Kitabı oxu: «Невротическая личность нашего времени»

Karen Horney

«The Neurotic Personality of our Time»

© Фет А.И. (наследники), перевод на русский язык и примечания

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W. S O Y U Z. RU

Введение¹

В этой книге я ставлю себе целью точно описать невротическую личность нашего времени – живущего среди нас человека, с преследующими его конфликтами, беспокойствами, страданиями и всевозможными трудностями, осложняющими его отношения с другими людьми и с самим собой. Я не занимаюсь здесь какими-либо частными типами неврозов, а изучаю общую структуру характера, присущую в той или иной форме каждому современному невротику.

Рассматриваются главным образом реально существующие конфликты и попытки невротика их разрешить, реально существующие у него беспокойства и средства защиты, которые он вырабатывает против них. Уделяя преимущественное внимание реальной ситуации, я отнюдь не отвергаю представление, что неврозы происходят в основном от переживаний раннего детства. Но я не разделяю одностороннее увлечение многих психоаналитиков, писавших об этом предмете: они сосредоточивают своё внимание на детстве, считая позднейшие реакции, по существу, повторением ранних. В отношении детских переживаний к более поздним они видят лишь простую закономерность причины и следствия; но я надеюсь показать, что в действительности положение значительно сложнее. Хотя переживания детства создают определённые условия для развития неврозов, они все же не являются единственной причиной трудностей, возникающих у взрослых.

Сосредоточив внимание на реальных невротических явлениях, мы замечаем, что неврозы порождаются не только случайными переживаниями индивида, но также специфическими культурными условиями, в которых мы живём. В действительности культурные условия не только придают личному опыту значение и окраску, но, в конечном счёте, определяют его частную форму. Например, личная судьба человека даёт ему доминирующую или “самоотверженную” мать; но лишь в определённых культурных условиях бывают доминирующие или самоотверженные матери, и от существующих условий зависит влияние таких ранних переживаний на нашу дальнейшую жизнь.

Осознав сильное воздействие культурных условий на неврозы, мы увидим, что биологические и физиологические условия, к которым их сводит Фрейд, отступают на задний план. Влияние этих факторов следует рассматривать лишь исходя из твёрдо установленных фактов.

Это направление мысли привело меня к новому пониманию ряда основных вопросов, касающихся неврозов. Это понимание относится к различным предметам, таким, как мазохизм, как последствия невротической потребности в любви, как смысл невротического чувства вины; но в основе всех предлагаемых объяснений лежит определяющая роль беспокойства, создающего невротический характер.

Так как многие из моих интерпретаций отклоняются от представлений Фрейда, читатель может спросить себя, психоанализ это или нет. Ответ зависит от того, какие вещи в психоанализе считаются существенными. Если называть психоанализом просто совокупность теорий, выдвинутых Фрейдом, то содержание этой книги не есть психоанализ. Но можно полагать, что сущность психоанализа состоит в определённом направлении мышления, сосредоточенного на роли подсознательных процессов и способах выражения этих процессов, а также в определённом виде лечения, выводящего эти процессы на уровень сознания; с такой точки зрения, предмет моих занятий есть психоанализ. Я думаю, что строгое следование всем теоретическим интерпретациям Фрейда влечёт за собой опасность искать и находить в неврозах только то, что мы ожидаем в них найти по теории Фрейда. Это опасность застоя. Я думаю, что признание огромных достижений Фрейда должно проявиться в возведении здания на заложенном им фундаменте, и что лишь таким образом мы сможем осуществить возможности, открытые психоанализом, как в теории, так и в терапии.

Здесь содержится также ответ на другой возможный вопрос: нет ли в моём истолковании чего-то, идущего от Адлера. В нём есть некоторое сходство с частными положениями, которые выдвигал Адлер, но в основе остаётся Фрейд. В действительности Адлер может служить примером того, как даже проницательная разработка психологических процессов становится бесплодной, если она ведётся в одностороннем духе и не опирается на основные открытия Фрейда.

Выяснение моих отношений к тем или иным теориям психоаналитиков не является главным содержанием этой книги; поэтому я ограничиваю полемику теми вопросами, в которых существенно расхожусь с Фрейдом.

Я излагаю здесь выводы из длительного психоаналитического изучения неврозов. В книге, рассматривающей основные проблемы неврозов, было бы невозможно привести весь материал, поддерживающий мои интерпретации: подробные истории болезней сделали бы её слишком громоздкой. Но и без этого материала специалист, и даже непосвящённый, может проверить справедливость моих утверждений. Если он внимательный наблюдатель, то он может сравнить мои предположения с собственными впечатлениями и опытом, и на этом основании принять или отвергнуть, изменить или переоценить то, что я имею сказать.

Книга написана простым языком; для ясности я воздержалась от многих побочных вопросов. Насколько возможно, я избегала технических терминов, поскольку они зачастую мешают ясному мышлению. Поэтому у многих читателей, особенно непосвящённых, может сложиться мнение, будто проблемы невротической личности легко поддаются пониманию. Такая точка зрения была бы ошибкой, и даже опасной ошибкой. Невозможно обойти тот факт, что все психологические проблемы весьма запутанны и утончённы. Кто не признает этого факта, пусть лучше не читает мою книгу: он окажется в лабиринте, где не найдёт для себя готовых формул.

Книга предназначена не только для профессионалов, занятых лечением неврозов и знакомых с затронутыми вопросами, но и для непосвящённых. Под специалистами я имею в виду, кроме психиатров, также социальных работников, учителей и тех социологов и антропологов, которые осознали значение психических факторов в изучении различных культур. Наконец, я надеюсь, что книга окажется полезной и для самих невротиков. Если невротик не отвергает в принципе любое психологическое мышление как нечто навязанное ему и вторгающееся в его личные дела, то он нередко способен извлечь из своих страданий более острое и утончённое понимание психологических проблем, чем его более здоровые собратья. К сожалению, одно только чтение, относящееся к его положению, его не излечит; в том, что он прочтёт, ему легче будет узнать происходящее с другими, чем с ним самим.

Пользуюсь случаем выразить благодарность мисс Элизабет

Тодд, редактировавшей эту книгу. Авторы, которым я особенно обязана, упомянуты в тексте. Больше всего я благодарна самому Фрейду, давшему мне основы и орудия работы, а также моим пациентам, потому что всё моё понимание предмета достигнуто нами в совместном труде.

Глава 1
Культурные и психологические условия неврозов

В наше время термин “невротический” используется весьма свободно, часто без ясного понимания, что он, собственно, означает. Часто он сводится к несколько высокомерному выражению неодобрения: в тех случаях, когда прежде довольствовались словами “ленивый”, “впечатлительный”, “требовательный” или “подозрительный”, теперь предпочитают говорить “невротический”. Но когда мы пользуемся этим термином, мы всё-таки нечто имеем в виду, хотя и не вполне сознаём, по каким критериям мы его выбираем.

Прежде всего, невротическая личность отличается от среднего человека типом своих реакций. Например, мы склонны считать невротичкой девушку, предпочитающую оставаться в заурядном положении и не желающую стать похожей на своё начальство, хотя бы это доставило ей больший заработок; мы считаем невротиком художника, зарабатывающего тридцать долларов в неделю и не желающего увеличить свой доход, затратив больше времени на свою работу, а предпочитающего наслаждаться жизнью в пределах этого заработка, или проводить много времени в обществе женщин, или увлекаться каким-нибудь техническим хобби. Причина, по которой мы считаем таких людей невротиками, состоит в том, что мы, как правило, встречаемся лишь с таким типом поведения, когда человек хочет выдвинуться, преуспеть в этом мире, заработать денег больше, чем нужно для простого выживания.

Как видно из этих примеров, один из критериев, по которым мы считаем человека невротиком, состоит в том, совпадает ли его образ жизни с некоторым шаблоном, принятым в наше время. Если бы девушка без стремления к конкуренции, или, во всяком случае, без видимого стремления к конкуренции, жила, например, в культуре индейцев пуэбло, она считалась бы вполне нормальной; и если бы художник жил в деревне Южной Италии или Мексики, то и он считался бы нормальным; потому что в этих общественных средах люди не могут себе представить, чтобы кто-нибудь стремился заработать больше денег или приложить больше усилий, чем это строго необходимо для удовлетворения прямых потребностей. Если же обратиться к прошлому, то в Греции установка человека, желающего работать больше, чем ему нужно, считалась бы просто неприличной.

Как мы видим, термин “невротический”, происходящий из медицины, нельзя применять без учёта культурных условий. Можно диагностировать перелом ноги, не зная, к какой культуре принадлежит пациент; но было бы весьма рискованно назвать психотиком индейского парня², когда он говорит, что у него были видения, и что он в них верит. В этой конкретной индейской культуре переживание видений и галлюцинаций считается особым даром, ниспосланным духами, и они намеренно вызываются, поскольку сообщают имеющему их человеку определённый престиж. У нас человек, говоривший в течение часа со своим покойным дедушкой, был бы сочтён невротиком или психотиком; между тем в некоторых индейских племенах общение с предками является принятым обычаем.

Мы сочли бы настоящим невротиком человека, принимающего за смертельную обиду упоминание его умершего родственника; но в культуре апашей хикарилья он был бы вполне нормален³. Мы сочли бы невротиком мужчину, смертельно испугавшегося приближения менструирующей женщины, но во многих первобытных племенах страх, внушаемый менструацией, вполне обычен.

Понятие нормальности меняется не только от культуры к культуре, но и в пределах той же культуры, с течением времени. Если бы, например, в наше время зрелая и независимая женщина считала себя “падшей женщиной”, “недостойной любви порядочного человека”, потому что вступала в половые сношения, люди заподозрили бы – во всяком случае, во многих общественных кругах, – что у неё невроз. Но лет сорок назад такое чувство вины рассматривалось бы как нормальное явление⁴. Понятие нормальности меняется также в зависимости от общественного класса. Члены феодального класса считали, например, нормальным, что мужчина никогда ничего не делает, кроме периодов активности во время охоты или войны; между тем, человек из мелкой буржуазии с той же установкой считался бы безусловно ненормальным. Такое же различие обнаруживается в зависимости от пола, насколько оно принято в данной культуре; например, оно существует в западной культуре, где принято думать, что мужчины и женщины имеют разный темперамент. Для женщины признается “нормальной” одержимость мыслью о старении в возрасте около сорока лет, между тем как мужчина с таким беспокойством, в том же возрасте, был бы сочтён невротиком.

Как известно каждому образованному человеку, понятие нормальности варьирует в зависимости от обстоятельств. Китайцы едят пищу, отличную от нашей; эскимосы имеют иное представление о чистоте; шаманы лечат людей иначе, чем современные врачи. Менее отдают себе отчёт в том, что есть различия не только в обычаях, но и в стремлениях и чувствах, хотя антропологи явно или неявно об этом говорили⁵. Одна из заслуг современной антропологии, как выразился Сепер⁶, состоит в том, что она всегда, снова и снова, открывает нормальное. Есть основательные причины, по которым каждая культура цепляется за представление, что её чувства и стремления являются нормальным выражением “природы человека”⁷, и психология не составляет исключения из этого правила. Например, Фрейд вывел из своих наблюдений, что женщина ревнивее мужчины, а затем попытался объяснить это как общее явление, биологическими причинами⁸. По-видимому, Фрейд предполагал также, что все люди испытывают чувство вины по поводу убийства⁹. Но, бесспорно, наибольшие вариации существуют как раз в установке по отношению к убийству. Как показал Петер Фрейхен”¹⁰, эскимосы не считают, что убийцу надо наказывать. Во многих первобытных племенах ущерб, нанесённый семье убийством одного из её членов посторонним лицом, может быть искуплен доставлением заместителя. В некоторых культурах чувства матери, у которой убит сын, могут быть умиротворены усыновлением убийцы вместо убитого¹¹.

Дальнейшие открытия антропологов заставляют нас признать, что некоторые из наших представлений о природе человека весьма наивны, например, представления, будто человеку по природе его присущи такие свойства, как склонность к соревнованию, соперничество между братьями, сёстрами или теми и другими, близость чувства привязанности к сексуальности. Наше понятие нормальности происходит от одобрения некоторых стандартов поведения и чувствования в пределах некоторой группы, вырабатывающей эти стандарты у своих членов. Но сами стандарты зависят от культуры, эпохи, класса и пола.

В психологии отсюда вытекают более важные следствия, чем кажется на первый взгляд. Прежде всего, из этих факторов вытекает сомнение в нашем психологическом всеведении. Аналогии между поведением в нашей культуре и других культурах не позволяют нам заключить, что в обоих случаях действуют одинаковые мотивации. Недопустимо уже считать, что каждое новое психологическое наблюдение обнаруживает универсальную тенденцию, свойственную природе человека. Все эти вещи подтверждают мнение, неоднократно высказывавшееся некоторыми социологами, что не существует такой вещи, как нормальная психология, присущая всему человечеству.

Но эти ограничения более чем искупаются открывающимися новыми возможностями понимания. Важный вывод из этих антропологических открытий состоит в том, что чувства и установки в поразительной степени формируются условиями нашей жизни, культурными и индивидуальными, которые неразрывно переплетаются между собой. А это, в свою очередь, означает, что если мы знаем культурные условия нашей жизни, то перед нами открывается возможность гораздо глубже понять специальный характер нормальных чувств и установок в этой культуре. И поскольку неврозы суть отклонения от нормальных стандартов поведения, то они также смогут быть лучше поняты.

Следовать по этому пути в известной степени означает идти за Фрейдом, по тому пути, который привёл его к невозможному до него пониманию неврозов. Хотя в теории Фрейд сводил все свойства человека к биологически заданным стремлениям, он усиленно подчёркивал – и в теории, и ещё более в своей практике – что невроз невозможно понять без детального знания обстоятельств жизни индивида, особенно формирующих воздействий привязанности в раннем детстве. Применение того же принципа к проблеме нормальных и невротических структур в данной культуре означает, что мы не можем понять эти структуры без детального знания, как влияет эта специфическая культура на индивида¹². Но сверх того это значит, что мы должны сделать некоторый шаг дальше Фрейда, хотя этот шаг возможен лишь на основе его поразительных открытий. Дело в том, что в одном отношении Фрейд опередил своё время, но в другом – в своём чрезмерном подчёркивании биологического происхождения психических особенностей – он остался связан присущей этой эпохе научной ориентацией. Он предполагал, что инстинктивные стремления или объектные отношения, часто встречающиеся в нашей культуре, составляют биологически определённую “природу человека”, или возникают из неизменных ситуаций (биологически заданные “прегениальные”¹³ этапы, эдипов комплекс).

Пренебрежение культурными факторами, присущее Фрейду, не только ведёт к ложным обобщениям, но и в значительной степени препятствует пониманию реальных сил, мотивирующих наши установки и поступки. Я думаю, что это пренебрежение было главной причиной, по которой психоаналитики, насколько они верно следовали намеченной Фрейдом теоретической линии, попали в тупик – несмотря на видимую неограниченность открытых перед ними возможностей. Проявилось это в размножении схоластических теорий и в применении тёмной терминологии.

Как мы видели, невроз имеет своим существенным элементом отклонение от нормальности. Этот критерий очень важен, хотя и недостаточен. Личность может отклоняться от общего стандарта, не имея невроза. Упомянутый выше художник, отказывавшийся затрачивать на заработки больше времени, чем ему необходимо, может быть невротиком, но может быть и просто мудрым человеком, не желающим втягиваться в соревнование из-за денег. С другой стороны, многие люди, кажущиеся при поверхностном наблюдении хорошо приспособленными к существующим жизненным стандартам, могут в действительности страдать глубоким неврозом. Именно в таких случаях необходим психологический или медицинский подход.

Любопытно, что с этой точки зрения не так просто сказать, что такое невроз. Во всяком случае, пока мы изучаем лишь явную картину, трудно обнаружить черты, общие для всех неврозов. Конечно, нельзя для этого воспользоваться симптомами – такими, как фобии, депрессии, функциональные физические расстройства – потому что они могут отсутствовать. Заторможенность в той или иной форме всегда имеется, (по рассматриваемым дальше причинам), но она может быть весьма тонкой или столь хорошо замаскированной, что её трудно обнаружить при поверхностном наблюдении. Та же трудность возникает, если судить о неврозе лишь по явной картине о расстройствах отношений с людьми, в том числе половых отношений. Такие расстройства непременно имеются, но их иногда очень трудно заметить. Есть, однако, две характеристики, которые можно заметить при всех видах неврозов, без необходимости углубляться в интимные особенности структуры личности: это некоторая жёсткость реакций и расхождение между возможностями и достижениями.

Обе эти характеристики требуют дальнейших объяснений. Под жёсткостью реакций я понимаю недостаток той гибкости, которая позволяет по-разному реагировать в разных ситуациях. Например, нормальный человек подозрителен в тех случаях, когда он ощущает или видит для этого причины; невротик же может быть подозрителен независимо от ситуации, все время, сознавая своё состояние или нет. Нормальный человек способен различать искренние комплименты от неискренних; невротик же не отличает одно от другого, или во всех случаях пренебрегает тем и другим. Нормальный человек может обозлиться, почувствовав, что его вводят в заблуждение; невротик может злобно реагировать на любой намёк, даже понимая, что это делается в его собственных интересах. Нормальный человек может быть иногда нерешителен, когда речь идёт о важном или трудном деле; невротик, может быть нерешителен всегда. Однако, жёсткость лишь в тех случаях указывает на невроз, когда она отклоняется от принятых культурных стандартов. Жёсткая подозрительность ко всему новому или странному является нормальной чертой значительной части крестьян в западной цивилизации; жёсткую установку на скупость у мелкого буржуа надо также считать нормальной жёсткостью.

Расхождение между возможностями личности и её фактическими достижениями в жизни может объясняться лишь внешними факторами. Но это расхождение указывает на невроз, если личность остаётся непродуктивной вопреки её дарованиям, в благоприятных для её развития внешних условиях. Мы имеем дело с неврозом также в том случае, когда человек не чувствует себя счастливым, несмотря на все имеющиеся для этого условия; или, например, когда красивая женщина ощущает, что не может быть привлекательной для мужчин. Иными словами, у невротика есть ощущение, будто он сам себе мешает.

Оставив в стороне явную картину и присмотревшись к динамике, производящей неврозы, мы обнаруживаем важный общий фактор, присутствующий во всех неврозах: это беспокойство и направленные против него механизмы. Как бы ни была сложна структура невроза, беспокойство – это двигатель, запускающий и поддерживающий невротический процесс. Смысл этого утверждения будет выяснен в следующих главах; поэтому я не привожу здесь иллюстрирующих его примеров. Но даже если оно принимается в качестве основной гипотезы, оно нуждается в более подробном изложении.

В том виде, как было высказано это утверждение, оно кажется слишком общим. Беспокойства или страхи – мы будем сначала применять оба этих термина, не делая между ними различия – поистине вездесущи, точно так же, как направленные против них защитные механизмы. Эти реакции не ограничиваются человеком. Когда животное, испуганное какой-нибудь опасностью, бросается в контратаку или обращается в бегство, перед нами точно та же картина страха и защиты от него. Те же факторы страха и защиты присутствуют, когда мы боимся удара молнии и устанавливаем на своей крыше громоотвод, или когда мы боимся несчастного случая и покупаем страховой полис. Они присутствуют в различных специфических формах в каждой культуре и могут быть в ней институциализированы¹⁴, как, например, ношение амулетов в защиту от сглаза, ритуалы, охраняющие от влияния мёртвых, или табу, запрещающие общение с женщинами во время менструаций, во избежание исходящих от них дурных воздействий.

Эти черты сходства соблазняют нас сделать логическую ошибку. Если факторы страха и защиты играют важную роль в неврозах, почему не принять такие институциализированные формы защиты от страха за доказательство существования “культурных” неврозов? Ошибка такого умозаключения состоит в том, что два явления не обязательно тождественны, если у них есть некоторая общая черта. Вы ведь не скажете, что дом – это скала, хотя в них входит один и тот же материал, камень. В чём же состоят характерные черты невротических страхов и механизмов защиты, делающие их специфически невротическими? Может быть, дело в том, что невротические страхи – продукт воображения? Это неверно, потому что страх перед мёртвыми можно было бы также назвать воображаемым; в обоих случаях мы поддаёмся впечатлению, основанному на недостаточном понимании. Может быть, дело в том, что невротик в действительности не знает, чего боится? И это неверно, потому что первобытный человек тоже не знает, почему он боится мёртвых. Различие здесь не связано со степенью осознания или рациональности, а состоит в двух следующих факторах.

Во-первых, условия жизни в каждой культуре порождают некоторые страхи. Они могут вызываться внешними опасностями (природа, враги). Формами общественных отношений (возбуждение враждебности угнетением, несправедливостью, вынужденной зависимостью или фрустрацией), традициями культуры (традиционным страхом перед злыми духами, страхом нарушить табу), независимо от происхождения таких традиций. Индивид может испытывать эти страхи в большей или меньшей степени, но вообще разумно предполагать, что они навязываются каждому индивиду, живущему в этой культуре, так что никто их не может избежать. В отличие от этого, невротик переживает не только страхи, свойственные всем индивидам его культуры, но, вследствие условий его индивидуальной жизни – впрочем, тесно переплетённых с общими условиями – он переживает также страхи, количественно или качественно отличающиеся от входящих в культурный стандарт.

Во-вторых, существующие в данной культуре страхи устраняются общими защитными средствами (такими, как табу, ритуалы, обычаи). Как правило, эти средства представляют более экономные способы обращения со страхами, чем защитные механизмы невротика, устроенные иначе. Таким образом, нормальный человек, хотя и вынужденный испытывать страхи его культуры и применять ее защитные средства, способен, как правило, реализовать свои возможности и наслаждаться всем, что жизнь может ему предложить. Иначе говоря, нормальный человек, способен извлечь максимальную пользу из возможностей своей культуры. В отрицательной же форме можно сказать, что он страдает не больше, чем это неизбежно в его культуре. С другой стороны, невротик непременно страдает больше, чем средний человек. Он неизменно должен платить непомерную цену за свои защитные средства, состоящую в ослаблении его жизненной силы и способности к самовыражению, или, более специфическим образом, в ослаблении его способности достигать своих целей и наслаждаться жизнью, что выражается в указанных выше расхождениях. В самом деле, невротик это во всех случаях страдающий человек. Я не упомянула об этом факте, перечисляя характеристики всех неврозов, заметные при поверхностном наблюдении; дело в том, что он может быть и не заметен извне. Да и сам невротик может не сознавать, что он страдает.

Рассматривая страхи и защитные механизмы, я опасаюсь, что многие из читателей испытывают уже некоторое нетерпение, считая излишним обсуждать во всех подробностях, что представляет собой столь простая вещь, как невроз. Могу сказать в свою защиту, что психические явления всегда запутанны, так что простые по видимости вопросы никогда не имеют простых ответов, и что это затруднение, встретившееся в самом начале, вовсе не составляет исключения, а будет сопровождать нас в течение всей книги, за какую бы проблему мы ни взялись. Особая трудность в описании невроза состоит в том, что удовлетворительный ответ не может быть получен одними только психологическими, или только социологическими средствами, а требует привлечения поочерёдно тех и других, что и было сделано выше. Если бы мы хотели рассматривать невроз лишь с точки зрения его динамики и психической структуры, то нам пришлось бы сконструировать понятие нормального человека; но такого человека не существует. Мы сталкиваемся со всё возрастающими трудностями, пересекая границу своей страны, или стран с подобной культурой. Если же рассматривать невроз лишь с социологической точки зрения, как простое отклонение от стандартов поведения, принятых в некотором обществе, то мы грубо пренебрежём всем, что нам известно о психологических особенностях невроза, и ни один психиатр, ни в одной научной школе или стране, не признает такое описание соответствующим его привычному представлению о том, что называется неврозом. Примирение обоих подходов состоит в таком методе наблюдения, который принимает во внимание и отклонения в видимой картине невроза, и отклонения в динамике психических процессов, не придавая ни тем, ни другим первичного и решающего значения. Оба подхода следует соединить. По такому пути мы и следовали, отмечая, что страх и механизмы защиты от него являются одной из главных движущих сил невроза, но составляют невроз лишь в том случае, если они отклоняются в качественном или количественном отношении от страхов и механизмов защиты, стандартных в данной культуре.

Мы должны сделать ещё один шаг в том же направлении. Есть ещё одна важная особенность невроза – наличие противоборствующих стремлений в личности невротика, о которых сам он не подозревает, или, во всяком случае, не понимает их подлинного смысла, и с которыми он пытается достигнуть некоторого компромисса путём автоматического поведения. Именно эту последнюю особенность невроза, в её разнообразных формах, всегда подчёркивал Фрейд, считавший её неизбежной составляющей частью неврозов. Невротические конфликты отличаются от обычно существующих в данной культуре не своим содержанием, и не тем обстоятельством, что они преимущественно бессодержательны – обычные конфликты культуры могут не отличаться от них ни тем, ни другим – а тем, что невротические конфликты более остры и более выразительны. Невротическая личность ищет и находит компромиссные решения – не случайно именуемые невротическими – и эти решения менее удовлетворительны, чем решения среднего индивида; они достигаются с большим ущербом для всей личности человека.

В заключение этого обсуждения мы должны признать, что не можем ещё дать законченное определение невроза; но мы в состоянии уже его описать: невроз – это психическое расстройство, вызванное страхами и защитными механизмами от этих страхов, а также попытками найти компромиссные решения конфликтов между противоборствующими стремлениями. С практической стороны целесообразно называть такое расстройство неврозом лишь в том случае, если оно отклоняется от стандарта, свойственного данной культуре.

Глава 2
Причины, побуждающие изучать “невротическую личность нашего времени”

Поскольку нас интересуют преимущественно способы воздействия невроза на личность, объём нашего исследования будет ограничен в двух смыслах. Во-первых, невроз может развиться в индивиде, личность которого в других отношениях не нарушена и не искажена, в виде реакции на внешнюю ситуацию, наполненную конфликтами. Рассмотрев сначала природу некоторых основных психических процессов, мы вернёмся к таким случаям и опишем вкратце структуру этих простых ситуационных неврозов¹⁵. Мы интересуемся, главным образом, не ими, поскольку они не обнаруживают невротическую личность, а всего лишь свидетельствуют о временном отсутствии адаптации к данному трудному положению. Говоря о неврозах, я буду иметь в виду неврозы характера, то есть такие заболевания, при которых – хотя симптоматическая картина может в точности напоминать картину ситуационного невроза – главное расстройство состоит в деформациях характера¹⁶. Они являются результатом незаметного хронического процесса, начинающегося, как правило, в детстве и затрагивающего, с большей или меньшей интенсивностью, бóльшие или меньшие части личности. На первый взгляд, невроз характера также может показаться продуктом реального ситуационного конфликта, но тщательно собранные сведения о жизни человека показывают, что эти тяжёлые черты характера существовали задолго до возникновения некоторой затруднительной ситуации, что и сама эта трудность в значительной степени вызвана ранее существовавшими личными проблемами, и более того, что этот человек невротически реагирует на такую жизненную ситуацию, которая не вызвала бы у здорового индивида вообще никакого конфликта. Ситуация попросту обнаруживает наличие невроза, который мог существовать уже давно.

Во-вторых, нас не так уж интересует симптоматическая картина невроза. Нас интересуют главным образом сами расстройства характера, поскольку деформации личности составляют неизменно встречающуюся картину в неврозах, между тем как симптомы в клиническом смысле могут варьировать, или вовсе отсутствовать. Также и с культурной точки зрения образование характера важнее, чем симптомы, потому что именно характер, а не симптомы, определяет поведение человека. По мере нарастания знаний о структуре неврозов и понимания, что излечение симптома не обязательно означает излечение невроза, психоаналитики, вообще говоря, переместили свои интересы, уделяя больше внимания не симптомам, а деформациям характера. Образно выражаясь, можно сказать, что невротические симптомы – это не сам вулкан, а лишь его извержение, тогда как патогенный конфликт, подобно вулкану, запрятан глубоко в личности индивида и не известен ему самому.

Оговорив эти ограничения, мы можем задать вопрос, есть ли у нынешних невротических личностей столь существенные общие черты, чтобы можно было говорить о невротической личности нашего времени.

Что касается деформаций характера, сопровождающих различные типы неврозов, то нас скорее поражает их разнообразие, чем сходство. Например, истерический характер решительно не похож на компульсивный¹⁷. Впрочем, различия, столь бросающиеся в глаза, суть различия в механизмах, или, в более общей терминологии, различия в путях проявления двух видов расстройства и в способах разрешения соответствующих конфликтов; сюда относится значительная роль проекции в истерическом типе, по сравнению с интеллектуализацией конфликта в компульсивном типе. С другой стороны, сходства, которые я имею в виду, относятся не к проявлениям и не к путям их возбуждения, а к содержанию самого конфликта. Точнее, сходства заключаются не столько в переживаниях, генетически вызвавших расстройство, а в конфликтах, реально движущих человека.

Чтобы обнаружить движущие силы и их видоизменения, необходимо одно предварительное допущение. Фрейд и большинство аналитиков подчёркивали как основной принцип, что задача анализа выполняется путём раскрытия либо сексуальных корней некоторого импульса (например, специфических эрогенных зон), либо инфантильных образцов, повторением которых считается этот импульс. Хотя я разделяю убеждение, что полное понимание невроза невозможно без восстановления истории, доведённого до условий раннего детства, я полагаю, что генетический подход, при его одностороннем применении, скорее запутывает, чем проясняет рассматриваемый вопрос, поскольку он ведёт к пренебрежению реально существующими подсознательными стремлениями и их взаимодействием с иными наличными стремлениями, такими, как побуждения, страхи и защитные меры. Генетическое понимание полезно лишь в той мере, в какой оно содействует функциональному пониманию.

Исходя из такого убеждения, я обнаружила, что при анализе самых разнообразных видов личности, с различными типами неврозов, различающихся возрастом, темпераментом и интересами, происходящих из разных общественных слоёв, содержание динамически центральных конфликтов и их взаимодействия были во всех случаях весьма сходны¹⁸. Мой опыт психоаналитической практики был подтверждён изучением людей вне этой практики и персонажей литературы. Если освободить повторяющиеся проблемы невротиков от фантастических или нелепых черт, которые эти проблемы нередко принимают, то трудно не заметить, что они лишь количественно отличаются от проблем, беспокоящих нормального человека нашей культуры. В подавляющем большинстве все мы сталкиваемся с проблемами соревнования, страхом неудачи, эмоциональной изоляцией, недоверием к людям и к самим себе; и все эти проблемы, как и многие другие, встречаются при неврозах.

Тот факт, что большинство индивидов некоторой культуры сталкиваются с одними и теми же проблемами, приводит к заключению, что эти проблемы создаются специфическими условиями жизни, присущими этой культуре. Поскольку в других культурах движущие силы и сами конфликты отличны от наших, представляется очевидным, что наши проблемы вовсе не относятся к “природе человека” вообще.

Таким образом, говоря о невротической личности нашего времени, я не только имею в виду, что имеются невротические личности с существенными общими чертами, но также и то, что эти основные черты сходства выработаны, главным образом, трудностями, свойственными нашему времени и нашей культуре. И насколько это позволяют мои познания в социологии, я покажу в дальнейшем, какие именно трудности нашей культуры ответственны за наши психические конфликты.

Справедливость моих предположений об отношениях между культурой и неврозом должна быть проверена совместными усилиями антропологов и психиатров. Психиатрам следовало бы изучить при этом не только способы проявления неврозов в различных культурах, как это уже делалось с точки зрения формальных критериев, таких, как частота, интенсивность и типы неврозов; они должны были бы изучить их, в особенности, с точки зрения основных конфликтов, порождающих неврозы. Антропологам следовало бы изучить те же культуры с точки зрения психических трудностей, создаваемых ими для индивида. Один из способов, в которых проявляется сходство основных конфликтов, есть сходство установок, открытых для поверхностного наблюдения. Под поверхностным наблюдением я понимаю то, что хороший наблюдатель может обнаружить без использования психоаналитической техники, в применении к лицам, с которыми он хорошо знаком, – к самому себе, своим друзьям, членам своей семьи и своим коллегам. Я начну с краткого обзора таких возможных наблюдений.

Наблюдаемые при этом установки можно приблизительно классифицировать следующим образом: во-первых, это установки, относящиеся к способам давать и получать любовь¹⁹; во-вторых, установки, относящиеся к самооценке²⁰; в-третьих, установки, относящиеся к самоутверждению; в-четвёртых, агрессивность; в-пятых, сексуальность.

Что касается первой из этих установок, то одной из преобладающих тенденций невротиков нашего времени является их чрезмерная зависимость от одобрения или от любви других людей. Все мы хотим нравиться людям, хотим, чтобы нас ценили; но у невротика зависимость от любви или одобрения других несоразмерна реальному значению этих других людей в его жизни. Все мы хотим нравиться тем, к кому испытываем симпатию; но невротик жаждет одобрения или привязанности, не делая различия между людьми, независимо от того, дорожит ли он этими людьми и ценит ли их мнение. Чаще всего он не отдаёт себе отчёта в этом беспредельном стремлении нравиться, но выдаёт свою установку проявлением ранимости, когда её не удаётся удовлетворить. Например, он может обидеться, если кто-нибудь не примет его приглашения, не позвонит ему по телефону в течение какого-то времени, или попросту разойдётся с ним во мнениях по какому-нибудь вопросу. Такая повышенная чувствительность может прикрываться установкой “безразличия”.

Далее, имеется заметное противоречие между потребностью невротика в любви и его собственной неспособностью любить. Чрезмерная требовательность в отношении собственных желаний может сопровождаться таким же недостатком внимания к желаниям других. Такое противоречие не всегда проявляется видимым образом. Может случиться, например, что невротик чрезмерно внимателен к людям и старается всем услужить, но в подобных случаях заметно, что он действует компульсивно, а вовсе не с теплотой спонтанного чувства.

Вторая черта невротика, бросающаяся в глаза при поверхностном наблюдении, – это его внутренняя неуверенность, выражающаяся в указанной уже зависимости от других. Во всех случаях неизменно проявляются ощущения неполноценности и неспособности. Они могут обнаружиться разными способами – как, например, убеждение в собственной некомпетентности, глупости или непривлекательности – и могут существовать без всякого реального основания. Представление о собственной глупости может быть у необычно умных людей, а представление о собственной непривлекательности – у самых красивых женщин. Такие ощущения неполноценности могут проявляться открыто в виде жалоб или озабоченности, или же предполагаемые недостатки считаются чем-то само собой разумеющимся, не заслуживающим размышления. С другой стороны, они могут прикрываться компенсирующей потребностью в самовозвеличении, компульсивным стремлением производить впечатление, воздействовать на других и на самого себя всевозможными атрибутами, доставляющими в нашей культуре престиж: деньгами, картинами старых мастеров, старинной мебелью, женщинами, связями с выдающимися людьми, путешествиями, или высокими познаниями. На переднем плане может оказаться та или другая из описанных тенденций, но, как правило, можно заметить присутствие обеих.

Третья группа установок относится к самоутверждению; они включают определённые виды заторможенности. Под самоутверждением я понимаю акт утверждения собственной личности или собственных притязаний; я применяю этот термин без часто связываемого с ним представления о неоправданном стремлении привлечь к себе внимание. В этом отношении невротики проявляют всевозможные виды заторможенности. Они испытывают торможение, когда выражают свои желания или о чём-то просят; когда делают что-то в собственных интересах; когда высказывают обоснованную критику; когда что-нибудь заказывают; когда выбирают себе знакомых, общаются с людьми, и так далее. Бывают также формы заторможенности, относящиеся, так сказать, к поддержанию собственной позиции: невротик часто не способен защититься от нападения; или не способен сказать “нет”, когда не хочет исполнить чьё-нибудь желание – например, продавщице, желающей продать ему ненужный товар, человеку, приглашающему его на званый вечер, или женщине, предлагающей ему “заняться любовью”²¹ (то же касается, соответственно, сопротивления невротички аналогичному предложению мужчины). Бывают, наконец, торможения, относящиеся к знанию собственных желаний: трудность принять решение, составить собственное мнение, выразить стремление к собственной выгоде. Такие желания полагается скрывать: одна из моих знакомых в своих рассказах о себе помещает “кино” в раздел образования, а “выпивку” в категорию здоровья. В этой последней группе особенно важна неспособность к планированию²² независимо от того, имеется ли в виду план какой-нибудь поездки, или план всей жизни: невротик позволяет себе плыть по течению, даже в таких важных решениях, как выбор профессии или вступление в брак; у него нет ясного представления, чего он хочет от жизни. Его подгоняют лишь некоторые невротические страхи, как это можно видеть в случае человека, старающегося накопить деньги из страха обеднеть, или вступающего в бесконечные любовные связи из страха найти себе конструктивное занятие.

В четвёртой группе установок речь идёт об агрессивности, под которой я понимаю, в противоположность установкам на самоутверждение, стремление совершать действия, направленные против кого-то, нападать, унижать, вмешиваться не в своё дело, вообще склонность к враждебному поведению. Расстройства этого рода проявляются в двух совершенно различных формах. Один из способов – быть агрессивным, доминирующим, сверхтребовательным, всем распоряжаться, всех высмеивать, у всех находить недостатки. Иногда люди с такими установками сознают, что они агрессивны; но чаще они ни в малейшей степени этого не подозревают, а субъективно убеждены, что они просто честные люди, всего лишь выражающие своё мнение, или даже скромны в своих требованиях, хотя в действительности они ведут себя оскорбительно и навязчиво. У других людей те же расстройства проявляются в противоположной форме. При поверхностном наблюдении у них заметна установка считать себя в любом случае осмеянным, угнетённым, оскорблённым, обманутым или униженным. Такие люди тоже нередко не подозревают, что это лишь их собственная установка, а исполнены горькой уверенности, что весь мир против них и старается всячески им докучать.

Особенности, относящиеся к пятому виду, то есть к сексуальной сфере, можно в общих чертах классифицировать в зависимости от того, наблюдается ли компульсивная потребность в половой деятельности, или заторможенность по отношению к ней. На каждом шаге, ведущем к половому удовлетворению, могут проявиться торможения. Они могут возникнуть от приближения лица другого пола, при ухаживании, в самом выполнении половых функций, или в получении удовольствия от них. Все особенности, описанные в предыдущих группах, относятся и к сексуальным установкам.

Описания установок, приведённые выше, можно было бы сделать гораздо подробнее. Впрочем, в дальнейшем мне придётся ещё вернуться к каждой из них, а теперь более исчерпывающее описание вряд ли много прибавило бы к нашему пониманию. Чтобы лучше их понять, надо рассмотреть вызывающие их динамические процессы. Зная лежащие в основе динамические процессы, мы убедимся, что все эти установки, на первый взгляд не имеющие ничего общего, структурно связаны между собой.

Глава 3
Беспокойство

Прежде чем перейти к более подробному обсуждению современных неврозов, мне надо вернуться к одному из вопросов, намеренно отложенных в первой главе, и объяснить, что я называю беспокойством. Это важно, потому что беспокойство, как я уже сказала, является динамическим центром невроза и нам придётся, следовательно, всё время иметь с ним дело.

До сих пор я применяла этот термин как синоним “страха”, указав на связывающее их родство. В самом деле, то и другое – эмоциональные реакции на опасность, сопровождающиеся сходными физическими ощущениями, такими, как дрожь, учащённое дыхание, усиленное сердцебиение, которое может быть столь резким, что внезапный страх может вызвать смерть. Но между этими явлениями есть разница.

Если мать боится, что её ребёнок умрёт, лишь потому, что у него выскочил прыщ или с ним случилась небольшая простуда, мы называем это беспокойством; если же она боится, когда ребёнок серьёзно болен, такую реакцию мы называем страхом. Если человек боится высоты, или боится обсуждать хорошо известную ему тему, мы называем его реакцию беспокойством; если же он боится, потеряв дорогу высоко в горах во время бури, мы говорим, что это страх. В таких случаях видно простое и отчётливое различие: страх – это реакция, соразмерная наличной опасности, тогда как беспокойство – реакция, не соразмерная опасности, или даже реакция на воображаемую опасность²³.

В таком определении есть, впрочем, недостаток, состоящий в том, что решение о соразмерности реакции зависит от среднего уровня знаний, имеющегося в данной культуре. Но если даже, с точки зрения такого знания, некоторая установка объявляется неосновательной, невротик без труда найдёт для своего поведения рациональное основание. В самом деле, если вы скажете пациенту, что его страх подвергнуться нападению какого-нибудь безумца – всего лишь невротическое беспокойство, он может втянуть вас в бесконечный спор. Он станет утверждать, что его страх имеет реальное основание, и будет ссылаться на разные происшествия в этом роде. Точно так же упрям будет человек из примитивного племени, если сказать ему, что его реакция страха не соответствует подлинной опасности. Например, если его племя налагает табу на некоторое животное, он будет смертельно испуган, случайно поев запрещённое мясо. В качестве внешнего наблюдателя вы назовёте эту реакцию несоразмерной, даже полностью лишённой оснований, но если вы знаете верования этого племени, запрещающие употребление этого мяса, то вы поймёте, что для этого человека ситуация представляет реальную опасность, потому что может причинить ущерб охотничьим и рыболовным угодьям или вызвать какую-нибудь болезнь.

Есть, впрочем, различие между беспокойством первобытных людей и беспокойством, которое считается невротическим в нашей культуре. Предмет невротического беспокойства, в отличие от беспокойства первобытного человека, не соответствует общепринятому мнению. Но если понять смысл беспокойства, то в обоих случаях у нас исчезает впечатление, что перед нами несоразмерная реакция. Есть, например, люди, одержимые беспокойством по поводу смерти; но, с другой стороны, из-за испытываемых ими страданий у них есть тайное желание умереть. Таким образом, их разнообразные страхи, касающиеся смерти, сочетаются с их тайным стремлением к смерти, что и создаёт сильное предчувствие неизбежной опасности. И если вы знаете все эти факторы, то вам придётся назвать такое беспокойство по поводу смерти адекватной реакцией. Другой, более простой пример представляет страх высоты – у края пропасти, или у открытого окна на высоком этаже, или на высоком мосту. Опять-таки, постороннему наблюдателю такая реакция страха кажется несоразмерной. Но в этой ситуации у человека может возникнуть или проявиться конфликт между желанием жить и соблазном, по той или иной причине, прыгнуть с высоты. Может оказаться, что именно этот конфликт вызывает у него беспокойство.

Все эти соображения побуждают нас несколько изменить наше определение. Мы скажем, что и страх, и беспокойство – соразмерные реакции на опасность, но в случае страха опасность очевидна и объективна, тогда как в случае беспокойства она скрыта и субъективна. Это значит, что интенсивность беспокойства пропорциональна значению данной ситуации для оказавшегося в ней человека; причины же, по которым он так обеспокоен, ему по существу не известны. Поняв, в чём состоит различие между страхом и беспокойством, мы приходим к практическому выводу, что так называемый метод убеждения – когда пытаются убедить невротика, что его беспокойство лишено оснований – не ведёт к цели. Его беспокойство относится не к реально существующей ситуации, а к его собственному представлению об этой ситуации. Следовательно, терапевтическая задача неизбежно состоит в раскрытии значения этой ситуации для данного человека.

Уяснив себе, что мы будем называть беспокойством, мы хотим теперь понять его роль. Средний человек нашей культуры вряд ли сознаёт, какое важное значение имеет беспокойство в его жизни. Обычно он помнит лишь, что у него было некоторое беспокойство в детстве, что иногда у него бывали беспокойные сны, и что в необычных ситуациях, например, перед важным разговором с влиятельным лицом или перед экзаменом, у него были неприятные предчувствия.

Сведения, которые мы получаем на этот счёт у невротиков, весьма разнородны. Некоторые невротики вполне сознают, что их преследует беспокойство. Проявления его варьируют в широчайших пределах: оно может принимать форму рассеянного беспокойства, или приступов беспокойства; может быть связано с определёнными ситуациями или видами деятельности, например, с высотой, с выходом на улицу или с публичными выступлениями; может иметь определённое содержание, например, предчувствие сумасшествия, заболевания раком, или опасение проглотить булавку. Другие невротики отдают себе отчёт в том, что у них бывает время от времени беспокойство, зная или не зная вызывающие его условия, но не придают ему никакого значения. Наконец, есть такие невротики, которые сознают лишь, что у них бывают депрессии, ощущения несостоятельности, расстройства половой жизни и тому подобное, но не имеют понятия о том, что у них есть или было когда-нибудь беспокойство. Но более внимательное исследование обычно показывает, что это их первоначальное утверждение неверно. При анализе таких личностей неизменно обнаруживается, что в скрытом виде у них столько же беспокойства, как и в первой группе, если не больше. Анализ заставляет этих невротиков осознать бывшие у них беспокойства, вспомнить беспокойные сновидения и ситуации, когда у них были предчувствия. Но обычно они признают не больше беспокойства, чем в нормальных случаях. Это наводит на мысль, что у человека может быть беспокойство без его ведома.

При таком способе рассмотрения вся важность этой проблемы не видна. Она является частью другой, более широкой проблемы. У нас бывают столь мимолётные чувства симпатии, раздражения, подозрения, что они едва достигают нашего сознания, и столь преходящие, что мы их забываем. Такие чувства могут быть и в самом деле несущественными и преходящими; но за ними может стоять также большая динамическая сила. Степень осознания какого-нибудь чувства ничего не говорит о его силе или значении²⁴. В применении к беспокойству это значит, что мы не только можем испытывать беспокойство, не зная об этом; более того, беспокойство может быть, без нашего ведома, определяющим фактором нашей жизни.

В самом деле, мы готовы, по-видимому, на любые издержки и усилия, чтобы избежать беспокойства, избавиться от этого ощущения. Для этого есть много причин; самая обычная из них в том, что сильное беспокойство – одно из самых мучительных переживаний, бывающих у человека. Пациенты, пережившие сильный приступ беспокойства, говорят, что предпочли бы лучше умереть, чем испытать это снова. Кроме того, некоторые элементы, входящие в аффект беспокойства, могут быть для индивида особенно невыносимы. Один из них – это чувство беспомощности. Человек может быть активен и смел перед лицом большой опасности. Но в состоянии беспокойства он чувствует себя беспомощным, и в самом деле – он беспомощен. Беспомощное состояние особенно невыносимо для тех людей, для кого преобладающим идеалом является сила, власть, господство над любой возможной ситуацией. Под впечатлением видимой неадекватности своей реакции они негодуют на неё, как если бы она свидетельствовала о слабости или трусости.

Другой элемент беспокойства – его кажущаяся иррациональность. Для некоторых людей невыносимо попасть под власть каких-нибудь иррациональных факторов. Особенно тяжело переносят это люди, втайне опасающиеся поддаться действию иррациональных сил, действующих внутри них, и выработавшие автоматический навык сохранить строгий интеллектуальный контроль. Такие люди на сознательном уровне не выносят никаких иррациональных элементов. Кроме индивидуальной мотивации, только что описанная реакция содержит и культурный фактор, поскольку наша культура придаёт особое значение рациональному мышлению и рассматривает иррациональность, или всё за неё принимаемое, как нечто заслуживающее презрения.

В некоторой степени с этим связан ещё один элемент беспокойства: иррациональный характер беспокойства сам по себе уже является косвенным предостережением, что в нашем устройстве что-то разладилось, и тем самым ставит перед нами проблему пересмотреть некоторые вещи внутри нас. Это не значит, что мы сознательно воспринимаем её как проблему; но неявно она присутствует, признаём мы это или нет. Никто из нас не любит таких проблем; можно сказать, что мы вряд ли сопротивляемся чему-нибудь сильнее, чем осознанию необходимости изменить что-то в собственных установках. Чем безнадёжнее человек запутывается в своём механизме страха и защиты, тем сильнее он цепляется за иллюзию, будто он всегда прав и во всем благополучен, инстинктивно отвергая любой, хотя бы косвенный намёк, что в нём самом нечто не в порядке и должно быть изменено.

Нашей культуре известны четыре главных способа избежать беспокойства: его можно рационализировать; отрицать; наркотизировать; наконец, можно избегать всех мыслей, чувств, побуждений и ситуаций, вызывающих его. Первый метод – рационализация – лучше всего позволяет человеку объяснить уклонение от ответственности. Он состоит в том, что беспокойство превращается в рациональный страх. Если не принять во внимание психическое значение такого сдвига, то можно подумать, что он мало что меняет. В самом деле, чрезмерно попечительная мать одинаково заботится о своих детях, независимо от того, признаёт ли она своё беспокойство, или истолковывает его как оправданный страх. Вы можете сколько угодно раз повторять с такой матерью один и тот же эксперимент: говорить ей, что её реакция – не рациональный страх, а беспокойство, так что эта реакция не соразмерна имеющейся опасности, а содержит в себе личные факторы. Она отвергнет все такие инсинуации и будет со всей энергией доказывать, что вы во всём неправы. Разве не правда, что Мери подхватила эту заразу в детском саду? Разве не правда, что Джонни сломал себе ногу, взбираясь на дерево? Разве вы не слышали, как один мужчина недавно подманивал детей, предлагая им пирожные? Как же вы не видите, что всё её поведение полностью продиктовано любовью и чувством долга?²⁵

Каждый раз, когда мы сталкиваемся с такой энергичной защитой иррациональных установок, мы можем быть уверены, что защищаемая установка имеет для данного индивида важные функции. Описанная выше мать, которой угрожает опасность стать беспомощной жертвой своих эмоций, чувствует, что она может что-то активно делать в данной ситуации. Не признавая своих слабостей, она может гордиться своим образцовым поведением. Не признавая, что её установка проникнута иррациональными элементами, она воспринимает себя как вполне рациональную, правильную личность. Не видя и не признавая, что ей надо нечто изменить в самой себе, она может всё время сваливать ответственность на внешний мир, избегая тем самым понимания собственных мотивов. Разумеется, за все эти временные преимущества ей приходится расплачиваться тем, что она никогда не избавится от своих тревог. Но особенно приходится расплачиваться детям. Всего этого она не понимает, а в конечном счёте и не хочет понять, потому что в глубине души она цепляется за иллюзию, будто может ничего не менять в самой себе, но иметь при этом все преимущества, какие дала бы ей такая перемена.

Этот же принцип справедлив во всех случаях, когда беспокойство считается рациональным страхом, каково бы ни было его содержание: это может быть страх родить ребёнка, заболеть, ошибиться в диете, попасть в катастрофу или разориться.

