Митчелл. Знала бы ты остальные…

Бросает быстрый взгляд на меня, затем на дорогу и бесцеремонно толкает в ворота.

Мы во дворе. Перед нами шесть домиков с белыми окнами и ставнями на кирпичных фасадах вишневого цвета. Стены заросли плющом, по ухоженному патио разложены… тыквы.

– Хеллоуин же только через две недели, – изумленно бормочу я.

Не призналась бы в этом даже под пытками, но я понимаю, почему Говард сюда рвался: тут изумительно. Он подходит к огромным тыквам, окружающим центральную клумбу.

– Здесь записка и счет. Кто-то совсем недавно оставил их для жильцов.

Приникает к фотоаппарату в поисках идеального кадра, а я с любопытством исследую дворик. Мэтью щелкает затвором, что-то бубня под нос.

– Думала, ты хочешь вставить в путеводитель только фото сладких-пресладких парочек.

– Я так и собирался, но разве ты не видишь тут парочку, Митчелл? Очки нужны?

Огрызнуться не успеваю. Одна из дверей среднего дома распахивается, и оттуда выглядывает сердитый джентльмен лет семидесяти.

– Кто вы, черт вас подери? – орет он.

Говард распрямляется и поднимает руки, как грабитель, застигнутый на горячем.

– Мы только хотели сделать несколько снимков, уже уходим, – пытается он успокоить старика, однако тот окончательно взбеленился:

– Вы не видели объявления? Хулиганье, это же частная собственность!

– Да-да, мы знаем, – испуганно блею. – Извините, сэр.

Хватаю Мэтью за руку и тащу к воротам, цедя сквозь стиснутые зубы:

– Говард, клянусь, я убью тебя.

– Мы… Писатели! – оправдывается тот, пытаясь вырваться. – Да отпусти ты, не желаю я удирать!

Я же могу думать только о бегстве. Подойдя к рассерженному старику, он достает из заднего кармана джинсов бумажник:

– Простите за замок. Вот, этого хватит на новый. Мы собирались позвонить и попросить разрешения, но не хотелось никого беспокоить. Нам нужно всего несколько фото.

– Хмм, – мычит старик, словно прикидывая, верить или нет. – Писатели, говоришь?

– Да. – Мэтью приветливо кивает. – Я писатель, а она… – показывает на меня пальцем, – моя невеста.

Вновь закрываю глаза. Дважды за день – это уже перебор.

– Мы, можно сказать, в четыре руки работаем над книгой, – продолжает врать он, а из открытой двери выплывает дама примерно того же возраста, что и застукавший нас старик.

На ней безупречный костюм из голубого лодена: юбка и жакет в тон.

– Сэм, зачем ты выскочил на улицу? – Она складывает руки на груди. – Простудишься!

Определенно они муж и жена, и прохиндей Говард сразу же это смекает.

– Здравствуйте, мэм. У нас тут вышло небольшое недоразумение.

Назвать взлом недоразумением – в этом весь Мэтью. Подлец выдумывает реальность с обезоруживающей легкостью.

– Это писатели, дорогая, они уже уходят.

– Писатели?! – восклицает дама.

– Мы с моей невестой Грейс занимались исследованиями для нашего текста.

– Как любопытно! – Она подходит с восторженной улыбкой.

На ногах – дорогущие лаковые туфли кремового цвета, волосы уложены мягкими снежно-белыми локонами.

– Входите же. – Она поводит рукой. – Мы с радостью вам поможем, если вы ищете информацию о домах Сэмюэля Кокса.

Уговаривать Мэтью не требуется. Подойдя немного, он бросает на меня выразительный взгляд: «Давай подыгрывай и шевелись».

– Он – мой муж Сэм, а я Сара. Позволено ли будет мне узнать жанр книги?

Дама проводит нас в дом. Сказать, что он восхитителен, – ничего не сказать. Интерьер в чарующе-классическом стиле, в оттенках бежевого и каштанового. На окнах легкая дымка занавесей, на диванах пухлые подушечки всех сортов. В центре гостиной огромный камин, на стенах множество фотографий в рамках разных форм.

– Это будет книга о любви, – отвечает Мэтью, возвращая меня к реальности.

– Ага, – поддакиваю я, а супруги располагаются в мягких креслах у огня. – Или, вернее, о ненависти и любви.

– Вполне естественное развитие многих историй, да? – говорит Сара. – Мы с Сэмом сперва тоже едва выносили друг друга, но теперь только посмотрите на нас: мы построили нашу жизнь в этом доме и вместе уже почти сорок лет, понимаете?

– Прекрасное местечко, – замечаю я. – Не думала, что в Нью-Йорке есть подобный райский уголок.

– Можете рассказать что-нибудь о Сэмюэле Коксе? – спрашивает заинтригованный Мэтью, и его внимательный взгляд сразу выдает в нем преподавателя, ученого и культурного человека. – Мы хотели бы поселить здесь наших героев, место действительно очаровательное.

– И любопытное, – начинает Сэм. – Мы с Коксом еще и тезки. Это он построил дома на участке внутри изгиба дороги. Во время оно такие повороты обозначали, знаете, границы колониальных владений. Кокс считал, что арендаторы новых домов под номерами десять и двенадцать по Гроув-стрит помогут его бизнесу. В доме номер восемнадцать у него был магазин.

– Он ошибся?

– Это сейчас люди жаждут перебраться в подобные закоулки и дома тут стоят очень дорого. А в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году местечко считалось крайне нереспектабельным и быстро заслужило у жильцов-эмигрантов прозвище «Аллея разбавленного эля». Выселки для нищих и пьяниц.

– Действие одного из рассказов О’Генри происходит именно здесь, – добавляет Сара.

– «Последний лист», – эхом откликается Мэтью и смущенно улыбается. – Я… я преподавал литературу в Колумбийском, но оставил кафедру ради творчества.

– Преподаватель литературы! – Лицо Сары светлеет. – Очень увлекательный предмет. Вы двое такая милая пара… Вы еще и фотографируете? – Она кивает на «Роллейфлекс» у него на шее.

– Сто лет не видал подобного фотоаппарата, – задумчиво бормочет Сэм. – А когда-то я и сам, признаться…

– На чердаке целые чемоданы, он снимал меня еще в юности.

Сэм нежно сжимает руку Сары, всю в коричневых старческих пятнышках:

– Моя жена очень красива, вы только взгляните на нее! А в молодости она была похожа на Грейс Келли. Разрешите на минутку, молодой человек? – Он показывает на камеру Мэтью. – Мне бы очень хотелось вновь сделать один снимок.

Припомнив отповедь, которую я получила, попытавшись дотронуться до «Роллейфлекса», жду, что Мэтью ему откажет. Однако, к моему удивлению, он снимает камеру с шеи и не моргнув глазом передает Сэму.

С новым интересом смотрю на фотоаппарат. Странная штука. Массивная, таинственная. Она явилась сюда из совершенно другой эпохи. Сэм собирается снять Сару, но та говорит:

– Ой, Сэм, я уже старая, сфотографируй лучше их. Они так красивы вместе.

Тут я, конечно, напрягаюсь и собираюсь протестовать, но Мэтью закидывает руку мне на плечо, тихонько щиплет, а потом притягивает к себе.

– Встаньте у окна и отодвиньте занавеску, – велит нам Сэм. – Сквозь стекло будет виден дворик, может, даже тыквы попадут в кадр. Да и свет там получше.

Против воли встаю, иду к окну. Говард за мной. И вот мы неловко становимся у подоконника, за окном – тихий, солнечный нью-йоркский полдень.

– Что же вы? – удивляется Сэм. – Встаньте поближе, небось не школьники.

С натянутой улыбкой делаю шаг к нему. Говард притягивает меня поближе.

– Никаких застывших поз! – предупреждает Сэм. – Будьте спонтанны.

Он отступает, чтобы поймать нас в кадр.

– С этой жуткой улыбкой ты напоминаешь Пеннивайза, – шепчет мне Говард.

– Ты всегда будил во мне темные инстинкты.

– Поближе, – командует хозяин дома, настраивая фокус и выдержку.

– Актриса из тебя никудышная, – не унимается Мэтью, после чего кладет ладонь на филейную часть моего тела и прижимает меня к себе.

Я упираюсь раскрытой ладонью в его грудь, чтобы сохранить хоть какую-то дистанцию, но он притягивает меня еще ближе, его тонкий ухоженный указательный палец накручивает прядь моих волос. Глаза не отрываются от моих, они совсем близко, я вижу светло-голубые крапинки, окружающие зрачки. Он склоняется надо мной так, что губы всего в нескольких дюймах от моих, его пряный, сладковатый запах щекочет мне ноздри, он опьяняет… Температура в комнате подскакивает градусов на двадцать. Эй, вы там! Система отопления барахлит!

Какого черта мое сердце отплясывает джигу? Я едва в состоянии думать, чувствую лишь руку на изгибе бедра и что моя кожа покрывается мурашками.

– Идеальный снимок! – ликует Сэм, напомнив мне, что мы тут не одни.

Их охи и ахи приводят меня в чувство. Это была всего лишь мизансцена для фотографии. Говард отпускает мои волосы и отскакивает, точно его током ударило.

– Не хочу злоупотреблять вашей добротой, – он подходит к Сэму, и тот отдает фотоаппарат, – но прежде, чем мы уйдем, вы позволите и мне сфотографировать вас для нашего проекта? Если можно, во дворике.

Тут до меня доходит, зачем он принял приглашение: ему требовалась парочка для фото в Гроув-корт, и он ее нашел. Такую, которая, даже обменявшись смущенными взглядами, вот как сейчас, может открыть любовь всей жизни.

– Но я не накрашена, – извиняющимся голосом говорит Сара, когда мы выходим во двор. – Боюсь испортить вам кадр.

– Не говори глупостей, дорогая. – Сэм берет жену за руку и улыбается. – Ты великолепна, как всегда.

Глава 10

МЭТЬЮ

Семьдесят девять дней до дедлайна

В очередной раз перечитываю «Убить пересмешника» под «September in the Rain». Винил Дины Вашингтон еще шуршит на «тарелке» проигрывателя, когда приходит сообщение от Митчелл. Мы обменялись номерами телефонов, чтобы облегчить работу над путеводителем, но за двадцать дней нашего вынужденного сотрудничества еще ни разу друг другу не писали.

СтерваМитчелл: Мне нужны фотографии, вставить в текст.
Мэтью: И тебе добрый день. Ты все такая же приветливая и воспитанная.

Встаю с дивана, на котором бездельничаю в это ленивое воскресное утро.

СтерваМитчелл: Я прагматик. Так ты пришлешь фото или нет?

Вздыхаю. До чего назойливая. Но умная, нужно признать. И красивая. Хорошее тело и рот, заставляющий размышлять, каково это, прикоснуться к нему губами, попробовать на вкус… Тьфу, все равно она так и остается нахалкой и занозой в моей заднице.

Мэтью: А как, позволь узнать, мне понять, какие именно тебе требуются фото, если я не знаю, что ты понаписала?
СтерваМитчелл: Пришли те, что получше, сама разберусь.
Мэтью: Жаль разочаровывать тебя, Митчелл, но они все не только хорошие, но и запоминающиеся, провокационные и романтичные, в отличие от слов, которые их будут сопровождать. Я потратил больше двадцати рулонов пленки, могу уже устроить персональную выставку в галерее «Стейли-Вайз». Скажи точно, что тебе нужно.

Эта пигалица еще смеет фыркать на мои фото. Пишет тексты глубиной с кофейную ложечку и имеет наглость трепать мне нервы? Раздраженно трясу головой, и тут на мой телефон обрушивается водопад сообщений.

СтерваМитчелл: Твоя скромность меня всегда восхищала.
СтерваМитчелл: Пришли сканы, я сделаю над собой усилие и просмотрю их все.
СтерваМитчелл: Ты же в курсе, что уже изобретен сканер, правда?
Мэтью: Я бы хотел отобрать сам, если не возражаешь. Фото мои, мне и решать. Хочу, чтобы хоть фотографическая часть была на высоте. Тогда, надеюсь, они потребуют вернуть деньги только от тебя, а мне найдут другого партнера.
СтерваМитчелл: А ты только об этом и мечтаешь, да, Говард? Ну, мечтай, мечтай, а я допишу этот путеводитель. С твоими бесполезными картинками или без них.
Мэтью: Хорошо. Удачи.
СтерваМитчелл:???

Закрываю приложение и возвращаюсь к книге, хотя настроение безнадежно испорчено. Господи, ну почему она такая противная?

СтерваМитчелл: Тебе сколько лет? Четыре годика?

Это сообщение приходит через добрых пять минут. Заставляю себя не отвечать. Переворачиваю страницу, другую, но в конце концов сдаюсь.

Мэтью: Вижу, у нас тупик. Если не пришлешь текст, не получишь фото. Все просто.

Отправляю сообщение и представляю, как она разбивает свой телефон, изрыгая поток ругательств. Жду ответа. Если мы играем в перетягивание каната, проиграю не я.

Мэтью: Ты там жива?
Мэтью: О’кей, признаю, что хотел бы избавиться от тебя, но я вовсе не желаю, чтобы ты провалилась сквозь землю в буквальном смысле. Меня удовлетворит твое отсутствие там и тогда, где и когда присутствую я.
СтерваМитчелл: Почту проверь.
Мэтью: Вирус, что ли, прислала?

Я ее нарочно дразню, и Бог свидетель, мне это нравится.

СтерваМитчелл: Если ты осмелишься вставить хоть один комментарий, а тем более что-нибудь выделить или поправить в тексте, клянусь, Говард, это я буду искать нового партнера. После того как добьюсь, чтоб тебя уволили. Даже если это будет последнее, что я сделаю в жизни.

ГРЕЙС

Семьдесят восемь дней до дедлайна

Наступает утро понедельника, неотвратимое, точно смерть. Мне бы хотелось остаться в постели и проспать до послезавтра. Я говорила, что предпочитаю будни выходным, но это было до того, как я начала писать дурацкий путеводитель. Оглядываюсь назад, и тот этап моей жизни представляется почти счастливым: у меня имелся собственный письменный стол (пусть и маленький) и собственная колонка в журнале (пусть и на более чем бессмысленную и даже постыдную тему). Однако жизнь не устает нас учить, что худшее еще впереди.

И действительно, кусок маффина застревает в горле, едва я открываю ответный мейл Говарда.

– Убью, вот ей-богу, убью, – рычу сквозь зубы, стуча как бешеная по клавиатуре.

Я сдалась, послала ему текст в обмен на его треклятые фото, а он что творит? Присылает мне длинную простыню слов, от которых темнеет в глазах. «Выкинь письмо в корзину и двигайся вперед, Грейс», – шепчет внутренний голос, но поганец Говард слишком хорошо меня знает. Первые же строчки гласят:

Не смей удалять мое письмо! Пока не пришлешь читабельный текст, фотографий не увидишь как своих ушей. Приятного чтения.

Нет. Так дальше не пойдет! Хватаю телефон и тычу в его имя. Сообщением я не обойдусь, а в таком состоянии еще и по буквам не попаду, не говоря уж о том, чтобы написать нечто осмысленное. После нескольких гудков он соизволяет ответить.

– Доброго понедельника, – произносит веселый голос.

– Вот именно, сегодня понедельник, и мой порог терпения низок, как никогда. Последнее, что мне нужно, – это твои тирады. Если бы многословие считалось преступлением, тебя давно приговорили бы к пожизненному.

– Продолжай, продолжай, – говорит он, и по фоновому шуму я понимаю, что он меня даже не слушает, занятый чем-то другим.

– Ах ты, мудак! – рявкаю я. – Вот этого снисходительного тона не надо, я не умалишенная!

– Просто решил не отвечать. Устал от постоянных препирательств, нам же не по двенадцать лет. Свои замечания я тебе прислал, а теперь извини, вынужден попрощаться. Доброго дня.

– Не бросай трубку, Мэтью! Клянусь, что…

– Стоп. – Он еще на линии. – Я не ослышался? Ты только что назвала меня по имени, Митчелл?

– Простая оплошность, – огрызаюсь я. – Ты раздражаешь, как комар, зудящий ночью над ухом. Которого не можешь найти, включив свет, но стоит погасить лампу, он тут как тут. Надеюсь, я понятно объяснила?

– Прекрасно. Используй свои блестящие метафоры в тексте, и мы будем на коне.

– Ты мне не редактор! – ору я, окончательно утратив над собой контроль. – И хватит вещать, ты не перед студентами!

В руке обертка от маффина. Сжимаю ее так, что белеют костяшки. Портер встревоженно смотрит на меня и мяукает.

– Ты заявила, что не желаешь заметок на полях и выделенных участков текста. Я удовлетворил твои требования, Митчелл. Будь хорошей девочкой, прочти письмо, а потом поговорим. Да, и не теряй времени даром. Завтра мы едем в Центральный парк.

Он отключается, оставляя меня в дичайшем состоянии. Швыряю телефон на диван. «Будь хорошей девочкой»? Я ему кто – щенок?

Стиснув зубы, пытаюсь читать письмо. Иначе, чую, с места мы не сдвинемся. К тому же сомневаюсь, что мой техасский хозяин примет такой аргумент: «Мне выдали в напарники невероятного гондона» – в качестве оправдания неуплаты в срок за квартиру. Говард даже пишет заносчиво. Нет, пора сдавать его в лабораторию для опытов. В длиннющем маркированном списке дотошно перечислены опечатки, ошибки оформления текста, несообразности и исторические неточности.

Один из пунктов гласит: «Бога ради, урежь ты свои разлюбезные прилагательные! Такое их количество – признак дилетантизма». Следующий добавляет: «Твое описание „сомнительных“ мест, вроде спикизи, настолько пресно, что я едва не уснул. Радует, что ты умеешь пользоваться „Гуглом“, но недостаточно найти названия нелегальных питейных заведений и предложить читателям их список. Нужны изыскания на земле. Тебе это явно будет полезно».

Делаю несколько размеренных вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, и, дочитав все, что он настрочил, включаю плейлист WILLIS. После чего вооружаюсь терпением, и под «I Think I Like When It Rains» начинаю править текст согласно его идиотским ремаркам.

Семьдесят семь дней до дедлайна

– На сегодня у нас очень плотная программа, поэтому не будем терять время попусту, – объявляет Говард, когда мы подходим к «Лёб боутхаусу».

– Извини, а с каких это пор программы у нас составляешь ты?

– Мне казалось, ты уже убедилась, что я лучше тебя держу руку на пульсе. Кстати, я прочитал исправленный текст. Гораздо лучше, хотя будь это экзамен, ты бы его все равно не сдала.

– Какое счастье, что тебя поперли из универа, – вздыхаю я со сладенькой улыбочкой.

– А кто тебе сказал, что меня именно поперли?

– Чистая дедукция, Говард. Ты зациклен на моем тексте из страха, что его отвергнут и потребуют назад деньги. Перевожу: дела твои обстоят так же паршиво, как и мои, если не хуже. – Кривлю рот, точно актрисулька ситкома, изображающая задумчивость. – Впрочем, полагаю, большая часть твоих соображений о вещах, которые тебя не касаются, объясняется только тем, что ты – параноидальный контрол-фрик, уверенный, что он лучше всех.

– Да, я лучше, – заявляет он с обезоруживающей откровенностью. – Тексты я пишу так, что тебе со мной не тягаться.

– Только потому, что ты читаешь стишки и преподавал литературу? Тебе никогда не говорили, что учит других тот, кто сам ничего не умеет? – издевательски спрашиваю я. – Между прочим, мне случалось писать вещи поважнее, чем этот идиотский путеводитель.

– Заметки о том, как избавиться от бородавок или приготовить идеальное воскресное жаркое? Как же, как же, читывал.

Краснею и велю себе успокоиться, иначе столкну его в озеро.

– Ты не заслуживаешь ответа, Говард.

– Это потому, что ты не умеешь парировать. Да и аргументов у тебя нет.

– Это потому, что я предпочитаю работать, а не трепать языком, как ты.

– Вот эти вещи у тебя поважнее? – Он кивает на пачку листов на двух скрепках, вместе с чехлом планшета высунувшихся из шопера у меня на плече. – Вообще-то, любопытно, что за бумаги ты с собой таскаешь. Вряд ли это черновик путеводителя, он не может быть таким толстым даже со всеми прилагательными, которые ты в него понапихала.

Глазастый засранец! Невольно прижимаю сумку к себе, словно прячу от посторонних глаз. В канареечном шопере лежит распечатка моего сценария, переписанного уже десятки раз. Задумывалось поработать над ним часок-другой в тишине парка, когда Говард свалит. Сомнительная идея, но мне пришло в голову несколько новых шуток. Их нужно вставить, прежде чем отправить сценарий вместе со своим резюме по объявлению в «ЛинкедИне», которое вчера переслала мне Алва.

Или я зря тешу себя надеждой? Да кому я нужна! Как говорит моя сестрица Клэри-Я-Богата-И-Идеальна, Фортуна не целует неудачников в зад. Но терять-то мне нечего, почему не попробовать? Этот бывший препод – последний человек, с которым я хотела бы обсудить свою настоящую работу. Жестокую критику путеводителя я еще могу перенести, но уж точно не охаивание черновика моего первого сценария, который все равно никогда не станет фильмом, потому что я бедна, неудачлива и у меня ужасная карма. Такие дела.

– Зайдем внутрь, – сухо предлагаю Говарду. – Никогда не бывала в этом ресторане, так что описать его не получается. Только по-быстрому! – добавляю угрожающе. – Без этих твоих штучек!

«Лёб боутхаус» находится на восточном берегу озера, в одном из самых знаковых мест Нью-Йорка. Подобно очертаниям Манхэттена, Рокфеллер-плаза или Метлайф-тауэр, Центральный парк – живое сердце города, а осенью еще и восхитительное, надо признать, зрелище. Само собой, здесь отснято больше сцен для фильмов, чем во всех остальных парках, вместе взятых.

– Большую часть главы я уже закончила, – сообщаю Говарду.

– Представляю, с каким удовольствием ты сосредоточилась на романтической стороне парка.

– С преогромнейшим, ага.

Несмотря на весь мой сарказм, должна признать: оранжевые кроны деревьев, тропинки и мостики в разноцветных пятнышках опавших листьев не лишены некоторого обаяния. Я цинична, но не слепа.

– Тогда достань свой планшет в котятках и порадуй меня перлами.

Выходим на веранду, где под покатым зеленым навесом расположен симпатичный бар с видом на озеро. Парочки и компании с коктейлями и аперитивами сидят за столиками. Вдалеке виднеются силуэты небоскребов, частично скрытые деревьями. Сейчас всего одиннадцать утра, в ресторане пусто.

– Предпочитаю тишину.

– И тем не менее. – Он нахально протягивает руку к моей тряпичной сумке.

– Концепция личного пространства в приложении к руководству «Держись от меня подальше, Говард!» явно нуждается в обновлении. – Я делаю шаг назад и шлепаю его по руке.

– Какая ты властная, – замечает он. – Любопытная черта, но такое я предпочитаю в несколько иных обстоятельствах. Если отдаться на волю фантазии, вижу их как наяву: мы с тобой в постели…

Разражаюсь мрачным смехом:

– Ты и я? В постели? И не мечтай, Говард. Должно быть, избыток кислорода в парке ударил тебе в… голову.

– Я же не сказал, что мне это доставит удовольствие. Скорее, описал свой кошмар. Держу пари, ты даже в постели не умолкаешь ни на минуту. Имею в виду не естественные стоны во время полового акта, а твою занудную болтовню.

– Уверяю, ты ничем не рискуешь. Ни теперь, ни в моих следующих десяти жизнях.

– Веришь в реинкарнацию, Митчелл?

– Мы притащились сюда ради эзотерических бесед?

– Хорошо, вернемся к путеводителю. – Он поднимает руки.

– То-то же. Давай начинай фоткать, – намекаю я на то, что его рюкзак до сих пор закрыт.

Говард достает фотоаппарат. К моему удивлению, сегодня это не «Роллейфлекс».

– Гляжу, ты расстался со своим доисторическим комодом?

– Знаешь, что такое ломография?

Ясно, предстоит очередная лекция.

– Понятия не имею.

– Твои пробелы в знании техники создания изображений весьма прискорбны, если учесть, что ты училась на кинематографическом.

– Я никогда не собиралась снимать фильмы, только писать сценарии.

– Ну да, ну да.

Говард настраивает свою новую игрушку, тоже винтажную, но не такую древнюю, как предыдущая.

– Подозреваю, что эта пачка бумаги имеет некое отношение к твоей специализации сценариста.

Как, черт возьми, он умудрился догадаться?

Беру планшет, открываю файл и принимаюсь за чтение, выбирая меньшее зло: лучше пусть он отпускает комментарии по поводу путеводителя, чем обсуждает мой сценарий.

– «„Лёб боутхаус“ – знаковое место Центрального парка, самый романтичный плавучий ресторан во всем Нью-Йорке. В парке нет ни единого уголка, который не был бы достоин прогулки рука об руку с любимым. Операторы бесчисленных фильмов прошлись со своими камерами по всем здешним аллеям, которые осенью окрашиваются оранжевым, красным и охрой. Многие из этих фильмов запечатлели „Лёб боутхаус“».

– Послушаем, насколько аккуратна ты была с кинематографическими отсылками, мне даже любопытно.

– Не перебивай, будь любезен, – холодно осаживаю его. – «„Я сказала себе: ты заслуживаешь лучшего… Тебе всего тридцать один, годы начинают безудержно лететь после тридцати шести“. Эта знаменитая фраза, в которой Салли признается подругам, что рассталась с женихом после пяти лет помолвки, была сказана именно здесь, во время обеда с видом на озеро и городские небоскребы, в окружении зелени Центрального парка…» Вижу, Говард, ты еще не утратил надежды. Но даже если ты присоединился к энтам и не играешь больше роль духовного наставника Сатаны, подожди еще немного, после чего можешь объявить себя побежденным. «А как забыть о встрече Кэрри и мистера Бига, которые идут обедать в ресторан в заключительной серии третьего сезона „Секса в большом городе“! Наша героиня пообещала Миранде не целовать своего обаятельного спутника за столом „Лёб боутхауса“, и, когда тот склоняется к ней, она отшатывается. В результате оба падают в озеро».

– А наверное, весело было бы подтолкнуть тебя, чтобы и ты окунулась в водичку, – вставляет Говард.

Он стоит, опершись локтями об ограждение террасы с видом на спокойную, неподвижную воду. Решаю игнорировать выпад. Базовая техника выживания, знаете ли.

– «Тут же проходил изысканный обед Джейн (Кэтрин Хайгл, доктор Иззи Стивенс из „Анатомии страсти“), выбирающей свадебные салфетки вместе с будущим мужем своей сестры Джорджем (его играет актер Эдвард Бёрнс), в которого она тайно влюблена. Речь об игристой романтической комедии „Двадцать семь свадеб“, вышедшей в две тысячи восьмом году».

– Игристой?! Это что, стакан газировки, бокал шампанского?

– А как бы ты написал?

– Не знаю, однако здравый смысл подсказывает, что прежде надо хотя бы посмотреть комедию.

– «Переломным моментом случайное падение в озеро стало и для Николаса Кейджа в „Счастливом случае“. Это произошло прямо на глазах у обворожительной Бриджит Фонды, исполняющей одну из главных ролей», – заканчиваю я параграф о «Лёб боутхаусе» звонким, уверенным голосом.

– Обворожительной, говоришь… О’кей, переходим к тортикам.

Нервно вздыхаю, захлопываю крышку планшета и смотрю, как Говард вставляет пленку в фотоаппарат.

– Ты уверен, что эта штуковина еще способна снимать?

В озере отражается разноцветье парка, в окнах длинного зала «Лёб боутхауса» сверкает солнце.

– Это «Никкормат ЕЛ».

– Ну слава богу! Теперь можно умереть спокойно.

Вместо ответа он меня фотографирует.

– Ты чего? – Я отворачиваюсь, но не уверена, успеваю или нет.

– Итак, ломография. «Не думай! Снимай!» – вот лозунг ломографов.

– Спорю, сейчас ты все поведаешь мне о ломографии, хотя мне на нее плевать, – в раздражении закатываю глаза.

Говард победно улыбается и продолжает:

– Это подход к аналоговой фотографии, основанный на интуитивных снимках. Берешь пленку тридцать пять миллиметров, компактный фотоаппарат типа «ЛОМО» и снимаешь по наитию, не думая ни о правилах, ни о результате. Срок годности моей пленки закончился три года назад.

– Три года?! Знай я, что ты настолько на мели, одолжила б тебе несколько баксов.

– Не понимаешь? Только вообрази, какие кадры могут получиться! Игра света, искаженные цвета, большинство фото, конечно, получаются никуда не годными, но попадаются и уникальные экземпляры.

Он спятил. Другого объяснения у меня нет.

– Зайдем внутрь, – предлагает он и направляется к двери.

К нам подскакивает одетый с иголочки официант:

– Столик? Немного рановато, но я могу принести вам аперитивы.

– Можно сначала осмотреться? – приветливо спрашивает Мэтью. – Моя невеста обожает романтические комедии, она давно мечтала посетить «Лёб боутхаус».

Опять эта чертова история с невестой!

– Конечно, – улыбается официант. – Прошу.

– Короче, я все поняла. У тебя никогда не было настоящей девушки, что неудивительно, учитывая твой характер, – говорю я негромко, когда официант ушел. – Но мне бы очень хотелось, чтобы ты прекратил врать всем, будто я твоя невеста. Вот уж что тебе не грозит.

– Это точно, – отвечает Мэтью, щелкая фотоаппаратом направо и налево. – Однако ты мне полезна. Наверное, всех вводит в заблуждение твоя челка. Ну, или безвкусный наряд. Ты выглядишь милой и невинной, отличная маскировка для хищницы. – Он усмехается. – Только не говори, что не вышла бы за меня замуж, даже если бы я был последним мужчиной на свете. Ужасное клише.

– Скорее, зашью себе одно место. Так звучит менее банально для твоих ушей?

– Самое смешное, что ты глубоко заблуждаешься, полагая, будто сможешь устоять, если я на самом деле начну за тобой ухаживать. – Он смотрит с вызовом.

– У тебя не вышло бы сорвать ни единого поцелуя, Говард. Если, конечно, ты не хочешь накладывать на свою физиономию швы.

– Оставлю тебя утопать в наивном самообольщении.

Он отворачивается и фотографирует длинный светлый зал, щелкая как бешеный, не заботясь даже о том, что именно попадает в кадр.

– Нам остается меньше двух месяцев, а ты экспериментами развлекаешься? – качаю головой, потрясенная этой революцией в его подходе к делу.

– Беспокойся о своих прилагательных, а мою просроченную пленку оставь мне.

– Хотелось бы посмотреть на эти изумительные фото, тем более что из нас двоих именно ты пока не произвел на свет ничего.

Увы, мой ответ заглушает визгливый голос из-за спины:

– А-а, вот вы где! Простите за опоздание. Вы, насколько я понимаю, мистер и миссис Джонс или скоро будете таковыми.

Обернувшись, видим радостно улыбающуюся двухметровую блондинку в пудрово-розовом пиджаке из шенилла и кремовом платье-футляре, из-под которого торчат две голые ходули с бесконечно длинными икрами спортсменки. Длинные, как спагетти, волосы ниспадают на плечи мягкой золотой пелериной. Девица подходит к нам и решительно пожимает руки.

– По вашим письмам я сразу поняла, что этот ресторан будет идеален для торжества.

