Kitabı oxu: «Отец Магистр Игнатий»

Научный совет издания:

Штефан Липке SJ – председатель

Виктор Жук S J

Оксана Пименова – редактор

Перевод Виктории Басмовой

Перевод осуществлен с английского издания: Candido de Dal-mases. Ignatius of Loyola, Founder of the Jesuits: His Life and Work / transl. by Jerome Aixala. – Anand, India: Gujarat Sahitya Prakash in cooperation with The Institute of Jesuit Sources, St. Louis, Mo., 1985. – xxii, 362 p.

© Институт св. Фомы, 2022

Предисловие редактора английского издания

Место данной биографии среди других биографий Игнатия

Среди выдающихся качеств этого краткого и достоверного жизнеописания св. Игнатия Лойолы, безусловно, следует упомянуть такие черты, как точность, надежность и разносторонность перспективы, которые проистекают из глубоких познаний автора.

Автор книги, отец Кандидо де Дальмасес SJ, член Иезуитского исторического института в Риме, более сорока лет своей жизни посвятил редактированию первоисточников, содержащих сведения о жизни, сочинениях и эпохе основателя Общества Иисуса. Испанский оригинал данной биографии был выдержан в духе той простоты, прямоты и сердечности, которые во многом отражают ясность мысли, выбор слов и оттенки, присущие стилю самого Игнатия, однако автор старался избегать свойственной ему порой излишней сложности. Но в страницы этого, нового, издания он лишь ненавязчиво включил некоторые результаты необычайно обширных исследований, из которых и родилась эта книга. Чего-то другого едва ли можно было ожидать, да и сделать это было бы непросто. Вышеупомянутые достоинства испанского оригинала уже завоевали многочисленные похвалы критиков, которые появились на страницах научных и популярных периодических изданий¹.

Этот оригинал, El Padre Maestro Ignacio: Breve biografia ignaciana, имеет свою предысторию и историю, знакомство с которыми поможет англоязычному читателю увидеть, насколько значительное, даже уникальное место занимает эта новая биография среди многочисленных жизнеописаний св. Игнатия, написанных за последние четыре века.

Само обилие материалов, доступных современному исследователю биографии этого святого, одновременно и вдохновляет, и приводит в замешательство. Авторы более ранних жизнеописаний в прежние века мало-помалу дополняли факты выдумкой и опирались на источники, которые не удовлетворили бы современного ученого. Первым всесторонним жизнеописанием Игнатия был шедевр, опубликованный в 1572 г. Педро Рибаденейрой во многом на основании заметок, которые он делал на протяжении без малого шестнадцати лет, проведенных им в близком общении с Игнатием. Но во многих жизнеописаниях, возникших в последующие два века, кое-что было приукрашено, дабы удовлетворить литературные и агиографические вкусы потомков. Поэтому биография Игнатия дополнилась выдумками и преувеличениями, в то время как многие немаловажные факты были утрачены. Игнатий все больше изображался в виде некоей грандиозной фигуры, во многих отношениях лишенной, однако, человечности и привлекательности. В восемнадцатом и девятнадцатом веках были предприняты первые попытки создания биографий, которые обладали бы большей научностью и в большей мере опирались бы на первоисточники. Но большая часть источников, которые позволили бы лучше узнать Игнатия, включая его собственные сочинения, существовала лишь в виде рукописей, хранившихся в римских архивах и недоступных биографам. Так, фрагмент его «Духовного дневника», основной источник изучения его внутренних прозрений, был впервые опубликован (в несколько неполном виде) Хуаном Хосе де ла Торре лишь в 1892 г., а полный текст был издан Артуро Кодиной только в 1934 г. Огромная задача отделения пшеницы от плевел и пересмотра этих материалов с точки зрения современности была все еще впереди².

Эта работа по отсеву и публикации произведений Игнатия и об Игнатии серьезно осуществлялась, особенно начиная с 1894 г., терпеливыми трудами компетентных иезуитских ученых, которые, работая в Мадриде, а начиная с 1929 г. в Риме, опубликовали 124 объемных тома Исторических памятников Общества Иисуса (Monumenta Historica Societatis lesu), представляющих собой критические издания текстов иезуитских первоисточников. В рамках одного из разделов этого собрания – Игнатианских источников (Monumenta Ignatiana), насчитывающих ныне 26 томов – были отредактированы и изданы материалы всех первоисточников, касающихся жизни Игнатия, которые хранятся в архивах курии Общества Иисуса и других архивах разных стран. Игнатианские источники включают в себя четыре серии: серия I, письма и наставления Игнатия (12 томов); серия II, «Духовные упражнения» (3 тома), серия III, конституции и правила (4 тома), и серия IV, нарративные источники, то есть сочинения о св. Игнатии, написанные его современниками, прежде всего, теми, кто знал его лично (7 томов).

По мере публикации этих томов, которая продолжалась с 1894 г. до наших дней, их научный уровень естественным образом возрастал, поскольку с течением времени издатели получали все более широкие возможности обращения к материалам, которые прежде существовали лишь в виде рукописей, а также к научным статьям, введениям, сноскам и библиографиям, опубликованным их предшественниками. В 1900-е годы составители биографий Игнатия стали в большей мере опираться на факты и имеющиеся сведения. Все это породило необходимость переиздания нарративных источников (Fontes Narrativi), в которое вместо прежних двух томов Scripta de Santo Ignatio (1904 и 1918) вошло пять: Fontes Narrativi (том I [1943], II [1951], III [1960], IV [1965]) и Fontes Documentales (1977). Отец Дальмасес был помощником редактора первого из пяти томов этого переиздания и редактором оставшихся четырех. Среди публикаций Monumenta ему принадлежит также пересмотренное и исправленное критическое издание старых текстов «Духовных упражнений» (1969).

Таким образом, к 1977 г. тридцать девять лет зрелой научной деятельности отца Дальмасеса было отдано главным образом подготовке этих критических изданий всех первоисточников наших знаний о жизни, трудах и мысли св. Игнатия и о том, как все это выглядело в контексте его эпохи.

Вскоре после этого издатели большой серии Biblioteca de autores Christianos (ВАС) решили включить биографию св. Игнатия в свою серию, или «собрание», популярных жизнеописаний важнейших святых, ВАС popular. Биографии этой серии должны были отличаться достоверностью и научностью, и в то же время быть адресованными широкому кругу читателей. Каждая книга должна была включать примерно 275 страниц без сносок или научного аппарата. Неудивительно, что издатели предложили написать эту биографию св. Игнатия о. Дальмасесу, а он с любовью откликнулся на их предложение.

Его согласие обернулось для него нелегкой задачей, так как из всех своих обширных познаний он должен был отобрать лишь самые важные сведения о св. Игнатии и объединить их в хорошо организованное целое в рамках одного небольшого тома. Как он сказал в письме к автору данного предисловия, он намеревался представить здесь все важные сведения, которых образованный читатель мог по праву ожидать от книги такого объема и характера. И хотя он опустил все рассуждения, спорные вопросы и узкоспециальные детали, которые были бы неуместны в серии ВАС popular, прилагательное «популярный» в применении к его биографии Игнатия отражает действительность лишь отчасти. Отзывы в научных периодических изданиях уже подчеркнули ценность этой книги также и для ученых.

Плодом этих событий и обстоятельств стала биография, которая была тепло принята как широким кругом читателей, так и людьми научного круга. Ко времени, когда писалось данное предисловие, первое испанское издание этой книги вторично вышло в 1982 г. с небольшими исправлениями отца Дальмасеса, которые наряду с небольшими дополнениями, принадлежащими ему же, были включены и в эту английскую версию.

Когда автор этих строк и переводчик обсуждали с отцом Дальмасесом детали выхода в свет английского перевода этой Breve biografia ignaciana, они подчеркнули, что это новое издание на английском языке не будет связано с теми ограничениями объема и формата, какие налагал на книгу характер ее испанского оригинала. Кроме того, они сказали, что ссылки на основные документы, которые здесь цитируются, и на надежные источники, где можно почерпнуть дальнейшие сведения по важным вопросам, были бы очень полезны многим читателям, обладающим умеренным или даже глубоким научным интересом. Поскольку же подобные ссылки можно легко опустить при чтении, их присутствие не сделает книгу менее интересной для широкой публики. Авторы многочисленных отзывов, а также коллеги в дружеской беседе не раз выражали автору пожелание, чтобы книга была дополнена справочным аппаратом. Поэтому он согласился снабдить ее сносками и библиографией, содержащей названия основных источников, которые включены в это английское издание. Предоставляя права на перевод, первые издатели книги, Biblioteca de autores Cristianos, любезно позволили нам сделать эти дополнения. Мы выражаем здесь глубокую благодарность этому Editorial, а также многим другим, кто сделал возможным появление этой книги.

Благодаря необычным природным качествам, которыми наделил его Бог, а также дарам благодати св. Игнатий обладал необычайно богатой индивидуальностью. В истории найдется немного людей, о которых за последние четыре века и в особенности за последние пять десятилетий было написано так много. Писателей одного за другим зачаровывали различные грани его личности, и они создавали статьи, монографии, книги о его достижениях и организаторских способностях, его мастерстве завоевывать и воспитывать людей, его духовных принципах и Духовных упражнениях, учении о молитве и мистическом созерцании и о многом-многом другом. По причине непрестанно меняющейся исторической обстановки люди каждого поколения подходят к Игнатию с новыми взглядами, проблемами и вопросами – и находят у него и рядом с ним нужные им ответы и подсказки, вдохновение и способность постижения, которые делают их жизнь счастливее в смысле временном и вечном. И несомненно, краткое, надежное, всестороннее, современное и авторитетное жизнеописание Игнатия, написанное таким экспертом, как отец Дальмасес, принесет нам огромную пользу. Подобная биография может послужить прекрасным основанием для лучшего понимания специальных научных трудов, посвященных отдельным аспектам его личности; кроме того, читатель может узнать из нее, что этот опытный исследователь думает по поводу множества деталей жизни и характера Игнатия, которые по-разному освещались другими авторами и, возможно, являются предметом споров. Поэтому для Института иезуитских источников является большой честью представить читателю эту краткую биографию.

Джордж Э. Гансе, S.J.,

директор и главный редактор

Института иезуитских источников

Сент-Луис, Миссури,

27 сентября 1983 г.

Предисловие автора к испанскому оригиналу

Приводится с небольшими сокращениями

Отец магистр Игнатий (El Padre Maestro Ignacio) – так первые иезуиты обычно называли основателя Общества Иисуса. По этой причине для первого испанского издания этой краткой биографии св. Игнатия, впервые вышедшей в серии ВАС popular (Мадрид, 1979), было избрано название El Padre Maestro Ignacio: Breve biografia ignaciana.

Игнатий получил степень магистра искусств в Парижском университете 14 марта 1535 г. Поэтому ясно, что, когда его современники, говоря о нем, использовали это научное звание, они следовали обычаю своей эпохи.

Но когда они называли Игнатия «отцом» или «отцом нашим», эти слова не были для них простой формальностью. Несомненно, все они считали его своим духовным отцом. Это стало ясно в тот торжественный день, когда первые общники избрали генерала Общества. Выбор отцов-основателей единогласно пал на Игнатия. Франциск Ксаверий, отражая настроение всего объединения, писал, что отдает свой голос за «нашего давнего руководителя и истинного отца, дона Игнасио, который немалыми усилиями собрал нас вместе и будет прилагать не меньше усилий, чтобы хранить нас, руководить нами и направлять нас от хорошего к лучшему, ибо он лучше всех знает каждого из нас»³.

Подзаголовок испанского оригинала, Breve biografia ignaciana, говорит о том, что вниманию читателя предлагается краткая биография св. Игнатия. Это биография, поскольку единственная ее цель – просто и без прикрас рассказать о жизни святого. Это краткая биография, поскольку характер серии (coleccion) ВАС popular, для которой она первоначально писалась, заставил нас ограничиться определенным количеством страниц и исключить весь научный и критический аппарат.

Существует множество жизнеописаний св. Игнатия. Тем не менее, все, кто способен судить компетентно, считают, что написать настоящую биографию этого святого еще предстоит. Это задача непроста, почти невыполнима, несмотря на все обилие материалов. Все известные хранившиеся в архивах документы, касающиеся Игнатия, ныне опубликованы. Они занимают двадцать шесть объемных томов серии «Исторические памятники Общества Иисуса» (Monumenta Historica Societatis lesu). Таким образом, трудность проистекает не только из человеческой и духовной многогранности личности Игнатия, но также из обилия материалов, доступных современному исследователю. Кроме того, библиография исследований, посвященных Игнатию, непрестанно растет, каждый год пополняясь десятками новых названий.

Есть два пути, способных приблизить нас к этой недостижимой цели: первый путь – посвящать специальные монографии различным периодам его жизни и отдельным аспектам его личности, достижений, учения; второй – делать новые попытки создания всеобъемлющей биографии.

Именно этот, второй путь избрали мы в этой книге, благодаря которой св. Игнатий Лойола входит в галерею «Великих свидетелей Бога», которую серия Biblioteca de Autores Cristianos Popular (ВАС Popular) предлагает вниманию своих читателей.

Кандидо де Дальмасес, S.J.

Иезуитский исторический институт

Рим

3 декабря 1979 г.

Хронологическая таблица

Список сокращений, применяемых в сносках

AHSJ

Archivum historicum Societatis lesu (периодическое издание, Рим)

CoasMHSJ

Constitutiones Societatis lesu, 4 тома, критическое издание в рамках Monumenta historica Societatis lesu

ConsSJComm

The Constitutions of the Society of Jesus. Переведенные с введением и комментариями G.E. Ganss, S.J.

Epplgn

S. Ignatii Epistolae, 12 томов в MHSJ

EppMixt

Epistolae Mixtae, 5 томов в MHSJ

EppXav

Epistolae S. Erancisci Xaverii, 2 тома в MHSJ

ED

Eontes documentales de S. Ignatio de Loyola, MHSJ

FN

Eontes narrativi de Sancto Ignatio, 4 тома в MHSJ

Lettersign

Letters of St. Ignatius, переведенные W. J. Young

LittQuad

Litterae Quadrimestres, 7 томов в MHSJ Memoriale «Мемориал» (Memorialed, или воспоминания, Луиса Гонсальвеса да Камары о св. Игнатии, критическое издание в рамках FN, 1, 527—752

MHSJ

Monumenta Historica Societatis lesu, 124 тома критических изданий первоисточников по истории Общества Иисуса

Ml

Monumenta Ignatiana, раздел MHSJ в 26 томах

MonLain

Lainii Monumenta, 8 томов в MHSJ

MonNad

Epistolae et Monumenta P. Hieronymi Nadal, 6 томов в MHSJ

PolSum

Sumario de las casas..ala institution у progreso de la Compania… Поланко в FN, 1, 151—256

RibVita

Vita Ignatii Loyolae Рибаденейры, критическое издание текста его жития Игнатия на латинском и испанском языках в FN, IV, 1—931

SdeSI

Scripta de Sancto Ignatio, 2 тома в MHSJ

Глава 1
Сын Сеньора Лойолы

1. История имени

Настоящее имя святого, известного как Игнатий Лойола, было Иньиго Лопес де Лойола. Это имя он получил при крещении. Купель, где он был крещен, до сих пор сохранилась в приходской церкви Аспейтии. Ректор церкви, Хуан де Сабала, избрал его покровителем святого одиннадцатого века, аббата бенедиктинского монастыря в Онье недалеко от Бургоса.

Иньиго – дороманское имя, которое в латинском языке приобрело форму Эннеко. На современном баскском языке оно звучало бы как Энеко. Со временем святой взял имя Игнатий, которое не имеет ничего общего с именем Иньиго. Он никогда не указывал причин, заставивших его сменить имя. Рибаденейра, его первый биограф, утверждает, что он «взял имя Игнатий, потому что оно было более распространенным», или «более привычным для других народов»⁴. Возможно, на его решение повлияло его почтение к св. Игнатию Антиохийскому, епископу и мученику, о котором он говорил сам. Как бы то ни было, в реестрах Парижского университета за 1535 г. новый магистр искусств значится уже под именем «Dominus Ignatius de Loyola, dioecesis Pampilonensis»⁵.

Имя Лопес было одним из распространенных в Стране басков отчеств, которое утратило со временем характер указания на имя отца. В семье Лойол часто встречались имена Перес, Лопес и Ибаньес. Однако это не всегда означало, что отца или предка тех, кто носил эти имена, звали Педро, Лопе или Хуан.

Лойола – это название родового замка и имения (casay solar) предков Иньиго. Фамилии басков образовывались от названия дома или имения, откуда они происходили. Если мы посмотрим на родовое древо семьи Иньиго, то увидим, что фамилии Оньяс и Лойола чередуются на его ветвях. Это объясняется тем, что так назывались два имения, или поместья, этого гипускоанского рода, которые около 1261 г. объединились в результате брака Лопе Гарсии Оньяса и Инес де Лойола.

Более старым домом, считавшимся колыбелью рода, был дом Оньяс, расположенный на взгорье недалеко от города Аспейтия. Дом этот не сохранился, однако там до сих пор стоит небольшое святилище, или ermita, посвященное св. Иоанну Крестителю. В 1536 г., когда старший брат Игнатия, Мартин Гарсия де Оньяс, установил майорат (mayorazgo), согласно которому право наследования родового имущества переходило к старшему из сыновей, он распорядился, чтобы «все, к кому перейдет по наследству мое имение (mayorazgo), носили также мое родовое имя (abolengo) – Оньяс»⁶. И действительно его первородный сын и преемник, Бельтран, носил фамилию Оньяс, к которой он, как правило, добавлял также фамилию Лойола.

чала как Епесо, затем как Yenego, затем как Inego, и наконец, как Inigo, или Ynigo. На современном баскском оно писалось бы как Eneko. Звук [л] в имени Иньиго всегда произносился как мягкий носовой ([п]), хотя буква п в нем иногда писалась без тильды (~).

Что касается Игнатия, нельзя указать какой-либо единый принцип, которым он руководствовался при смене имени, или конкретный момент, когда это произошло. Можно сказать лишь, что до 1545 г. форма Иньиго преобладала в письмах и личных беседах, а Игнасио или латинская форма Ignatius – в официальных документах. С 1545 г. чаще использовались имена Игнасио и Ignatius. Об этом см. G. М. Verd, S.J., AHSJ, XLV (1976), pp. 95—128; Hugo Rahner, S.J., Ignatius von Loyola als Mensch und Theologe (Freiburg, 1964), pp. 31–42.

2. Род Оньяс-Лойола

«Лопе де Оньяс, сеньор дома и имения (casa у solar) Оньяс, родился около 1218 г., то есть около 1180 г. христианской эры»⁷. Такой исторической справкой отец Антонио Арана – кастильский иезуит, который в середине семнадцатого века исследовал семейные архивы рода – открывает свой «Рассказ о предках и потомках дома и имения Лойола» (Relation de la ascendencia у descendencia de la casa у solar de Loyola). Он не ссылается ни на какой документальный источник; однако ввиду того, что он пользовался документами, ныне нам недоступными, его слова заслуживают доверия. Поэтому все, кто пытался восстановить генеалогическое древо рода Лойол, вслед за ним начинали с имени Лопе де Оньяса, датируя истоки рода двенадцатым веком. За именем Лопе следует имя Гарсии Лопеса де Оньяса, родившегося около 1221 г. Третьим сеньором дома Оньяс, о котором нам что-либо известно, был Лопе Гарсия де Оньяс. Он женился на Инес де Лойола, сеньоре дома, носящего это имя, и, как говорит Арана, «этот брачный союз объединил два дома: Оньяс, который был древнее, и Лойолу, который возник немного позже, но имел больше владений и доходов»⁸. Этот союз, как указано выше, был, вероятно, заключен около 1261 г.

У супругов родилась дочь, Инес де Лойола, сеньора дома с этим названием, которая вышла замуж за своего родственника Хуана Переса. Они жили около 1300 г. и имели семеро детей, старшим из которых был сеньор (jaun) Хуан Перес де Лойола. Вместе со своим братом, Гилем де Оньясом, и пятерыми другими, чьи имена неизвестны, он участвовал в Битве под Беотибаром 19 сентября 1321 г., в которой горстка гипускоанцев разгромила наваррские и гасконские отряды, которыми командовал Понс де Морантен, губернатор Наварры. В награду за это, как гласит предание, король Кастилии Альфонс XI даровал роду Оньясов фамильный герб, который состоит из семи красных полос на золотом фоне. Согласно тому же преданию, один из семи братьев положил начало ветви дома Лойола в Пласенсии.

В то время как имеющиеся у нас сведения об этом, более раннем, периоде, могут носить оттенок легенды, документальная история рода Оньяс-Лойола берет свое начало с Бельтрана Ибаньеса де Лойолы, сына сеньора (jaun) Хуана Переса. Именно с него старинный бискайский историк Лопе Гарсия де Саласар начинает свою хронику под названием «О счастье и удачах» (Las Bienandazas е Fortunas). О Бельтране Ибаньесе упоминают и два древнейших известных нам источника – 1377 и 1378 гг. Королевской хартией (albala), датированной 15 марта 1377 г., король Хуан I пожаловал Бельтрану де Лойоле «две тысячи maravedis с правом наследования из налогов на литейные и кузницы, которые уплачиваются в порту Сумая»⁹. Мастерские и кузницы, о которых идет речь, находились в Барреноле и Аранасе, расположенных в черте города Аспейтия. В 1378 г. окружной судья (merino mayor) Гипускоа, Руй Диас де Рохас, по просьбе нескольких городов созвал в Мондрагон «предводителей фракций (bando) Гамбоа и Оньяс» и потребовал, чтобы они передали ему списки нанятых ими странствующих рыцарей и разбойников (escuderos andariegos е malfechores), дабы положить конец грабежам и беспорядкам, которые те учиняли в соседних городах. Среди собравшихся в Мондрагоне был и Бельтран Ибаньес де Лойола, «один из рыцарей фракции Оньяс», и Хуан Лопес де Бальда, «рыцарь фракции Гамбоа». Собравшиеся ответили, что повинуются «ради служения упомянутому господину и королю и ради защиты и благополучия упомянутой земли, принадлежащей этому господину и королю»¹⁰. Согласно тому же Лопе Пересуде Саласару, первородный сын Бельтрана Ибаньеса, Хуан Перес де Лойола, «умер молодым в Кастилии от трав, которые дала ему в доме Диего Лопеса де Стуньиги некая дурная женщина»¹¹. Его преемницей в доме Лойола стала его старшая сестра Санча Ибаньес, которая в 1413 г. вышла замуж за Лопе Гарсию де Ласкано, потомка Мартина Гарсии де Муруа. Этот брак объединил две главных семьи клана Оньясов. Так Лопе Гарсия де Ласкано стал сеньором Лойолы. В 1419 г. он купил у братьев Иньиго и Лопеса де Беррасоэта из Гуэтарии все принадлежащие им земли, яблочные сады и каштановые рощи (manzanales у nogales), расположенные вблизи от дома Лойола, между рекой Уролой и потоком Систиага. На основании завещания Лопе (1441) и его жены (1464) можно установить, каковы были владения рода Лойола. Здесь также приводятся имена их детей. У них было двое сыновей – Хуан Перес и Бельтран, – и пять дочерей: Очанда, Мария Бераиса, Инес, Тереса и Мария Лопес.

Старший сын и наследник, Хуан Перес, был дедом св. Игнатия. Он женился на Санче Перес де Ираэта из «старинного дома близ Сестоны», принадлежащего к фракции Гамбоа.

Дед будущего святого вскоре оказался замешанным в борьбу, которая нарушила мир между предводителями кланов (parientes may ores, предводителями двадцати четырех ведущих дворянских родов, или кланов) и гипускоанскими городами. Наиболее известным связанным с ней событием была вызывающая надпись, которую Хуан Перес и другие вожди его клана прибили к воротам Аскойтии 31 июля 1456 г., направленная против восьми гипускоанских городов, среди которых были Аспейтия и Аскойтия. Причины этого поступка были «многочисленны и важны». Главной из них было то, что города «объединились против них в братство (hermandad) и создали союзы и отряды, которые рушили их замки (casas-fuertes), убивали их родных, грабили их имущество и делали все, чтобы они оказались в немилости у короля»¹².

Братство (hermandad), упомянутое в этом воззвании, представляло собой организацию, созданную, в основном с целью обороны, городами, которые были все еще слишком слабы, чтобы противостоять могуществу предводителей кланов (parientes may ores). Эти вооруженные силы пользовались благосклонностью и покровительством короля.

Утверждения о том, что hermandad разрушал крепости сеньоров, заставляет подозревать, что зачинщиками этого разрушения, по крайней мере частичного, были сами города; замок Лойола до сих пор несет на себе следы этих событий. Дом Оньяс был, вероятно, разрушен примерно в это же время. Будучи хорошо укрепленным и стратегически выгодно расположенным, он позволял держать под контролем долины Лойола, Ландета и Аратсеррека и таким образом представлял собой наиболее серьезную угрозу.

Не вполне ясно, было ли это разрушение делом братства (hermandad) или короля Энрике IV, который таким образом наказал сеньоров за их проступки. Наверняка известно лишь то, что король лично посетил земли Гипускоа и 21 апреля 1457 г. вынес приговор непокорным сеньорам и их союзникам. Приговор заключался в ссылке в города Эстепона и Химена в далекой Андалусии, на границе с землями, где все еще господствовали мавры. Хуан Перес де Лойла был сослан на четыре года в город Химена-де-ла-Фронтера в сегодняшней провинции Кадис. Милостью короля 26 июля 1460 г. ему была дарована амнистия, сократившая срок изгнания. В то же самое время король Энрике издал указ, согласно которому сеньорам разрешалось отстроить свои дома, но с двумя условиями: они не должны были строить их на том же месте; дома должны были быть «простыми, без каких-либо башен и укреплений». Что касается Лойолы, можно заметить, что только второе условие было соблюдено. Дед Игнатия построил дом точно таким, каким он предстает нам сегодня: с двумя верхними этажами из кирпича в мавританском стиле и без каких-либо фортификаций. Эти этажи надстроены над первоначальными массивными стенами из камня.

От брака Хуана Переса де Лойолы и Санчи Перес де Ираэ-та, деда и бабки Игнатия, родился сын, Бельтран, и две дочери, Мария Лопес и Каталина. Мария вышла замуж за Педро де Олосагу, а Каталина за Хуана Переса де Эмпарана из дворянского дома с тем же именем, который находился в Аспейтии. От этого брака родилась Мария Лопес де Эмпаран, которая была сестрой (serora), заботившейся о святилище Сан-Педро-де-Элорменди. В 1496 г. эта кузина Игнатия вместе с другой молодой дамой из Гипускоа, Алой де Уранга, приняла устав третьего ордена св. Франциска, положив таким образом начало будущему монастырю Непорочного зачатия, который сохранился по сей день. Известно, что дед Игнатия внезапно умер в Толосе, не оставив завещания. Точная дата его смерти неизвестна¹³.

В 1467 г. Бельтран Ибаньес де Оньяс (ок. 1439–1507 гг.), отец св. Игнатия, женился на Марине Санчес де Ликона, дочери Мартина Гарсии де Ликоны. О Бельтране мы знаем, что он воевал на стороне Фердинанда и Изабеллы, «католических королей» (Reyes Catolicos). В войне за престолонаследие Кастилии, разразившейся после смерти Энрике IV, Альфонсо V, король Португалии встал на сторону Хуаны ла Бельтранехи и, проникнув в Кастилию, занял город Торо и осадил Бургос. Бельтран участвовал в контрнаступлении, которое завершилось отвоеванием Торо и освобождением Бургоса в 1476 г. Чуть позже он также принимал участие в обороне Фуэнтеррабии от нападения французов.

Фердинанд Католик и его супруга вспомнили об этих доблестных делах, когда хартией, изданной 10 июня 1484 года в Кордове, пожаловали сеньору Лойолы право патроната над церковью Аспейтии – «за верность, выказанную нам при осаде города Торо, захваченного королем Португалии, а также при осаде Бургоса и на защите окруженной французами Фуэнтеррабии, где Вы лично вместе с Вашими родственниками находились долгое время, подвергая себя риску и опасности, а также за множество других услуг, которые Вы нам оказали и которые, как мы надеемся, будете оказывать в будущем»¹⁴.

В 1490 г. Бельтран как патрон церкви в Аспейтии с согласия ректора и семи держателей бенефициев установил порядок распределения десятины, собираемой приходом. В 1499 г. он распорядился, чтобы постановления синода, проходившего в том же году в Памплоне, были применены к церкви в Аспейтии. В 1506 г. с согласия духовенства он разработал ряд постановлений, которые следовало соблюдать при рукоположении новых служителей престола. Вероятно, важнейшим из них было предписание, согласно которому ни один кандидат не мог быть допущен к рукоположению, пока не пройдет непрерывный четырехлетний курс обучения в университете или частной коллегии, «дабы будущий ученый хорошо владел грамотой и пением»¹⁵. Эти указания были представлены на рассмотрение генеральному викарию Памплоны. Он провозгласил их недействительными, «поскольку они составлены лицами, которые не имели и не имеют власти и полномочий заниматься подобными делами»¹⁶. Тем не менее, после внесения некоторых поправок, генеральный викарий утвердил эти постановления как свои собственные 20 февраля 1507 г.

Сохранением важных документов, касающихся семьи Лойол, мы обязаны отцу св. Игнатия. 10 сентября 1741 г. он предстал перед мэром Аспейтии Хуаном Пересом де Эйсагире, прося его распорядиться, чтобы нотариус Иньиго Санчес де Гойяс составил копии семи документов 1431–1440 гг., которые проливают свет на некоторые интересные аспекты истории этой семьи¹⁷. В частности, мы видим, что сеньор Лойолы заключал союзы (treguas) с другими горожанами Аспейтии, которые обязывались «всеми средствами воевать или бороться за мир на стороне сеньора или сеньоров Лойолы и никогда не расторгать свой союз с ними»¹⁸. В этом отношении сеньор Лойолы поступает как типичный предводитель фракции (jefe de bando). Он вступает в союз с другими горожанами, чтобы заручиться их поддержкой в своих делах. Меры, направленные против короля, были исключены.

Из документов известно, что Бельтран составил свое завещание в присутствии нотариуса Хуана Мартинеса де Эгурсы 23 октября 1507 г. Вероятно, в тот же день он умер. Его младшему сыну Иньиго было в это время шестнадцать лет.

3. Семья матери

Если мы обладаем ясными и точными сведениями о семье отца св. Игнатия, то относительно происхождения его матери все еще остается множество сомнений и пробелов. Его дедом по материнской линии был Мартин Гарсия де Ликона, которого называли «доктором Ондарроа» по имени бискайского города, куда его семья переехала из своего родного Лекейтио в 1414 г. В Ондарроа по сей день сохранилась casa-torre Ликон. Мартин был сыном Хуана Гарсии де Л иконы и Марии Яньес де Астеррика. Посвятив себя юридическим делам, он стал «членом совета нашего короля и господина и аудитором его верховного суда, сеньором дома Бальда»¹⁹, как гласит брачный контракт его дочери Марины, матери Иньиго.

Свой титул сеньор де Бальда получил в результате покупки этого дома в Аскойтии, который он приобрел у Педро, незаконного сына Ладрона де Бальды, в 1459 г. Последний умер в изгнании, в Андалусии, куда был сослан указом Энрике IV в 1457 г. В 1460 г. тот же король пожаловал Мартину патронат над церковью в Аскойтии. В 1462 г. Мартин получил должность аудитора в королевской канцелярии (cancilleria) Вальядолида и жалование в 30 000 maravedis и восемь эскудо. Можно предположить, что после покупки дома Бальда он перенес свою резиденцию в Аскойтию, хотя по долгу службы, вероятно, проводил много времени в суде в Вальядолиде. Жители Аскойтии всегда считали его чужим и прозвали его «el Viscaino»²⁰. Он умер в 1470 г., и его преемником стал его сын Хуан Гарсия де Бальда, который женился на Марии Ортис де Гамбоа.

Мы точно не знаем, кем была жена Мартина Гарсии де Ликоны и бабушка св. Игнатия по материнской линии. Наверняка известно, что она умерла до 1467 года – года, когда ее дочь Марина вышла замуж за Бельтрана де Оньяса, сеньора Лойолы. Самое распространенное мнение, которого придерживаются и такие компетентные ученые, как Лопе Гарсия де Саласар, Эстебан де Гарибай и Габриэль де Энао, заключается в том, что Марина происходила из рода Бальда и была дочерью Фортуно де Бальды. Одни считают, что ее звали Маркеса (женская форма имени Маркос), другие – что ее звали Грасия. Однако эти мнения противоречат заявлению четырех свидетелей, которые в 1561 г. засвидетельствовали, что жену Мартина де Ликоны звали Мария де Сараус. Соответственно, бабку Игнатия по материнской линии звали не Бальда, а Сараус. Мы должны признать, что существуют аргументы в пользу каждого из этих мнений, поэтому вопрос не может считаться закрытым.

Что касается матери Иньиго, о ней не известно почти ничего, кроме даты ее бракосочетания – 1467 г. – и имен множества ее детей. Можно подсчитать, что, когда она вышла замуж, ей было около двадцати лет, во всяком случае, больше десяти. Таким образом, если ее отец, доктор Ондарроа, не купил дом Бальда до 1459 г., мы вынуждены будем признать, что мать Иньиго родилась не в Аскойтии. Это еще один вопрос, на который пока нельзя дать ответ. Что касается моральных качеств этой женщины, нам приходится довольствоваться несколько туманными хвалебными речами, которые произносили свидетели, призванные давать показания на процессе беатификации ее сына в 1595 г. Они говорят о ее твердости в вере и послушании Церкви. Надо полагать, в тех же ценностях она воспитала и свое многочисленное потомство. Когда она умерла, неизвестно; во всяком случае, это произошло до 1508 г.

4. Братья

По поводу количества и имен братьев Иньиго ведутся нескончаемые споры, но, к сожалению, ни к каким окончательным выводам они пока не привели. Завещание их отца, которое, безусловно, разрешило бы все сомнения, не сохранилось. На вышеупомянутом процессе беатификации было сказано, что Игнатий «был последним и младшим из тринадцати детей этой почтенной четы – Бельтрана и Марины»²¹.

Это точное число еще раньше приводил и первый биограф св. Игнатия, Педро де Рибаденейра, который указывал, что у родителей Иньиго было восемь сыновей и пять дочерей. На основании не подлежащих сомнению документов можно установить имена некоторых их сыновей – Хуан Перес, Мартин Гарсия, Бельтран, Очоа Перес, Эрнандо, Перо Лопес и Иньиго – и дочерей – Хуана, Магдалена, Петронила и Санча Ибаньес. О последней неизвестно, была ли она законной дочерью. Наверняка незаконными детьми были Хуан Бельтран, которого один из его братьев назвал «бастардом» (el borte) и Мария Бельтран. Некоторые относят к числу братьев Иньиго также некоего Франсиско де Оньяса-и-Лойолу, но доводы, которые они приводят, не слишком убедительны. Порядок появления некоторых детей точно не известен. Мы также не знаем, был ли Иньиго младшим из всех детей или только из сыновей.

В целом можно сказать, что, следуя примеру своих предков, все братья состояли на службе у королей Кастилии, участвуя в войнах и сражениях или в завоевании Америк. Исключение составляет Перо Лопес, который получил духовное звание и был ректором церкви в Аспейтии. Старший сын, Хуан Перес, на собственном корабле принимал участие в войне с французами за Неаполитанское королевство и умер в Неаполе в 1496 г., когда Gran Capitan Гонсало Фернандес де Кордоба завершил свой первый военный поход битвой под Ателлой. Мы утверждаем, что он умер в Неаполе, так как именно здесь, в доме испанского портного Хуана де Сегуры 21 июня 1496 г. он составил свое завещание²², и после этого о нем не было никаких упоминаний. Он оставил двух сыновей – Андреса и Бельтрана, – первый из которых последовал по стопам своего дяди Перо Лопеса, став его преемником на посту ректора церкви в Аспейтии.

Таким образом, второй сын, Мартин Гарсия де Оньяс, стал наследником родового замка Лойола. Он участвовал в наваррских войнах. В 1512 г. он воевал за присоединение этого королевства к Кастилии в битве под Белате. В 1521 г. он вместе с пятью или шестью десятками своих людей ринулся на защиту Памплоны, во время которой его брат Иньиго получил ранение; но, видя пререкания командиров относительно того, как следует вести сражение, он оставил поле боя. После отвоевания Памплоны он участвовал в защите Фуэнтеррабии и был одним из самых принципиальных противников решения капитана Диего де Веры сдать крепость французам, которое тот принял 28 октября 1521 г.

В описи имущества Мартина Гарсии, составленной в 1539 г., вскоре после его смерти²³, перечисляется его оружие и другое военное снаряжение. И все же большая часть его жизни была посвящена не военному делу, а управлению имением Лойола и патронату над церковью в Аспейтии. В 1518 г. он женился на Магдалене де Араос, дочери Педро де Араоса, мэра Сан-Себастьяна и уроженца Вергары. Стремясь сохранить свои родовые владения целыми и нераздельными, он в 1536 г. постановил, что право на наследование имущества (mayorazgo) должно перейти к его первородному сыну Бельтрану²⁴. Как патрон церкви в Аспейтии, он отстаивал ее интересы и работал над усовершенствованием богослужений. В 1526 г. с согласия духовенства он подготовил ряд положений по улучшению управления приходом, которые были переданы для утверждения королю и епископу Памплоны. Он умер в своем родовом замке Лойола 29 ноября 1538 г., составив в том же месяце завещание, сопровождавшееся пятью дополнительными распоряжениями²⁵.

Что касается других братьев Игнатия, Бельтран был бакалавром, и, как представляется, подобно своему старшему брату Хуану Пересу, сражался и погиб в войне за Неаполитанское королевство. Очоа Перес, как сказано в его завещании 1508 г.²⁶, сражался на службе у королевы Хуаны в Нидерландах и Испании. Эранандо, отказавшись от своих прав на наследование имущества родителей, в 1510 году пустился в плавание в Америку и умер в Дарьене. Перо Лопес, как мы уже видели, избрал церковное поприще. С 1518 г. он был ректором приходской церкви в Аспейтии. Он трижды ездил в Рим отстаивать интересы семьи. В 1529 г., возвращаясь из последней поездки, он умер, будучи проездом в Барселоне.

Все сестры Иньиго удачно вышли замуж. Старшая, Хуанеиса, вышла замуж за Хуана Мартинеса де Альсагу, нотариуса Аспейтии. Мужем Магдалены был Хуан Лопес де Галлайстеги, нотариус Ансуолы, сеньор домов Галлайстеги и Эчеандия. Петронила вышла за Педро Очоа де Арриолу, уроженца Элгойбара. Незаконная дочь Мария Бельтран была сестрой (serora или freila) и заботилось о святилище Сан-Мигель; однако, отказавшись от решения не выходить замуж, она заключила брак с Доминго де Аррайо. Хотя эти сеньоры были из богатого рода, некоторые из них не умели ни читать, ни писать и были не в состоянии даже подписывать собственные документы.

5. Аспейтия, город в сердце Гипускоа

Аспейтия – город, укрытый в долине Ираурги, которую с юга на север пересекает река Урола, главная река Гипускоа. Эта река протекает через узкое ущелье, образованное горами Элосуа и Паготксета. В середине долина реки внезапно расширяется, достигая Аскойтии; далее река течет в сторону Аспейтии. Между этими двумя городами стоит дом Лойола, над которым простирается горная цепь Исарраиц. За Аспейтией долина реки снова сужается. Далее река, минуя Сестону и Ираэту, впадает в море в Сумае.

Отец Педро де Табларес, посетивший Лойолу в 1550 г., еще при жизни Игнатия, был особенно потрясен «свежей зеленью» долины, о которой он писал, что «едва ли что-то может быть приятнее для глаз». Лойола предстала перед ним, «окруженная лесами и садами со всевозможными фруктовыми деревьями – столь густыми, что за ними едва можно разглядеть дом, пока не дойдешь до самых ворот»²⁷. Он не говорит, какие именно деревья заполняли пейзаж, но мы знаем, что это были в основном яблони и каштаны.

Аспейтия получила документ об основании (carta-puebla de fundacion) из рук короля Фердинанда IV 20 февраля 1310 г. Всем желающим поселиться в Гармендии, «что в Ираурги», разрешалось сохранить «право голоса и свободу, которыми они обладают там, где проживают в настоящее время». В другом документе город назван Сальватьерра-де-Ираурги, и это имя он сохранил до шестнадцатого века, когда его постепенно вытеснило название Аспейтия. Король пожаловал жителям Сальватьерры патронат над церковью Сан-Себастьян де Сореасу с правом предлагать епископу Памплоны, которому эта церковь подчинялась в делах церковных, кандидатов на должность ректора и держателей бенефициев. Далее мы увидим, к каким судебным разбирательствам с домом Лойола привел этот патронат.

В Стране басков огромное значение имеет caserio – хутор. Вместе с прилегающими территориями caserio образует дом и поместье (casa у solar) сеньора. Дом дает имя своему владельцу и его детям. В семье св. Игнатия имена Оньяс и Лойола чередуются, потому что родоначальники этого рода были сеньорами этих двух домов.

Оньяс, расположенный на взгорье, и Лойола, укрытая в долине, были домами предводителей кланов (parientes mayores). Общество басков строилось вокруг различных образующих его родов. Род, в свою очередь, представлял собой единое целое, основанное на узах кровного родства. Предводители кланов (по-баскски aide nagusiak) обладали реальной властью на своих территориях; зачастую они использовали ее против городов, которые были основаны позже и которым все еще недоставало сплоченности и хорошей организации. Кроме того, сами предводители кланов делились на две фракции (bando), одна из которых называлась onacinos, а другая – gamboinos по именам родов, положивших им начало, – Оньяс и Гамбоа. Род Оньяс принадлежал, само собой, к фракции onacinos, среди семей которой он был самым могущественным, если не считать семью Ласканьо.

Чтобы усилить свое могущество, главы ведущих семей старались заключать союзы с другими семьями той же фракции посредством брачных уз. Искали они поддержки и у других соседей, которые «вступали в союзы» (entraban en treguas) с ними, то есть обещали поддерживать их в их борьбе с соперниками. В течение пятнадцатого века несколько жителей Аспейтии заключили союзы с домом Лойола, в том числе сеньор дома Эмпаран – одного из ведущих домов. Это укрепило связь между двумя сильнейшими домами Аспейтии, которая нашла свое конкретное выражение в браке тетки Иньиго, Каталины, с Хуаном Мартинесом де Эмпараном, сеньором дома с тем же названием. С этими двумя домами соперничал род Анчьета, чей дом был в Уррестилье. Дома Лойола и Эмпаран дали обет никогда не вступать в союз с домом Анчьета.

О междоусобицах между двумя фракциями и катастрофических последствиях этой вражды много и подробно повествуют местные историки, в том числе Лопе Гарсия де Саласар в своей книге «О счастье и удачах» (Las Bienandazas e Fortunas), которую он написал между 1471 и 1476 годом – годом своей смерти. Когда читаешь эти хроники, создается впечатление, что вся жизнь басков проходила в атмосфере междоусобной вражды. В действительности все было, вероятно, не так плохо, как может показаться. В течение пятнадцатого и шестнадцатого веков борьба утихла и напряжение ослабилось. Мы видим, что ни отец, ни старший брат св. Игнатия не были замешаны в эту вражду. Тем не менее, Мартин Гарсия считал и называл себя pariente mayor²⁸.

Пропасть, разделяющая parientes mayores и города, еще некоторое время оставалась довольно ощутимой. Отголосок этого явления можно заметить и в распоряжении коррехидора Гипускоа Педро де Навы 1518 г., согласно которому parientes mayores не допускались до участия в собраниях и заседаниях городского совета Аспейтии. То же произошло с родом Бальда в Аскойтии. Когда в 1519 г. это распоряжение было распространено на брата Иньиго, оно было смягчено, по крайней мере, частично. Мартин и его преемники могли «посещать такие собрания, если они того пожелают…. при условии, что голос упомянутого Мартина Гарсии и его потомков, сеньоров упомянутой casa y solar [Лойола], не будет иметь на таких общих собраниях большего веса, чем голос любого другого жителя этих земель»²⁹. Сеньор Лойолы оказался таким образом приравненным к любому другому жителю Аспейтии.

6. Общественная, экономическая и религиозная ситуация рода Оньяс-Лойола

Как мы видели, семья св. Игнатия была одной из двадцати семей, называемых parientes may ores, которые, будучи разделенными на две фракции – ofiacinos и gamboinos, – господствовали над провинцией Гипускоа. В политическом отношении Лойолы всегда верно служили трону Кастилии. В общих чертах нарисовав портреты важнейших представителей рода, мы, пользуясь случаем, упомянули некоторые их деяния, служащие тому подтверждением.

Как же откликались короли на эту верность своих благородных вассалов? Кастильские короли из дома Трастамара, начиная с Хуана 1 и заканчивая Фердинандом Католиком и его супругой Изабеллой, выказывали сеньорам Лойолы благодарность и признательность за их служение и верность. Они дали им две важнейших привилегии, которые многократно подтверждали. Первая заключалась в пожаловании пожизненного годового содержания, переходящего по наследству от отца к сыну, в размере 2000 maravedis, «на основании права на королевские привилегии (albalaes) и старинные десятины, которыми облагается железо, обрабатываемое в литейных и кузницах Барренолы и Аранаса». Эта привилегия впервые была пожалована Бельтрану Ибаньесу де Лойоле 15 марта 1377 г. королем Хуаном I³⁰. Обе железообрабатывающие мастерские находились в пределах Аспейтии. Хутор (caserio) Барренола по сей день стоит на дороге из Рехиля в Аспейтию. Под землей, на глубине нескольких метров находятся остатки старинной кузницы.

Еще более важной привилегией было право патроната над церковью в Аспейтии, которая носила звание королевского монастыря Сан-Себастьян де Сореасу. Эта церковь, считавшаяся королевской собственностью, перешла к сеньору Лойолы, который располагал ею как своей собственной и включал ее в число своих владений. Отец Педро де Табларес написал в 1550 г., что сеньор Лойолы был «как епископ, заботящийся о бенефициях и обо всем, что связано с церковью»³¹. Он не только пользовался почетом в церкви и мог избрать там место для своей могилы, но и имел право представлять кандидатов на должность ректора и семи держателей бенефициев и назначать двух капелланов. Он получал три четверти десятины, которую верующие платили церкви, и одну четвертую пожертвований, называемых «алтарными» (depie de altar).

История патроната над церковью в Аспейтии долгая и сложная. Как мы видели, король Фернандо (Фердинанд) IV пожаловал городу это право в 1311 г. Но случилось так, что когда вследствие смерти некоего Хуана Переса место ректора оказалось пустующим, епископ Памплоны назначил его преемником Пелегрина Гомеса, декана (officialforaneo) Сан-Себастьяна, представителя влиятельного рода Мансов или Энгомесов из того же города. Сначала люди противились этому назначению как нарушению своих прав. Дело дошло до Папы Климента VII в Авиньоне, которому были преданы Памплонский диоцез и все королевство Наварра. Папа, который считал епископа Памплоны, Мартина де Сальбу, одним из самых верных своих защитников, приказал расследовать дело и в конце концов одобрил назначение Пелегрина Гомеса. Это произошло в 1388 г.³²Но народ не подчинился этому решению. Плодом этих событий стал указ об отлучении непокорных горожан от Церкви, изданный в 1394 г., и интердикт, наложенный на церковь. Этот конфликт длился целых двадцать лет. Однако в конце концов жители Аспейтии уступили. Это не понравилось королю Энрике III, который считал эту церковь собственностью короны, и он решил передать право патроната над нею Бельтрану Ибаньесу де Лойоле и его преемникам, сеньорам Лойолы. Это случилось в апреле 1394 г.³³

Соглашение между Администратором Памплонского диоцеза Лансилото де Наваррой и сеньорами Лойолы было достигнуто в 1414 г. Санча Ибаньес де Лойола и ее муж Лопе Гарсия де Ласкано признали назначенного епископом ректора, Мартина де Эркисию, а диоцезальный Администратор признал за сеньорами Лойолы право патроната. Соглашение было утверждено папой Бенедиктом XIII (Луной) 20 сентября 1415 г.³⁴

Борьба тогда перенеслась в народные массы, которые не признавали передачу патроната сеньору Лойолы законной. В суде было заведено соответствующее дело, но сеньоры дома Лойола продолжали пользоваться своим правом еще долгое время.

Среди подтверждений упомянутых нами привилегий следовало бы выделить те, что были даны отцу св. Игнатия, Бельтрану Ибаньесу де Лойоле в 1484 г. королем Фердинандом и Изабеллой³⁵.

Взаимоотношения между монархами и домом Лойола вовсе не ограничивались этими двумя милостями. Королева Хуана и ее сын император Карл V пожаловали старшему брату св. Игнатия, Мартину Гарсии де Оньясу, право установить майорат (mayorazgo) «в благодарность за то, что ты, Мартин Гарсия де Оньяс, и твой сын Бельтран де Оньяс, служили и, как мы надеемся, будете и впредь служить нам верой и правдой, и с намерением увековечить память о вас и вашей службе…»³⁶ Эта милость была дарована им 18 марта 1518 г.

В письме, адресованном тому же Мартину Гарсии 16 марта 1537 г. Карл V извещает о том, что направил к ним своего гонца (contino) Хуана де Акунью, «дабы вы узнали от него, что необходимо для служения мне и для блага и защиты провинции, и исполнили это так скоро, как только возможно…»³⁷ Мы не имеем ни малейшего представления, о чем здесь идет речь.

25 сентября 1542 г. Карл V снова лично обращается в письме к племяннику св. Игнатия, Бельтрану, прося его исполнить приказ, который он получит в письменной или устной форме от альгвасила Кастилии Педро Фернандеса де Веласко или от Санчо де Лейвы, главнокомандующего Гипускоа³⁸. И снова мы не знаем, о каком деле мог говорить император. Однако важная информация, которую несут в себе эти сообщения, заключается в том, что император полагался на брата и племянника св. Игнатия и доверял им некоторые важные дела.

Были ли Лойолы богатыми? Достоверный ответ на это дал в середине пятнадцатого века историк Лопе Гарсия де Саласар: «Этот сеньор Лойолы – самый могущественный из всех Оньясов, как в смысле доходов и богатства, так и в смысле связей, не считая только сеньора Ласкано»³⁹.

О временах, менее далеких от эпохи св. Игнатия, у нас есть более определенные сведения, в основном из трех документальных источников: документа об установлении майората (mayorazgo) в 1536 г.; завещания старшего брата Игнатия, Мартина Гарсии де Оньяса, составленного в 1538 г., и описи имущества, составленной его душеприказчиками вскоре после его смерти. Из этих документов видно, что сеньор Лойолы имел довольно-таки большие владения, включавшие в себя дома и имения Оньяс и Лойола, четыре дома в Аспейтии, в том числе и дом, известный под названием “Insula”, находившийся на въезде в город, некоторое количество caserios, или хуторов, две кузницы, многочисленные seles, или луга, фруктовые сады и одну водяную мельницу. Франсиско Перес де Ярса в своем «Мемориале», составленном в 1569 г., говорит, что во времена племянницы Мартина Гарсии, Лоренсы, у них был двадцать один хутор (caserios)⁴⁰. Источники также относят к владениям Лойол церковь в Аспейтии и все ее имущество.

Конкретная деталь, помогающая вычислить стоимость владений дома Лойола, содержится в письме, адресованном отцом

Антонио де Араосом св. Игнатию 25 ноября 1552 г. Араос, желая рассеять слухи, которые распространялись в связи со свадьбой Лоренсы де Оньяс, внучатой племянницы Игнатия, и Хуана де Борджи, сына святого герцога Гандии, говорит, что этот брачный союз был выгоден жениху, так как последний имел лишь звание рыцаря (encomienda) Ордена св. Иакова, в то время как невеста к тому времени уже стала сеньорой Лойолы вследствие смерти ее отца Бельтрана де Оньяса. В связи с этим Араос упоминает, что стоимость дома Лойола составляет более 80000 дукатов:

«Ибо, даже если не брать в расчет древность и достоинство дома Лойола и значение вечного патроната [над церковью в Аспейтии], владения дома оцениваются более чем в 80000 дукатов; герцог же [Гандии, дон Карлос, брат Хуана] и его посредники были так заинтересованы [в браке], что, на сколько я знаю, он заплатил 300 дукатов задатка [de albricias], чтобы заключить [брачный] контракт»⁴¹.

Герцог Нахеры, Хуан Эстебан Манрике де Лара, пожелал, чтобы Лоренса вышла замуж за одного из его родственников, и обратился за этим к св. Игнатию. Как известно, Игнатий отказался вмешиваться в дело «подобного рода, столь чуждое моей скоромной профессии»⁴².

Что касается доходов, вышеупомянутый Перес де Ярса сообщает, что церковь в Аспейтии приносила своему патрону годовой доход в 1000 дукатов. Остальные владения приносили ему 700 дукатов; а приобретенная им половина нотариальной конторы давала еще 200 дукатов. На основании этих данных мы можем предположить, что всего сеньор Лойола ежегодно получал сумму примерно в 1900 дукатов. К этим доходам следует прибавить и другие суммы, в частности переходящие по наследству 2000 maravedis, пожалованные королями.

На основании этих сведений мы можем заключить, что, хотя доходы сеньора Лойолы и не были столь велики, как доходы некоторых других господ, которые порой насчитывали десять и даже двадцать тысяч дукатов, их можно считать вполне отвечающими положению феодального сеньора середины шестнадцатого века. Вероятно, они не уступали доходам других глав кланов Гипускоа. Больше подробностей можно извлечь из сведений о приданном, которым эти сеньоры наделяли своих дочерей, об их свадебных нарядах и украшениях, а также об обстановке их домов. Все эти сведения содержатся в вышеупомянутых документах, в частности, в описи имущества Мартина Гарсии. Можно сделать еще одно наблюдение. В письме к своему брату 1532 г. Иньиго говорит, что, поскольку ему «Бог в изобилии даровал блага временные», он должен постараться с их помощью заслужить себе блага вечные⁴³.

Что касается религиозной жизни Лойол, можно сказать, что она в принципе не отличалось от религиозной жизни других испанцев того времени. Глубокая и искренняя вера и верное исполнение религиозных обрядов сопровождалось у них порой безнравственными поступками, что они и сами без труда признавали. Конкретные доказательства этого мы находим в их завещаниях, которые неизменно начинаются пылким исповеданием веры, просьбами много молиться о прощении «чудовищных грехов», которые они совершили, и завещанием средств на различные благочестивые дела. Имеются некоторые указания на то, что в роде Лойол не было недостатка и в людях истинно добродетельных, таких как невестка Игнатия Магдалена де Араос и его племянник Бельтран, которых превозносил сам Игнатий.

Религиозные дела играли важную роль в жизни сеньоров Лойолы, прежде всего потому, что их положение патронов церкви давало им право и налагало на них обязанность вмешиваться в церковные дела Аспейтии. Говоря об отце и брате Игнатия, мы уже упомянули некоторые такие вмешательства. Вообще говоря, можно сказать, что религиозная жизнь семьи была тесно связана с жизнью прихода.