Второй способ избежать беспокойства состоит в том, что отрицается его существование. В таких случаях в отношении беспокойства вообще ничего не делается, за исключением его отрицания, то есть оно исключается из сознания. Всё, что здесь проявляется – это физические симптомы, сопутствующие страху или беспокойству: дрожь, потливость, учащённое сердцебиение, ощущение удушья, частые позывы к мочеиспусканию, понос, рвота и, в психической области, непоседливость, торопливость или скованность, напоминающая паралич. У нас могут быть все эти чувства и физические ощущения, когда мы испытываем страх и это сознаём; но они могут быть и единственным наблюдаемым выражением существующего, но подавленного беспокойства. В таком случае всё, что индивид знает о своём состоянии, сводится к внешним фактам: к тому, что в некоторых условиях ему приходится часто мочиться, что его тошнит в поездах, что время от времени он потеет во время сна, и всё это без какой-либо физической причины.

Возможно также сознательное отрицание беспокойства, то есть сознательная попытка его преодолеть. Это напоминает происходящее на нормальном уровне, когда человек пытается избавиться от страха, беспечно пренебрегая им. Самый известный пример на нормальном уровне – это солдат, побуждаемый стремлением преодолеть страх и совершающий вследствие этого подвиги.

Невротик тоже может принять сознательное решение преодолеть свое беспокойство. Например, девушка, до самой половой зрелости мучимая беспокойством, особенно в отношении грабителей, сознательно решила пренебрегать своим беспокойством, стала спать одна на чердаке, ходить в одиночку по пустому дому. Первое же сновидение, рассказанное ею при анализе, обнаружило несколько вариаций этой установки. Там были и в самом деле страшные ситуации, но она каждый раз храбро себя вела. В одном случае она услышала ночью, как кто-то ходит в саду, вышла на балкон и крикнула: “Кто там?” Ей удалось избавиться от боязни грабителей, но поскольку не произошло никаких изменений в факторах, вызывавших её беспокойство, другие следствия сохранившегося беспокойства у неё остались. Она все ещё оставалась замкнутой и робкой, чувствовала себя никому не нужной и не могла приняться за какой-либо конструктивный труд.

Очень часто у невротиков не бывает сознательных решений. Нередко процесс протекает автоматически. Отличие от нормального случая состоит при этом не в степени сознательности решения, а в достигнутом результате. Всё, чего может добиться невротик, “собрав все свои силы”, это избавиться от какого-нибудь специального проявления беспокойства, как этого добилась девушка, переставшая бояться грабителей. Я не хочу этим сказать, что недооцениваю такой результат. Он может иметь и практическую, и психическую ценность, повышая самоуважение. Но поскольку такие результаты обычно переоцениваются, надо отметить их отрицательную сторону²⁶. Динамика личности по существу остаётся неизменной; более того, когда невротик не находит больше видимых проявлений своего расстройства, он теряет тем самым жизненно важный стимул с ним бороться.

Во многих неврозах важную роль играет насильственный прорыв беспокойства, и этот процесс иногда смешивается с чем-то другим. Например, агрессивность, проявляемая многими невротиками в определённых ситуациях, часто принимается за прямое выражение подлинной враждебности; между тем, такое поведение может оказаться отчаянным прорывом свойственной невротику робости, под давлением ощущения, будто на него нападают. Хотя здесь присутствует обычно и подлинная враждебность, невротик может разыгрывать гораздо большую агрессивность, чем в действительности испытывает, поскольку беспокойство провоцирует его преодолеть робость.

Третий способ освободиться от беспокойства заключается в том, что его наркотизируют. Это иногда делается сознательно и в буквальном смысле этого слова, употреблением алкоголя или наркотиков. Но есть много способов это делать, при которых связь с беспокойством не очевидна. Один из них состоит в том, что человек погружается в общественную деятельность, гонимый страхом одиночества; ситуация не меняется от того, признаётся ли этот страх как таковой, или проявляется лишь в виде неопределённой тревоги. Другой способ наркотизировать беспокойство – утопить его в работе; такая процедура узнаётся по компульсивному характеру работы, а также по чувству тревоги, возникающему в воскресные и праздничные дни. Той же цели может служить неумеренная потребность в сне, хотя такой сон приносит обычно плохой отдых. Наконец, половая деятельность может играть роль предохранительного клапана, выпускающего беспокойство. Давно известно, что беспокойство может провоцировать компульсивную мастурбацию, но то же справедливо в отношении всевозможных половых отношений. Люди, для которых половая деятельность служит преимущественно средством облегчения беспокойства, становятся чрезвычайно суетливыми и раздражительными, если в течение хотя бы короткого времени лишаются возможности получить половое удовлетворение.

Четвёртый способ избежать беспокойства наиболее рационален: он состоит в том, что избегают всех ситуаций, мыслей и чувств, могущих вызвать беспокойство. Это может быть сознательным процессом; например, если человек боится нырять или ходить в горы, он избегает этих занятий. Точнее говоря, человек может сознавать существование беспокойства и сознавать, что избегает его. Но может быть и так, что человек лишь неясно сознает или вовсе не сознает существования беспокойства. Например, он может оттягивать разные дела, без его ведома связанные с беспокойством, такие, как принятие решений, визит к врачу или писание письма. Или он может “делать вид”, то есть субъективно верить, что некоторые предстоящие ему виды деятельности не имеют значения, например, участие в дискуссии, распределение работы среди служащих, или разрыв с каким-нибудь другим человеком. Или он может “делать вид”, что не любит некоторые вещи, и на этом основании от них отказываться. Например, девушка, боящаяся посещать приёмы из страха, что там на неё не будут обращать внимания, может вообще не ходить на них, заставив себя думать, что она не любит общественных собраний.

Если сделать ещё один шаг, мы приходим к той стадии процесса, когда избежание действует автоматически; это явление торможения. Торможение заключается в неспособности делать, чувствовать или думать определённые вещи, и функция его – избежать беспокойства, которое могло бы возникнуть, если бы человек попытался сделать, почувствовать или подумать об этом. В сознании при этом нет беспокойства, но нет и способности преодолеть торможение сознательным усилием. В наиболее ярком виде торможение проявляется при истерических функциональных расстройствах: истерической слепоте, немоте или параличе конечности. В половой сфере торможения вызывают фригидность и импотенцию, хотя структура таких сексуальных торможений может быть очень сложной. В психической деятельности хорошо известны такие следствия торможения, как неспособность к концентрации, к формированию или выражению мнений, к общению с людьми.

Может быть, стоило бы затратить несколько страниц на простое перечисление разных видов торможений, чтобы дать полное представление о разнообразии их форм и частоте их проявления. Но я думаю, что могу предоставить такую работу читателю, который сам припомнит свои наблюдения на этот счет, потому что в наши дни торможения можно считать хорошо известным и легко распознаваемым явлением, во всяком случае, в их достаточно развитом виде. И всё же, мне кажется полезным вкратце рассмотреть предварительные условия, необходимые для того, чтобы осознать существование торможений. Иначе мы можем недооценить их частоту, поскольку не сознаём, как много у нас торможений.

Прежде всего, чтобы осознать нашу неспособность что-то сделать, мы должны сознавать, что у нас есть желание сделать это. Например, мы должны сознавать, что у нас есть честолюбие, прежде чем сможем понять, что несём в себе торможение на этот счёт. Можно спросить, всегда ли мы знаем, по крайней мере, чего мы хотим. Далеко не всегда. Посмотрим, например, на человека, слушающего чтение газеты и имеющего критические мнения по поводу услышанного. Небольшое торможение может состоять в робости, препятствующей ему выразить свою критику; более сильное торможение помешает ему привести в порядок свои мысли, так что они сложатся у него лишь после окончания дискуссии, или на следующее утро. Но торможение может зайти так далеко, что вообще не позволит ему прийти к этим мыслям, даже если в действительности он настроен критически; в таком случае он может слепо согласиться с услышанным, и даже восхищаться этим, никак не отдавая себе отчёта в своих торможениях. Иначе говоря, если торможение заходит так далеко, что контролирует желания или побуждения, то его существование попросту не сознаётся.

Второй фактор, мешающий осознать торможение, состоит в том, что оно играет очень важную роль в жизни индивида, а потому он предпочитает рассматривать его как неизбежный факт. Если, например, любой вид работы, связанный с соревнованием, вызывает у человека некоторую форму беспокойства, что приводит к сильной усталости после каждой попытки работать, то этот человек может утверждать, что у него нет сил ни для какой работы вообще, и это убеждение защищает его; если же он признал бы в себе наличие торможения, то ему пришлось бы снова приняться за работу, подвергаясь тем самым невыносимому беспокойству.

Третья возможность не сознавать свои торможения снова возвращает нас к культурным факторам. Может оказаться невозможным осознать личные торможения, если они совпадают с принятыми в культуре торможениями, или с существующими идеологиями.

Пациент, у которого были серьёзные торможения, препятствовавшие сближению с женщинами, не сознавал этих торможений, потому что рассматривал своё поведение в свете принятого представления об уважении к женщинам. Торможение, мешающее задавать вопросы, легко обосновывается догмой, почитающей скромность как особенную добродетель; торможение критического мышления, относящегося к общепринятым догмам в политике, религии или какой угодно специальной области деятельности, может оставаться совершенно незамеченным, так что мы не сознаём, какое беспокойство вызывает у нас перспектива наказания, критики или изоляции. Но для того, чтобы правильно судить о такой ситуации, требуется, конечно, весьма детальное знакомство с личными данными. Отсутствие критического мышления не обязательно означает существование торможений; оно может объясняться общей инертностью ума, глупостью или убеждениями, действительно совпадающими с господствующей догмой.

Каждый из трёх описанных факторов может оказаться помехой для распознания имеющихся торможений, так что даже опытные психоаналитики испытывают трудности при их обнаружении. Но если бы мы даже умели их всегда распознать, мы пришли бы всё же к слишком низкой оценке частоты торможений. Ведь надо также принять во внимание всевозможные реакции, которые не являются вполне развитыми торможениями, но находятся на пути к ним. Имея такие установки, мы ещё в состоянии делать некоторые вещи, но связанное с этим беспокойство оказывает определённое влияние на самую деятельность.

Прежде всего, когда мы принимаемся за деятельность, вызывающую у нас беспокойство, мы испытываем ощущение напряжённости, усталости или изнеможения. Например, одна из моих пациенток, лечившаяся от страха ходить по улицам, но всё ещё весьма обеспокоенная по этому поводу, чувствовала себя совершенно изнеможённой после воскресных прогулок. Ясно было, что это изнеможение не связано было с физической слабостью, поскольку у себя дома она могла выполнить тяжёлую хозяйственную работу без всякой усталости. Оно связано было с беспокойством, возникавшим при выходе на улицу; это беспокойство уже настолько уменьшилось, что она могла совершать прогулки, но было все ещё достаточно сильно, чтобы её утомлять. Многие трудности, приписываемые обычно переутомлению от работы, вызываются в действительности не самой работой, а беспокойством по поводу неё, или по поводу отношений с коллегами.

Во-вторых, когда беспокойство связано с некоторым видом деятельности, оно наносит ущерб этой функции. Если, например, человек испытывает беспокойство, отдавая приказы, то он будет делать это в извиняющейся, неэффективной форме. Беспокойство при езде верхом приводит к неспособности управлять лошадью. При этом степень осознания беспокойства может быть различна. Человек может отдавать себе отчёт в том, что беспокойство мешает ему удовлетворительно выполнить свои обязанности; но в других случаях он может лишь думать, что ничего не способен делать как следует.

В-третьих, беспокойство, связанное с некоторой деятельностью, может лишить человека удовольствия, которое она могла бы ему доставить. Это не относится к мелким беспокойствам; напротив, они могут придать занятию добавочную привлекательность. При катании на американских горках такие ощущения лишь усиливают удовольствие; между тем, сильное беспокойство делает это занятие мучительным. Сильное беспокойство, связанное с половыми отношениями, лишает их всякого удовольствия, и человек, не сознающий этого беспокойства, может быть того мнения, что половые отношения ничего не значат.

Последнее обстоятельство кажется противоречащим сказанному выше: я говорила раньше, что ощущение неприязни может использоваться как средство избежать беспокойства, а теперь говорю, что неприязнь может быть следствием беспокойства. В действительности верно и то, и другое. Неприязнь может быть и средством избежать беспокойства, и следствием уже имеющегося беспокойства. Уже этот небольшой пример иллюстрирует трудность понимания психических явлений. Они сложны и запутанны, и мы не сможем продвинуться в области психологии, если не настроим свою мысль, приготовившись рассматривать бесчисленные, переплетающиеся взаимодействия.

Обсуждая вопрос, как можно защититься от беспокойства, мы не имеем в виду дать исчерпывающую картину всевозможных защитных механизмов. Вскоре мы познакомимся с более радикальными способами предотвращения беспокойства, чем описанные выше. Здесь же я хотела, главным образом, обосновать утверждение, что у человека может быть больше беспокойства, чем он это сознает, или может быть беспокойство, когда он этого совсем не сознает; я хотела также продемонстрировать некоторые распространённые явления, в которых его можно обнаружить.

Коротко говоря, беспокойство может скрываться за ощущением физического недомогания, таким, как сердцебиение или усталость; оно может маскироваться всевозможными страхами, на первый взгляд рациональными и обоснованными; оно может быть тайной движущей силой, побуждающей человека предаваться пьянству или погружаться во всевозможные развлечения. Часто оно оказывается причиной неспособности что-нибудь делать, или получать от чего-нибудь удовольствие; и оно неизменно оказывается скрытым мотивом торможения.

По причинам, обсуждаемым дальше, наша культура порождает в принадлежащих ей людях значительное беспокойство. Поэтому у любого из нас, как правило, выработались те или иные из описанных выше защитных механизмов. Чем больше человек невротичен, тем больше его личность проникнута и определяется такими механизмами, и тем больше вещей он не способен делать или не хочет делать, хотя его жизненная сила, умственные способности и образование позволяют этого ожидать. Чем сильнее невроз, тем больше в нём содержится торможений, утончённых или грубых²⁷.

Глава 4
Беспокойство и враждебность

Рассматривая различие между страхом и беспокойством, мы сразу же обнаружили, что беспокойство – это страх, содержащий в себе значительный субъективный фактор. Какую же природу имеет этот субъективный фактор?

Опишем сначала переживания индивида под действием беспокойства. Он ощущает сильную, неизбежную опасность, перед которой сам он совершенно беспомощен. Беспокойство может проявляться в любом виде – это может быть ипохондрический страх заболеть раком, или беспокойство по поводу бури, или боязнь высоты, или какая-нибудь другая подобная фобия – но во всех случаях неизменно присутствуют два фактора: подавляющая опасность и беззащитность перед нею. Иногда индивид чувствует, что опасная сила, перед которой он беспомощен, приходит извне – это буря, рак, несчастный случай и так далее; иногда же он чувствует угрозу со стороны его собственных неуправляемых побуждений – он боится, что может спрыгнуть с высокого места, или зарезать кого-нибудь ножом; иногда опасность ощущается как нечто совершенно неопределённое и неосязаемое, как это часто бывает в приступах внезапного беспокойства.

Но сами по себе такие ощущения характерны не только для беспокойства; они могут быть точно такими же в любой ситуации, в которой имеется реальная подавляющая опасность и реальная беспомощность перед нею. Можно представить себе, что субъективные переживания человека во время землетрясения, или двухлетнего ребёнка при грубом обращении ничем не отличаются от субъективных переживаний невротика, испытывающего беспокойство по поводу бури. В случае страха есть подлинная опасность, и беспомощность объясняется подлинными условиями; тогда как в случае беспокойства опасность порождается или преувеличивается внутренними факторами психики, а беспомощность обусловливается собственной установкой индивида.

Таким образом, вопрос о субъективном факторе беспокойства сводится к более конкретному вопросу: каковы психические условия, создающие ощущение неизбежной сильной опасности и установку беспомощности по отношению к ней? Во всяком случае, психолог обязан поставить такой вопрос. И, разумеется, химическое состояние человеческого тела, которое также может создать ощущение и физические проявления беспокойства, относится к психологическим проблемам не более, чем тот факт, что химическое состояние может вызвать возбуждение или сон.

Занявшись проблемой беспокойства, Фрейд указал нам, как и во многих других проблемах, направление исследования. Он сделал это своим решающим открытием, что заключённый в беспокойстве фактор коренится в наших собственных инстинктивных побуждениях; иными словами, и предчувствуемая в беспокойстве опасность, и ощущение беспомощности перед нею производятся взрывчатой силой наших собственных побуждений. В конце этой главы я рассмотрю взгляды Фрейда подробнее и укажу, в чём мои выводы с ними расходятся.

В принципе, любое побуждение обладает потенциальной способностью вызывать беспокойство, если только его обнаружение и осуществление означало бы угрозу другим жизненно важным интересам или потребностям, и если это побуждение достаточно повелительно и страстно. В эпохи безусловных и строгих сексуальных запретов, например, во времена королевы Виктории²⁸, уступить сексуальным побуждениям нередко означало вполне реальную опасность. Например, незамужняя девушка столкнулась бы с реальной опасностью угрызений совести или общественного осуждения; побуждения к мастурбации также ставили человека перед реальной опасностью: ребёнку угрожали кастрацией, а взрослому юноше внушали, что это может привести к неизлечимой физической или психической болезни. То же справедливо и в наши дни в отношении некоторых извращённых сексуальных побуждений, таких, как экзгибиционизм²⁹ или побуждения, направленные против детей. Что же касается “нормальных” сексуальных побуждений, то в наши дни отношение к ним сделалось столь снисходительным, что люди могут позволить себе признаться в них перед самим собой, или осуществить их в действительности, гораздо реже навлекая на себя серьёзную опасность; таким образом, у них меньше причин опасаться последствий с этой стороны.

Такое изменение культурной установки по отношению к сексу в значительной степени объясняет тот факт, что, по моим наблюдениям, сексуальные побуждения как таковые теперь лишь в исключительных случаях оказываются динамической силой, стоящей за беспокойством. Такое утверждение может показаться преувеличенным, поскольку на первый взгляд складывается впечатление, что беспокойство связано с половыми стремлениями. У невротиков в самом деле часто наблюдается беспокойство, связанное с половыми сношениями, или торможения в этой области вследствие беспокойства. Но, как показывает более внимательный анализ, в основе такого беспокойства лежат обычно не сексуальные побуждения как таковые, а связанные с ними побуждения враждебности, например, побуждение оскорбить или унизить своего партнёра посредством сношения.

В действительности, враждебные побуждения равного рода являются главным источником, производящим невротическое беспокойство. Может быть, это новое утверждение будет тоже сочтено неоправданным обобщением, выведенным из отдельных случаев. Но такие случаи, когда можно установить прямую связь между враждебностью и вызванным ею беспокойством, отнюдь не составляют единственного довода в пользу моего утверждения. Известно, что острый приступ враждебности может быть прямой причиной беспокойства, если проявление этой враждебности означало бы ущерб для целой личности. Вот пример, заменяющий много других. Ф. отправился в горный поход в обществе девушки по имени Мери, к которой он был глубоко привязан. Но при этом он испытывал к ней острую, яростную враждебность, потому что она чем-то вызвала у него ревность. Когда он шёл с нею по тропинке у края пропасти, он ощутил сильный приступ беспокойства, с учащённым дыханием и сердцебиением, от сознательного побуждения столкнуть девушку в пропасть. Структура беспокойств этого рода точно та же, как рассмотренная выше структура беспокойств сексуального происхождения: имеется сильное побуждение, осуществление которого означало бы для личности катастрофу.

Впрочем, у подавляющего большинства людей прямая связь между враждебностью и невротическим беспокойством далеко не очевидна. Поэтому для разъяснения сделанного мною утверждения, что в неврозах нашего времени побуждения враждебности являются главной психологической силой, вызывающей беспокойство, нам придётся более подробно изучить психологические следствия подавления враждебности. Подавить враждебность – значит “сделать вид”, будто всё в порядке, и таким образом воздержаться от борьбы, когда нам надо бороться, или по крайней мере – когда мы хотим бороться. Поэтому первое неизбежное следствие такого подавления состоит в том, что оно порождает ощущение беззащитности, или, точнее, усиливает уже имеющееся ощущение беззащитности. Если враждебность подавляется в условиях, когда интересы человека в самом деле подвергаются угрозе, то другие могут этим воспользоваться и причинить ему ущерб.

Весьма обычный случай этого рода составляют переживания химика С. У С. было, как он полагал, нервное истощение от переутомления работой. Он был необычайно одарённый и весьма честолюбивый человек, не отдавая себе в этом отчёта. По причинам, которые мы оставим в стороне, он подавил свои честолюбивые стремления, и поэтому казался скромным. Когда он поступил на службу в лабораторию крупной химической фирмы, другой служащий, Г., несколько старше его по возрасту и выше по должности, взял его под своё покровительство и выказывал ему все признаки дружелюбия. Вследствие ряда личных факторов зависимости от привязанности других, робости по поводу критики, вынесенной из его предыдущей жизни, непонимания собственного честолюбия и, тем самым, неумения различить его в других – С. с радостью принял дружелюбное отношение, не поняв, что в действительности Г. заботился лишь о собственной карьере. И его лишь слегка обеспокоило, когда Г. однажды доложил в качестве своей собственной идеи нечто существенное для возможного изобретения, что было в действительности идеей С., сообщённой в своё время коллеге в дружеской беседе. На какое-то мгновение С. ощутил недоверие, но поскольку его собственное честолюбие физически выработало в нём огромную враждебность, он сразу же подавил не только возникшую враждебность, но также обоснованную критику и недоверие. Таким образом, он был по-прежнему убеждён, что Г. его лучший друг. И когда Г. отсоветовал ему продолжать некоторое направление работы, он принял этот совет за чистую монету. Когда после этого Г. представил изобретение, которое мог бы сделать С., тот всего лишь почувствовал, что Г. намного превосходит его талантом и умом. Он был счастлив, что у него есть такой чудесный друг. Таким образом, подавив своё недоверие и раздражение, С. не заметил, что в решающих вопросах Г. ему вовсе не друг, а враг. Поскольку С. цеплялся за иллюзию, что другой человек к нему хорошо относится, он стал неспособен защищать свои интересы. Он не понял даже, что затронут его жизненный интерес, и потому не стал за него бороться, позволив другому воспользоваться своей слабостью.

Страхи, преодолеваемые путём подавления, могут быть также преодолены, если сознательно контролировать враждебность. Но от индивида не зависит, контролирует он или подавляет свою враждебность, так как подавление – это рефлекторный процесс. Оно происходит в таких ситуациях, когда для человека невыносимо сознание своей враждебности. В таких случаях, разумеется, сознательный контроль невозможен. Главные причины, по которым для человека может быть невыносимо осознание своей враждебности, состоит в том, что он может любить кого-нибудь и нуждаться в нём, будучи в то же время враждебен к нему; или же он не хочет видеть в себе причины, вызывающие враждебность – например, ревность и собственнические чувства; или, наконец, он боится признать, что в нём вообще есть какая-то враждебность к другим. В таких обстоятельствах подавление – это кратчайший путь к немедленному успокоению. С помощью подавления пугающая враждебность изгоняется из сознания, или удерживается вне сознания. При всей простоте этого утверждения, оно относится к тем положениям психоанализа, которые редко понимают; поэтому я повторю его другими словами: если враждебность подавлена, то человек не имеет ни малейшего представления о том, что он враждебен.

Но самый быстрый способ успокоения со временем может оказаться не самым безопасным. Процесс подавления враждебности или, что лучше передаёт её динамический характер – ярости, удаляет её из сознания человека, но не устраняет. Отрезанная от сознательной личности человека и, тем самым, вышедшая из-под контроля, она вращается в нём, как в высшей степени взрывоопасный аффект и поэтому всегда стремится к разрядке. Взрывчатый характер подавленного аффекта усиливается самим фактом его изоляции, нередко расширяющей его до фантастических размеров.

Если человек отдаёт себе отчёт в своей неприязни, её выражение ограничивается тремя способами. Во-первых, рассмотрение обстоятельств имеющейся ситуации показывает ему, что он может и что не может сделать в отношении своего врага, или предполагаемого врага. Во-вторых, если раздражение касается человека, к которому он вообще относится с восхищением и любовью, или который ему нужен, то раздражение рано или поздно интегрируется в общую систему его чувств. И, наконец, поскольку человек уже выработал некоторое понимание приличного и неприличного поведения, то при его данной личности это понимание также ограничивает его враждебные побуждения.

Если же раздражение подавлено, то доступ к этим ограничивающим механизмам отрезан, так что враждебные побуждения переходят все внутренние и внешние ограничения, хотя бы в воображении. Если бы описанный выше химик последовал своим побуждениям, то он решился бы рассказать другим, как Г. злоупотребил его дружбой, или сообщить своему начальству, что Г. украл у него идею, или помешать Г. развить её. Поскольку, однако, подавленное им раздражение диссоциировалось и расширилось, оно, вероятно, проявлялось в его сновидениях; можно предположить, что во сне он совершал убийство в какой-нибудь символической форме, или превращался в гения, вызывающего у всех восхищение, тогда как другие действующие лица подвергались полному уничтожению.

Самая диссоциация подавленной враждебности ведёт к тому, что она с течением времени усиливается за счёт внешних причин. Если, например, у старшего служащего возникло раздражение против его начальника, сделавшего какое-нибудь распоряжение без обсуждения с ним, и если служащий подавил это раздражение, никогда не возражая против такого образа действий, то его начальник будет, конечно, и дальше действовать через его голову. А это будет все время порождать новое раздражение³⁰.

Другое следствие подавленной враждебности заключается в том факте, что человек отмечает в себе существование крайне взрывчатого неуправляемого аффекта. Прежде чем перейти к обсуждению вытекающих из этого следствий, мы должны рассмотреть один возникающий при этом вопрос. По определению, результат подавления аффекта или побуждения состоит в том, что индивид не сознаёт больше его существования; тем самым, на сознательном уровне он не знает, что у него вообще есть какие-нибудь враждебные чувства к другим. Что же означает тогда моё утверждение, что он “отмечает” в себе подавленный аффект? Ответ заключается в том, что не существует строгой альтернативы между сознанием и подсознанием; как отметил в одной из своих лекций Г.С. Салливан, существует несколько уровней сознания. Подавленные побуждения не только продолжают вызывать аффекты – в чём состоит одно из главных открытий Фрейда – но существует также более глубокий уровень сознания, на котором индивид знает об их существовании. Проще всего это можно объяснить следующим образом: в действительности мы не можем себя обмануть; мы наблюдаем себя гораздо лучше, чем сами это сознаём, точно так же, как мы обычно лучше наблюдаем других, чем сознаём это – о чём, например, свидетельствует правильность нашего первого впечатления о человеке – но у нас могут быть веские причины не отдавать себе отчёт в этих наблюдениях. Чтобы избежать в дальнейшем повторных объяснений, я буду употреблять термин “отмечать” в только что указанном смысле: знать, что происходит внутри нас, не отдавая себе в этом сознательного отчёта.

Эти следствия подавленной враждебности сами по себе могут быть достаточны, чтобы породить беспокойство, предполагая, конечно, что враждебность и потенциальная опасность её для других интересов достаточно велики. Таким образом могут возникнуть состояния с неопределённым беспокойством. Но чаще всего процесс на этом не останавливается, поскольку имеется настоятельная потребность избавиться от опасного аффекта, угрожающего изнутри интересам и безопасности индивида. Тогда начинается второй рефлекторный процесс: индивид “проецирует” свои враждебные побуждения на внешний мир. Первое “притворство”, подавление, влечёт за собой второе: теперь он “делает вид”, будто деструктивные побуждения исходят не от него, а от чего-то или кого-то внешнего. Логически человек, на которого проецируются его враждебные побуждения, должен быть тот же, против которого они направлены. В результате эта личность приобретает теперь в его психике чудовищные размеры, отчасти по той причине, что такая личность наделяется тем же безжалостным характером, какой имеют его собственные подавленные побуждения, а отчасти потому, что в восприятии любой опасности размеры её зависят не только от реальных условий, но и от установки по отношению к ней. Чем более человек беззащитен, тем страшнее ему кажется опасность³¹.

В виде добавочной функции, проецирование служит также потребности в самооправдании. Оказывается, это вовсе не сам индивид хочет обманывать, воровать, эксплуатировать, унижать кого нибудь, а другие хотят причинять всё это ему. Жена, не знающая о своих собственных побуждениях вредить своему мужу, может быть субъективно убеждена в том, что она ему вполне предана, и с помощью описанного механизма может считать мужа грубым тираном, намеренно обижающим её.

Процесс проекции может в некоторых случаях (но не всегда) сопровождаться другим процессом, служащим той же цели: подавленным побуждением может завладеть страх возмездия. В таком случае человек, желающий оскорблять, надувать, обманывать других, боится также, что они всё это будут делать с ним. Я оставляю открытым вопрос, насколько страх возмездия вообще является характерной чертой человеческой природы, в какой мере он возникает из первичных переживаний греха и наказания, и в какой степени стремление к личной мести является его предпосылкой. Без сомнения, он играет в психике невротика важную роль.

Эти процессы, вызванные подавленной враждебностью, производят аффект беспокойства. В самом деле, подавление производит в точности то состояние, которое характерно для беспокойства: ощущение беззащитности перед подавляющей опасностью, угрожающей извне.

Хотя этапы развития беспокойства в принципе просты, на практике состояния беспокойства обычно нелегко поддаются пониманию. Один из осложняющих факторов состоит в том, что подавленные враждебные побуждения часто проецируются не на лицо, к которому они фактически относятся, а на кого-нибудь другого. В одной из историй болезни, описанных Фрейдом, у маленького Ганса развилось беспокойство, относящееся не к его родителям, а к белым лошадям³². Одна из моих пациенток, вполне разумная в других отношениях женщина, стала вдруг испытывать беспокойство по поводу змей, якобы плавающих в бассейне с керамической облицовкой. По-видимому, нет ничего столь отдалённого, с чем не может быть связано беспокойство, от микробов до грома и молнии. Причины, по которым беспокойство отделяется от вызывающего его лица, вполне очевидны. Если беспокойство фактически относится к родителю, мужу, другу, или вообще к близкому человеку, то предположение о враждебности к нему воспринимается как несовместимое с узами авторитета, любви или уважения. Правило в таких случаях – начисто отрицать всякую враждебность вообще. Отрицая собственную враждебность, человек отрицает тем самым, что имеется какая-нибудь враждебность с его стороны; когда же он проецирует свою враждебность на гром и молнию, он отрицает, что имеется какая-нибудь враждебность со стороны других. Многие иллюзии счастливых браков основываются на страусовой политике этого рода.