Kitabı oxu: «Я нашел тебя в капусте»

Я нашел тебя в капусте

Солнечные лучи пробивались сквозь прозрачную занавеску, наполняя детскую тусклым дневным светом.

— А давай спрячемся за твоей кроваткой? — предложила Полина, моя старшая сестра.

— Давай.

Играть в куклы на полу и прятаться было еще интересней. Из другой комнаты приближался гул пылесоса. Через несколько секунд бесцеремонный рев шлангодуя оглушил нас. Наводя чистоту, мама вошла в детскую. Я дернулась, чтобы подбежать, обнять ее и услышать: «Ты мой ласковый котенок!» Но сестра остановила:

— Тсс. Она не должна нас видеть.

Мы замерли — ждали, пока мама уйдет. Но шум пылесоса не утихал. Обнаружив нас, мама неожиданно раскричалась и ударила сестру. Я испугалась и застыла. Видимо, Полина напроказничала и пряталась, надеясь избежать наказания. Но я не ожидала, что мама может так злиться, никогда ее не видела такой.

Когда разъяренная мама успокоилась и вышла, я с облегчением вздохнула, а сестра сказала:

— Сейчас тебе всего три года. Но когда ты вырастешь, она тебя тоже будет бить.

Я подумала, что не хочу взрослеть.

Через два года в обычный летний день, беззаботно играя рядом со взрослыми в доме бабушки и дедушки, я услышала, как мама внезапно объявила:

— Мы переезжаем в Россию. — И заплакала.

Я подошла и прижалась к ее ноге.

В девяносто втором пригород Магнитогорска встретил нас удушающими объятиями нищеты. Мы поселились в маленькой обшарпанной халупе. По сравнению с новенькой просторной квартирой, в которой мы жили в Казахстане, это был не дом, а дыра, лишенная элементарных удобств. Туалет находился на заднем дворе. Помои выносили на улицу, в зловонную яму через дорогу. Дом согревала массивная печь, покрытая белой штукатуркой.

Однажды ночью меня разбудила встревоженная мама:

— Тоня, Тоня, вставай!

Я кое-как открыла глаза. Болела голова и знобило.

— Почему так холодно?

— Мы отравились угарным газом из печки.

Двери открыли настежь, чтобы проветрить. Брату и сестре было совсем плохо. Их тошнило. Руслан — мой старший брат — встал посреди ночи и упал в обморок. От грохота проснулись родители. Пока Руслана приводили в чувства, проснулась и Полина. И тоже упала в обморок. Тогда папа догадался, что неправильно задвинул поддувало печи. Мы спали и не чувствовали во сне страшной угрозы. Родители потом долго вспоминала эту историю. Поэтому я помню ее во всех подробностях.

— Так бы мы все и погибли, если бы Руслан нас не разбудил, — причитала мама, оказывая первую помощь всей семье.

Я спала, уткнувшись в одеяло, поэтому отделалась сравнительно легко, хотя меня тоже подташнивало. Но в душе я тайно чувствовала себя хорошо: столько заботы и внимания, как в этот день, я давно не получала, с тех пор как мы переехали.

Родители, оказавшись в положении мигрантов, все время метались в поисках работы. Найти ее было нелегко. А над всем этим висела еще одна гиря — поступление старшего брата в университет. Тревога въелась в лица родителей глубокими бороздами, сделала взгляды стеклянными и отстраненными. Они словно забыли, как улыбаться. Любая моя шалость, малейшее движение не по указке, оборачивались вспышками раздражения, строгими окриками и бесконечными «нельзя».

Еда превращалась в пытку. Мама теперь часто готовила тушеную капусту, которую я ненавидела.

— Другого у нас нет. Ешь или останешься голодная! — повышая голос, она запихивала мне в рот очередную ложку с этой гадостью.

Я давилась, плакала и ела, ощущая безразличие к своим желаниям, будто я пустое место.

Сестра, словно маленькое зеркало взрослого недовольства, переняла эту суровость. Ее подростковое лицо искажала карикатурная важность. «Не так сидишь!», «Не трогай, это мое!», «Лишний кусок взяла!» — ее пухлые губы, унаследованные от отца, щедро раздавали замечания, а карие глаза строго выискивали поводы для доносов. Каждое мое движение становилось зацепкой для ябед.