Одно неприятное обстоятельство годами досаждало патрону и приходскому духовенству. Это был их конфликт с beatas, т. е. благочестивыми женщинами, обители Непорочного зачатия. Эта борьба, чей отголосок звучит во множестве документов, была вызвана причинами, которые сегодня могут показаться довольно пустяковыми, но не казались таковыми в ту эпоху. Близость обители, тогда расположенной на улице Эмпаран, всего в нескольких метрах от приходской церкви, порождала конкуренцию в том, что касалось расписания богослужений, священников, служащих мессы, погребений и т. д. Дело дошло до Рима, откуда поступили распоряжения, которые в целом отвечали позиции патрона и духовенства. Но проблема так и не решилась, пока в 1535 г. не было подписано соглашение⁴⁴. Первым поставил свою подпись Иньиго, который, несомненно, сыграл главную роль в достижении соглашения между обеими сторонами. Это было одно из тех дел, которые он постарался устроить, когда был в Аспейтии, потому что ему невыносимо было знать, что его брат как-то замешан в конфликте, нарушающем религиозный мир города. Текст соглашения (acordio) содержит очень много познавательной информации о некоторых наиболее характерных аспектах религиозной жизни Аспейтии в шестнадцатом веке. Здесь лишний раз проявилось умение Игнатия вести переговоры.

Что вполне естественно, Игнатий, который не проявлял никакого интереса к земным делам своих родственников и земляков, делал все, что было в его силах, стремясь достичь их духовного блага. Он не раз доказывал это на деле, в особенности во время своего трехмесячного пребывания в Аспейтии в 1535 г. Но даже в Риме он не оставлял этих дел первостепенной важности.

7. Младший сын сеньора Лойолы

Иньиго родился, по всей вероятности, в 1491 г. Поскольку записи о крещении велись в церкви Аспейтии лишь с 1537 г., мы вынуждены прибегать к догадкам, так как сам Игнатий не дает по этому поводу точных и однозначных указаний. Здесь нет нужды заново поднимать вопрос, все возможные ответы на который уже даны⁴⁵. Когда Иньиго скончался, отцы Общества, собравшиеся в Риме, встали перед необходимостью принять какое-то решение, ибо пришло время вписать это историческое событие в текст эпитафии на могиле святого. После некоторых переговоров они написали, что Игнатий умер в возрасте 65 лет. Если иметь в виду, что скончался он в 1556 г., это означало, что родился он в 1491 г. Это мнение совпадает с утверждениями кормилицы Иньиго Марии Гарин, кормившей Игнатия на хуторе Эгибар близ дома Лойола. Это мнение было подтверждено и другими вескими аргументами, которые нет нужды приводить здесь.

Если Иньиго оставил дом своих предков незадолго до или вскоре после смерти своего отца, то есть около 1507 г., из этого следует, что в то время ему было около шестнадцати лет. Какой отпечаток могли оставить окрестности и семейная обстановка родного дома в его совсем еще юной душе? Исходя из того, что благодать не разрушает природу, можно предположить, что Игнатий оставался баском и Лойолой всю свою жизнь. С точки зрения психологии, для психологического формирования личности огромное значение имеют факторы наследственности, а также окружающей среды, в которой проходят первые годы человеческой жизни. Я предоставлю специалистам изучение внешних особенностей Игнатия, например, тех, что представлены посмертными масками, сделанными сразу после его кончины, и некоторыми точными портретами, например, работы Якопино дель Конте и Санчеса Коэльо.

Биографические источники дают множество доказательств того, что Иньиго до последнего дня сохранил черты, характерные для его народа. Вот две небольших, но очень важных детали. До конца жизни, как по причине воздержания, так и вследствие болезни, он проявлял полное безразличие к еде, словно утратил все вкусовые ощущения. Тем не менее, если его товарищи по какому-то случаю желали доставить ему удовольствие, они угощали его тремя-четырьмя печеными каштанами, которые, как им было известно, он любил, «ибо то были плоды его страны, на которых он вырос»⁴⁶. Еще один пример. Однажды, не умея развеять тоску одного меланхоличного человека, пришедшего к нему за духовным утешением, Игнатий спросил его, чем он может его порадовать. Неутешному посетителю пришла в голову странная мысль: он сказал, что был бы очень рад, если бы Иньиго тут же, в его присутствии, спел баскскую народную песню и станцевал баскский народный танец. Иньиго не счел это ниже своего достоинства и исполнил просьбу. Правда, позже он сказал посетителю больше не просить его об этом⁴⁷.

Летурия относит за счет баскского происхождения Иньиго также его способность к сосредоточению, его склонность к рефлексии, особенность его речи – медлительной, но решительной, столь же уверенной, сколь лишенной красочной экспрессивности, – и, как результат всего этого, непоколебимую твердость его воли. Именно на эту черту намекал португалец Симон Родригес, когда в 1553 г. сказал Гонсальвесу да Камаре: «Ты должен понять, что отец Игнатий – добрый человек и очень добродетельный; однако он баск, и стоит ему принять что-то близко к сердцу…»⁴⁸ – Родригес оставил свою фразу неоконченной, но нетрудно догадаться, что он имел в виду. Ту же черту имел в виду и кардинал Родольфо Пио де Карпи, когда заметил по поводу некоторых решений Игнатия: «Он уже забил гвоздь»⁴⁹. То был намек на твердость, с какой Игнатий придерживался своих решений.

От народа своей страны он унаследовал чистоту и цельность своей веры. В Алькале, когда генеральный викарий Фигероа спросил Игнатия, соблюдает ли он шаббат, последний сухо ответил: «В моей стране нет евреев»⁵⁰. И когда Надаль в 1554 г. писал в защиту «Упражнений», это дало ему возможность сказать: «Игнатий – испанец из высших дворянских кругов в провинции Гипускоа, в Кантабрии, где католическая вера остается незапятнанной. Рвение и верность ее жителей столь велики с незапамятных времен, что они не позволяют там жить ни одному «новому христианину». С первых дней христианства там не было никого, кого осудили бы за ересь или хоть в малой степени подозревали бы в ней. Этого должно быть достаточно, чтобы отвести от него любые подозрения»⁵¹.

Его баскское происхождение ясно проступает в его языке и стиле, который далек от гладкости. Скорее всего, дома он говорил на баскском, на повседневном языке своих земляков. В письмах к Игнатию Араос иногда прибегал к баскским выражениям, когда обсуждалось что-либо конфиденциальное. Любовь Игнатия к эллиптическим конструкциям, длинные цепочки инфинитивов, пропуски артиклей, характерные для всех его сочинений, – вот некоторые черты, которые выдают его начальное образование, полученное в некастильском окружении. Ни долгие годы, проведенные в Кастилии, ни знакомство с сочинениями на кастильском языке не смогли изгладить эти следы из его речи.

Шестнадцатилетним юношей Игнатий с гордостью сознавал свою принадлежность к влиятельному гипускоанскому роду, отличившемуся в служении королям Кастилии. Его отец и старший брат без конца рассказывали ему о подвигах предков и о милостях, которыми в награду за это осыпали их монархи. Позже, будучи генералом Общества, он без тени сомнения пользовался этими «человеческими средствами» для достижения своих апостольских целей. В 1551 г., когда обсуждался вопрос об основании коллегии Общества в Лувене, Игнатий через своего секретаря порекомендовал отцу Клоду Же поговорить об этом с королем Испании, «упомянув о заслугах отца Игнатия и его родственников перед короной»⁵². Кроме того, в письме к своему племяннику Бельтрану, в то время уже сеньору Лойолы, он сказал: «… и подобно тому, как наши родственники стремились отличиться в иных делах – и дай Бог, чтобы это оказалось ненапрасным, – ты должен стремиться отличиться в вещах нетленных»⁵³. Здесь можно особо отметить выражение «отличиться» (sefialarse). Оно не менее характерно для Игнатия, чем его «больше» (magis). Он пользуется этим выражением в том числе и в своем важнейшем размышлении о Царе Небесном, где он наставляет тех, «кто более преданы [Христу] Царю и хотят отличиться во всяком служении Ему, вечному Царю и Господину вселенной», дабы предать Ему и себя и принести «жертву более драгоценную и возвышенную»⁵⁴. Не подлежит сомнению, что в эти ранние годы уже формировался его характер – «сильный и доблестный, заставляющий его ревностно приниматься за великие дела»⁵⁵, как говорит о нем Поланко.

Глава 2
На службе у царей земных

1. В доме старшего казначея, Хуана Веласкеса де Куэльяра

Какой оборот предстояло принять жизни Игнатия? Если бы у нас была уверенность в том, что он получил духовный сан, мы могли бы предположить, что первоначальное намерение его родителей – или его собственное – состояло в том, чтобы он стал священнослужителем. Но события его жизни показывают, что в то время его истинное призвание было иным. И вскоре мы видим, как юноша Иньиго направляет свои стопы в город Аревало. Выдающийся кастильский идальго, Хуан Веласкес де Куэльяр, старший казначей (contactor mayor) Кастилии, написал сеньору Лойлы, предложив ему прислать одного из своих сыновей в Аревало, где он воспитал бы его в собственном доме словно родного. Выбор пал на младшего сына Бельтрана де Оньяса, Иньиго⁵⁶.

Приглашение подобного рода можно объяснить лишь тем, что Веласкеса де Куэльяра или Марию де Веласко, его супругу, связывали с сеньорами Лойолы, по меньшей мере, узы теснейшей дружбы. И действительно, между ними существовала даже родственная связь. Мария де Веласко была дочерью Марии Гевара, которая состояла в отношениях родства с семьей матери Иньиго, Марины Санчес де Ликона. Это не раз отмечали биографы Иньиго, вторя известному специалисту по генеалогии отцу Габриэлю де Энао, который писал, что Мария де Гевара была теткой Иньиго. По словам этого историка, Мария де Гевара предсказала будущее Иньиго, когда, наблюдая его мальчишеские проделки, сказала: «Иньиго, ты не научишься уму-разуму, пока кто-нибудь не сломает тебе ногу»⁵⁷.

Если мы попробуем определить, насколько это возможно, степень родства между семьями Гевара и Бальда, мы обнаружим, что некий Ладрон де Гевара был прадедом Маркесы (или Грасии) де Бальда, бабушки Иньиго. Мы утверждаем это со слов баскского историка Лопе Гарсии де Саласара. Вполне вероятно, что родство это было еще более тесным, ибо тот же историк утверждает, что «эти господа Гевары имели и других сыновей и дочерей, законных и незаконных, от которых произошло множество потомков, хотя здесь мы упоминаем лишь самых главных из них»⁵⁸. Одним из этих потомков была Мария де Гевара, мать Марии де Веласко и теща старшего казначея дона Хуана Веласкеса.

Итак, Иньиго поселился в Аревало, городе, расположенном в самом сердце Кастилии, между Вальядолидом и Авилой, на берегах реки Адахи. Новые горизонты открылись перед сыном сеньора Лойолы. Впереди была теперь не военная служба в Неаполе или Фландрии, не жизнь конквистадора, покоряющего Новый свет, как два или три его брата, не поприще священнослужителя, на которое уже вступил другой его брат, Перо Лопес. Он будет придворным высокопоставленных особ, которые позаботятся о его административной, политической, а возможно, и военной карьере.

Нельзя сказать точно, когда Иньиго отправился из Лойолы в Аревало. Согласно Фите, это случилось в 1496 г., когда мальчику было всего пять лет⁵⁹. Эта дата кажется слишком ранней. Последней возможной датой является 1507 г., когда умер отец мальчика, Бельтран. Приглашение дона Хуана Веласкеса могло прийти лишь при жизни Бельтрана. Можно предположить, что, по всей вероятности, это было между 1504 и 1507 гг. Поскольку же Иньиго оставался в Аревало вплоть до смерти старшего казначея, последовавшей в 1517 г., мы заключаем, что его пребывание там длилось более десяти лет. То были решающие годы в жизни Иньиго, время перехода от юношества к зрелости.

Кем же был дон Хуан Веласкес де Куэльяр? Историк императора Карла V, Пруденсио де Сандоваль оставил нам описание его характера:

«Господин сей был старшим казначеем Кастилии, сыном лиценциата Гутьерре Веласкеса, который служил у королевы Хуаны [sic! У Изабеллы Ависской], матери королевы доньи Изабеллы, в Аревало. Уроженец города Куэльяр, Хуан Веласкес состоял в очень близких отношениях с принцем доном Хуаном и королевой доньей Изабеллой, настолько, что они сделали его своим душеприказчиком. Человеком он был благоразумным и честным, чрезвычайно великодушным и добрым христианином, приятной наружности и очень добросовестным. Он управлял крепостями Аревало и Мадригал со всеми закрепленными за ними землями и господствовал над ними как над своими собственными»⁶⁰.

Веласкес де Куэльяр был назначен старшим казначеем королевства Кастилия в 1495 г., при принце доне Хуане, сыне Фердинанда и Изабеллы, и сохранил эту должность до самой смерти. С 1497 г. он был членом Королевского совета. Хотя обычным местом его проживания был дворец в Аревало, по долгу службы он должен был сопровождать королей в их путешествиях вместе со всем двором.

Его жена, Мария де Веласко, была близким другом и первой фавориткой второй жены Фердинанда Католика Жермены де Фуа, «даже больше, чем следовало бы», как отмечал ее современник Карвахаль. Королева не могла провести без нее ни дня, и донья Мария все свое время проводила рядом с нею, развлекая ее дорогими зваными обедами. Намек на неподобающее поведение королевы подтверждает и Педро Мартир де Ангьера, который в своих Epistles назвал королеву «жирной и не всегда трезвой» (pinquis et bene pota)⁶¹. Когда Хуан Веласкес впал в немилость, Мария, оставив свой дом в Аревало, нашла убежище у маркизы де Дения. Семь лет спустя, в 1524 г., она сопровождала принцессу Каталину, сестру Карла V, когда последняя отправилась в Португалию, чтобы выйти замуж за короля Хуана III. Там она и оставалась в качестве ее фрейлины до самой своей смерти в 1540 г.

Ничто не говорит о положении Хуана Веласкеса при дворе Фердинанда и Изабеллы столь выразительно, как тот факт, что они назначили его одним из своих душеприказчиков. Он был одним из тех, кто «служил мне усердно и с великой верностью»⁶², сказала Изабелла в своем завещании. События, произошедшие вскоре после смерти королевы, наступившей 26 ноября 1504 г., ясно показывают, как писал маркиз де Лосойя, что Хуан Веласкес «был, должно быть, тем человеком, которому Фердинанд Католик оказывал наибольшее доверие»⁶³. По приказу короля слуги королевы Санчо де Паредес и Виоланте д’Альбион в числе прочих взяли на себя задачу перевезти в дом старшего казначея множество ларцов, содержащих бесчисленные вещи, принадлежавшие королеве. Бесценные украшения, богатые реликварии, драгоценные одеяния, заалтарные украшения, гобелены, наборы ножей, многочисленные книги прошли через руки верного домоправителя, который тщательно переписал их. Многие из этих ценных предметов были проданы с аукциона, и немало из них купил и сам дон Хуан Веласкес и его супруга. Это известно из документов об исполнении завещания королевы (testamentaria), которые содержат впечатляющий перечень принадлежавших ей вещей.

Для нас особый интерес представляют ее книги. Среди них видное место занимали многочисленные книги на религиозные темы, хотя немало было и произведений классиков, а также хроник царствования прежних государей. Был здесь и потрепанный экземпляр грамматики, который сам автор, Антонио де Небриха, подарил королеве. Бегло просматривая опись королевского имущества, мы замечаем, что Мария де Веласко приобрела, помимо прочего, «маленькую печатную книжицу о порядке чтения Псалтыри»; «другую очень маленькую книжку, написанную от руки на народном языке (en romance), которая начинается с молитвы св. Августина»; еще одну книгу in quarto св. Иоанна Златоуста»; «Часослов, написанный от руки на пергаменте, который начинается с мартиролога и истории царя Давида»; «книгу часов, написанную на печатной бумаге, которая начинается со слов “О подражании Христу”».

Все эти книги стали немаловажным дополнением к библиотеке Хуана Веласкеса в его доме в Аревало. Несомненно, Иньиго не раз брал с полки эти книги, чтобы удовлетворить свое любопытство и приобрести новые познания. Очевидно, что во время своего выздоровления в Лойоле он просил дать ему «книги мирские и ложные, называемые обычно рыцарскими» (libros mundanos y falsos que suelen llamar de caballerias)⁶⁴, именно потому, что увлекался ими в Аревало. И если после обращения он думал вступить в картезианский монастырь Санта-Мария-де-лас-Куэвас в Севилье, то это, вероятно, потому что в Аревало ему представился случай прочесть классические труды «Картезианца» (el Cartujano) Хуана де Падильи «Мистерия жизни Христа» (Retablo de la vida de Cristo) и «Двенадцать побед Двенадцати Апостолов» (Los doce triunfos de los doce apostoles).

Именно в Аревало сформировалась личность Иньиго. Рибаденейра, его первый биограф, описал его как «живого и изящного юношу, который очень любит изысканно одеваться и красиво жить» (mozo lozano y polido y muy amigo de galas y de traerse bien)⁶⁵. Как сам Иньиго признается в начале «Автобиографии», «до двадцати шести лет он был человеком, преданным мирской суете, и прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения, ибо им владело огромное и суетное желание стяжать славу»⁶⁶. Поланко рассказывает, что «образование Иньиго было выдержано скорее в духе мирском, чем в духе Божьем, ибо с ранних лет, умея лишь читать и писать, он начал служить пажом при дворе; затем он был придворным у герцога Нахеры и, наконец, военным, пока в возрасте двадцати шести лет не изменил свою жизнь»⁶⁷.

Мирская суета и, прежде всего, жажда славы наполняли в то время все его устремления. В Аревало он усовершенствовал «свой и без того изящный почерк, ибо он был прекрасным писцом», говорит Рибаденейра⁶⁸. Поэма, написанная им, по словам Поланко, в честь св. Петра⁶⁹, к которому он относился с особым почтением, восходит к этому периоду. Мы должны помнить, что именно Петру были посвящены святилище Сан-Педро-де-Эгимендия всего в нескольких шагах от дома Лойола и приходская церковь в Аревало. В свои годы в Аревало Иньиго воспитывал в себе любовь к музыке – любовь, которую он сохранил на всю жизнь и которой должен был пожертвовать ради апостольского служения. Следует также упомянуть, что при дворе, со дня своего назначения капельмейстером принца дона Хуана, проживал известный музыкант из Уррестильи Хуан де Анчьета, который с 1504 г. был ректором церкви в Аспейтии, хотя никогда и не состоял в слишком хороших отношениях с Лойолами. Здесь Иньиго обучился изяществу и обходительности, которые в его годы в Риме принесли ему репутацию «самого вежливого и обходительного человека»⁷⁰. Он проявлял подобную манеру держать себя даже за столом, за своей скромной трапезой, где всегда чувствовался некий неуловимый дух изысканности, как писал Пальмио⁷¹. Здесь же он обучился искусству общения с высокопоставленными особами, и этот опыт сослужил ему добрую службу, когда ему пришлось общаться с государями, кардиналами и Папами. Здесь же, в Аревало, а также позднее, когда он состоял на службе у герцога Нахеры, он впал в моральные прегрешения, о которых он говорит в процитированных нами словах из «Автобиографии» и которые Поланко представляет еще более конкретно: «Вплоть до этого времени [времени обращения] он, хотя и был очень привязан к своей вере, не жил в соответствии с нею и не хранил себя от греха; с особенным легкомыслием он относился к азартным играм, связям с женщинами, ссорам и оружию; это, однако, происходило лишь в силу привычки. Но все это также позволяло увидеть в нем множество добродетелей»⁷².

Некоторые другие подробности, касающиеся этого периода жизни Иньиго, можно найти в рассказе отца Антонио Лареса, основателя коллегии, открытой Обществом в Аревало в 1588 г.⁷³Этот священник-иезуит вместе с товарищем отправился в этот город в 1577 г. с миссией проповедника. Тронутый его проповедью, один из наиболее влиятельных горожан по имени Эрнандо Тельо, задумал основать иезуитскую коллегию. В связи с этим Ларесу представился случай собрать некоторые все еще свежие воспоминания о пребывании Иньиго в этом кастильском городе. Особый интерес представляли для него заявления богатого и знатного господина по имени Алонсо де Монтальво (ум. 1578), который в юности сам служил пажом у дона Хуана Веласкеса вместе с Иньиго и был его близким другом. Когда Монтальво узнал, что друг его был ранен при осаде Памплоны, он навестил его в Лойоле и нашел его раненным в ногу, но уже оправляющимся от болезни. Тот же отец Ларес услышал от священника Алонсо Эстебана помимо прочего, что Иньиго, будучи уже генералом Общества, «имел обыкновение время от времени писать» Каталине, одной из дочерей старшего казначея. Ни одно из этих писем не дошло до нас, но мы знаем, что всю свою жизнь Иньиго хранил самые теплые воспоминания о своих друзьях в Аревало. В 1548 г. он написал ответ юристу Меркадо из Вальядолида, который известил его, что «Хуан Веласкес, губернатор сего города и сын Гутьерре де Веласкеса [сына покойного старшего казначея] целует руку Вашему Преподобию и препоручает себя Вашим молитвам»⁷⁴. Иньиго писал ему:

«Я обрел великое утешение в Господе, вспоминая дона Хуана Веласкеса. Вы доставите мне великую радость, если передадите ему мои наилучшие пожелания как от того, кто был – и остается – слугой его, его отца, деда и всего его семейства; я до сих пор радуюсь и всегда буду радоваться этому в Господе»⁷⁵.

Был ли Иньиго пажом короля Фердинанда Католика, как утверждает отец Джованни Пьетро Маффеи, изящный итальянский латинист, в своем труде 1585 г. «Житие св. Игнатия»? Это подтверждает и отец Франсиско Гарсия в своей биографии святого, опубликованной в 1722 г. Но уже Рибаденейра вносит поправку в это утверждение, критически пересматривая «Житие» Маффеи. Рибаданейра утверждает, что Иньиго «был пажом не короля Католика, но Эранана [sic] Веласкеса, его старшего казначея»⁷⁶. Мы можем лишь сказать, что, поскольку Иньиго служил у Хуана Веласкеса, для него было бы вполне естественно сопровождать Веласкеса и его сыновей в некоторых из их поездок на королевский двор. О том, что Иньиго, по крайней мере иногда, бывал при дворе, свидетельствует событие, произошедшее в 1524 г. Вернувшись из паломничества в Иерусалим, он находился в Генуе в ожидании возможности отплыть в Барселону. Там его «узнал один бискаец, фамилия которого была Портундо и который говорил с ним при других обстоятельствах, когда он служил при дворе Короля Католика»⁷⁷. Об этом повествует сам Игнатий в «Автобиографии». Родриго Портуондо, ибо таково было его настоящее имя, находился в генуэзском порту в 1524 г. с поручением наблюдать за передвижениями императорского флота в водах Средиземного моря. Если он встречал его «при других обстоятельствах», мы можем сделать вывод, что Иньиго не раз бывал при дворе, но у нас нет доказательств того, что он занимал там какую-либо должность – пусть даже должность пажа.

Смерть Фердинанда Католика 23 января 1516 г. послужила косвенной причиной падения дона Хуана Веласкеса. Новый монарх Карл I, находясь во Фландрии, приказал, чтобы королеве Жермене де Фуа были переданы в качестве лена следующие кастильские города: Аревало, Мадригаль, Ольмедо и Санта-Мария-де-Ньева. Первые два, как было сказано выше, до тех пор находились на попечении Хуана Веласкеса как его феодальное поместье. Король приказал, чтобы «Хуан Веласкес властвовал над ними от ее [Жермены] имени и принес королеве присягу вассала»⁷⁸. Это распоряжение явно не влекло за собой никаких финансовых потерь для старшего казначея, однако оно наносило урон его авторитету и подразумевало значительное изменение статуса вышеназванных городов, которые тем самым исключались из королевских владений и отчуждались от кастильской короны. Это противоречило законам королевства и привилегиям городов, что четыре года спустя признал и сам король. Регент, кардинал Хименес де Сиснерос, посоветовал молодому монарху не осуществлять своего решения. Но, поскольку Карл не отменил своего приказа, Сиснеросу не оставалось ничего, как только смириться и требовать его исполнения от Веласкеса. Но старший казначей не уступил. В ноябре 1516 г. он удалился в Мадрид и привел Аревало и его крепость в состояние боевой готовности. В конце концов ему пришлось сдаться. Обремененный долгом в шестнадцать миллионов meravedis и огорченный смертью своего старшего сына Гутьерре, он умер в Мадриде 12 августа 1517 г. Королева Жермена обратилась против него и против Марии де Веласко, некогда своей лучшей подруги.

Юный Иньиго был свидетелем каждого шага морального и экономического падения своего благородного покровителя. Крах этот стал для него первым серьезным переживанием и разочарованием, которое, несомненно, долго еще оказывало влияние на его жизненный путь. В жизни двадцатишестилетнего придворного начинался новый этап.

2. Придворный вице-короля Наварры

После того как Хуан Веласкес впал в немилость у короля, а затем, 12 апреля 1517 г., умер, юноша Иньиго остался без работы. Но великодушие Марии де Веласко, вдовы покойного казначея, помогло ему. Она дала ему 500 монет и две лошади, чтобы он навестил дона Манрике де Лару, герцога Нахеры, который в мае 1516 г. стал вице-королем Наварры. Герцог нанял Иньиго своим придворным (gentilhombre). Так, проведя десять лет при дворе Кастилии, служа высокопоставленному лицу и пользуясь его покровительством, он оказался на службе у другого высокопоставленного представителя королевства.

Чтобы избежать преувеличений, здесь следует упомянуть, что Иньиго никогда не был профессиональным военным; то же следует сказать о его отце и старшем брате Мартине Гарсии. Он был просто придворным (gentilhombre), служившим у вице-короля Наварры; он исполнял его приказы и распоряжения, а когда требовалось, с оружием в руках отправлялся в военные походы. Это не противоречит его собственному утверждению, что «прежде всего ему доставляли удовольствие ратные упражнения»⁷⁹, ибо – как сам он отмечал, уточняя свои устремления – им владело «огромное и суетное желание стяжать славу». Его главная цель состояла в том, чтобы обеспечить себе блестящее будущее в миру, а в те времена это было невозможно без опыта в ратных делах.

Вероятно, Иньиго сопровождал своего нового господина, когда тот в феврале 1518 г. присутствовал в кортесах Вальядолида на церемонии по случаю официального признания Карла 1 королем Кастилии. Здесь находился также его брат Мартин Гарсия, сеньор Лойолы, которому король пожаловал по этому случаю разрешение установить в Лойоле майорат. Эту милость он оказал ему как раз по просьбе герцога Нахеры.

Иньиго скоро представился случай послужить своему господину. Когда во время бунтов, нарушавших спокойствие городов Кастилии, город Нахера поднял мятеж против своего господина, Иньиго принял участие в подавлении мятежа 18 сентября 1520 г. При этом, как отмечает Поланко, он показал себя «великодушным, благородным и человечным»⁸⁰, ибо, в то время как некоторые другие участники похода предавались грабежу, Иньиго не взял себе ничего, сочтя это «низким»⁸¹.

В 1521 г. вице-король Наварры призвал своего gentilhombre к участию в довольно тонкой миссии – в усмирении гипускоанских городов. Они находились в ссоре друг с другом по поводу принятия Кристобала Васкеса де Акуньи на должность коррехидора провинции. Некоторые города, в том числе Аспейтия и Аскойтия, считали, что при поручении ему этой должности не были приняты во внимание привилегии Гипускоа. Другие города с Сан-Себастьяном во главе признавали нового коррехидора. Споры переросли в конфронтацию, которой было недалеко уже до гражданской войны. Обе стороны принялись сжигать дома противников и вырубать их леса. Случай был тем более тревожным, что совпал по времени с восстанием комунерос (восстанием в защиту прав испанских городов от притязаний Карла 1) в Кастилии, а также с угрозой вторжения французов в королевство Наварры с целью вновь возвести на кастильский трон династию Альбре.

В отсутствие императора Карла V в Испании, совет Кастилии решил прибегнуть к переговорам с соперничающими гипускоанскими городами. Ведение переговоров было возложено на Фортуна Гарсию де Эрсилью, одним из сыновей которого был Алонсо де Эрсилья, знаменитый автор эпической поэмы La Агаисапа. Герцогу Нахеры доверили задачу в любую минуту быть готовым взяться за оружие в случае, если переговоры Эрсильи окончатся неудачей.

В конце концов города решили прибегнуть к посредничеству герцога Нахеры. Он писал в письме от 17 января 1521 г.: «Я пытаюсь разрешить их разногласия посылая к ним моих людей». Он не уточняет, кто эти люди, но, если верить Хуану де Поланко, одним из них был gentilhombre Иньиго Лопес де Лойола. Поскольку он был уроженцем этих мест, знакомым с их традициями и обычаями, выбор естественным образом должен был пасть на него. Не следует думать, что Иньиго был главным участником переговоров, но, несомненно, он принимал в них участие. Поланко сообщает, что в этом деле он проявил себя «человеком весьма искусным и благоразумным в мирских делах и очень умелым в обращении с людьми, в особенности же в разрешении разногласий и раздоров»⁸². Так, при помощи арбитра, им удалось найти удачное решение проблемы на условиях, указанных герцогом Нахеры в документе от 12 апреля 1521 г.

3. Ранение в Памплоне

Вскоре после удачного разрешения этого конфликта Иньиго принял участие в предприятии военного характера, которое предопределило его будущее. Пользуясь отсутствием Карла V и восстанием комунерос, мятежом городов, стянувшим на себя в первые месяцы 1521 г. все силы кастильской армии, король Франции Франциск I решил поддержать притязания Генриха Альбре на трон Наварры, полагаясь на поддержку местной группировки Аграмонта (partido local de los agramoteses). С тех пор как Наварра была присоединена к королевству Кастилия, едва минуло девять лет. Этим объясняется то, что жители Наварры еще не успели вполне привыкнуть к своему новому положению. Несмотря на настоятельные и многократные просьбы вице-короля Наварры, подкрепления, необходимые для защиты королевства, так и не поступили. Между тем французские войска, состоявшие из 12000 пехотинцев, 800 копий и 29 огнестрельных орудий, 12 мая 1521 г. под командованием Андре де Фуа, сеньора Аспарроса, перешли кастильскую границу. Через четыре дня они разбили лагерь примерно в миле от городских стен Памплоны. На следующий день вице-король направился в Сеговию, где собрались три правителя – адмирал Кастилии, главный альгвасил и кардинал-епископ Тортосы Адриан из Утрехта, – чтобы лично попросить о необходимых подкреплениях. Перед отъездом он поручил защиту Памплоны Франсе де Бомону, дав ему 1000 солдат, и приказал Иньиго подчиняться его приказам. 18 мая в городе вспыхнуло восстание. Горожане и городской совет требовали, чтобы в отсутствие вице-короля командование принадлежало им. Дон Франсе и его подчиненные ответили им решительным отказом. Однако, не справившись с ситуацией, дон Франсе и его солдаты решили отступить. Как сказал герцог Нахеры, «встречные ветра противились обороне города».

Между тем, вероятно, 18 мая, прибыл Мартин де Оньяс со своим братом Иньиго и группой солдат, которых они привлекли на свою сторону в Гипускоа. Столкнувшись со всей этой неразберихой, Мартин Гарсия и его люди повернули назад, даже не вступив в город. Иньиго же отказался последовать за ними. Поланко рассказывает, что «дон Франсе желал покинуть город, потому что отчаялся в возможности сопротивления французским войскам и сомневался в верности городских масс; но Иньиго отказался последовать за ним, стыдясь того, что уход его мог показаться бегством. Вместо этого он вступил в крепость во главе тех, кто шел на ее защиту»⁸³. Надаль добавляет, что Иньиго ехал в сторону крепости «на всем скаку» (incitato equo)⁸⁴. На следующий день, 19 мая, в воскресение Пятидесятницы, алькальд (alcaide) дон Мигель де Эррера, также расположился в крепости. В тот же день в Вильяве посланцы Памплоны присягнули на верность Генриху Альбре. Как только город был занят, французские войска начали штурм крепости, чьи укрепления, еще недостроенные, не позволяли долго оказывать сопротивление. Лишь упрямая решимость Иньиго предотвратила незамедлительную капитуляцию.

События этого дня хорошо известны. Ядро кулеврины или Фальконета, пролетая между ног молодого солдата, сломало ему правую ногу и повредило левую. Покалеченный Иньиго не мог продолжать борьбу, и его ранение означало конец сопротивления. Согласно преданию, дошедшему до нас благодаря Николасу Орландини, ранение Иньиго имело место в понедельник Пятидесятницы, 20 мая⁸⁵. Это вполне возможно, однако последние исследования показали, что крепость была сдана лишь 23 или 24 мая⁸⁶.

Ранение Иньиго было серьезным. Это стало ясно во время его болезни в Лойоле, а мы знаем это из показаний алькальда крепости Мигеля де Эрреры. На судебном процессе, начатом против него после сдачи крепости, Эррера попросил своих судей выслушать наряду с другими свидетелями брата сеньора Лойолы; он настаивал на срочности дела, так как Иньиго был серьезно ранен, и было неизвестно, успеет ли он дать показания⁸⁷. Другими свидетелями, призванными алькальдом замка (все они были товарищами Иньиго по оружию), были Педро де Мальпаса, управляющий крепостью, который умер в конце июня от полученных ранений; мастер Педро, прораб, Алонсо де Сан-Педро, командующий артиллерией, и солдат по имени Сантос. Мы не знаем состоялся ли допрос Иньиго. Известно лишь, что Мигель де Эррера получил оправдание.

Между тем земляки на носилках отнесли Иньиго, которому первую помощь оказали французы, в дом Эстебана де Суасти, а оттуда домой, в Лойолу. Вероятно, там его встретила невестка, Магдалена де Араос.

Откладывать лечение больного было нельзя. Отовсюду были созваны врачи и хирурги. Вскоре они поняли, что их первые попытки лечения не увенчались успехом, поскольку были предприняты в большой спешке и, по всей видимости, неумело. Сам Игнатий рассказывает об этом в «Автобиографии»: «То ли потому, что кости были дурно составлены прежде, то ли потому, что они разошлись по дороге, но они были не на своих местах, и излечиться так было невозможно. И снова устроили эту резню (carneceria), в которой он – равно как и во всех прочих, которые ему довелось претерпеть и ранее, и впоследствии – не вымолвил ни слова и ничем не выказал своих страданий, разве что крепко сжимал кулаки»⁸⁸.

Несмотря на все усилия, ему становилось все хуже, и другие уже опасались за его жизнь. В день св. Иоанна врачи посоветовали ему исповедаться и принять таинство для больных. 28 июня, канун дня свв. Петра и Павла, было решающим днем. Врачи сказали, что, если к полуночи не последует улучшения, его можно считать покойником. «Означенный больной всегда чтил святого Петра, и вот Господу нашему было угодно, чтобы в эту самую полночь его состояние стало улучшаться. Улучшение это продвигалось настолько быстро, что через несколько дней сочли, что смерть ему более не грозит»⁸⁹.

Согласно преданию, которое нашло свое отражение в ряде картин, изображающих раненого солдата, в ту ночь ему явился св. Петр и исцелил его. Об этом говорит и Рибаденейра в своем «Житии»: «Таким образом, надо полагать, что в ту ночь, в минуту самой острой необходимости, ему явился этот славный Апостол»⁹⁰.

Но до полного выздоровления было еще далеко. Кости начали срастаться, но выше колена одна кость наложилась на другую, отчего правая нога стала короче левой, и на ноге образовался выступ. Рибаденейра говорит, что из-за выступов на кости Иньиго предстояло отказаться от своих «модных, облегающих сапог», которые так ему нравились. Он никогда не потерпел бы этого, а кроме того, добавляет биограф, «он был живым и изящным юношей, который очень любил изысканно одеваться и красиво жить»⁹¹. Следующий отрывок дает нам некоторое представление о его характере. «…Он осведомился у хирургов, нельзя ли его [нарост – прим, пер.] срезать. Те отвечали, что срезать его, конечно, можно, но страдания будут при этом сильнее, нежели все те, какие он испытал прежде, поскольку кость уже зажила, и <теперь> требуется некоторое время, чтобы её разрезать. Но всё же он решился на это мученичество по собственному своему почину, хотя его старший брат испугался и говорил, что не отважился бы на такие страдания, каковые раненый перенёс с обычным своим терпением. И вот, когда ему срезали плоть и кость, из неё торчавшую, то постарались прибегнуть к целительным средствам, дабы нога не была такой короткой, втирая в неё множество мазей и постоянно растягивая её особыми устройствами, так что много дней он терпел мучения. Но Господь наш дал ему здоровье…»⁹² Уже можно было сказать, что он выздоровел, однако он на долгое время потерял способность к передвижению. Этот вынужденный отдых оказался для него провиденциальным.

Хотя Игнатий в «Автобиографии» говорит о врачах и хирургах во множественном числе, нам известно имя главного хирурга, занимавшегося его лечением. Это был Мартин де Истиола из Аспейтии. За свои профессиональные услуги он потребовал от семьи тринадцать дукатов, из которых ему было пожаловано десять. Мартин де Истиола лично заявил об этом душеприказчикам старшего брата Иньиго, предоставив им отчет обо всех услугах, которые он оказал дому сеньора Лойолы «в качестве хирурга». Подытожив все, что ему причиталось, включая и невыплаченные три дуката за лечение Иньиго, он потребовал еще десять дукатов⁹³. Любопытное совпадение: Алонсо де Сан-Педро, один из товарищей Иньиго по обороне Памплоны, получил от властей двенадцать дукатов «на лечение ранения, полученного при защите крепости города Памплона»⁹⁴.

4. Обращение в Лойоле

Чтобы как-то скоротать долгие часы вынужденного бездействия, больной хотел прибегнуть к чтению рыцарских романов, с которыми познакомился в доме Хуана Веласкеса. Как ни странно, в доме Лойола подобной литературы не нашлось. Единственно доступными книгами оказались четыре тома in folio «Жизни Христа» (Vita Christi) картезианца Рудольфа Саксонского, переведенные на испанский язык францисканцем Амбросио Монтесино и изданные в Алькале в 1502–1503 гг. Был также том Flos sanctorum — избранные жития святых Якова Ворагинского (Варацце) в испанском переводе с прологом монаха-цистерцианца Гауберто Марии Вагада. Поскольку никаких других книг у него попросту не было, больной взялся за чтение этой духовной литературы. Это его преобразило. Делая перерывы в чтении, он размышлял иногда о вещах мирских, а иногда о том, что прочел.

Одна из мыслей настолько завладела им, что он мог обдумывать ее три и четыре часа кряду. «Он воображал себе, что сделал бы, служа некой сеньоре; представлял себе те средства, к которым прибегнул бы, чтобы отправиться туда, где она находилась; остроты и слова, которые он ей сказал бы, а также ратные подвиги, которые совершил бы ради служения ей». Это были мечты, тем более несбыточные, что «сеньора эта была не просто благородного происхождения, как графиня или герцогиня, но занимала положение куда высшее, чем любая из оных»⁹⁵. По поводу того, кто был кумиром выздоравливающего Иньиго, высказывалось множество догадок. Вполне вероятно, что эта сеньора была не реально существующим лицом, но вымышленной личностью. Если же это была реальная женщина, то, вероятнее всего, речь идет о сестре Карла V Каталине, которую Иньиго мог видеть в Вальядолиде или Тордесильясе, где молодая принцесса сопровождала свою несчастную умалишенную мать, королеву Хуану Безумную (Juana la Loca). Каталина вышла замуж за короля Португалии Жуана в 1525 г.

В этом чередовании благочестивых мыслей и суетных мечтаний присутствовало одно важное обстоятельство, которое сыграло решающую роль не только в преображении больного, но и в будущем составлении «Духовных упражнений». Имеется в виду различение духов. Размышляя о том, что происходило у него внутри, Иньиго замечает, что «думая о вещах мирских, он весьма услаждался; но когда, утомившись, он оставлял эти мысли, то чувствовал скуку и недовольство. Когда же он думал о том, чтобы пойти в Иерусалим босиком, питаться одними травами и совершать все прочие подвиги покаяния, которые, как он увидел, совершали святые – то утешался он не только тогда, когда задерживался на таких мыслях, но и, даже отстранив их, оставался доволен и радостен». Поначалу он не обращал внимания на это различие, но постепенно глаза его открылись, и он осознал, что внутри у него происходит борьба между противоположными духами – добрым и злым. «Таковы были его первые размышления о вещах Божественных. Впоследствии, когда он составлял упражнения, отсюда стал он черпать осознание того, что касается различия духов»⁹⁶.

Благие мысли, настойчиво посещавшие его, были таковы: «А что было бы, если бы я сделал то, что сделал святой Франциск, и то, что сделал святой Доминик?» И так он размышлял о многих трудных и достойных делах, которые мог бы совершить, и его воля склонялась к тому, чтобы осуществить их на деле. И размышления его состояли в том, что он говорил сам себе: «Святой Доминик сделал то-то – значит, и я должен это сделать; святой Франциск сделал то-то – значит, и я должен это сделать»⁹⁷.

Непрерывные и старательные размышления и свет благодати в конце концов восторжествовали в уме выздоравливающего. День ото дня он видел все яснее, что должен окончательно порвать с прошлым и вступить на совершенно новый жизненный путь. В конце концов решение было принято. Оставалось лишь определиться, когда и как это решение следует исполнить. Две вещи казались ему наиболее важными. Во-первых, сразу после выздоровления он собирался совершить паломничество в Иерусалим. Во-вторых, чтобы подражать примеру святых, он решил жить в суровом покаянии. Как бывает со множеством новообращенных, он измерял святость суровостью подвигов телесного воздержания. Сила этих решений была так велика, что со временем причудливые мечты о мирской жизни исчезли из его мыслей.

Эти решения подтвердило событие, которое Игнатий называет «посещением». Он описывает его следующими словами: «Как-то ночью он бодрствовал и ясно увидел образ Богоматери со Святым Младенцем Иисусом. Это видение длилось в течение значительного срока и принесло ему самое живое утешение, оставив его с таким отвращением ко всей прошлой жизни, особенно же к делам плоти, что ему показалось, будто из души его стёрлись все образы, до того в ней напечатленные». И с того часа до августа 1553 г., когда он рассказывал об этом, «он ни разу ни в малейшей степени не потакал делам плоти»⁹⁸.

Внешние знамения внутренней перемены, свершившейся в Иньиго, были столь очевидны, что его старший брат и все остальные домашние не могли их не заметить. Между тем он вынашивал свои замыслы относительно будущего. Вскоре он смог понемногу подниматься с постели и, тем самым, делать некоторые заметки. Ему в голову пришла мысль выписывать некоторые места из книг, которые он читал. Он с большим тщанием стал делать выписки в книгу, в которой было около 300 страниц вылощенной разлинованной бумаги. Слова Христа он выписывал красными чернилами, а слова Богоматери – синими. Почерк его был очень хорош, «так как он был очень хорошим писцом»⁹⁹.

Пока выздоравливающий был полностью погружен в свои глубокие размышления, жизнь во внешнем мире шла своим чередом. Мартин Гарсия, как патрон, проявлял активный интерес к благосостоянию приходской церкви в Аспейтии и к управлению ею. Вместе с ректором и семью держателями бенефициев он обсуждал вопросы о том, какие богослужения следует совершать, на какие дни и часы их лучше назначить и как следует распределять различные десятины, которые жертвуют верующие. Он также должен был иметь дело с сестрами из монастыря Непорочного Зачатия, которые замышляли построить церковь рядом с монастырем. Мартин Гарсия хотел уступить им принадлежавший ему участок по соседству от обители с мыслью о том, что станет патроном новой церкви, подобно тому, как был патроном церкви приходской. В октябре того же года Мартин Гарсия ринулся на защиту Фуэнтеррабии, которую атаковали французы. Он был за тех, кто считал, что осажденную крепость надо отстоять любой ценой, пусть даже ценой жизни, и решительно выступал против капитуляции. Однако 28 числа того же месяца капитан Диего де Вера принял решение сдать крепость.

Мысли же Иньиго теперь устремлялись в будущее. Что он будет делать, когда вернется из Иерусалима? Ему пришла в голову мысль удалиться в картезианский монастырь Нуэстра Сеньора де лас Куэвас под Севильей, не раскрывая своего имени, дабы к нему относились с меньшим почтением. Поэтому он поручил одному из домашних слуг, направлявшемуся в Бургос, осведомиться в тамошнем монастыре Мирафлорес о правиле картезианцев. То, что он таким образом узнал, ему понравилось, однако он решил оставить эту мысль, отчасти потому, что эта цель все еще казалась ему весьма отдаленной, отчасти же потому, что ему представлялось, что, если он примет какой-либо устав, то не будет достаточно свободен, чтобы вести ту покаянную жизнь, какую хочет вести.

Для Иньиго пришло время сделать решительный шаг. Он сказал своему брату Мартину, что должен отправиться в Наваррет, где встретится с герцогом Нахеры. Позже мы увидим, что это был не просто предлог, так как ему действительно хотелось засвидетельствовать свое почтение бывшему своему господину. Мартин Гарсия и кое-кто из домашних уже подозревали, что Иньиго «задумал совершить какую-то решительную перемену»¹⁰⁰. Встревоженный и обеспокоенный планами Иньиго, Мартин отвел его в сторону и стал водить по дому из комнаты в комнату, горячо прося его, «чтобы он не пускался на <верную> погибель, чтобы подумал о том, как надеется на него народ, какой вес он может иметь»¹⁰¹. Безусловно, это были честные, искренние слова, продиктованные братской любовью, но они также являют нам то мнение и те большие надежды, которые люди связывали с молодым Иньиго. Однако он был тверд в своем решении и «отделался от брата»¹⁰². Стоял, вероятно, конец февраля 1522 г., когда через готические дугообразные ворота Иньиго вышел из дома Лойола и отправился в паломничество.

Прежде чем мы расскажем историю его паломничества, будет полезно ознакомиться с ситуацией, в которой находилась его страна в начале 1522 г. Оккупация Наварры французами едва длилась месяц. Она закончилась битвой при Ноайне 30 июня 1521 г. Но французские войска предприняли попытку нового нападения, на этот раз на укрепленный город Фунтерра-бия, который был сдан, как уже было сказано, 28 октября. Еще раньше, опасаясь этих событий, трое правителей, управлявших королевством в отсутствие Карла V, вынуждены были переехать в Виторию. 24 января 1522 г. в этот город, столицу провинции Алава, поступила первая весть о возведении в сан Папы одного из трех правителей – кардинала Адриана из Утрехта, впоследствии известного как Адриан IV. 9 февраля последовало официальное сообщение, а днем позже – приятие его самим избранником. В это же время в Витории находился в качестве правителя альгвасил Кастилии Иньиго Фернандес де Веласко. Он был давним, заклятым врагом герцога Нахеры, покровителя Иньиго. Герцог, потерявший свой авторитет и благосостояние, удалился в Нахеру и Наваррет – свои владения в провинции Ла-Риоха. В течение примерно двенадцати месяцев он не получал жалования и в результате беспорядков 1521 г. «потерял и истратил все, что имел, и дом его был разграблен на его глазах». Но самый беспощадный удар последовал 27 августа 1521 г., когда он был внезапно лишен должности вице-короля Наварры, которую препоручили графу Миранды.

Иньиго было известно, что герцог находится в Наваретте, так как последний не раз посылал своих гонцов справляться о том, как чувствует себя его раненый gentilhombre.

Весть об избрании нового Папы, должно быть, достигла Лойолы до того, как Иньиго покинул его. Как бы то ни было, избранная паломником дорога в Монсеррат и Барселону совпадала с той, по которой новый Папа должен был прошествовать со своей триумфальной процессией. Она пролегала через Ла-Риоху, южную границу Наварры, Сарагосу, Лериду и Барселону. Иньиго сделал все возможное, чтобы его путь и путь папской процессии нигде не совпадали и не пересекались, опасаясь того, что в папской свите он встретит кого-то из знакомых, и тот узнает его. Он хотел любой ценой сохранить свои замыслы в тайне. Его тактика состояла в том, чтобы опередить папский кортеж, который вышел из Витории 12 марта и остановился в Нахере 15 числа того же месяца.

Глава 3
Паломник в Монсеррате

1. Путь к святой горе

Иньиго выехал из Лойолы в конце февраля 1522 г. верхом на мулице. Один из его братьев, которого он не называет по имени, решил следовать за ним до Оньяте. Вероятно, то был ректор церкви в Аспейтии, Перо Лопес де Оньяс. Иньиго убедил его сделать остановку в Арансасу, где хотел провести ночь в молитвенном бдении перед образом Богоматери. Годы спустя в письме к Франциску Бордже Игнатий вспомнит милости, обретенные им во время этой памятной вигилии. Возможно, именно тогда св. Игнатий принес обет целомудрия. Однако он говорит лишь о том, что дал этот обет по пути в Монсеррат, причем принес он его Пресвятой Деве, не зная – как отмечал Лаинес, – что обеты приносятся непосредственно Богу. Это обстоятельство делает еще более правдоподобной гипотезу о том, что обет этот он принес в святилище, посвящённом Пресвятой Богородице. И, как кажется, единственным марианским святилищем, которое он посетил до прибытия в Монсеррат, было Арансасу. С уверенностью можно утверждать лишь одно: Пресвятая Дева взяла его под особое покровительство, ибо – подчеркивает Лаинес – «если до тех пор его поражали и одолевали грехи плоти, то с тех пор и до сего дня Бог наделяет его даром целомудрия и, как мне представляется, в высочайшей степени»¹⁰³.

В Ансуоле, где он распрощался со своей сестрой Магдаленой, или в Оньяте он покинул своего брата и один отправился в Наваррет в провинции Ла-Риоха. Он хотел проститься со своим покровителем, герцогом Нахеры, а также получить «сумму в несколько дукатов, которую ему должны были в доме герцога». Для этого он написал записку казначею герцога, но тот ответил, что денег у него нет. Это не было простой отговоркой, поскольку герцог Нахеры в то время действительно испытывал финансовые затруднения, как было сказано выше. Однако, узнав об этом, герцог сказал, что «денег может не быть для кого угодно, но для Лойолы их не может не быть, ибо он хотел дать Игнатию хорошую должность поручика, если бы тот пожелал её принять». Получив деньги, Иньиго распорядился разделить их «между несколькими людьми, которым он чувствовал себя обязанным, а часть – пожертвовать на образ Богородицы, который был в плохом состоянии, чтобы поправить и украсить его»¹⁰⁴. Из Наварры он продолжил путь в Монсеррат на восемь дней опередив свиту Папы.

Из области Ла-Риоха дорога его пролегала через Туделу, Педролу, Сарагосу, Лериду, Серверу и Игуаладу. В долгие часы странствий его мысли непрестанно устремлялись к Богу и к подвигам, которые он собирался совершить в своем служении. Поскольку он плохо понимал, что такое смирение, милосердие и терпение, а также разборчивость, необходимая для проявления этих добродетелей, все его внимание было сосредоточено на великих подвигах покаяния, которые он помышлял совершить, видя в них, тем самым, меру святости. Однако этому сопутствовало одно важное обстоятельство: несмотря на глубокое отвращение к былым грехам, совершая телесные подвиги покаяния, он думал не столько об искуплении этих грехов, сколько о том, чтобы вершить эти великие «внешние» деяния, потому что их совершали святые во славу Божию.

Покой путешественника нарушил следующий случай. По пути ему повстречался мавр, который ехал, как и он, на муле. Путники стали беседовать друг с другом и заговорили о девственности Богоматери. Мавр с готовностью согласился, что Мария могла оставаться девственницей до рождения Христа, но ему казалось невероятным, что она могла остаться ею, рожая ребенка. Хотя паломник привел множество доводов, ему не удалось разубедить мавра, и тут, внезапно оставив спутника, мавр удалился так быстро, что скоро совсем скрылся из виду. Когда паломник остался в одиночестве, его одолели сомнения: сделал ли он все, что мог, чтобы отстоять девственность Марии? При этом, как утверждает сам паломник, он испытал «некие порывы, заронившие в его душу неудовлетворённость (ибо ему стало казаться, что он не исполнил своего долга)». Тогда «на него нашло желание отправиться на поиски этого мавра и угостить его кинжалом за то, что он говорил»¹⁰⁵. Долгое время он оставался в сомнениях, не зная, что ему надлежит сделать. Наконец он принял решение отпустить поводья мулицы и позволить ей самой идти до развилки дорог, одна из которых вела к поселку, вероятно, к Педроле, куда направлялся мавр, а вторая была столбовой. Несмотря на то, что к поселку вела широкая, хорошая дорога, Богу было угодно, чтобы животное выбрало столбовую дорогу, и Иньиго никогда больше не видел этого мавра, и на том совесть паломника успокоилась.

Прибыв в большое село перед Монсерратом – вероятно, то была Игуалада, – он купил кусок грубой ткани, из какой обычно шьют мешки, и распорядился сшить из нее одеяние паломника. Он также купил espartenas, то есть плетеные веревочные туфли, но носил только одну из них – на правой ноге, которая осталась более чувствительной после полученного им ранения. Она была целиком перевязана бинтом, но несмотря на это и на то, что он ехал верхом, нога распухала каждую ночь.

2. Бдение над новым оружием перед престолом Богоматери

Наконец он достиг цели своего марианского паломничества – Монсеррата. Точная дата этого события неизвестна. Единственная дата, которую мы знаем наверняка, – это дата ночного бдения перед престолом Богородицы, которое состоялось в ночь с 24 на 25 марта. Бдению предшествовала исповедь, которая заняла три дня. Соответственно прибыл он туда, самое позднее, 21 марта. Возможно, это случилось днем или двумя днями раньше.

Паломничества на гору Монсеррат были в те времена очень распространенным явлением. Потому и Иньиго решил предпринять такое паломничество, тем более что знаменитое святилище находилось по пути в Барселону, порт, откуда он собирался отплыть в Рим, чтобы испросить у Папы разрешения продолжить свое паломничество, направившись в Иерусалим. Он намеревался не только предать свои замыслы и неясное будущее в руки Пресвятой Девы, как он уже сделал в Арансасу, но и облачиться в новые доспехи – доспехи брани духовной – подобно молодым рыцарям, вступающим на тропу брани земной. Церемония посвящения в рыцари всегда предварялась ночным бдением, во время которого будущий рыцарь должен был бодрствовать над своим оружием. Это предписывалось «Семью Партидами» (Siete partidas) короля Альфонса X Мудрого, и Иньиго встречал описания этих обрядов в рыцарских романах.

Прежде чем преступить к бдению, он желал очистить свою душу, совершив общую исповедь за всю жизнь. Его исповедником был французский монах из бенедиктинского монастыря, который оказывал духовные услуги паломникам. Его звали Жан Шанон. Этот монах был первым, кому Иньиго открыл свои замыслы, которые до того дня держал в тайне. Вероятно, духовник дал Иньиго одно из руководств по исповеди, которые использовались в те времена для удобства кающихся. Вполне вероятно, что именно Шанон – тогда или позже – посвятил Иньиго в способы молитвы, поручив ему прочесть «Упражнения в христианской жизни» (Ejercitatorio de la vida espiritual), составленные реформатором этого монастыря Гарсией Хименесом де Сиснеросом (кузеном знаменитого кардинала) и изданные в том же монастыре в 1500 г. Чтобы исповедь была возможно более полной, он записал ее, и длилась она три дня.

В канун праздника Благовещения, 25 марта, он отправился к одному оборванному бродяге и, сняв с себя свое богатое одеяние, отдал его изумленному и восхищенному нищему. Сам же он облачился в приобретенную им одежду паломника. В таком одеянии он совершал бдение над оружием перед престолом Черной Девы, то стоя на ногах, то преклонив колени, и провел в молитве всю ночь.

Глава 4
Манреса, первенствующая церковь Иньиго

В «Автобиографии» Иньиго рассказывает, что он удалился из Монсеррата «на рассвете, чтобы никто не узнал его», и «отправился в путь: не прямой дорогой на Барселону, где он повстречал бы многих людей, способных узнать его и оказать ему почёт, но свернув в деревню, которая называется Манреса, где он решил провести несколько дней в «госпитале», а также занести кое-что в свою книгу, которую он тщательно хранил и в которой черпал немалое утешение»¹⁰⁶.

Это ясное утверждение устраняет все возможные сомнения относительно даты, когда он сошел со святой горы, и цели, к которой он направил свои стопы. Менее ясны причины того, что он свернул в Манресу, и прежде всего, его задержки в этой деревне на берегу реки Кард онер. Он говорит о своем опасении встретить людей, которые могли узнать его. Насколько нам известно, у него не было друзей в Каталонии. Поэтому ясно, что он имеет в виду людей, входивших в свиту нового Папы, Адриана VI, среди которых, должно быть, были и люди, служившие при кастильском дворе, с которыми был знаком Иньиго. На самом деле, эта опасность была весьма маловероятной, поскольку, как мы видели, он достиг Манресы 25 марта, в то время как 29 марта папский кортеж все еще находился в Сарагосе.

1. Почему Иньиго задержался в Манресе?

Его ближайшее намерение состояло в том, чтобы на несколько дней удалиться в Манресу, дабы «занести кое-что в свою книгу». Несомненно, он имеет в виду те озарения, которые получил в Монсеррате. Он собирался провести тем «несколько дней», но они вылились в одиннадцать месяцев. Почему? Поскольку он не оставил никаких ясных замечаний по этому поводу, мы вынуждены прибегнуть к предположениям. Одной из возможных причин была чума. Несколько случаев заболевания чумой были зарегистрированы в то время в княжестве Каталония, а власти Барселоны по причине чумы запретили чужеземцам въезд в город. Известно несколько связанных с этим указов, причем один из них был издан 2 мая 1522 г., то есть чуть больше месяца спустя после прибытия Иньиго в Манресу. Когда прошли те несколько дней, которые он намеревался провести в городке, он мог столкнуться с трудностями в связи с въездом в Барселону, где должен был сесть на корабль.

Есть еще одна вполне вероятная причина. Если мы вспомним, что паломничество в Иерусалим можно было совершать лишь в определенное время года, можно предположить, что Игнатий просто упустил возможность совершить его в 1522 г. Для того, чтобы совершить паломничество, необходимо было разрешение Папы. Он давал его паломникам на Пасху, которая в том году выпадала на 20 апреля. Несколько лишних дней, проведенных в Манресе, а затем еще более длительное пребывание в Барселоне в ожидании возможности отправиться в Рим, могли помешать ему вовремя добраться до Вечного города. Кроме того, известно, что новый Папа прибыл в Рим лишь в августе. Другим решающим обстоятельством могли стать недуги, одолевавшие Иньиго в Манресе, или попросту то, что он нашел там подходящие условия для молитвы и покаяния. У него не было нужды торопиться с осуществлением своих замыслов, и он мог отложить паломничество на потом.

Как бы то ни было, главное то, что задержку Иньиго в Манресе следует считать провиденциальной. Пока Иньиго переживал внутренние испытания и божественные озарения, в нем постепенно происходила духовная перемена, которая достигла своей вершины, когда он совершал Упражнения. Однажды Иньиго метко назвал Манресу своей «первенствующей Церковью»¹⁰⁷, имея в виду необычайное рвение, сопровождавшее этот начальный период, а также, возможно, свои первые апостольские предприятия вместе с несколькими окружавшими его людьми.

2. Его внешняя жизнь

Внешне Иньиго жил так, как и подобает нищему паломнику. Он носил свою одежду из грубой ткани (pafio burdo), за которую он получил прозвище «мешочник» (I’home del sac), которое вскоре сменилось более значимым – «святой человек» (Thome sant). Сперва он жил в «госпитале» Санта-Лусия, куда привозили бедных и больных. Однако постоянным местом его проживания стал доминиканский монастырь. Здесь жил Гальсеран Перельо, которого паломник избрал своим духовником, хотя от случая к случаю он решал вопросы совести также и с другими священниками. Когда его одолела тяжелая болезнь (enfermedad “muy recias”), его милосердно приняли к себе в дом некие благодетели. Он сам рассказывает нам о некоем Феррере, чей сын позже стал слугой Бальтасара де Фариа, ведавшего делами короля Португалии в Риме. На процессе беатификации Игнатия упоминались также дома Амигант и Каниельес. Из того же процесса мы узнаем, что он имел обыкновение удаляться на молитву в каменистый грот в склоне горы, спускающейся к реке Кард онер.

Помимо дел благочестия он также совершал дела милосердия для бедных и больных. Его главным апостольством было апостольство беседы, которое расположило к нему жителей Манресы. Ему хотелось найти кого-то, с кем он мог бы поговорить на темы духовности. Но он не находил таких людей ни в Манресе, ни в Барселоне. Там была лишь одна пожилая женщина, известная всей области как служанка Божия, которая, поговорив с паломником, сказала ему: «О, пусть Господь мой Иисус Христос соблаговолит ради меня однажды явиться Вам!»¹⁰⁸ Паломник же, поняв ее слова буквально, пришел в замешательство.

Очень вероятно, что время от времени паломник наведывался в монастырь в Монсеррате, чтобы побеседовать о духовных делах с Жаном Шаноном, монахом, с чьей помощью он совершил свою общую исповедь. И можно предположить, что как раз во время этих бесед благочестивый бенедиктинец и познакомил его со способами совершения молитвы. Как бы то ни было, Монсеррат, несомненно, был единственным религиозным центром такой молитвы, с которым Иньиго мог поддерживать в то время какую-либо связь. Игнатий не упоминает Ejercitatorio аббата Гарсии Хименеса де Сиснероса среди книг, которые читал, однако с высочайшей похвалой отзывается о книге «Подражание Христу», которую многие в то время приписывали Жану Жерсону, канцлеру Парижского университета, поэтому по-испански книгу называли “el Gersoncito”, так же как сейчас мы называем ее “a Kempis”. Ему так понравилась эта книга, что с того дня, как она попала ему в руки, он уже не искал никакой другой духовной литературы. Он усвоил ее учение до такой степени, что о нем можно было сказать: на словах и на деле он казался «Жерсоном, воплощенным на практике»¹⁰⁹. Даже когда он был генералом Общества, на его письменном столе лежало всего две книги: Новый Завет и «О подражании Христу». Последнюю он называл «жемчужиной среди духовных книг»¹¹⁰.

Но прежде всего его направляли не люди и не книги, но Бог. Он сам говорит нам, что «Бог обращался с ним точно так же, как школьный учитель обращается с ребёнком, его наставляя»¹¹¹. И он был настолько убежден в этом, что считал, что оскорбил бы Бога, если бы хоть немного в этом усомнился.

3. Три поры его внутреннего развития

В процессе внутренней эволюции, совершавшейся в Иньиго в те одиннадцать месяцев, которые он провел в Манресе, можно выделить три периода. Первый период был порой спокойствия, когда он находился «почти в одном и том же состоянии духа, испытывая весьма стойкую радость, ничего не ведая о вещах “внутренних”, духовных»¹¹². Второй был отмечен суровой внутренней борьбой с сомнениями и угрызениями совести. Во время третьего его посещали чудесные Божественные озарения, и он составил «Духовные упражнения».

О первом периоде можно сказать немногое. Он жил на подаяние. Он не ел мяса и не пил вина, даже если ему их давали. Он не отказывался от них лишь по воскресеньям, когда прерывал свой пост. Своим густым волосам, которые прежде он стриг и укладывал согласно моде того времени, он позволил теперь расти в беспорядке. Он перестал стричь ногти на руках и на ногах, в то время как раньше относился к этому с большим тщанием. Каждый день он слушал мессу и пение навечерий в кафедральном соборе (la Seo) или в церкви доминиканцев, что приносило ему глубокое утешение. Во время мессы он обыкновенно читал евангельские рассказы о Страстях. Его основным занятием была молитва. Молился он по семь часов ежедневно, в том числе и по ночам. Беседуя с людьми, он старался говорить о вещах духовных. Оставшуюся часть дня он проводил в вещах Божьих, размышляя о своих мыслях или о прочитанном.

Ровное течение этих первых месяцев довольно внезапно сменилось устрашающей внутренней борьбой. Его постоянно мучил вопрос: «Что это за новая жизнь, которую мы сейчас начинаем?»¹¹³ Эта жизнь, когда он сравнивал ее со своей прежней жизнью, казалась ему лишенной смысла. Еще одна неотвязная мысль донимала его: «Ну, и как же ты сможешь вынести эту жизнь семьдесят лет, что тебе предстоит прожить?» Но Иньиго, чувствуя, что мысль эта исходит от врага, также отвечал на нее внутренне с большой силой: «Эх ты, ничтожный! Да можешь ли ты пообещать мне хотя бы час жизни?»¹¹⁴ Так он одолел это искушение и остался спокоен.

Еще более мучительной и долгой была его борьба с угрызениями совести. Его сомнения касались прежних исповедей. Хотя он с большим тщанием совершил общую исповедь в Монсеррате и много раз исповедовался в Манресе, ему постоянно казалось, что он упустил какой-то грех или недостаточно ясно объяснил те грехи, в которых исповедовался. Он исповедовался снова и снова, но это не вернуло ему прежнего спокойствия. Один доктор из кафедрального собора посоветовал ему записать все, что он сумеет вспомнить. Он так и сделал, но безрезультатно. Он утверждает, что после исповедей «к нему возвращались сомнения, причём всё это с каждым разом лишь сильнее запутывалось, так что он чувствовал себя сильно измученным»¹¹⁵. Однажды ему показалось, что он исцелился бы, если бы духовник запретил ему в дальнейшем исповедоваться в грехах прошлого. Но он не сказал об этом духовнику, считая, что средство не подействует, если будет исходить от него самого. Но однажды исповедник сам приказал ему не возвращаться больше к вопросам прошлого, если только это не будет что-то совершенно ясное. Из-за этой последней оговорки запрет исповедника не принес ему исцеления, поскольку все грехи прошлого казались ему совершенно ясными.

Но даже среди этих терзаний он не перестал молиться по семь часов ежедневно и совершать все свои привычные благочестивые дела. Однажды, в минуту великого страдания, он в голос воскликнул: «Помоги мне, Господи: ведь я не нахожу никакого исцеления ни в людях, ни в какой-либо иной твари! А ведь если бы я думал, что смогу его найти, никакой труд не был бы для меня слишком велик. Ты, Господи, укажи мне, где я смогу его обрести – и, даже если мне придётся пойти вслед за какой-нибудь собачонкой (perrillo), чтобы она дала мне это исцеление, я сделаю это!»¹¹⁶

Временами его беспокойство доходило до таких мучений, что он испытывал сильное искушение покончить с собой, выбросившись из широкого отверстия в своей комнате. Но зная, что убивать себя грешно, он закричал: «Господи, я не причиню Тебе оскорбления!»¹¹⁷ – и повторил эти слова, как и прежние, много раз.

Однажды ему вспомнилась прочитанная им некогда история о святом, который провел без еды много дней, пока не получил от Бога то, чего ему очень хотелось. Подобные истории рассказывают о св. Апостоле Андрее и о св. Павле Отшельнике. Возможно, одну из них и вспомнил Иньиго. Он решил последовать их примеру и однажды в воскресенье, после причастия, начал свой пост. Всю неделю он провел, не взяв в рот ни крошки, однако продолжал молиться по семь часов и совершать прочие благочестивые упражнения. Но в следующее воскресенье духовник, которому кающийся сообщил о своем посте, приказал ему нарушить это чрезмерное воздержание.

То, чего человек не смог достичь своими усилиями, свершилось по Божественному милосердию. Внезапно он был избавлен от мучений совести. «Так Господь пожелал, чтобы он пробудился, как будто ото сна. И тогда, поскольку у него уже был известный опыт разнообразия духов благодаря тем урокам, которые преподал ему Бог, он начал размышлять о том, с помощью каких средств пришёл этот дух, и тут принял весьма ясное решение: не исповедоваться более ни в чём из прошедшего. И впредь, начиная с того дня, он стал свободен от этих сомнений, считая вполне очевидным, что это наш Господь пожелал освободить его по милосердию Своему»¹¹⁸.

Его исцеление от сомнений было, таким образом, плодом различения духов, которое прежде, во время его выздоровления в Лойоле, уже послужило основанием его обращения. Это суровое испытание завершило очищение Иньиго и научило его искусству исцелять души от угрызений. Ибо нет никакого сомнения, что «Правила для ощущения и распознавания беспокойств совести и наущений нашего врага» в «Упражнениях»¹¹⁹, которые вернули душевный покой такому множеству людей, обязаны своим возникновением личному опыту самого Иньиго.

Третий период его пребывания в Манресе был отмечен духовным утешением и Божественными озарениями. Они касались самых разных вещей. Он ежедневно молился Святейшей Троице. Однажды, когда он читал Часы Богородицы на ступенях церкви доминиканцев, «ум его стал возноситься ввысь, и он словно бы узрел Святейшую Троицу в виде фигуры из трёх клавиш (en flgura de tres teclas), и при этом так плакал и рыдал, что не мог с собою совладать. Шествуя тем же утром в процессии, вышедшей оттуда, он не сумел сдержать слёз вплоть до обеденного часа, а после обеда не мог остановиться, говоря только о Святейшей Троице, причём со множеством весьма разнообразных сравнений»¹²⁰. На всю жизнь у него сохранилось чувство веkикого почтения к тайне Троицы, трогательные свидетельства которого он оставил нам в своем «Духовном дневнике».

«Однажды ему с великой духовной радостью мысленно представилось, как Бог сотворил мир»¹²¹. В другом мысленном видении он ясно узрел, как Иисус Христос пребывает в Святейшем Таинстве. Много раз он видел внутренними очами человеческую природу Христа – фигуру, которая являлась ему в виде белого тела, отдельных частей которого он ясно не различал. Много раз он видел это в Манресе, а затем во время паломничества в Иерусалим и еще один раз в пути, возле Падуи. Много раз он видел также Богородицу, тоже в подобном облике, не различая отдельных ее частей.

Все эти Божественные озарения настолько укрепили его веру, что «много раз он думал про себя: если бы не было Писания, которое наставляет нас в этих вопросах веры, то он решился бы умереть за них – уже за одно то, что увидел»¹²².

4. Озарение близ реки Кардонер

Среди переживаний Иньиго было одно, которое особым образом отозвалось в его душе и необычайно преобразило все его будущее. Этот случай известен как «чрезвычайное озарение» (eximin ilustracion). Вот как он сам рассказывает о нем:

«Как-то раз он шёл на поклонение в одну церковь, отстоявшую от Манресы чуть более чем на милю (называлась она, как мне кажется, церковью святого Павла). Дорога <туда> идёт вдоль реки. Так он шёл, погружённый в свои благочестивые думы, и присел ненадолго лицом креке, протекавшей в глубине. И вот, когда он там сидел, у него стали открываться очи разумения. Не то чтобы ему было какое-то видение, однако он понял и узнал множество вещей – как духовных, так и относящихся к вере и к наукам, – и притом с таким великим озарением, что всё это показалось ему новым. Невозможно разъяснить все подробности, которые он тогда уразумел, хотя их было множество. Но тогда он получил столь великую ясность понимания, что ему кажется: если собрать всю помощь, полученную им от Бога на всём протяжении его жизни, за прошедшие шестьдесят два года, а также всё то, что он познал, и даже если соединить всё это вместе, то он не обрёл бы столько, сколько в тот единственный раз». В заметке на полях его верный секретарь Гонсальвес Да Камара приводит следующее разъяснение, которое слышал от самого Игнатия: «И понимание его осталось тогда столь просветлённым, что ему показалось, будто он стал другим человеком, с другим разумом, нежели прежде»¹²³. Эти последние слова Игнатия со всей ясностью являют нам все величие благодати, которую он тогда обрел.

Относительно места, где произошло чрезвычайное озарение, Иньиго говорит только, что было это по дороге к церкви св. Павла. К этой церкви можно было добраться либо по левому берегу реки, либо по дороге, проходившей по гребню холма. Представляется более вероятным, что Иньиго шел по второй дороге: если стоя на ней взглянуть вниз, то действительно можно сказать, что река протекает в глубине. Рядом с этой дорогой находился Тортский крест, о котором Игнатий упоминает после рассказа об озарении: «Длилось это довольно долго, а затем он отправился преклонить колени перед крестом, находившимся неподалёку, чтобы возблагодарить Бога»¹²⁴. Отсюда открывается прекрасный, захватывающий вид местности с зубчатыми очертаниями горы Монсеррат на горизонте.

Как ясно утверждает сам Игнатий, речь здесь идет не о видении, но об умственном озарении. Оно не касалось какой-либо конкретной тайны веры. Скорее, у него открылись очи разумения, так что «он понял и узнал множество вещей – как духовных, так и относящихся к вере и к наукам». Озарение было столь велико, что «всё это показалось ему новым». Другими словами, из этого переживания он вышел полностью преображенным внутренне. Воистину поразительно его утверждение, что, если собрать все милости, полученные им на протяжении всей жизни, до того времени, когда ему, как он указывает, было шестьдесят два года, то, как ему кажется, за все это время он не обрел от Бога столько, сколько в тот единственный раз¹²⁵.

Поскольку нам известно, какие мистические дары он обретал от Бога на протяжении своей жизни, мы можем заключить, что благодать, полученная им в Манресе, была поистине незаурядна.

Она и вправду была необыкновенна – и, возможно Игнатий, имеет в виду именно это, – так как имела огромное значение не только для внутренней жизни самого Игнатия, но и для всего Общества. Вне всякого сомнения, он ссылался именно на это озарение, когда, отвечая на вопросы о своем новом Институте, сказал, что ответ его будет связан с «тем, что случилось со мной в Манресе»¹²⁶. Поэтому не зря Камара, которому Игнатий доверил свои переживания, пояснил это, сказав, что в Манресе Господь показал ему многое из того, что позже он предписал Обществу. На этом основании некоторые утверждают, что во время этого озарения Игнатию было даровано предвидение (prenocidri) будущего Института Общества. Последующие события не подтверждают этого мнения, поскольку и через много лет после Манресы мы видим неуверенность Игнатия относительно далекого будущего. Как говорит Надаль, «он был мягко ведом к чему-то, чего не знал»¹²⁷, – к основанию нового монашеского ордена. Лишь после того, как были расстроены его замыслы совершить паломничество в Иерусалим вместе с парижскими общниками, лишь после длительного собеседования со всеми своими товарищами он решил наконец основать новый орден.

Можно сказать лишь, что в момент озарения близ Кардонера Иньиго узрел то новое направление, которое должна была теперь принять его жизнь. Он не будет больше одиноким паломником, стремящимся молитвой и покаянием подражать примеру святых. Отныне он посвятит себя труду во имя блага ближнего и поиску товарищей, которые примкнут к нему в этом предприятии и сольются позже в новое апостольское сообщество. Поэтому, не обладая еще точным видением того, что ему предстоит сделать в грядущие годы, он постепенно приближался к осознанию своей жизненной миссии. В этом смысле мы можем вполне оправданно связать основание Общества Иисуса с великим озарением в Манресе. Это видение будущего можно распознать также в размышлениях «О Царе небесном» и «О двух знаменах». Возникновение этих размышлений следует отнести к манресскому периоду жизни Игнатия, а такой авторитетный свидетель, как Херонимо Надаль, подтверждает их связь с основанием Общества Иисуса¹²⁸.

5. Духовные упражнения

Одним из плодов долгого опыта Иньиго в размышлениях о вещах духовных и особого озарения, дарованного ему Святым Духом, стала книга «Духовные упражнения». Согласно единодушным заявлениям свидетелей, он написал «Упражнения» в Манресе после того, как сам пережил их на собственном опыте. Однако он не написал их все разом, в том виде, в каком они дошли до нас. Скорее, он не переставал исправлять и дополнять их в соответствии с собственным опытом вплоть до своих парижских и римских времен.

Удивительно, что Игнатий, который в «Автобиографии» пересказывает некоторые эпизоды своей жизни в Манресе столь подробно, например, свой период сомнений, ничего не говорит о составлении «Упражнений». Лишь в конце своего автобиографического повествования, по просьбе своего поверенного Гонсальвеса да Камары, он кратко, но содержательно говорит об этом: «Когда обо всём этом было рассказано, – писал Камара, – 20 октября [1555 г.] я спросил паломника об Упражнениях и Конституциях, желая услышать о том, как он их составил. Он сказал мне, что Упражнения он составил не все разом: кое-какие вещи, которые он наблюдал в своей душе и находил полезными, смогут, как ему казалось, принести пользу и другим, и тогда он их записывал – verbi gratia, об испытании совести посредством линий и т. д. О выборах он особо сказал мне, что почерпнул их из того разнообразия духа и мыслей, которое он пережил, когда был в Лойоле, когда у него ещё болела нога. Ещё он сказал мне, что о Конституциях поговорит со мной вечером»¹²⁹.

Основные выводы можно сделать на основании этих слов: во-первых, «Упражнения» были плодом долгой разработки; во-вторых, Игнатий совершил их сам, прежде чем записал их.

Если первым опытом Иньиго было переживание разнообразия духов, через которое он прошел во время своей долгой болезни, то следует согласиться, что впервые «Упражнения» зародились в Лойоле. Речь здесь идет, как мы помним, о чередовании движений духа, которые он переживал, когда, с одной стороны, его притягивали мирские идеалы, с другой же – подражание примеру святых, чьи жития он читал. Но основной его опыт и, прежде всего, запись этого опыта и составление будущих «Духовных упражнений», – плод тех месяцев, которые он провел в Манресе. Диего Лаинес, чье свидетельство наиболее достоверно, говорит, что книга «Упражнений», по крайней мере, «основная ее часть», была написана именно в Манресе¹³⁰. Поланко добавляет, что Бог научил его там «размышлениям, которые мы зовем “Духовными упражнениями”», и способу их совершения, хотя позже осуществление и переживание многих вещей заставляло его совершенствовать свой первый набросок. Поскольку же они совершили великую перемену в его душе, он желал с их помощью помогать и другим»¹³¹.

Прислушавшись к достоверным свидетельствам этих современников, мы можем с уверенностью сказать, что именно к периоду в Манресе относятся основные размышления четырех Недель «Упражнений» и их объединение в том порядке, который позволяет достигнуть цели Упражнений – «победить самого себя и упорядочить свою жизнь силой решения, свободного от какого бы то ни было неупорядоченного влечения»¹³². В Манресе возникли и два испытания совести – частичное, которому Иньиго станет обучать с первых же дней своего апостольства, и общее, определяющее нравственные нормы для различения смертных и простительных грехов. Поскольку опыт различения духов, которым Иньиго обладал еще со времен Лойолы, нашел свое подтверждение в Манресе, мы должны отнести к этому периоду также правила различения духов, которые больше подходят к Первой неделе «Упражнений». Все это находилось еще в зачаточном состоянии, в чем можно было убедиться несколько лет спустя, когда в Саламанке паломник передал бакалавру Санчо Гомесу де Фриасу «все свои бумаги, на которых были Упражнения, чтобы их рассмотрели»¹³³.

6. Первый упражняющийся

Иньиго де Лойола сам первым выполнил Духовные упражнения. Написанные им «Упражнения» были плодом его личного опыта в Манресе. Он записал их, чтобы помогать другим, передавая им те мысли и чувства, которые преобразили его самого. Тем, кто хочет совершить их полностью и готов к этому, он предпишет месяц напряженной работы, включающей ежедневные четырех-пятичасовые размышления, испытания и созерцания. Вся программа Упражнений подчиняется точно установленным нормам, – говоря его словами, «примечаниям» (т. е. вводным замечаниям), «прибавлениям» (дополнительным указаниям) и «правилам» (указаниям). Все они нацелены на то, чтобы Упражнения принесли как можно больше плода. Игнатий не говорит о том, когда он сам совершил Упражнения, но у нас есть все основания полагать, что это случилось в его последние, спокойные, месяцы в Манресе.

В какой последовательности Иньиго переживал различные темы Упражнений точно не известно. Можно лишь предположить, что в основном порядок был примерно тот же, какой он запечатлел на письме.

Его душа была хорошо подготовлена к восприятию Божественного света. В Монсеррате он очистил ее при помощи общей исповеди, которая длилась три дня. В Манресе устрашающее испытание сомнениями завершило этот труд очищения. Его душа пребывала в покое. Теперь, в этом спокойствии, он мог посвятить себя размышлениям о божественном.

Со времени болезни в Лойоле его неизменным стремлением было внести в свою жизнь упорядоченность. Теперь он понимал, что прежде всего необходимо осознать цель, ради которой он был сотворен. Главным для него было исполнить то, для чего Бог его предназначил. Этому препятствовали «неупорядоченные влечения», которые застилают очи разума и влекут душу ко греху. Ему придется вступить в борьбу с этими неупорядоченными влечениями, а для этого он должен будет победить самого себя. Именно этой цели помогают достичь «Упражнения», и в их заголовке отражено все их содержание: «Духовные упражнения, дабы [человек] мог победить самого себя и упорядочить свою жизнь силой решения, свободного от какого бы то ни было неупорядоченного влечения»¹³⁴.

Труд, который он намеревался предпринять, требовал великодушия и решимости. Иньиго приступил к Упражнениям «с великодушием и щедростью по отношению к Творцу и Господу своему»¹³⁵.

Прежде всего, перед его взором предстал Божественный замысел творения: «Человек сотворен для того, чтобы хвалить Господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и чрез то спасти свою душу»¹³⁶. Все остальное, обретающееся в мире, должно помочь ему достичь этой цели. «Отсюда следует, что человек настолько должен пользоваться всем созданным, насколько оно ему помогает в [достижении] его цели, и настолько должен от него отказываться, насколько оно ему в этом мешает»¹³⁷. Истины, изложенные в «Начале и основании», являются ориентиром для упражняющегося и столь ясным вступлением ко всему, что ждет его на дальнейших этапах «Упражнений», что трудно себе представить, чтобы столь важный документ – по крайней мере, в самой простой своей форме – не зародился уже в Манресе¹³⁸. Опыт и образование, которые Иньиго приобретет в последующие годы, помогут ему придать документу ту совершенную и гармоничную форму, которой он обладает сейчас.

Творение порой восстает против Божественного замысла, и это восстание и есть грех. Иньиго мысленно обозревал свою жизнь, вспоминая грехи, которые совершал из года в год, дома, где он жил, свои отношения с другими, должности, которые он занимал. Два чувства овладели его душой – стыд и скорбь: стыд за отвратительные грехи, которые он совершил, и скорбь о том, что тем он оскорбил Бога. Но плодом этих чувств не было отчаяние. «Вообразив перед собою Христа, Господа нашего, распятым на кресте, вступить с Ним в беседу: каким образом Он, будучи Творцом, умалился до того, что стал человеком и из жизни вечной сошел ко временной смерти, к такой гибели ради моих грехов. Так же, обращаясь к самому себе: что я сделал для Христа? Что делаю для Него сейчас? Что еще должен сделать для Него?»¹³⁹ Ответом на эти вопросы станет вся жизнь Иньиго.

Венец другого размышления о грехе – «беседа о милосердии»¹⁴⁰, исполненное любви и доверия обращение к Божественному милосердию, единственному прибежищу грешника.

Из этого первого раздела, или «Недели», Упражнений Иньиго выходит уже воспламененным любовью к Иисусу Христу, в Котором он видит своего Освободителя и Искупителя. Он не только не оскорбит Его впредь, но будет стремиться следовать за Ним. Христос предстает перед ним как Царь, Которому он должен служить и повиноваться с большей верностью, нежели та, которую он выказывал господам земным. Иисус призывает его на великое дело – возрождение заблудшего человечества. Святость видится ему как завоевание Царства, которое есть победа над всеми врагами Божиих замыслов. Иньиго хорошо знал этих врагов, ибо они не раз одолевали его. Это чувственность и плотская любовь к себе и к миру¹⁴¹. Иньиго решает с великим мужеством и великодушием принять участие в этой борьбе. Он будет не только следовать примерам Иисуса, Который будет идти впереди него. Его ревностным желанием станет глубокое познание Христа, дабы сильнее возлюбить Его и следовать за Ним. Размышляя о евангельских событиях от воплощения до страстей и воскресения Иисуса, он глубоко проникал в «намерения» Божественного Учителя, то есть в Его дух и законы, прямо противоположные духу и законам мира: нищета и смирение против алчности и гордыни¹⁴². Он найдет отражение всего этого в Нагорной проповеди, в которой Иисус поучал мир о заповедях блаженства. Иньиго примет действительную нищету и унижения, дабы подражать нищему и униженному Христу, встав тем самым под Его знамя. Он последует за Христом в Его страстях и смерти, дабы иметь часть в Его славе и воскресении¹⁴³.

Завершив Упражнения, Иньиго нашел решение проблемы своей жизни. Служение Богу станет его идеалом, Иисус Христос будет его образцом, весь мир станет полем его деятельности. Ибо с этого момента он уже не будет одиноким паломником, полностью преданным размышлению и покаянию; он посвятит все свои силы тому, чтобы «помогать душам», то есть помогать людям исполнять свое предназначение.

Мы можем предположить, что, прежде чем оставить Манресу, Иньиго на прощание посетил Seo, доминиканскую церковь и святилища (ermitas), где бывало проводил много часов в молитве. Очень вероятно, что он взошел также на Монсеррат, чтобы проститься с алтарем Черной Девы и монахами-бенедиктинцами. Все, что имел, он оставил своим друзьям из Манресы: деревянную чашу для сбора милостыни, веревку, которой он подпоясывался, да свое паломническое одеяние из мешковины. Взамен он увез с собой неизгладимые воспоминания о том, что обрел в этом каталонском городке. Он пришел сюда кающимся новообращенным. Он уходил отсюда преображенным в человека Духа, готовым на великие дела ради вящей славы Божией, в которых было его предназначение и чьи истоки были в «Духовных упражнениях», которые он совершил и записал в Манресе. Со временем название «Манреса» станет неразрывно связанным с памятью св. Игнатия. Тысячи посетителей будут съезжаться сюда, чтобы помолиться у святого грота (Santa Cueva), и Манресой станут называться многочисленные дома молитвы и духовных упражнений по всему миру.

Глава 5
По стопам Иисуса

«Между тем приближалось время, когда он предполагал отправиться в Иерусалим. И вот в начале двадцать третьего года он отправился в Барселону, чтобы сесть там на корабль»¹⁴⁴. Так пишет паломник в «Автобиографии». В Барселону он направлялся единственно для того, чтобы сесть на корабль и отплыть в Италию. Время его путешествия зависело от праздника Пасхи, потому что именно в это время паломники обыкновенно просили у Папы разрешения отправиться в Иерусалим. В том году Пасха выпала на 5 апреля. По самым точным расчетам, Иньиго покинул Манресу около 18 февраля 1523 г.

1. В Барселоне

Паломник вступил в Барселону через Пуэрта-Нуэва. Пройдя по улицам, которые назывались Пуэрта-Нуэва и Кардере, он дошел до площади Пласа де Маркус, где ненадолго остановился, чтобы помолиться перед образом Нуэстра-Сеньора де ла Гиа. Затем, пройдя по улице Кардере, площади Пласа де ла Лана и улице Бориа, он свернул влево на улицу Фебрерс – сегодня она называется Сан-Игнасио, – где находились дом и магазин Инес Паскуаль. В эти дни, а также во время своего второго посещения Барселоны он встретил гостеприимство в доме этой своей благодетельницы. К сожалению, этого дома там больше нет: он был снесен в 1853 г., когда открыли калье-де-ла Принсеса.

Иньиго провел в Барселоне чуть больше двадцати дней. Именно столько времени требовалось, чтобы подготовиться к морскому путешествию в Рим. Но он не мог пребывать в бездействии. Как и в Манресе, он пытался искать людей духовных. Из процесса его беатификации мы знаем, что он посетил монастырь иеронимиток, посвященный св. Матфию и расположенный в те времена на площади Падро. В предместьях города, на склонах Кольсеролы, находился монастырь иеронимитов, развалины которого сохранились и по сей день. Он ходил и туда, а также в святилища (ermitas) по соседству, разбросанные вокруг Сан-Хинес-дельс-Агудельс, все с той же целью найти собеседников. Но теперь мы знаем, что его попытки найти людей, заинтересованных в духовных предметах, лишь частично увенчались успехом, так же, как и в Манресе.

Однажды он сидел вместе с детьми в церкви Сан-Хусто у ступенек, ведущих на хоры, и слушал проповедь Слова Божьего, когда сеньора по имени Исабель Феррер, жена Хуана Росера, или Роселя, увидела, что лицо паломника как бы светится. Глядя на него, она услышала внутренний голос, который говорил: «Позови его! Позови!» После проповеди она вернулась в свой дом, который находился на той же площади Сан-Хусто, напротив церкви, и рассказала мужу о том, что видела. Они решили пригласить благочестивого паломника в свой дом. После обеда они попросили его рассказать им о Божественном. С тех пор Исабель так полюбила паломника, что стала его величайшей благодетельницей в Барселоне, Париже и Венеции. Позже, после основания Общества, эта привязанность Исабель к Игнатию вылилась в события, о которых мы расскажем в свое время в главе 18.

В беседе с ними он рассказал, что собирается в Рим, упомянув, что намерен плыть на бригантине. Они пытались убедить его сесть на другой корабль, побольше, потому что на нем собирался плыть один из их родственников. Паломник последовал их совету, и это был перст Божий, потому что, едва отплыв от Барселоны, бригантина затонула.

В своем паломничестве Иньиго решил как можно сильнее пренебрегать всеми человеческими средствами и отправился в путь в одиночестве и без денег. Многие набивались ему в спутники, но он вежливо отказывался. Один человек сказал ему, что, поскольку он не знает ни латыни, ни итальянского, было бы опрометчиво с его стороны отправляться в путь без спутника. Тогда Иньиго ответил, что даже если бы сын или брат герцога Кардона захотел пойти вместе с ним, он бы не согласился, поскольку желал обладать тремя добродетелями: верой, надеждой и любовью. Если бы у него был спутник, он помогал бы ему, если б Иньиго оголодал; если бы Иньиго упал, то ожидал бы, что тот поможет ему подняться. А подобное упование он хотел испытывать не к творению, но только лишь к одному Богу¹⁴⁵. По той же причине он хотел сесть на корабль без всяких запасов. Но оказалось, что от этого намерения он вынужден будет частично отступиться, поскольку, хотя хозяин судна согласился взять его на корабль бесплатно, но поставил условие, чтобы Иньиго принес на корабль «сухари, чтобы кормиться самому, а иначе его не возьмут ни за что на свете»¹⁴⁶. Теперь его одолевали страшные сомнения: «Такова-то твоя надежда и вера в Бога, которая не постыжает?»¹⁴⁷ Он никак не мог решить, что ему делать. Наконец, не зная, как уйти от этого противоречья, он решил довериться своему духовнику. Тот посоветовал Иньиго попросить необходимое и взять с собой на корабль.

И тут с ним произошел любопытный случай, о котором рассказывает сам Иньиго. Паломник обратился за помощью к одной сеньоре, а та спросила его, куда он собирается плыть. Он сомневался, сказать ей или нет. Наконец он сказал ей только, что направляется в Рим. На это она сказала: «Вы в Рим хотите ехать? Да ведь те, кто туда едет, уж не знаю какими возвращаются!», – желая сказать, замечает Иньиго, что те, кто отправляется в Рим, получают мало духовной пользы¹⁴⁸. Свое намерение отправиться в Иерусалим он не хотел открыть из боязни тщеславия. Это искушение одолевало его в то время с такой силой, что он никогда не осмеливался сказать, откуда он родом и из какой семьи. Это говорит о том, что род его был известен даже за пределами Страны басков.

Наконец, раздобыв необходимые припасы, он отправился в порт, чтобы сесть на корабль. Но еще на берегу он обнаружил, что у него осталось несколько «беленьких» (blancas). Он решил оставить деньги на скамейке неподалеку от берега.