– Нет, погодите, мне кажется, вы… – начинаю я, но она прерывает меня взмахом руки:

– Я уже переговорила с директором, проблем с веганским меню не будет. Вы довольны, мисс? Для вашего будущего мужа подадут блюда в стиле стейк-хаус. Немного нетрадиционно, но выходишь замуж лишь однажды, верно? – Она хлопает длинными ресницами. – С другой стороны, ужасно необычно: вы – веганка, он – мясоед до мозга костей, но ведь противоположности зачастую сходятся.

– Мне жаль, но… – вновь пытаюсь вставить хоть слово.

– Ну что вы! Жалеть тут совершенно не о чем. – Девица кивком велит следовать за ней. – Я принесла планы рассадки гостей. Свекровь и теща – подальше, как вы и просили, дедушка – у туалета. А вот здесь мы устроим танцпол: пока будете разрезать свадебный торт, персонал уберет столы. Так, встаньте-ка в центр, прикинем кадр. – Она тычет в круг под хрустальной люстрой. – Давайте-давайте, несколько па вальса! Мы хотим, чтобы свадьба вышла на все сто, а фотографии вашего первого танца стали самыми романтичными в мире.

Все ясно. Полоумная организаторша свадеб перепутала нас со своими клиентами. Добрый боженька Джим Керри, прикончи меня! Девица бегает туда-сюда, измеряя что-то невидимое, и говорит, говорит, говорит. Бросаю разъяренный взгляд на Говарда и шиплю:

– Останови ее, сделай хоть что-нибудь!

– Каким образом? В нее бес вселился.

Говард бесполезен, как чайный сервиз, подарок моей тетушки. Предоставил грязную работу мне.

– Послушайте, мисс, здесь какая-то ошибка…

– Господи, что случилось? Вы хотели не сирень, а лаванду? Но из вашего письма я поняла, что вы находите фиолетовый безвкусным. Глицинии слишком светлые, а…

– Сирень – это идеально! – восклицает, к моему изумлению, Мэтью. – Моя будущая женушка хотела бы именно сирень.

– Вот и отлично, а теперь положите эту штуковину на стол, – велит она, указывая на «Никкормат». – И обнимите вашу будущую жену. Покрепче, покрепче.

Организаторша так пучит глаза, словно в нее вселился одурманенный амфетаминами дух Дженнифер Лопес из «Свадебного переполоха». Хватает телефон, чтобы прикинуть кадры будущей фотосессии. Мэтью подчиняется. Помещает своего динозавра на идеально сервированный стол, подходит ко мне, берет за руки… После чего кладет их себе на бедра. Стоп. Как-то нехорошо все это. Очень-очень нехорошо.

– Поближе! – верещит организаторша. – Не стесняйтесь!

Говард обнимает меня за талию, едва сдерживая смех. Он явно развлекается, и ничего его не смущает. Девица тем временем записывает что-то в кожаной папке кремового цвета.

– Теперь поцелуйтесь, – приказывает она.

На лице Мэтью появляется ангельское выражение, точь-в-точь нашкодивший Портер.

– Вот уж не думал, что так скоро опровергну твои слова, – шепчет он, наклоняясь ко мне.

Снова этот его одеколон, снова осознание, что мои руки лежат на его теле, сильном, подтянутом, чересчур красивом, чересчур Мэтью, все, все чересчур… Моя грудь прижимается к его груди, обтянутой мягким кашемировым свитером и слегка прикрытой легким черным пиджаком, подчеркивающим стройность фигуры. Говард обнимает меня все крепче, его дыхание на моих губах, и внутри меня что-то тает.

– Не смей… – пытаюсь крикнуть я, но он проводит указательным пальцем по моей нижней губе, в его взгляде загорается желание, и мой мозг выпадает в осадок.

– Митчелл, похоже, ты действительно хочешь, чтобы я тебя поцеловал. – Он улыбается, считая, что победа у него в кармане. – Еще минуту назад ты говорила, что ненавидишь меня.

– И это правда! Только…

Мои ноги делаются ватными, внизу живота все сжимается от похоти, а между бедер разливается нестерпимый жар. В голове звучит: «Красная тревога! Код черный! Мы ее теряем! Отказ двигателя, столкновение неизбежно!»

Неужели эти две секунды растянулись на два с половиной столетия? Нет. Да блин же, нет!

– Хватит! – восклицаю я под слишком веселым и довольным взглядом Говарда и отшатываюсь от него так, словно меня что-то ударило.

Не должна я вести себя как идиотка только потому, что у этого гондона глаза голубые, будто небо на картине, и пахнет от него моей погибелью, запретным плодом, феромонами и свежеиспеченным песочным печеньем. Серьезно?! Я только что сравнила его с печенькой? Нет, пора сворачиваться.

– Это какое-то недоразумение, – говорю я, и мой голос срывается на писк. – Досадное недоразумение.

Тут до блондинки что-то начинает доходить, профессиональная улыбка сменяется озадаченной гримасой. Она смотрит нам за спину. Оглядываюсь и вижу в дверях парочку, держащуюся за руки.

– Мы вовсе не мистер и миссис Джонс, – заканчиваю я.

– А вот и наш свадебный организатор!

Глава 11

МЭТЬЮ

– Ты! Ты!

Митчелл рысит за мной к выходу из ресторана, а я пытаюсь не расхохотаться. Богом клянусь, видеть ее в таком бешенстве ужасно смешно. Она напоминает мне Таза, тасманского дьявола из мультика. Ну и как тут остаться серьезным?

– Какого черта ты ей сразу не сказал? – визгливо орет она.

Я иду в нескольких шагах впереди нее. Мы направляемся к террасе Бетесда.

– Потому что доказывать твою неправоту – это удовольствие, от которого трудно отказаться, – пожимаю плечами. – Ты сказала, что никогда-никогда-никогда меня не поцелуешь, а я решил доказать обратное.

– Потакая сумасшедшей, принявшей нас за супругов? Это нечестно и вероломно, подлый вымогатель поцелуев!

Ее губы надуты, словно у маленькой девочки.

– Она просто выполняла свою работу, пусть и с излишним, надо признать, азартом.

– Ее безумие вовсе не в рвении, с которым она организует свадьбы, а в том, что приняла нас за жениха и невесту! – восклицает она в ужасе.

– Митчелл, нас принимают за парочку уже третий раз подряд. Разве организаторша заставляла тебя пожирать меня взглядом, учащенно дышать и прижиматься всем телом?

Она вспыхивает, на лице появляется непередаваемое выражение взбешенной гиены. Пытаюсь не думать о том, до чего она сексапильна, когда злится, но это очень, очень трудно.

– Да ты сбрендил! У тебя галлюцинации от запойного чтения стишков.

Останавливаюсь и делаю к ней шаг. Грейс поднимает взгляд, наши глаза встречаются. Мой голос переходит на расчетливо-хриплый шепот:

– Пусть так. Но я уверен, что, если даже твой ум меня ненавидит, твое тело думает иначе. Если бы ты позволила прикоснуться к тебе, я бы это доказал только ради того, чтобы ты простонала мое имя.

Дразня, провожу пальцем по щеке, убираю прядь волос ей за ухо. Она вытаращивается. Мне нравится ее провоцировать, но удовольствию от разговоров об оргазмах и ласках мешает адреналин в крови и – вот блин! – начинающаяся эрекция, которая упирается в молнию джинсов.

Хватит. Играть. С огнем.

– Однако ты не заслуживаешь моего внимания. – Я заставляю себя отвернуться. – По крайней мере, до следующего раза, когда нас спутают со сладкой парочкой.

Изумленно подняв брови, она шумно сопит, вот-вот пламенем начнет плеваться. Потом грубо отталкивает меня:

– Следующего раза не будет. Если только попробуешь, живо узнаешь, на что способна девушка, выросшая с тремя драчливыми братьями и двумя сестрами, обожающими командовать.

– У твоих родителей шесть детей? – Я смущенно улыбаюсь, мы идем дальше.

– К моему огромному сожалению.

– Бедняги. Не хотел бы я оказаться на их месте, если все шестеро такие, как ты.

В голове мелькает видение маленькой Митчелл с косичками, пухлыми щечками и неизменной челкой.

– Они все старше тебя?

– Угу, – вздыхает она. – Я последняя.

– Ну что же, иной раз и последний блин выходит комом, – замечаю я и тут же получаю ощутимый тычок кулаком.

Мы несколько мгновений смотрим друг на друга, и мне стоит огромного труда не рассмеяться над ее досадой.

Подходим к помпезному фонтану Бетесда – одной из самых знаменитых точек Центрального парка. Терракотовая отделка террасы, разноцветный мрамор, лестницы, спускающиеся к одному из семи озер. Грейс рассматривает скульптуру ангела воды, раскинувшую над нами крылья.

– Если мои исследования верны, режиссеры всего мира одержимы этим кадром, – бормочет она.

– Ты не согласна?

Оглядываюсь в поисках объектов съемки. Парочек так много, что глаза разбегаются.

– Я, конечно, не великий эксперт по Нью-Йорку, но предпочитаю «Карусель Джейн», Боу-бридж или замок Бельведер.

– Банально. Похоже, ты пока незнакома с истинными жемчужинами здешних мест.

Беру в объектив парочку, держащуюся за руки. Они сидят на ступеньках лестницы, ведущей на террасу. Регулирую экспозицию, снимаю.

– Если хочешь выступить гидом, благодарю покорно, предпочитаю остаться в неведении, – с кислой миной парирует Грейс. – В общем, я тут отобрала несколько фильмов. Утреннюю пробежку Гарри и Джесса из «Когда Гарри встретил Салли», – если после окончания работы над путеводителем я еще хоть раз услышу это название, у меня начнется диабет третьего типа. Потом сцены из «Зачарованной». А, ну и «Сплетницу», конечно.

– Не думал, что ты можешь оказаться поклонницей Чака и Блэр.

– Увы, это культовая парочка моего поколения, даже я в свое время сломалась. Нелегко забыть сцену свадьбы, которую отмечают в дикой спешке из-за приезда полиции, – признается Грейс, и тут сложно ее винить. – Короче, с фонтаном покончено. Следующий!

– Куцые какие-то твои исследования. Я бы еще напомнил, что Серена часто гуляла по парку, упомянул о ее поцелуе с Дэном из второго сезона, – рассеянно замечаю я, сконцентрировавшись на еще одной паре, обнимающейся на скамейке.

За их спинами лестница и желтые кроны деревьев.

– Спасибо за непрошеные, как всегда, советы, – раздраженно говорит она. – Если ты собираешься перещелкать все парочки, попадающиеся тебе на глаза, мы проторчим тут до Рождества.

– Центральный парк увековечен во всех ракурсах, во все времена года и суток, Митчелл. После Эйфелевой башни и римского Колизея это самое фотографируемое место в мире. Я не стану очередным халтурщиком, выдающим навязший в зубах материал. Издатели желают оригинальной работы, и они ее получат.

– Твое всегдашнее стремление к идеалу раздражает меня даже больше твоих правок. – Она качает головой и вновь утыкается в планшет.

– Должен же кто-то из нас двоих думать о работе. Особенно если второй участник, то есть ты, нерадив и ненадежен.

– Рассуждаешь, как столетний старик. Тебе такого никогда не говорили?

– Моя бабушка утверждает, это из-за чтения.

– Нет, оттого, что внутри ты серый и старый.

– Кстати, о книгах. – Не обращаю ни малейшего внимания на ее выпад и осторожно, чтобы случайно не засветить, меняю пленку. – Если позволишь, я проведу тебя к настоящей жемчужине парка.

– А если мне на нее плевать? – Митчелл саркастически изгибает бровь.

– Как знаешь. Могу сходить и один.

Она подчиняется и топает за мной по тропинке.

– Вон он, твой Боу-бридж. – Я показываю на мостик на южной окраине так называемого «дикого сада», фон для бесчисленных кинематографических сцен.

Он словно в зеркале отражается в озерной глади, в косых лучах солнца, обрамленный красными и желтыми кронами деревьев. Несколько облетевших листьев плавают в воде, а вдалеке тяжело стучит сердце Манхэттена.

– Чувствую себя немного Ричардом Гиром из «Осени в Нью-Йорке».

– А я, выходит, Вайнона Райдер? Спасибочки, обойдусь, учитывая, какой конец ждал ее героиню.

– Не беспокойся, Шарлотта из фильма была куда обаятельнее тебя.

Бессовестная ложь, но ей-то откуда знать?

– Вежливость – наше второе имя?

– Что меня больше всего поражает, Митчелл, так это твоя неприкрытая враждебность к фильмам о любви. Допустим, в гипотетическом и маловероятном сценарии ты встретишь человека, согласного тебя терпеть. И? Предпочтешь остаться в одиночестве?

– Я – воплощенная милота, меня все обожают. – Она сердито отворачивается.

– А то! Я мог бы поспорить, приведя кое-какие аргументы, но оставим это. Интересно, ты когда-нибудь влюблялась? На этом мостике Вуди Аллен пригласил Дайан Китон на прогулку по Манхэттену. Господи, разве можно оставаться равнодушной к Вуди Аллену? Но, судя по твоему тексту, тебе заказали статью о кожных высыпаниях.

– Мои родители вместе уже тридцать шесть лет, – неожиданно признается Грейс.

– Тогда ты должна быть горячей защитницей истинной любви.

– Не-а, – качает головой она. – Они исключение, Говард. То самое исключение, подтверждающее правило.

Мне вспоминается свадебная фотография родителей, единственная выставленная напоказ в доме. При мысли об их выцветших лицах на пожелтевшей бумаге сердце сжимается.

– И каково же это правило?

– Рано или поздно любовь, если можно так назвать глупое увлечение, заканчивается. Различие характеров, бытовые проблемы… Все семь с лишним миллиардов жителей Земли набрасываются и начинают мешать. Это приводит к предательству, заставляет увлечься кем-то другим, и пряничная история кончается полным дерьмом.

– Хм, вот это настоящий цинизм, – замечаю пораженно. – Ты говоришь как человек, которого предали.

Она так зыркает на меня, что становится ясно: я все понял правильно. Какое-то время мы молчим, слышны лишь наши шаги, приглушенные шорохом опавших листьев.

– Впрочем, – произношу я наконец, – в одном ты, по-моему, права. Найти того, с кем хочется разделить жизнь, кто тебя не обманет и не причинит боль, действительно сложно.

Грейс удивленно смотрит на меня – она такого явно не ожидала.

– Я думала, тебе нравятся фильмы про любовь и сентиментальные романчики.

– Нравятся. В этом жанре написано и поставлено немало шедевров. Однако я трезво осознаю, что настоящая любовь – штука редкая и зачастую болезненная. Признавать не значит хотеть, ведь тогда придется принять и страдания. Увольте.

ГРЕЙС

– Сад поэзии, – торжественно объявляет Говард, когда мы входим в зеленые цветущие заросли Шекспировского сада. – Красиво, да? – Он смотрит на меня, сообразив, что застал врасплох. – Этот сад, и шведский Театр марионеток, и эти цветы, – он показывает на оранжевые георгины и бело-розовые лилии, – вот настоящие сокровища, спрятанные в этом уголке парка. Здесь растут в основном цветы, деревья и травы, которые упоминаются в произведениях Шекспира, – поясняет он, выбирая кадр.

Подходим к потемневшему деревянному мостику, который неожиданно появился из-за деревьев. Встаю, опираясь о перила. Невдалеке виднеется силуэт замка Бельведер, но здесь только сладкий аромат цветов и тишина, нарушаемая гулом насекомых и пением птиц. Это место дарит небывалое умиротворение.

– Мы все еще в Нью-Йорке? – бормочу я, моргая.

– Я подумал, что сад может стать настоящей находкой для путеводителя.

Открываю глаза и замечаю, что он смотрит на меня со странным выражением.

– Можешь представить, что находишься где-нибудь в Старом Свете.

– Никогда не была в Европе.

– Шекспировский сад напоминает мне запахи некоторых английских парков. Когда весна и у тебя в руке томик сонетов, а вокруг никто не болтает, не разговаривает по телефону и не ругается. Словно переносишься в другой век.

Невольно улыбаюсь, и он тут же спрашивает:

– Над чем ты смеешься?

– Над тем, что ты ходячее клише, проф. Преподаешь литературу и любишь Шекспира, – поддеваю я его.

Этот сад и его рассказы о волшебных местах, которых я никогда не видела, пробуждают во мне нечто труднообъяснимое, чего я и не хочу объяснять. Будто наяву, слышу, как он читает мне вслух, вижу губы, произносящие слова, весомые и пленительные, словно бархат. Его глаза скользят по строчкам книги, он расхаживает взад и вперед, сунув руку в карман, как делал в аудитории, когда переставал донимать меня колкостями и каверзными вопросами и сам терялся среди страниц любимого автора.

Божечка Джим Керри, подтверди, он и правда говорил, что хочет, чтобы я простонала его имя? Хочет соблазнить меня, проклятущий, околдовать, а затем отомстить. А хуже всего, что он прав: я пожирала взглядом его губы, а мое тело тянулось к его телу, он такой… такой…

– Может, я и банален, но, по-моему, каждый из нас хотя бы раз в жизни читал или хотя бы пролистывал «Сон в летнюю ночь», «Гамлета» или «Ромео и Джульетту».

Мы молча смотрим, как от ветки отрывается лист и медленно падает на землю.

– «Люби меня иль ненавидь, мне все едино. Коль любишь – жить я буду в твоем сердце, а ненавидишь – в разуме твоем», – вдруг цитирует он по памяти с хорошо рассчитанным бесстрастием.

Я же пытаюсь забыть о нашем почти-поцелуе, о его словах, запачканных похотью и вызовом, о его слишком голубых глазах и не могу подобрать ни одного саркастического или хотя бы колкого ответа. Пара сбоев в сердечном ритме, решившем споткнуться в самый неподходящий момент, – вот и все, на что я теперь способна.

– Это цитата из Шекспира, и, даже если она не совсем точна, идея передана верно. Пригодится для главы путеводителя, – уточняет он. – Если тебе, конечно, понадобится цитата.

1.Имеется в виду, очевидно, картина прерафаэлитского художника Генри Уоллиса «Смерть Чаттертона» («The Death of Chatterton», 1856), на которой изображен хладный труп покончившего с собой английского поэта-романтика Томаса Чаттертона.

2.Я тоже (ит.).

3.Стихотворение Чарльза Буковски (1920–1994) «Радости мертвых» («The Pleasures of the Damned») из его посмертного сборника «Поставив на музу: стихи и рассказы» («Betting on the Muse: Poems and Stories», 1996).

4.Фрагмент «Стихотворения о любви» («Love Poem») американской поэтессы Одри Лорд (1934–1992) из ее сборника «Нью-йоркский хэдшоп и музей» («New York Head Shop and Museum», 1974).

5.Сильно сокращенный парафраз фрагмента интервью, которое американский рэпер Тупак Шакур дал Кевину Пауэллу для февральского номера журнала The Vibe 1996 года.

6.Стихотворение чилийского поэта Пабло Неруды (1904–1973) «День» («Un día») из его сборника «Виноградники и ветер» («Las uvas y el viento», 1954).

7.Процитировано эссе Трумена Капоте «Нью-Йорк» («New York City») из его сборника путевых заметок «Местный колорит» («Local Color», 1950).

Pulsuz fraqment bitdi.