Брат жил в ином измерении — в мире формул, тетрадок и нервного ожидания экзаменов.

Мир сжался до размеров чуждой комнаты, где даже игрушки казались непозволительной роскошью. Когда я что-то просила, родители говорили: «Ты уже большая».

Закрадывалось подозрение, что меня не любят из-за того, что я взрослею, теряя свою детскую привлекательность. Зеркало подтверждало мои догадки: лицо вытянулось, еще и зуб выпал. Я превращалась в чудовище.

Но я верила, что, если буду притворяться маленькой и неловкой, они снова увидят во мне того ребенка, которого можно любить. Поэтому, научившись выговаривать твердое «р», упорно продолжала картавить, пока меня не разоблачили и не высмеяли. Я раскраснелась, даже дышать было стыдно, горло словно чем-то сдавило, хотелось провалиться сквозь землю.

Тогда я решила: чтобы заслужить хоть каплю тепла, нужно быть тихой и услужливой. Но мои старания разбивались о стену родительского отчуждения и усталости. Ничто не помогало.

Однажды мама, желая помочь, предложила мне навести порядок на полке брата, заваленной книгами и тетрадями. Я, наивная, думала, что его порадует моя забота. Но, не найдя одну из тетрадей после моей уборки, он метнул в меня взгляд, полный ненависти, и ядовито прошипел: «Ты — ошибка природы!» — намекая, что я левша. И самое страшное — мама стояла рядом и громко, раскатисто рассмеялась. Этот смех разрезал мне душу. «Лучше ничего не делать, тогда не будет повода для упреков и насмешек», — подумала я тогда. И втайне, назло всем, стала считать, что я особенная, а вовсе не ошибка!

А ведь раньше все было иначе! Я помнила тепло их любви. Как брат и сестра играли со мной, как наш веселый смех звенел в комнате. Как мама и папа брали меня на руки, крепко обнимали, носили на плечах, водили на карусели, от которых захватывало дух. Как вечерами пахло сказкой, мамин голос пел колыбельные, а папины руки были надежным причалом. Теперь от всего этого осталась лишь холодная пустота, отдающая тревогой в животе.

Мне нестерпимо не хватало их любви, их взгляда, простого прикосновения. Страх рос во мне, как сорняк, сомнений больше не было: с каждым годом они будут относиться ко мне все хуже. Взросление — это путь в еще большую холодность.

Я вздрагивала каждый раз, когда слышала свое имя, потому что уже знала — зовут, чтобы отругать. Казалось, в мире взрослых забот и раздражения обо мне вспоминали только для этого. Мое имя звучало как предвестник бури.

Все менялось, когда в нашем доме появлялся дядя Роберт. Он укутывал меня в свои крепкие объятия и говорил, как любит меня.

— На самом деле ты моя дочка, — начинал каждый раз дядя Роберт. — Я нашел тебя в капусте, вот такую малюсенькую, — он показывал размер в половину указательного пальца. — Но у меня тогда не было денег, чтобы вырастить тебя, и мне пришлось отдать тебя твоим родителям, чтобы они позаботились о тебе.

Поначалу я думала — он шутит. Но чем чаще я слышала эту историю и чем больше сталкивалась с холодностью родителей, тем правдоподобнее она казалась.

Впервые всерьез я задумалась об этом, когда мама сказала:

— В этом году не будем отмечать твой день рождения. У нас нет лишних денег.

Внутри все оборвалось. Я так ждала этого дня! «Дядя Роберт такого бы никогда не сказал! — зазвенело в голове. — Я им не родная, поэтому они меня так не любят?!»

Когда он приехал, я побежала его встречать и прошептала на ухо:

— Завтра мой день рождения!

— Купим тебе завтра подарок! — он подкинул меня над головой.

На следующий день мы поехали с ним на базар. Дядя Роберт купил мне большую куклу, несколько платьев, шляпу и солнечные очки, которые я сама выбрала. А потом отвел в кафе, где угостил лимонадом и мороженым. Улыбка не сходила с моего лица.

Но, когда мы вернулись, нас встретили суровые лица родителей. Увидев подарки, папа сказал дяде Роберту: