Kitabı oxu: «История германского народа с древности и до Меровингов»

Name: История германского народа с древности и до Меровингов
Author: Карл Лампрехт
ISBN: 978-5-4484-9075-0

Şrift:

* * *

К изданию 2023 г.

Историк Карл Лампрехт (1856–1915) – один из ярких немецких ученых, ставший основателем и фактическим главой психологической исторической школы. Он родился в Йессене, изучал историю, политологию, экономику, искусство в различных университетах Германии. В 1878 г. защитил докторскую диссертацию по теме «Французская экономика XI века» в Лейпцигском университете. Испытал влияние знаменитого труда Я. Буркхардта «Культура Италии в эпоху Возрождения», что подтолкнуло его к исследованиям в области психологии личности в историческом контексте, а затем и к написанию труда «Индивидуальность и ее постижение в немецком Средневековье». Преподавал историю в Марбурге и Лейпциге – в городе, где создал Институт культуры и универсальных исследований.

Подходы и воззрения Лампрехта вызывали полемику в среде коллег, которые оспаривали его склонность свободно использовать междисциплинарный подход, а также сосредоточенность на социальных, экологических и психологических вопросах истории. Лампрехт-историк пытался смотреть настолько широко, насколько это позволяло развитие тогдашней исторической науки.

С точки зрения Лампрехта движущей силой истории являются совокупные психологические силы всей нации. Карл Лампрехт и его единомышленники предполагали, что исторический процесс есть закономерное эволюционное развитие, главным содержанием которого является исторический процесс, а носителем – нация.

Воззрения Лампрехта подвергались суровой критике со стороны последователей строгой методологии, а его тринадцатитомный труд «Deutsche Geschichte», или, в русском переводе, «История германского народа», вызвал длительный методологический спор, среди участников которого были такие величины исторической науки, как Макс Вебер и Генрих фон Бюлов. В результате междисциплинарная социальная история оставалась, даже основанная на подразумевавшемся несомненном превосходстве германской культуры, чем-то вроде табу среди немецких историков на протяжении большей части XX в. Впрочем, часть идей Лампрехта оказала существенное влияние на взгляды анналистов, в первую очередь Марка Блока.

В России «магнум опус» Лампрехта начал переводиться и печататься еще до революции, а потом был на длительное время забыт. И вот сейчас уже современный читатель может познакомиться с подходами профессора Лампрехта в обновленном виде – в современной орфографии и с написаниями имен, топонимов и этнонимов, приведенным к современным правилам.

С. Ермаков

Часть первая

Введение
Исторический очерк развития немецкого национального сознания

I

Характерным признаком настоящего времени можно считать веру в право и в прочность результатов национальных движений. Мы склонны даже думать, что тот народ, который утратил свое национальное сознание, погибнет. С внешними проявлениями этого сознания, а именно с резко выраженной формой национальной гордости, мы встречаемся при всех поворотах в судьбах европейских народов.

Не всегда было так. Космополитизм прошлого столетия, например, иначе смотрел на дело. Само понятие «национальное сознание» указывает на то, что оно не всегда существовало. Ибо что же такое национальное сознание, как не историческое развитие единомыслия всех соплеменников в существенных вопросах как обособленного, так и совместного существования? Мы находим его в представлениях и чувствах отдельных лиц – как целое, как не зависимая от единичных индивидуумов сумма понятий, она составляет силу, которая возбуждает, воодушевляет и увлекает.

Характер национального сознания как исторического двигателя изменяется вместе с временем; в настоящее время оно по преимуществу политическое: естественным его следствием является национальное государство.

Такой характер понятие это, имеющее ныне почти силу логического требования, приняло недавно, представляя результаты политической и научной работы мысли девятнадцатого века. Если мы с этой ступени развития оглянемся назад на более раннюю эпоху истории нашего народа, то мы увидим, что национальное существование ставило тогда совершенно противоположные требования: в эту эпоху отрицалось национальное государство, политический прогресс нации шел совершенно в других направлениях; национальное существование опиралось тогда единственно только на веру в естественную связь соплеменников. Между этими крайностями, с одной стороны отрицанием всякого национального государства, а с другой – абсолютным требованием именно общего национального государства, колебалось немецкое национальное сознание со времен Цезаря до настоящего времени, и понятно, что переходные ступени в поступательном движении от одной из этих крайностей к другой представляют высшие фазы национального развития вообще.

Тацит во второй главе своего сочинения «Германия» о наших предках рассказывает следующее: в своих древних песнях, единственных их исторических источниках, они прославляют бога Туискона, рожденного матерью-землей, и его сына Манна как родоначальников и основателей их рода. Манну приписывают они трех сыновей, по именам которых названы племена, живущие ближе всех к океану, ингвеонами, живущие посреди – герминонами и остальные – иствеонами. В этом рассказе выражается взгляд на естественное единство нации, взгляд, опирающийся на мифологические символические данные; в этом только предании, и ни в чем больше, сознание национального существования. В содержании предания вместе с тем достаточно определяется отличие от других народов: оно касается не только происхождения германцев, но и происхождения человека вообще; отцом родоначальников этих трех народностей является Манн – мыслящий, духовно одаренный муж, в полном смысле слова человек; сведения же о том, что предшествовало Манну, теряются во мраке божественного происхождения. В предании этом высказалось естественное национальное сознание, подобное тому, какое мы находим в более древние времена у эллинов: у последних одни лишь соплеменники считались людьми в полном смысле этого слова, в силу их божественного происхождения; им противопоставлялись иноплеменники как люди низшего порядка, как варвары. Потому-то и не было необходимости давать отдельные названия чуждым национальностям: все они в совокупности назывались варварами; только в более позднее историческое время принадлежавшее кельтской массе населения название вельши (Wälsche¹) было подхвачено германцами и сделалось общим германским названием для кельтов.

Гордого сознания принадлежности в силу естественного происхождения к единственному вполне человеческому, избранному народу было вполне достаточно для основы национального единства: в каком же еще подтверждении нуждалось это единство? Разве требовалось единство государства? Если бы даже уровень культуры и политическое счастье делали это единство тогда осуществимым, то как мало могло бы это способствовать более блестящему проявлению божественных свойств национальных судеб! В этом отношении не было даже никакого повода к образованию политического национального сознания.

Отсутствие политического национального сознания ясно обнаружится и тогда, когда мы вместо национальной совокупности остановим свое внимание на отдельных личностях, в состав ее входивших. Германцы – возьмем ли мы северные и южные племена, или вождей первого и четвертого столетий, – все так похожи друг на друга², что до чрезвычайности легко смешать их. Единство типа еще не нарушилось ни в силу дифференцирования экономической культуры, ни вследствие различных разветвлений и обособлений в духовной жизни. Зачем при таком однообразии индивидуального существования понадобились бы высшие постепенные сочленения, как то требуется для создания единого государства? Такому состоянию и соответствовало именно раздробление государства.

Такое раздробление и совершилось в значительном размере. Нация распалась на множество мелких народностей, которые в свою очередь расчленились на военно-генеалогические группы приблизительно в тысячу душ, на так называемые сотни. Сотня (Hundertschaft), опираясь на единство естественного происхождения, являлась единственным законным и прочным исходным пунктом в этом постепенном подразделении. Правда, несколько сотен обыкновенно сливались на более или менее долгое время в одно племя; но роковые случайности, борьба и переселения, победы и поражения легко отрывали ту или другую сотню от прежних союзников и заставляли ее примыкать к другим племенам. Так создавалось и исчезало немало народностей в течение дюжины поколений, в продолжение которых мы можем проследить германскую жизнь древних времен, и только историческая песнь сохраняет воспоминания о подвигах и о гибели исчезнувших народов. Это было такое политическое состояние национального существования, которое лучше всего можно сравнить с жизнью низших животных организмов: и здесь такое же легкое и безопасное распадение сложных особей на их более простые члены, за которым следует изменчивое соединение последних в новые более или менее сложные организмы.

Этот период времени, а с ним вместе и обоснование национального сознания на первоначальном естественном единении, символически выраженном в предании о происхождении, начинает исчезать во втором или в третьем столетии после Р.Х. Первую брешь сделало вторжение германских народностей в пределы Римской всемирной империи: каким образом, при сопоставлении с бесконечным культурным превосходством империи, могла устоять гордая мысль о превосходстве германцев во всех отношениях над всеми другими народами на всех поприщах жизни? Затем мировоззрение это подрывается еще сильнее под влиянием христианства, проповедующего братство народов. Но силы эти не могли окончательно победить это мировоззрение, уже потому не могли, что Римская империя и христианство оказали свое влияние только на южные и западные ветви германских племен. Не могло искоренить это воззрение и новое германское внутреннее развитие.

Между отдельными народностями существовали уже общие религиозные союзы во времена Цезаря и Тацита. Были ли эти союзы предвестниками больших политических союзов позднейших племен? По отношению к некоторым племенам такое предположение весьма вероятно; вполне верно то, что нельзя приписывать одному только какому-нибудь причинному фактору возникновения столь существенных еще и в настоящее время отличий между главными племенами: баварцами, швабами, алеманнами, франками, саксами? Старое политическое устройство мелких народностей пережило свое время; эти народности стремились к группировке в высшие единицы; успехи материальной культуры требовали более обширных союзов. Это был противовес Риму, который с третьего столетия был больше занят нападением, чем обороною, что должно было соединять мелкие слабые народности в государственные прочные союзы; еще некоторые другие причины обусловливали объединение отдельных германских племен начиная с третьего по пятое столетие.

С возникновением этих племен и идея символического естественного единства немцев вступила в последнюю фазу внешнего своего проявления. Правда, и теперь продолжают возникать генеалогии племен, но как мог удержаться до тех пор распространенный взгляд на племенное постоянство при постоянном перемещении народов во время великих переселений, при тех ударах судьбы, какие постигали далеко от родины на чужой стороне готов, вандалов, бургундов и свевов? Племенное сознание перерастало первобытное сознание, опираясь уже не на естественные связи, а на общность исторических судеб.

Доказательством сказанного могут служить дошедшие до нас первые проблески племенного сознания. В прологе к «Салическому закону», относящемуся к концу пятого и началу шестого века, племя франков восхваляется как знаменитое и созданное Богом³, символически-естественное национальное сознание звучит еще в содержании племенной саги. Но когда народ прославил себя своими природными качествами, своей военной силой, верностью в исполнении договоров, глубокомыслием в советах, благородством духа и тела, смелостью, быстротой и силой воли, он выражает уже свою племенную гордость в следующих словах: «Это тот народ, который в храброй и смелой борьбе свергнул с себя тяжелое иго римлян; по принятии же христианства франки украшали золотом и драгоценностями изображения святых и мучеников, которых римляне сжигали, прокалывали мечом или бросали на съедение диким зверям».

С течением времени племенное сознание принимает все более и более определенный исторический характер. Так, например, оно получает свое выражение в преданиях, в которых история племен излагается в великой судьбе их героев, также в позднейших сочинениях Иордана и Павла Диакона, всецело проникнутых отпечатком племенного сознания; но нигде оно не выразилось так высокомерно, как у франков. С гордостью они называют себя перед одним из пап восьмого века великодушным, народом франков⁴, а в одном римском сочинении того же времени, в котором св. Петр просит у франков помощи, этот святой называет их своими приемными сыновьями, так как известно-де, что франки гораздо больше других народностей, живущих на земле, преданы божественному посланнику Петру.

Не подлежит сомнению, что победа, одержанная этим племенным сознанием над старонациональной символикой естественных связей, представляла серьезную опасность для немецкой народности как целого. Под его влиянием, упрочившимся благодаря далеким переселениям, благородные племена Востока, готы и лангобарды, вандалы и свевы, утратили свои немецкие названия.

По особому благоволению судьбы возникло чрезвычайно важное политическое расширение владений именно там, где наиболее сильно развита была племенная гордость. Франки не ограничивали свои честолюбивые замыслы одной той областью, которую занимало их племя; королевская династия Меровингов, начав подчинением салических франков, занимавших область по Шельде, покорила все другие франкские племена и приобрела господство над алеманнами, тюрингами и баварцами. Этим путем, конечно, не могло возникнуть единое немецкое государство, которое включало бы в себя все племена. Меровинги были далеко не в состоянии утвердиться как единственные властители на правом берегу Рейна; их владычество носило здесь характер азиатских деспотий; оно ограничивалось главным образом хозяйственными требованиями и военными претензиями; о едином франкском правительстве почти не было и речи; племенные государства оставались обособленными типами государств, управлявшихся собственными князьями.

Меровингское государство отнюдь не состояло из одних только чисто немецких племен, расположенных к западу от Вогезов. Не менее распространилось оно на юг, в Бургундию и Прованс, в Среднюю Францию и Аквитанию: рядом с германской частью государства появилась романская его часть.

При такой двойственности отношений не могло развиться отличительное немецкое сознание единства государственного строя. Племенное сознание склонялось на сторону единства немцев, хотя и встречало препятствия для полного своего проявления; для государства же как целого развилось лишь политическое сознание господствующего класса, которое писателями того времени как вовне, так и внутри государства, совершению правильно отмечалось как франкское. Это сознание далеко не было национальным, немецким. Оно указывало лишь на факт наличности свободы и политического развития господствующих классов. Оно сохранило свои следы во французском слове franc, в итальянско-португальско-испанском franco; в верхнегерманском наречии мы впервые заимствовали это слово в указанном смысле из французского языка, а именно в новейшем изменении: «frank und frei».

На рубеже седьмого и восьмого столетия это государство как единое, в указанном выше значении этого слова, перешло из рук вымиравшей старокоролевской династии в руки Каролингов. Первые правители новой династии восстановили его в его прежнем объеме; Пеппин расширил владения в Италии. Карл Великий унаследовал власть, задачи и даже планы Пеппина; при нем Франкское государство становится всемирным государством, придвинувшись к центру классических традиций – Риму, а вместе с тем, стало быть, и к центру тогдашней новой духовной жизни – папству. Коронование императора и образование Западной империи рядом с Восточной Византийской сделали с начала девятого века, очевидным для всех все приобретенное ценою тридцатилетних усилий. Regnum Francorum исчезает, вновь оживает Imperium и вместе с тем постоянно из года в год все более и более упрочивается и становится все более ясной давно подготовленная идея об императорском Божьем царстве на земле, о христианской теократии.

Возможно ли было думать при таких условиях о развитии немецкого национального сознания? Когда Карл Великий завоевал Саксонию и надолго присоединил к своей империи Баварию, то руководился ли он при этом намерением подчинить своей воле прежде всего немецкие племена? Не завоевал ли он также испанскую марку и Беневент, не простирались ли его замыслы на Сицилию и Далмацию? Не нужно ли было ему завладеть землями до Эльбы для умиротворения нижнерейнских стран и Баварии, чтобы противопоставить ее византийскому Востоку? Карл Великий по существу был немец, политика же его носила универсальный характер.

Да и была ли возможна, хотя бы даже в некоторых только отношениях, немецко-национальная политика во времена Каролингов? Древнее символическое народное сознание совершенно исключало такую политику уже в силу присущего ему характера. Германцы ни разу не сливались воедино для защиты против Рима даже при самых критических обстоятельствах. Племенное сознание, сменив древнее национальное сознание, прямо исключало подобную политику. Во время наиболее сильного развития племенного сознания у одного только немца зародилась мечта о всемирном государстве с немецким характером, а именно у остгота Теодориха. Все, что он сделал для осуществления этой мечты, осталось без последствий; однако же немецкое предание отвело ему то центральное место, в котором отказала ему суровая историческая действительность.

Должен ли был Карл Великий возобновить фантастический план остготского короля, имея даже в своем распоряжении значительно большую материальную силу? Уже универсальное значение церкви препятствовало ему в этом. Со времен Теодориха, когда так живо было очарование римских воспоминаний, христианство успело сделаться единственной всемирной силой. Оболочка лопнула, зерно оказалось плодоносным и дало росток. Империя и императоры успели истлеть, а апостолы новой веры перешли северные границы разрушенной всемирной империи. Для Карла не оставалось никакого выбора: он мог организовать массу своих завоеваний и удерживать над ними свою власть только при помощи церкви; лишь оставаясь властителем церкви и папы, он мог оставаться и властителем покоренных им стран. Таким образом государство по его планам стало императорским Царством Божиим на земле, и национальная идея побледнела перед Распятием.

II

Последнее десятилетие царствования великого императора было уже тяжелым временем; на его могиле началось распадение империи.

Оно произошло в силу личных промахов правящей династии и благодаря бесплодным раздорам светских и духовных вельмож; национальная идея тут была ни при чем. Проявлялась, правда, некоторая общность понимания политических событий, с одной стороны, в немецких областях государства, а с другой – в романских, и в расположении или в нерасположении к стоящим во главе государства лицам отражалось бессознательное влияние национального понимания. Но эти дремлющие и противоположные друг другу понятия мало пробивались наружу. По-прежнему продолжалось еще подразделение империи на восточно- и западнофранкские половины и в многочисленных мелких областях государства никогда при каролингских эпигонах не высказывалась вполне противоположность между немецкой и вельшской национальностями, хотя позднейшие марки обеих национальностей были разграничены постоянно изменяющимися границами.

В то же время среди смут и династических распрей продолжало развиваться немецкое национальное сознание. В общем новый процесс обнимает период от девятого до одиннадцатого столетия: мало-помалу он приводит к сознанию внешнего типического отличия немцев от других народов, которое затем выражается в признании отдельного языка. Уже во второй половине восьмого столетия мы находим слово Deutsch, произошедшее из западноарийского коренного слова «diot» – «народ» и производных от него слов, «diuten» – «сделать народными» и «gitlniiti» – «понимание», в смысле «понятное для народа» и в применении к языку. В начале девятого столетия это слово противопоставляется бывшему в общем употреблении римскому, т. е. созидавшемуся романскому языку. Более широкий смысл слово это должно было приобрести прежде всего там, где немцы жили смешанно с чужеземцами или там, где они по крайней мере часто сталкивались с ними. Так было в Италии: в 843 году здесь впервые появляется слово lentiscus для обозначения немецкого типа вообще, для обозначения принадлежности к народу⁵.

С дальнейшим развитием значения этого слова мы встречаемся также в Верхней Италии, поля которой в десятом и одиннадцатом столетиях довольно часто и много раз видали в течение продолжительного времени немецких воинов и которая с этого времени составляла даже часть Римской империи немецкой нации. Здесь впервые понятие это получает политическое значение; с начала нашего тысячелетия говорят уже о немецком государстве.

Медленнее и на иной лад понятие это развивается на собственно немецкой почве. В девятом столетии и во времена Генриха I, саксонского короля, не существует еще никакого слова для общего обозначения немецких обитателей нового государства; если хотят обозначить племена общим именем, то говорят о франках в более широком смысле или пользуются выражением «варвары», бывшим в употреблении во время оно у римлян. Еще менее государство носит характер немецкого, это ост-франкское государство саксов и франков.

Слово Deutsch входит в употребление на востоке от Вогезов только во второй половине десятого столетия, и опять-таки для обозначения противоположности славянам и итальянцам. Вначале оно отнюдь не является национальным именем, а скорее заимствуется государственными людьми и учеными из итальянского обихода. На это указывает уже самая конструкция слова: употребляется не слово teuliskus, которое уже раньше и правильно производилось от слова thiutisk латинского простонародного наречия, а ученая форма teutonicus, напоминающая о кимврах и тевтонах и о бывшем, по всей вероятности, не немецком названии последних⁶. Но и в этой форме слово это в десятом столетии относится почти только еще к языку. Только в одиннадцатом столетии значение слова расширяется, и оно служит для обозначения национального типа и прежде всего у писателей, имевших отношения к Италии⁷, и не ранее 1080 года раздается впервые слово о немецком отечестве (Teutonica patria).

При всем том идея о политическом национальном сознании еще не существовала. Отныне немец по своим внешним физическим чертам ясно отличался от других типов, достигнуто было таким образом конкретное, а не символичное сознание естественной национальности.

Если бы в десятом веке, во времена короля Генриха или в начале царствования Оттона Великого, существовало политическое сознание национальности, то не проявилось ли бы оно прежде всего в прочном и окончательном создании национального единства? Случилось же совершенно противоположное. Едва нация внешним образом сплотилась, как она воспользовалась своим превосходством перед медленно развивающимися западноевропейскими народами, чтобы направить свои усилия по достижению идеала новой Римской всемирной империи. Оттон получает императорскую корону в Риме, завоевывает Италию, овладевает Бургундией – вновь возникла монархия Каролингов. И если новая империя не достигла границ прежней империи, то она все же была настолько же универсальна во всех отношениях, как и та. Никогда не думали вести немецкую пропаганду в Италии или Бургундии. Ни разу важнейшие государственные учреждения не вводились в равной степени в Германии и в других странах. Ленный строй Италии и Бургундии был совершенно отличен от строя Германии, между тем как во Франции и Германии строй этот развивался почти одинаково и из однородных оснований. Еще менее стремилась Германия занять преимущественное положение в своем государственном устройстве сравнительно с двумя другими королевствами новой империи; императором был, разумеется, немецкий король, во всем же остальном все три королевства были равноправными членами императорского союза, и в Германии появились в конце концов три отдельных государственных канцелярии для Италии, Бургундии и собственного отечества.

При всем том нет еще никакого намека на какой-либо поворот в немецком национальном сознании. Политическое сознание остается достоянием отдельных племен приблизительно до половины одиннадцатого века. В качестве герцогств племена составляли еще самостоятельные политические организмы, хотя они и имели второстепенное значение; каждое из них продолжало еще пользоваться своим отдельным независимым правом; центральное правительство по-прежнему еще нуждалось в их признании; каждое из них в своих владениях и за пределами их вполне самостоятельно отстаивало немецкую независимость. Тогда-то французы и англичане начала Средних веков научились называть нас Allemans; тогда все немцы на Скандинавском Севере, как еще ныне в Финляндии и Эстляндии, назывались саксами, а на юго-востоке начинает входить там и сям в употребление и теперь еще сохранившееся название «швабы». Только итальянцы, у которых центральная государственная власть проявляла свою деятельность смещением всех племен, употребляли общее название (Tedeschi).

Отдельные племена продолжали играть роль в образовании национального сознания и после Генриха III. Еще и теперь нам приходится считаться с партикуляризмом, обусловливающимся отчасти племенными различиями, а в 1338 году вюрцбургский франк Леопольд Бебенбург посвятил мозельскому франку Балдуину Трирскому первую теорию немецкого государственного права при следующем пояснении: к обработке этого сочинения побуждает его горячая преданность немецкому отечеству, а прежде всего – стране франков, которая дала нам как короля Фарамунда, так и Карла Великого.

Едва прошло пять поколений с того времени, когда при полном отсутствии национального сознания проявлялось и ослабление племенного чувства, как появляется песня Вальтера Фогельвейде, которую считают первым немецким национальным гимном:

                                  Tiusche man sint wol gezogen,
                                  relite als engel sint diu wíp getan,
                                  swer si schildes, derst betrogen:
                                  ich enkan sîn anders niht verstân.
                                  tugend und reine mine
                                  swer die suochen wil,
                                  der sol komen in unser lant:
                                  da ist wünne vil:
                                  lange müeze ich leben dar inne!⁸

Был ли Вальтер в этой песне истолкователем или по крайней мере провозвестником великого политического развития национального сознания? Был ли он сам проникнут сознанием своей народности?

Кто не усмотрит в этом первом и на долгое время последнем политическом поэте немцев вызванного политическими условиями национального сознания, обусловливающего в свою очередь политическое единство? Его свирепая ненависть к Риму вытекает всецело и исключительно из этого чувства. Иначе объясняет дело часто цитируемая песня: «Tusche man sint wol gezogen» (немецкие люди хорошо воспитаны), «tilgend und reine minne» (добродетель и чистую любовь) или в другой строфе: «tuischiu zulit gilt vor in allen» (немецкая жизнь лучше всех), а именно «fremeden siten» (чужого образа жизни) – в этих словах и понятиях сказывается совсем иное толкование.

Никто не станет отрицать, что в общем песня проникнута чувством национальной гордости; но гордость эта обусловлена превосходством придворной, рыцарской жизни в Германии над чужеземными нравами, в ней проявляется не столько свободно излившееся национальное воодушевление, сколько сословное высокомерие. В этой песне устами Вальтера говорит не всеобщее, а сословно-рыцарское национальное сознание, скованное требованиями специальной среды, это не что иное, как национальное сознание века Гогенштауфенов вообще.

Приблизительно до половины одиннадцатого столетия, а в некоторых странах и долее, немцы вели образ жизни земледельцев и занимались хлебопашеством. В этом образе жизни их разделяли различные социальные ступени, с одной стороны, и племенное право и племенная принадлежность – с другой. На грани одиннадцатого и двенадцатого столетий эти простые черты национальной жизни начинают сглаживаться, и во время Штауфенов они уступили место иной организации народной жизни. В это время военное ремесло отделяется от крестьянской деятельности; рыцарь гнездился на вершине своего замка, между тем как крестьянин мирно обрабатывал свою ниву, а рядом с социальными слоями деревень и бургов выступил и бюргер большого города. В новом праве этих классов, в великом национальном разделении их труда исчезла противоположность прежнего племенного права и прежних сельских сословных наслоений; на их место среди вновь образовавшихся высших классов, бюргеров и рыцарей, выдвинулись другие стремления и контрасты.

Рыцарское сословие, во времена Штауфенов, приняло на себя руководительство нацией; оно давало также тон для выражения национального сознания. Развившийся придворный конвенционализм начал выражаться в национальной гордости; во времена рыцарства немцы прежде всего должны быть победителями над всеми другими. Подобное воззрение мы находим в песне Вальтера; оно проявляется в великих деяниях Крестовых походов; отражение его мы находим в гордых рыцарских походах в славянские земли и в Италию, оно вызывает на той или другой границе немецких владений крики негодования соседей против высокомерия (superbia) немцев.

Это воззрение продержалось, однако, едва только до половины тринадцатого столетия; оно исчезло с падением рыцарской династии Штауфенов, а на его место выступает более стойкое, прочное, живучее и условно-бюргерское понимание народного сознания.

Только медленно росло это сознание в Германии. Немецкие купцы все еще называли себя людьми императора (homines imperatoris), а не немецкими ганзами (ганзейскими купцами), как это было потом – в то время, когда французские бюргерские милиционеры в горячих схватках во время сражения при Бувене (в 1214 г.) предъявили уже притязания на бюргерский характер французского национального сознания; немецкие бюргеры не занимали еще подобающего им места и тогда, когда итальянец Фома Аквинский, руководствуясь опытом своего отечества, впервые изложил основы теории национального государства. Хотя уже в половине тринадцатого столетия империя безнадежно распалась и лишь с трудом была вновь восстановлена позже, однако взоры городского сословия, призванного руководить нацией в Германии, обращены были на обманчивый блеск императорской короны. Велись споры с чужеземными мечтателями, романтиками и поэтами на тему, почему именно на долю немцев выпала честь императорской короны, и немецкая ученость в своем патриотическом рвении не уставала приводить убедительные доказательства в пользу такого преимущества: классическое происхождение народа от троянцев или тесное родство Карла Великого с византийским императорским домом и тому подобное. Все это не привело, однако, немцев к сознательному национальному чувству.

Между тем развились прочные основы для бюргерского национального сознания. Появилась Ганза, все более и более оживлявшаяся торговля соединила большие города юга и севера, а на востоке сталкивались всевозможные немецко-бюргерские интересы в заботах об устройстве торговых сношений между славянскими колониями и старой немецкой родиной. В духовной сфере впервые возникает среди бюргерского мистицизма свободное немецкое мышление, хотя еще только христианское, но уже не связанное авторитетом церкви; возникает немецкая народная литература, немецкий деловой язык, прекрасный по конструкции и сжатости, и первое немецко-бюргерское общество, хотя еще и расчлененное на товарищества. Национальный инстинкт был уже налицо; необходимы были только крупные события, чтобы пробудить его к сознанию.

И вот еще раз первый толчок дает империя. Сознание пробуждается в 1325 году в немецких городах, когда Людовик Баварский начал последнюю великую борьбу империи с папством. С радостным удивлением узнали бюргеры об ученых книгах доктринеров государственного права при дворе Людовика, о сочинении под названием «Defensor pacis», доказывающем независимость империи от папы и отстаивающем политические права свободных имперцев. Когда впоследствии Людовик в борьбе с упорным папой забыл до крайних пределов свое личное и императорское достоинство, так что курфюрсты из опасения за свои собственные права вступились наконец за императора, то бюргерские массы с энтузиазмом и единодушно рукоплескали этому поступку. Конечно, ничего прочного этим путем все-таки не было достигнуто. К чему могла повести защита империи, представлявшей только тень самой себя? Что пользы было нации радостно следовать за повелителем, когда он был только владетельным князем, и даже не самым крупным среди многих других? Таким путем никогда не могло выработаться сознание того, что национальное чувство может найти для себя удовлетворение лишь в единой государственной власти, простирающейся на всю нацию.

Но со второй половины четырнадцатого столетия такому сознанию отнюдь уже не удовлетворяла императорская власть. Последняя являлась атрибутом наполовину вне немецкого владычества, центральным пунктом которой была Богемия; такой она сделалась по желанию хитрого Карла IV Люксембургского. Атрибутом полунемецкой власти оставалась она и тогда, когда власть перешла из Люксембургского дома к дому Габсбургов. Нынешняя австро-венгерская монархия с положенным в ее основу вынужденным отрицанием национальных стремлений составляет последний остаток этого процесса развития.

Но с падением императорской власти остался еще универсализм церкви. Уже в 1250 году генерал ордена монахов-проповедников предостерегал от amor soli natalis: кто любит свою родину, тот еще не победил свою натуру и не подготовил себя к принятию милости Божией. Столетие же спустя все вновь образовавшиеся национальности Западной Европы стонали под ярмом церковного универсализма, одни французы составляли в этом отношении исключение и низвели папу в Авиньоне до положения французского национального примаса и дворцового епископа. В 1378 году возникает Великий раскол, и вместе с ним происходит разрыв между романскими и германскими симпатиями; немцы и англичане примкнули к папе Урбану VI, романцы – к французскому папе Клименту VII. Это послужило началом к той богатой последствиями эмансипации великих европейских наций от церковно-схематического универсализма, которая произошла во время заседаний Констанцского собора и в силу тех условий, которые имели место как во время Констанцкого, так и во время Базельского соборов.

Эти последствия отразились и на Германии; несмотря на то что нация была обманута своим собственным императором в самых существенных приобретениях движения, вызванного соборами. В половине пятнадцатого столетия для империи наступает новая эпоха. Пробуждается горячее рвение, направленное на преобразование устаревшего государственного здания, – при этом не столько имеется в виду всемирная империя, сколько та точка зрения, что пересоздание немецкого государства должно быть достигнуто на специфически немецких сословных основаниях.

Однако же и на этот раз ничего не было достигнуто, благодаря неблагоприятным внешним обстоятельствам, а также и потому, что древний универсализм церкви и империи далеко еще не был побежден. Выйти из затруднительного положения возможно было при посредстве последовательного развития индивидуализма, а такового индивидуализма не успели еще подготовить ни соборы в церковно-религиозной области, ни искусства и науки на свободной духовной почве: индивидуализм этот был принципиально достигнут и упрочен навсегда только благодаря Лютеру.

III

Значение Реформации не исчерпывается тем, что она средневековую католическую догматику заменила более чистою христианскою догматикою. Реформация отнюдь не одно лишь религиозное и церковно-историческое событие. Она знаменует вообще переход от Средних веков к Новому времени, переходя от духовного состояния народов, всецело скованного внешними силами, к более свободному существованию. Новое учение, правда, не проповедует еще Евангелия субъективизма, свободы личности от всяких положительных правил в сфере образования и жизни. Библия остается по-прежнему единственным руководителем в деле веры; «и толковать эту Библию не только предоставляется каждому по мере его разумения, а даже повелевается. Светская масса – народ – вызван к индивидуальному существованию, воспитание его должно было опираться на священнейшие предания всемирно-исторического прошлого.

Перед нами бесконечно громадный прогресс, какой мог возникнуть и осуществиться единственно только в области веры. Поскольку Лютер боролся и побеждал охватившие его сомнения, поскольку он достиг этим путем впервые свободы истинного христианина, постольку он являлся образцом для индивидуальных стремлений европейских культур в шестнадцатом столетии. Правда, он совершил этим лишь то, что уже созрело; но в том и состоит обыкновенно подвиг отдельных личностей, что они признают необходимым тот прогресс, который для других еще смутен, и осуществляют его путем упорной борьбы с существующими порядком вещей.

Лютер пробил брешь в стене средневекового духовного мира, за ним радостно последовали в новооткрытый мир индивидуализма более мелкие борцы, на этой плодородной почве начался расцвет гуманизма, возникла первая историко-филологическая наука в совершенно новой форме; приблизительно через пять поколений после Лютера впервые составилось ясное представление о средневековом мире как о своеобразном, уже отжившем веке. В области искусств произошел не меньший прогресс. Дюрер проявляет серьезное стремление к идеальным формам красоты в противовес реализму, грозившему сделаться безграничным и погрязшему в условных формах; стремление это выросло на той же умственной почве, на которой Лютеру удалось порвать церковные цепи. Но вполне создалась новая индивидуалистическая школа уже позже и прежде всего у голландцев – изображают ли они красоты родной страны, силятся ли они изобразить светлые и серьезные стороны народной жизни, или образно представляют священные события соответственно современным представлениям. Здесь, в политическом смысле уже не на немецкой почве, принцип протестантизма в плодотворной борьбе с мировой испанской силой проявил себя в чистейшем своем виде, и Рембрандт сделался величайшим живописцем нового протестантско-индивидуалистического мира.

Под влиянием Реформации развивается также экономическая и социальная жизнь, хотя она, подобно искусствам и наукам, и сдерживается еще пока в известных пределах: и в этом отношении далеко еще было от субъективизма того времени, которое наступило в конце прошлого столетия вместе с расцветом новейшей немецкой духовной жизни и французскими событиями. Процесс развития от шестнадцатого до восемнадцатого столетия отнюдь не разрушил общественную организацию умиравших Средних веков с ее тройственным подразделением социального мира на крестьян, бюргеров и дворян: он только расширил и преобразовал эту организацию, присоединив к ней профессии, действующие по преимуществу в духовной сфере. Экономическая жизнь не подвергалась также никаким коренным изменениям. Территории и государства довершали теперь лишь то, что начато было городами в позднейший период, Средних веков на немецкой почве; средства прежней политики городов увеличились и были применены к более широким формам политического существования, в основе же своей они не подверглись никаким изменениям.

При всем том всякий, кто станет обозревать в целом это сравнительно близкое к нам прошедшее, охватывающее три последних столетия, лежащих, так сказать, в преддверии нашего века, без всякого сомнения поймет, что за возникновением реформаторского индивидуализма должна была возникнуть и новая форма национального сознания.

Форма эта создана была уже первыми представителями новой эпохи. Известна страстная любовь Лютера и других реформаторов к родине; выражение и форму этой любви к родине придали гуманисты. Последние принялись с воодушевлением за изображение великих подвигов нашего народа в отдаленном прошлом. Если до сих пор наиболее ярко очерченным образом. немецкой истории являлся церковно-благочестивый Карл Великий, то теперь выдвигается Арминий, почти неизвестный в Средние века герой отдаленного германского прошлого. Гуманизму же принадлежит новый, более правильный, исторический взгляд на Средние века. Под грудой церковно-канонизированных преданий Ульрих фон Гуттен открывает трогательную надгробную песнь об императоре Генрихе IV, дошедшую до нас в форме краткой биографии; с злорадством обнародовал ее Гуттен как истинный памятник времен борьбы императора с папой. За этим памятником последовали и другие достоверные исторические источники, обнародованные другими: так достигнуто было (хотя и не вполне еще установлено) первое историческое понимание первоначального бытия своего народа, послужившее фундаментом для создания нового народного сознания, для богатой воспоминаниями национальной гордости, естественным последствием которых должно было быть стремление к восстановлению политического значения народа.

С какими, однако, трудностями пришлось иметь дело этому течению даже в момент его полной силы! В последний раз сверкнул обманчивый блеск римской императорской короны в связи с испанско-габсбургским домом и его всемирной политикой; воскресли вновь мечты средневековых императоров, бывшие тогда близкими к осуществлению. Но когда Карл V не обнаружил никакой склонности быть римским императором немецкой нации, тогда роковым образом разразился религиозный раскол, и противореформационное движение принесло народу тяжкие и продолжительные страдания. Все то, что уцелело от стремления к национальному единству среди суровых толчков истории шестнадцатого столетия, погибло в бедственный период семнадцатого столетия – в Тридцатилетнюю войну.

Нация вышла из бесконечной борьбы без государственного идеала, без силы какого бы то ни было политического убеждения, и только национальное сознание более ранних времен действовало объединяюще и успокоительно на культурную и духовную жизнь. Пятнадцатое и шестнадцатое столетия завещали будущим векам богатейший запас национальных приобретений: народное искусство, создавшее распространенные и блестящие художественные произведения, изобретение книгопечатания, произведшее переворот в духовной жизни, начатки литературы, проникшей во все слои народа и создание великолепного литературного языка, – все это требовало новой разработки и дальнейшего развития. Предыдущее столетие преимущественно и посвящено было этим стремлениям. Тогда за нашим народом и упрочилась репутация нации поэтов и мыслителей; возрождение классической старины, явившееся в силу научного изучения, придало национальным произведениям – по крайней мере, в литературной области – космополитическую окраску. Казалось, что нация как будто удовлетворилась сознанием духовного единства и что идеал единого государства дремлет в глубоких тайниках немецкой души.

IV

Но так только казалось. Уже то национальное возбуждение, которое вызвано было победами Фридриха Великого над русскими и французами, а еще более события периода Sturm und Drang⁹ доказали противное. Когда французская революция разрушила внешние сословные подразделения Средних веков не для одной только Франции, когда во время войн за освобождение научились ценить содействие свободных союзников – народов, тогда судьба нации решена была в определенном направлении. Поэзия, созданная войнами за освобождение и молодой Германией, с одной стороны, наука историческая и наука права и народного хозяйства, с другой стороны, – все указывало на определенную будущность для нации. Мы, современники, были свидетелями того, как сначала будущность эта рисовалась еще в виде мечты, затем – как она осуществлялась в действительности и как, наконец, застилавшая ее завеса была разорвана громом сражений трех великих войн.

Все эти исторические условия и события сделали нас гражданами, членами одного национального целого, каким не была наша родина в течение всех предшествовавших нам веков.

Какое было дело прежним германцам до их отдаленных отношений к легендарным естественным связям их народа! Немец жил не жизнью нации, а жизнью мелкой народности, к которой он принадлежал, да и для той его жизнь и смерть не имели особенной цены. Прежде всего он был членом своего рода; в мирные времена все заботы, все счастье его существования заключались в родовых отношениях! Какие тесные узы сковывали его самосознание он находил защиту и удовлетворение в естественной связи с членами своего рода; все же народные и национальные отношения, переходившие за пределы рода, исчезали для него во мраке символического предания.

Иначе уже направлена была мысль немца эпохи племенных различий, времени переселения народов. Более высокое представление о государстве, представление о племенном государстве, внушило ему более честолюбивые склонности и более широкий кругозор. Однако же под сильным давлением этих племенных отношений он забывал о целом, заглохло даже смутное национальное предание прошлого.

Соединение всех сохранившихся немецких племен в одну обширную всемирную империю Каролингов вызвало новое пробуждение объединенного национального сознания. Когда же всемирная империя распалась, немецкие племена увлечены были какими-то смутными порывами к государственному существованию, и тогда ясно определились особенности национального типа.

Но могло ли прочно удержаться национальное государство во времена императоров саксонской и Салической династий? Разве оно могло противопоставить местному обособлению племен решительное национальное объединение? За династией Штауфенов остается та большая заслуга, что при ней разрешена была задача, выраженная в этом вопросе. В мирное, очень прогрессивное время Оттонов и Салической династии национальная работа неизбежно привела к дальнейшему делению и подразделению; рядом с прежним сословием земледельцев явились сословия бюргеров и рыцарей. Среди постоянных видоизменений в сословном организме, которыми отмечен рубеж одиннадцатого и двенадцатого веков, победу одержали в конце концов эти новые сословия: они восторжествовали над старыми племенными подразделениями и явились прочным социальным ферментом для нации как целого.

Это-то событие обеспечило прочное и способное к развитию существование единой немецкой нации, будущего национального государства. Ибо теперь только впервые было достигнуто всеобъемлющее прочное объединение немецких масс, становившееся постоянно все теснее. Но далеко еще было до того, чтобы предоставить отдельных индивидуумов преимущественному попечению государства, чтобы подчинить их высшим государственным интересам. Новые сословия соединились в особые корпорации с особыми правами и исключительными жизненными целями; отдельные личности прежде всего и примыкали к этим корпорациям, сословное сознание поглощало всякое национальное чувство.

Таким образом, национальное сознание, постепенно прокладывая себе путь, выступало на свет Божий, как бы по побуждению и в сопровождении сословного сознания. Развитие его было условным – оно обусловливалось тем сословием, какое в данное время являлось социально-руководящим, вначале рыцарским, а затем городским.

Все это дало толчок свободному умственному развитию личности, побудив последнюю порвать тесные сословные узы, окунуться в глубокое море идей и пуститься в смелое плавание. Настал век Реформации. Вооруженная компасом Евангелия, нация принялась искать для себя новую веру, а в последней – точку опоры для нового умственного и общественного существования. Когда замкнутый средневековый строй был расшатан, отдельным личностям пришлось более чем когда-либо обратить свой взор на единое национальное государство как на надежнейшую для себя защиту.

Национальное государство оставалось, однако, прекрасной мечтой во время гуманистов, и средневековый социальный строй в существенных чертах своих пережил еще конец восемнадцатого столетия. Наступило затишье в процессе общественного развития, оно значительно задержало внешний прогресс нации сравнительно с ее более счастливыми соперницами, но это не помешало увеличению умственного наследия нации.

Это наследие блестяще отразилось в умственных течениях конца предыдущего столетия, с ним мы вступили в новую эпоху субъективизма, в период буржуазного государства и свободного выбора профессий, свободы передвижения и свободной мысли. На этой стадии нашего национального развития порваны были почти все социальные узы прежнего времени, и мы бурно перешли к новой социальной группировке, вызванной новыми условиями; этот новый порядок мог упрочиться и дальше развиваться под защитой одного лишь национального государства. Отдельная личность является теперь совершению свободной; она сбросила с себя все корпоративно-сословные помочи, даже почти все естественные узы семьи и рода; в ее распоряжении ничем не стесняемый выбор духовной группировки, прочно опирающейся на национальную почву общности языка, однородности чувств и образа мыслей. Столь богатая жизнь в ее полном расцвете может существовать лишь при покровительстве национального государства, которое одно только может управлять ее развитием и сдерживать ее порывы. Таким образом, современное национальное сознание немцев, в силу внутреннего развития, стало политической силой и привело к созданию национального государства, и благоприятная судьба дли достижения этой цели даровала нации, помимо смутного давления масс, вождей со здравыми взглядами и царственной энергией.

Книга первая

Глава 1
Древние времена

I

Благодаря олову и янтарю всемирно-историческое торговое обращение, концентрировавшееся на Средиземном море, включило в сферу своих сношений и гиперборейцев; эгоизм явился и здесь предтечей умственных связей, в силу которых главный пункт всемирно-исторического развития в конце концов был перенесен с Средиземного моря к берегам Немецкого моря.

Олово показало дорогу к кельтам, жившим у самых дальних морских берегов. Бронза раньше всех других металлов вошла в употребление у европейских культурных народов; для приготовления же бронзы необходимо олово, которое находили почти только в одной Британии, потому что рудники в горах Тюрингии были неизвестны древним, да и индийские источники не были, кажется, также ими открыты. Из Британии же олово проникло очень рано на юг и восток, уже «Илиада» упоминает о нем (конечно, в своеобразных и почти баснословных выражениях) как об особенном украшении для оружия. Позднее стали ввозить его в значительных количествах и регулярно. На первых порах торговля оловом сосредоточена была в руках финикийцев, а начиная с пятого столетия до Р.Х. она переходит в процветавший тогда Марсель. Этим же путем шла с того времени и торговля янтарем – той удивительной смолой, происхождение которой древние связывали с самыми неправдоподобными предположениями. На севере как торговля, так и обработка янтаря были, конечно, гораздо древнее. Насколько мы можем проникнуть в доисторическую эпоху, мы находим, что янтарь был уже тогда известен и ценился как украшение.

Его нашли в двух местах. Прежде всего, на Фризских островах Немецкого моря и на западном шлезвиг-гольштейнском морском берегу: сюда в древние времена весенние бури выбрасывали его на берег в изобилии, да и теперь еще он местами попадается там. Затем его находили на берегах Балтийского моря. Здесь между устьями Мемеля и Вислы высокими мелями врезывается в море провинция Samland¹⁰: в этом-то месте и происходит в настоящее время главная добыта янтаря.

В отдаленные же времена значительно преобладали западные источники. Уже в каменном веке обработка этой драгоценной смолы стояла здесь на более высокой ступени, чем на Востоке; а на юг к Средиземному морю в продолжение пяти или шести столетий от начала нашей эры проникал, кажется, исключительно или по преимуществу фризский янтарь. Проникал он сюда (по крайней мере с тех пор, как вывозом его занялся Марсель) только сухим путем, переходя постепенно, путем обмена, от одного народа к другому, так что эта торговля не вела к существенному расширению географических и этнографических знаний древних.

В 330 году до Р.Х. Пифей, гражданин города Марселя, достигшего тогда наивысшего своего расцвета в торговом отношении, задумал отправиться сам в страну янтаря и олова. Задумал он это путешествие под влиянием торговых и научных интересов, и его всецело охватила страсть разрешить вопрос о величине и очертании земли.

Пифей проехал через Геркулесовы столбы, посетил и объехал берега Британии, проник до отдаленной Thule¹¹, а из Британии он направился к востоку по ту сторону страны кельтов и приехал в местность, носившую название Баунонии (Baunonia), при большой морской бухте Метуонис (Metuonis), где жили, как полагают, тевтоны. Против берегов Баунонии, по сообщению Пифея, кроме других островов, на расстоянии одного дня пути, лежит остров Абалос, на берег которого весной выбрасывается морским приливом громадное количество янтаря. Жители острова собирают его в таком изобилии, что употребляют его как топливо. Они вывозят его также на соседний материк и продают тевтонам, которые в свою очередь сбывают его через кельтов в страны при устьях Роны и эллинам.

Описание Пифея просто и ясно: им открыты прибрежье Северного моря, бухта Везера и Эльбы, немецкий народ. То было расширение классического знания, связанное с прежним точным знанием об явлениях прилива и отлива; оно совпало для культуры Средиземного моря с плодотворными географическими результатами походов Александра Великого. Конечно, древний культурный мир направлял еще тогда свои взоры на Восток, к тем странам, откуда он получил свое начало и жизненный импульс; только в века упадка, когда эта культура не столько уже поощряла к прогрессу, сколько служила для него посредником, она обратила внимание на Запад.

Мы, однако же, имеем возможность при помощи исследований о языке и доисторических эпохах дополнить те сведения о немцах, какие Пифей привез своим землякам. В то время, когда он нашел германцев по Везеру и Эльбе, притоки последних, Эдер и Фульда, Гавел и Заале, носили уже германские названия; Одер был тоже немецкой рекой, а в водах Вислы и Прегеля часто отражалось германское оружие. К югу от области, расположенной по бассейнам этих рек, и, наверное, к западу от нее, жили кельтские племена; в верхнем бассейне Дуная вся речная сеть Верхнего Рейна и Майна, а по Нижнему Рейну – вся страна до водораздела с бассейном Везера были в руках кельтов. Даже, быть может, кельты тогда жили еще дальше к востоку до западной местности по Вере и Фульде, до страны Геттингена и Хильдесхайма; здесь и теперь встречаются кельтские названия, в особенности названия потоков, которые, однако, уже необыкновенно рано приняли германскую форму.

Во всяком случае местами пребывания предков нашей нации были страны, лежавшие по ту сторону этих границ – на востоке от Эльбы и Одера до Вислы. К этим странам относится также и самое древнее из дошедших до нас описаний нашего отечества. В 90 г. до Р.Х. Посидоний описывает эту страну как тенистую и богатую лесом, нигде не слишком доступную солнцу благодаря частым и густым лесам, которые на юге простираются до пояса девственных лесов, окаймляющих Средненемецкое плоскогорье; Посидоний приписывает этой стране такой климат, что для нас становится понятным, почему Гомер, зная об этой стране, мог составить свое баснословное описание царства теней.

Таково и должно было быть суждение человека из солнечной страны эллинов; даже римляне не могли судить о ней иначе; они могли действительно освоиться только со странами по Мозелю и Трире, по едва ли когда-либо они могли чувствовать себя дома на Рейне. Мы должны представлять себе эту страну того времени совсем не такой, какова она в настоящее время. Какие массы капитала и труда понадобились, для того чтобы «Царство мертвых» эллинов превратить в наше отечество! Ведь 15 процентов из видов теперешней нашей флоры чужестранного происхождения – и в числе их и такие, которые существенно определяют физиономию ландшафта, а именно хлебные злаки, виноград, фруктовые деревья. Изменилась также и фауна. Зубр не пробирается уже больше через еловый бор, и только изредка рыбаку удается услышать в бушующем море полные тоски звуки певчего лебедя (Sing-schwans). Местный климат также не остался таким, каким был, хотя общие его проявления, вероятно, не изменились. Среднее течение наших северных, рек – Вислы, Варты, Одера, Эльбы – не сопровождается уже громадными болотами, становящимися в пустынных местах непроходимыми. Ныне мы находим здесь только плодородную страну, обработанную самым тщательным образом, а песчаные возвышенности, которые прежде прерывались только болотами и рощами и представлялись стражами примитивной культуры, стоят теперь над цветущими долинами, в которых развилась новая жизнь.

II

Мы не имеем никаких письменных источников для ознакомления с положением нашего народа в те времена, которые описывает Посидоний и на которые намекает Пифей. Тем не менее при исследовании современности возможно путем аналогических заключений проникнуть в более отдаленные времена. Там, где умолкают уста историка, раскрываются и принимаются за него говорить могилы, в содержании которых наука о доисторическом времени почерпает полноту верного знания. Там, где нет этнографических указаний на определенный народ, является на помощь сравнительное исследование языков, которое дает также ряд отдельных представлений о социальных и умственных признаках самой ранней культуры, представлений, к которым следует, однако, относиться осторожно. Задача сравнительного народоведения состоит в том, чтобы исследовать взаимные отношения и достоверность обшей картины ранней культуры. Таким образом, в рамку представлений о постепенности и последовательности отдельных доисторических эпох укладывается этнологическое и глубокое культурно-историческое знание.

Доисторические эпохи делят обыкновенно на каменный, медный, бронзовый и железный периоды. При этом принято обыкновенно считать неизбежным, переходя от одного периода к другому, соответственно тем ступеням, через которые всякая нация неизбежно должна пройти при первоначальном образовании своей культуры. Это – ложное представление, которое, однако, привело к ценным открытиям. Уровень культуры данного периода не определяется исключительно только одним употреблением определенного материала, кремня или металла, для приготовления орудий и оружья; употребление каменных орудий могло совпадать с более богатым умственным развитием. Еще менее доказательным оказывается утверждение, что всякий народ переходит к металлическому периоду всегда через каменный. Эти периоды вообще не национальные, а культурные стадии развития: распространенность их определяется не этнографическими, а гораздо более естественными и торговыми причинами. Прежде всего следует помнить, что соприкосновение с потоком всемирной истории двигает любой молодой народ по пути культуры гораздо быстрее, чем самое серьезное напряжение его собственных сил. Для среднеевропейских народов, в особенности для германцев, с переходом от каменного к металлическому веку, несомненно, связан был существенный подъем культуры. Воспоминание об этом слышится в старинных германских воззрениях на металлы и металлургическую промышленность. Легенды повествуют, что кузнечное ремесло составляет изобретение сверхъестественных существ, то карликов или гномов, хранителей подземных сокровища, то великанов, в стране которых находится железный лес, и которые свирепо дерутся между собой железными прутьями. Кузнечное дело удостаивается даже участия самых богов:

Die Asen einten sich
Haus und Heiligtum
Erbauten Eisen
Schufen Zangen
auf dem Idafelde,
hoch sich zu wölben
und shmildeten Erz,
und schön Gezäh¹².

Еще позднее предание и народная молва связали с занятием кузнечным ремеслом представление о подземных силах; когда последние иссякали, то по крайней мере величайшие герои – молодой Зигфрид, Албуин, король лангобардов, – выковывали сами для себя свои мечи.

Существует другая, более человеческая вариация воспоминания о крупной смене периодов, чем та, которую создала поэзия древних. Социальный пессимизм последних усматривал в смене периодов нечто вроде наступления всевозможных бедствий; со времени наступления железного века в мире воцарилась война. Лукреций связывает даже введение металлов с страшной революцией стихий: жар громадных лесных пожаров накалил землю, растопил приносящие проклятие металлы, которые и поднялись тогда на поверхность. Напротив, германский мир, бедный социальным опытом, но уверенный в будущности нации и жаждущий воинских подвигов, радовался умножению прекрасного оружия, усилению мужественной силы и облагораживанью борьбы.

Напротив, каменный век, предшествовавший употреблению железа, был печальным веком; так можно заключить из описания Тацитом современных ему финнов, народа, еще не знакомого с употреблением металлов. Они необычайно дики, грязны и бедны: у них нет оружия, нет лошадей, нет жилья; травы питают их, шкуры одевают, низменная почва укрывает их; для защиты они употребляют только стрелы, которые, за неимением железа, отделывают острыми костями. Одно и то же пастбище кормит одинаково мужчин и женщин; вместе идут они на добычу, которую и делят поровну между собою. Дети не знают другого убежища от диких зверей и бури, кроме чащи кустарников. Туда же заходят и возмужалые люди, здесь укрываются и старцы. Тем не менее они свое существование признают более счастливым, чем если бы им пришлось изнывать от земледельческого труда, трудиться подолгу, вести в страхе и надеждах торговлю; по отсутствию потребностей они, вне зависимости от людей, не боятся богов и наслаждаются высшим благом: не иметь никаких желаний.

Если мы отбросим в этом описании сентиментальный тон Тацита, мы получим верную картину того состояния, в котором позднейшие кельты и германцы находились в Средней Европе в седую старину. Из этого состояния вышла прежде всего Южная Германия, а всего раньше, вероятно, альпийские области, достигшие уже задолго до начала достоверной истории высшей культуры.

Уже в каменный период мы находим здесь более благоприятные условия, которые лучше всего можно себе выяснить при изучении свайных построек Швейцарии. В хижинах, выстроенных на расстоянии 40–90 миль на озере, жил народ, колена которого делились по всем вероятиям на хозяйственные общины. То были сильные охотники и рыбаки; но им также не были безызвестны и скотоводство, земледелие и торговля. Из животных находим у них собаку, корову, овцу, козу, а вскоре также свинью, что составляет уже признак более совершенной оседлости. Найдены даже были остатки лошадиных костей, хотя остается загадкой, для какой надобности могла тогда пригодиться лошадь. Земледелие сводилось, по всем вероятиям, к случайной обработке отдельных полос земли, тогда не существовало еще даже самого примитивного полеводства. На девственной почве сеяли семена юга, а также домашние виды: трех сортов пшеницу, двух сортов овес и просо, лен и горох, быть может, и мак. В конце периода озерных жилищ ведется торговля янтарем; по всем вероятиям, в торговом обращении находились и многочисленные куски нефрита и камня, сходного с нефритом (Jadeit), ближайшее, ныне известное местонахождение которых находится в Шлезвиге; выделываемые из них орудия составляли от 5 до 8 процентов всей домашней утвари, сделанной из камня.

Эти успехи знаменуют, впрочем, тоже смену периодов. Свайные постройки расширяются, они выдвигаются дальше в озеро; в Западной Швейцарии стараются уже устраивать стоянки на твердой земле. Прежнее грубое гончарное искусство принимает лучшие формы; кажется, что и земледелие усовершенствуется. Но прежде всего появляется теперь медь, хотя этот полезный металл еще редко употребляется; сначала его обрабатывают молотком, позднее куют и выливают. Проложен путь к переходу к металлическому периоду.

Одновременно с началом медного века, которое можно наблюдать в такой же форме и в Венгрии, входит в употребление бронза. Этот период в полном его расцвете можно проследить по находкам, сделанным в Гальштате. В удельном поместье, Зальце (Salzkammergut), глубоко в лощине у подножья камня Торштейна¹³ лежит маленькое озеро. В доисторические времена берега этого озера были ареной деятельности населения, которое привлечено было сюда открытием соляных копей и завязало весьма оживленную вывозную торговлю. Стало быть, здесь обстоятельства сложились необыкновенно счастливо, но, если даже оставить их в стороне, эти находки производят впечатление культуры, имеющей весьма мало общего с культурой гомеровских героев. Орудия обыкновенно сделаны из бронзы, весьма немногие – из камня, а некоторые – уже из железа. В оружиях для нападения также еще предпочитается бронза, которая в позднейшие времена быстро заменяется железом. В оборонительных оружиях, а также в украшениях господствует еще бронза; в конце века на 400 пряжек из бронзы приходится одна из железа, найдены были также прекрасные остатки бронзовых шлемов.

Впрочем, население давно уже поднялось над уровнем первых потребностей примитивной культуры, оно вело уже довольно роскошную жизнь, в обиходе его находились все металлы, кроме серебра, выделанные меха, материи из овечьей шерсти десяти различных образцов, частью с вытканными каймами, наконец, множество металлических украшений, браслеты, пряжки для одежды, бляхи, украшения для поясов – все это указывало на самую утонченную изысканность. Роскошь указывает на расцвет искусства, хотя еще и варварского. Рядом с орнаментикой, в которой простейшие, линейные формы переходили уже к более сложным, обращает на себя внимание пластика бронзовых пластинок, рельефы которых, часто довольно обширные, покрывали стенки ведроподобных сосудов и изображали большею частью сцены из народной жизни, сборы на войну или охоту, процессии и сражения. Тут мы имеем дело с той же склонностью художественно воспроизводить обыденную жизнь, которую позднее находим в галло-романском искусстве: уже это одно дает повод предполагать о принадлежности народа гальштатской культуры к племени кельтов.

Ко времени же более усиленного развития обработки железа колония при Гальштатском озере, кажется, несколько отстала; для нового периода, как и для всего железного века, типическими во всяком случае должны быть признаны не рудники на Восточных Альпах, а скорее рудники в западной части Альп. Сюда относится именно военная колония La Tène, остатки которой найдены в семи километрах от Невшателя, при Нейнбургском озере. По этим остаткам мы имеем возможность обозреть ход развития уже до исторических времен. Конечно, они рисуют лишь одностороннюю военную культуру. Но именно в оружейном мастерстве яснее и быстрее всего совершился переход от бронзоваго материала к железному; тут-то именно и возможно проследить, как железные оружия сначала приготовляли по образцу бронзовых, пока, наконец, ознакомились с кузнечным искусством. В местах нахождения железа последнее стало приобретать собственную форму и ценность. В период наивысшего развития мы находим в Латене настоящую культуру железного века: бронза встречается еще в украшениях и на орудиях защиты, на шлемах и щитах, во всем остальном царит железо; найдены даже железные крючки для удочек, железные косы, железные обода на экипажных колесах. Применение железа достигает тогда такого распространения, какого оно не достигло у германцев даже в более прогрессивные исторические времена.

В сущности, в этой культуре мы большею частью находимся уже среди хорошо известных исторических отношений. Культура эта кельтского типа; ее развитие началось, вероятно, приблизительно за 400 лет до Р.Х.; от времени ее расцвета остались изображения статеров и тетрадрахм¹⁴ Филиппа Македонского, отца Александра Великого. Позднейшие слои остатков с их монетами относятся к веку Августа, Тиберия, Клавдия: нашли даже монету Адриана.

Возникновение и развитие культуры Латена еще не исследованы окончательно; если мы примем Северную Италию за исходный пункт, то станет очевидным, что на кельтские племена очень рано и непосредственно влиял ход всемирного исторического развитии при Средиземном море. Характерные формы этой культуры оказываются распространенными, кроме Северной Италии и Швейцарии, также и во Франция, в Южной Германии до Тюрингии и Богемии, вниз по Дунаю до Западной Венгрии, вниз по Рейну до Северного моря и до Британии. При этом в области Среднего Рейна, Майна, Нате и Мозеля одновременно сильно распространены произведения итальянской промышленности: бронзовые кружки и вазы, раскрашенные глиняные сосуды, драгоценные, золотые украшения – не были ли это предметы, ввезенные в страну кельтов благодаря янтарной торговле с немецкими обитателями Северного моря?

Благодаря связи южной культуры Италии с латенской культурой, за пределами последней возможно еще до некоторой степени хронологически восстановить гальштатский век, расцвет которого относится приблизительно к 500 г. до Р.Х. Культура эта распространена была главным образом в тех же областях, где после нее распространена была культура латенская: в Верхней Италии, отчасти даже в Средней Италии, в Краине, Венгрии, Моравии и в некоторых районах Шлезвига, в Верхней Франконии и Швабии, где в эту эпоху были насыпаны прекрасные курганы, далее в странах к северу от Майна до Тюрингского леса и Гарца, во всей области Альп и влево от Рейна во всей Франции до Пиренеев.

Представителями этой последней культуры являются также кельты; хотя остается под сомнением, не заимствована ли она была и другими народами; достоверно то, что кельтская культура как гальштата, так и латена оказывала сильное влияние на севере и что она оказала также услугу обитателям Северогерманской низменности именно в той форме, которую она приняла к югу от этой низменности.

III

На севере в самые древние времена, до которых мы только можем проникнуть благодаря находкам аллювиального периода, выделяются берега Шотландского и Скандинавского полуостровов. Здесь на берегу моря жил грубый народ охотников и рыбаков, не знавший скотоводства и хлебопашества, питавшийся раковинами, рыбой, певчим лебедем, глухарем, зубром и туром, стоявший на крайне низкой степени культуры первобытного каменного и костяного периода. Эта культура сменилась каменным веком совершенно другого характера. Уже на германцев следует смотреть как на носителей этой культуры, потому что находки этого периода раскрывают перед нами картину технического и художественного развития, доходящую до памятников исторических германских эпох; район распространения этой каменной культуры ограничивался, по-видимому, тою же областью, которая была древнейшею германскою областью, как это доказано филологией. Разбросанными по разным местам находками более точно определяются границы этой области; при пособии же языка получается лишь понятие о местности распространения этой культуры; распределение продуктов по количеству и качеству привело даже к заключениям о той местности этой области, где культура этого периода достигла своего высокого развития.

Центром германского развития в это раннее время оказываются прибалтийские страны: Южная Швеция, Дания и Шлезвиг-Гольштейн, а также северонемецкие прибрежья Балтийского моря до восточных границ Померании; что касается до германских народов на немецкой почве, то обращает еще на себя внимание страна к западу от Вислы до среднего течения Одера, до северных покатостей Рудных гор и Тюрингенского леса и на запад почти до Везера; высшими пунктами материковой культуры являются область по Эльбе и мекленбургские страны.

Здесь в особенности многочисленные находки дают возможность познакомиться с теми прекрасными каменными орудиями, ножами и пилами, долотами, топорами, секирами и скребками для выделывания шкур, которые по прекрасной своей обработке составляют лучшие произведения всех до сих пор известных каменных эпох. Здесь выкапываются горшки с вырезанными на них и тонко выполненными орнаментами, изящная форма которых поражает нас, хотя они и сделаны без помощи гончарного круга. Не было тогда также недостатка в склонности к украшениям и примитивной роскоши – носили бусы из костей и янтаря; из янтаря выделывали также трубки и пуговицы, круги и кольца, предметы для развешивания в форме топоров и стрел, корабликов и человеческих фигур, которые расходились по стране через посредство меновой торговли.

Материальные основы жизни были, впрочем, несложны. Из домашних животных хорошо были известны только лошадь и корова, овца и свиньи, быть может, также коза; главная пища состояла из продуктов охоты и рыбной ловли; землепашеством вряд ли занимались, хотя найдены были каменные ручные мельницы.

Могилы своими очертаниями и своим положением дают нам только некоторые намеки на характер социальной и умственной культуры. То было время дольменов, свободно стоящих гробниц из больших, необделанных каменных глыб и могил (Ganggräber) – род дольменов с накиданным земляным холмом с склепоподобным входом: по роду постройки и величине обе эти формы представляли массовые могилы, предназначенные для пятидесяти и даже для ста покойников. Является предположение, что какой-нибудь род, низшая группа естественно-национального сочленения, общими усилиями сооружал их и пользовался ими. Отдельные трупы погребали или прямо в этих могилах, или в меньших помещениях, в так называемых каменных ящиках, без сжигания, в сидячем или лежачем положении; подробности погребения указывают на веру в бессмертие, представление о котором соответствовало земной жизни.

Эта германская каменная эпоха довольно рано сменилась бронзовой культурой, между тем как в странах, лежащих к востоку от Вислы, в нынешних Западной и Восточной Пруссии и балтийских провинциях, а также в провинции Познань и в Шлезвиге еще долго сохранялась первобытная культура каменного века, которая расшатана была только вторжением гальштатской культуры с бывшими при ней в употреблении бронзою и железом.

В германские области бронзовая культура вторглась с юга, быть может, также и с востока. Древнейшее течение ее шло с Рейна и с Запада; его влияние простиралось внутри страны до Пригница и Средней марки и вдоль берегов через всю Западную Германию до Ютландии, а может быть, и на некоторые части Скандинавии. Внутри нынешней немецкой области Ганновер с его находками представляет самую важную страну для ознакомления с этим течением; более позднейшее течение этой культуры направлялось в область, лежавшую вниз по Эльбе; наивысшего развития достигло это течение в Мекленбурге, где сотни гробниц и целые склады находок свидетельствуют о нем, и овладело севером и востоком Германии.

Трудно решить, явились ли оба течения вслед за ввозом готовых бронзовых произведений или благодаря торговле необработанной бронзой. Во всяком случае последняя быстро развилась, так что на севере вскоре создана была собственная техника и выработаны свои формы. Бронза выливалась; найдено множество форм дли отливки, а в Гольштейне нашли пряжку, на которой бронза, наполнявшая желобки для отливки, не была еще отбита¹⁵. Литейная работа потом в течение различных мирных периодов усовершенствовалась и стала необыкновенно топкой; наконец научились покрывать бронзовые предметы золотыми листочками и украшать их янтарем или какой-либо иной смолистой массой.

Соответственно этому блестящему развитию техники кузнечного дела, занятого поставкой металлических орудий и оружия, кажется, так же существенно повысился и уровень жизненного обихода, хотя произошло это, конечно, только в течение продолжительного периода времени. Правда, охота и рыбная ловля все еще оставались главными источниками пропитания; однако тогда уже начали ценить скотоводство, а о начатках земледелия свидетельствуют находки бронзовых серпов, а на Скандинавском Севере – изображения плугов, запряженных быками. Лошадь была также вполне приручена; ее употребляли и для верховой езды, и для запряжки. Вместе с тем повысилась техника домашних промыслов; гончарное и токарное ремесла доставляли прекрасные продукты; художественный вкус выразился в орнаментике на бронзовых оружиях и на горшках, состоявшей из линейных и спиралевидных изображений. На севере дошли даже до пластического изображения и развития грубых иероглифов, остатки которых покрывают скалы Северного Бохуслена и соседних пограничных стран Норвегии, а также Восточного Готланда. В этих странах культура бронзового века развилась, кажется, самым блестящим образом. Население было тогда густое, особенно в Шопене; на квадратную милю страны приходится средним числом в двадцать раз больше бронзовых находок, чем в остальной Швеции к югу от Далельфа. Здесь был центральный пункт той высокой варварской культуры, которая оказала свое воспитательное влияние на самое способное и в высшей степени развитое племя германцев, готов, до переселения последних на юго-восток.

Но, в то время как на севере совершилось почти самостоятельное развитие, немецких германцев юга коснулось новое влияние – влияние отдаленных всемирно исторических отношений. Железная культура прежде кельтов, а потом римлян распространялась многими потоками до берегов Северного и Балтийского морей.

Самые древние соприкосновения с гальштатской культурой произошли здесь около четвертого столетия до Р.Х., и она распространилась прежде всего на восток; через Моравию и Богемию южные течения достигают той области к востоку от [черты] германской оседлости – Шлезвига, Познани, Западной Пруссии, которая до тех пор пребывала в каменном веке. Однако отсюда происходят и обратные влияния на страну германской бронзовой культуры. Вниз по Эльбе проявляется гальштатская культура в Лаузице, в нынешнем Саксонском королевстве и в провинциях, Бранденбурге и Саксонии – конечно, без серьезных и глубоких последствий. Второе, позднейшее, извне пришедшее влияние еще не изменило высокоразвитую бронзовую технику германцев. Влияние это исходило с запада, направлялось вниз по Рейну, через Гессен, к Везеру до прибрежья Немецкого моря, а случайно и местами даже до Гольштейна.

Вслед за ним появились массами продукты итальянского ввоза, обусловливавшегося марсельской янтарной торговлей. Несмотря на это, его железные товары лежат в раскопках как чужеземцы рядом с туземной бронзой.

Тогда – приблизительно со второго столетия до Р.Х. – началось третье теченье, исходившее от латенской культуры; оно проникло через Тюрингию вниз к Заале и Эльбе и упразднило для большинства стран германского характера старый век бронзы. К западу оно распространилось до Северной Голландии, на востоке до устья Вислы, на севера, влияние его проникло через Гольштейн до Ютландии, наконец через Борнхольм – до берегов Швеции. В большинстве местностей, за исключением только юго-восточного угла Балтийского моря и главным образом Мекленбурга, литье бронзы заменилось вместе с тем ковкою железа; здесь не были в зависимости от ввоза южной бронзы и вскоре стали добывать у себя из дерновых и болотных руд новых металл при помощи тщательной его выплавки. Конечно, туземное железо все еще было чрезвычайно редко, ввоз из кельтских стран не был особенно обилен: настоящий железный век наступил лишь тогда, когда (приблизительно около половины первого столетия по Р.Х.) римские купцы занялись ввозной торговлей.

Римляне завоевали Германию не одним только мечом. Вряд ли возможно достаточно оценить то мирное завоевание, за которое римский купец принялся лишь тогда, когда военные нападения Рима оказались бесполезными.

Бронзовое изображение Изиды нашли в Гнезно, статуи Юпитера найдены в Квейсе, в Лаузице, в Лихтенберге в округе Нижнего Барнима, в Фрейвальде; мы уже не говорим о других драгоценных произведениях классического искусства. В Швеции до настоящего времени найдено до пяти тысяч штука, римских динарий первого и второго столетия после Р.Х. Крупные римские купцы и промышленники вели организованную и обширную торговлю вообще с гиперборейскими странами; в Ютландии откопали бронзовый сосуд, на котором нашли имя фабриканта, встречающееся на сосудах, найденных в Ганновере, Англии и в Швейцарии. Так как торговля была международная, то во ввозных ее товарах встречалась самая пестрая смесь кельтских, римских, греческих и даже восточных форм.

Около времени Тацита эта новая культура вытесняет старое влияние латенской культуры – на первых порах преимущественно в тех пунктах, где последняя меньше упрочилась, в особенности в Мекленбурге. Около 200 г. после Р.Х. ее господство захватывает весь Германский Север; еще позже из нее развивается на северо-востоке и на юге вниз до Волыни достойная удивления железная культура, носителями которой были готы, упадок этой культуры наступает лишь около пятого столетия. Нашим достоянием стали драгоценнейшие находки этой культуры – остроконечники копий, железные орнаменты и руны, которые выложены, серебром, также массы железного орудия и искусной железной утвари.

Бросая общий взгляд на доисторические века германцев Европейского Севера, мы видим, что, за исключением каменного века, все они были в зависимости от влияния чужеземной и преимущественно южной культуры. Вполне достоверно, что в этой зависимости прошли последние пять-шесть столетий германской истории, до начала нашего летосчисления: со времени гальштатской и латенской культур заметно соприкосновение с всемирно-историческим движением в форме, и ныне еще понятной. С шестого столетия по Р.Х. наступает долгий период – исследователи определяют его приблизительно в тысячу лет, в течение которого господствует бронзовая культура, а вместе с нею и чужеземные влияния, не поддающиеся точному определению.

Возможно ли при подобных обстоятельствах указать, когда начался и когда закончился каменный век и какими моментами обусловливалось его обособленное частичное развитие? Этот век своими корнями уходит за пределы монументальной доисторической эпохи, теряясь в темных дебрях индоевропейской первобытной жизни.

IV

До настоящего времени к разрешению вопроса об образовании индоевропейских народов ближе всего подошли путем филологических исследований. После того как вера в первоначальное единство индоевропейских наций, благодаря лингвистике, приобрела значение весьма правдоподобной гипотезы, было совершенно естественно исследовать события, расчленившие первобытный народ, также при помощи филологических данных и разрешение вопроса о происхождении народов включить в проблему о происхождении языков.

Но уже в вопросе о происхождении языков от одного предполагаемого общего первоначального языка взгляды ученых были и остаются различными. Когда отвергнуто было мнение о том, что расчленение могло произойти чисто механически, путем выделения некоторых частей первоначального народа, стали с недавнего времени искать постепенно расчленяющий элемент преимущественно в местных стремлениях к звуковым изменениям или к новообразованиям в языке. Подобные стремления, как показали исследования в области истории немецкого языка, могут, конечно, вызвать различия диалектов: а подобные различия в наречиях в состоянии постепенно расшириться до такого различия, которое выражается в образовании совершенно различных языков. Теперь является вопрос: как возможно себе представить, при подобном процессе, вылущение, так сказать, более или менее законченных национальных образований из одного первобытного ядра? Если мы вглядимся внимательно в характер примитивных культур, то для нас не будет никакого сомнения в том, что всюду основой их сущности и дальнейшего развития было естественное распадение народа на племена, роды, семьи. Эта первобытнейшая из всех основ должна была прежде всего другого оказывать свое влияние также и при образовании наций; на это указывают уже распространенные во всем индоевропейском мире этногонические предания. В каком, однако же, отношении естественное расчленение стояло к выделению языков? В этом-то пункте исследования в области языка нуждаются, кажется, в расширении своих приемов.

Само собою понятно, что более общая и хорошо обоснованная гипотеза в этой области является существенной предпосылкой для ответа на вопрос о первоначальной родине индоевропейцев: сличением предполагаемого богатого запаса слов первоначального языка и указанием на особенности европейского или азиатского климата или на флору и фауну этих частей света никогда невозможно будет решить этот вопрос. По крайней мере, требуется предварительно выработать определенный взгляд на следующее: каким образом отдельные нации выросли из первоначального народа (Urvolk) и пошли навстречу своей судьбе, каких размеров следует себе представить те пространства, в пределах которых могло осуществиться распадение, и многие другие вопросы в этом роде.

Это все такие вопросы, отвечать на которые не дело национального историка. Для последнего достаточно, если наука сравнительной филологии даст ему истинную картину тех условий, при которых могла развиваться культура отдельных наций по отделении их от общего первоначального народа.

Однако же пока и эта картина еще далеко не ясна, потому что далеко еще ясно не отграничено количество и значение общего запаса слов, из содержания которого можно бы было безопасно набросать общие контуры этой картины. Тем не менее, исследуя самые неоспоримые показания со стороны их культурно-исторического содержания, мы будем ближе всего к истине, если признаем культуру каменной эпохи принадлежностью молодых наций. Из металлов для украшения, кажется, неизвестны были ни золото, ни серебро; из полезных металлов не было, наверное, железа, а вероятно, и бронзы; медь, по-видимому, была уже в употреблении как металл для украшения. Орудия и оружие выделывались из камня; по этой причине из наступательного оружия знали только молот, пращу и топор. Таким образом, эта ступень индоевропейской культуры, рассматриваемая с точки зрения доисторической археологии, была приблизительно такая же, как культура индейцев Северной Америки; известна была самородная медь, но она не имела никакого влияния на развитие особого стиля орудий или оружия.

Обращаясь к экономической сфере, мы полагаем, что можно почти совершенно безошибочно установить, что индоевропейские нации, в момент своего расчленения, находились в кочевом состоянии. В хозяйстве водились коровы, овцы и, быть может, также козы, которых приручали целыми стадами; как на домашнее животное смотрели, конечно, только на собаку, которая главным образом употреблялась для охраны скота, известны были также лошади и свиньи, хотя вряд ли в совершенно прирученном состоянии; разведение свиней становится хозяйственной потребностью только при оседлой жизни, а ездить верхом на лошади не умели ни греки Гомера, ни индийцы Ригведы. В общем, мы имеем, таким образом, перед собой тот круг животных, из которых без затруднения могла образоваться группа культурных животных в среднеевропейский каменный век.

Здесь, как и всюду, кочевое состояние отнюдь не исключало того, чтобы случайно не обрабатывались кое-какие поля. Это было побочное занятие, к которому, весьма вероятно, могли быть применимы те сведения, которые прежде образовались о флоре страны, хотя при этом не могло быть и речи о хлебопашестве как о важной хозяйственной деятельности. Так, напр., мы думаем, что названия ячменя, проса, мака, льна, быть может, бобов и лука наверняка индоевропейские. Понятия «пашня», «плуг», «боронить», «сеять», «косить», «молоть», напротив, получили свое выражение в языке уже позднее, и древнейшие формы слов, соответствующие этим понятиям, составляют уже особое достояние южных и северных европейских языков. Поэтому становится очень вероятным, что только западные индоевропейцы сделали некоторые успехи в земледелии, поскольку таковые были совместимы с каменной эпохой¹⁶, но успехи эти с современной точки зрения могут считаться только примитивными.

Экономическая жизнь кочевого состояния уже, однако, дала возможность сделать много приспособлений и предпринять ряд мелких мер для повышения жизненной обстановки. Все это совершилось в сфере семьи и рода, передавших их дальнейшим потомкам. Под сенью мирной родовой жизни женщины пряли и плели, выделывали волчьи шкуры, ткали грубую пряжу или выбивали из выдерганной овечьей шерсти род войлочной ткани; известны были также начатки гончарного ремесла, не было недостатка и во многих пестрых украшениях для руки и уха. У мужчин, напротив, самым искусным занятием было тележное мастерство; почти ни в чем другом индоевропейские языки не представляют такого сходства в словах и понятиях, как в области этого занятия. Разумеется, эти экипажи не были еще даже и самыми грубыми экипажами в нашем смысле; ось вертелась вместе с колесами, и на далеком расстоянии можно было слышать, как еще и теперь в степях Азии, скрип и стон едущих домов.

Если германцы переселились из дальних мест в свою доисторическую родину при Балтийском и Северном морях, то можно прежде всего допустить, что они передвигались с пастбища на пастбище в таких именно экипажах. Важнейшим результатом этих переселений должно было быть отпадение от родственных наций, связанных общностью языка, прежде же всего от эстов и славян. Это – такие события, подробности которых еще решительно оспариваются и покрыты мраком; по новейшим исследованиям кажется даже, как будто совокупность западных индоевропейских народов еще до ее распадения позаимствовала слова и вместе с ними и культурные понятия у другого первобытного народа; по крайней мере, иначе трудно понять слова: серебро (silber) и соль (salz), горох (erbse) и конопля (zanf), быть может, также золото (gold), сталь (stahl), горчица (senf) и корабль (shift) как составные части западных языков.

Однако тот век, в течение которого германцы как независимая нация отделились от общего союза, имел особенную важность для судеб немецкого народа. И кажется, что невозможно даже и теперь вполне оценить с некоторых сторон результаты этого отделения. Германские языки имеют целый ряд общих слов, не встречающихся в других индоевропейских языках; они могли образоваться только у германского первобытного народа – конечно, не тотчас после национального отделения от славян, а, быть может, только после целого ряда поколений и также путем многократных взаимных заимствований, передававшихся от племени к племени. Из этого общегерманского особого запаса выдвигается новый мир названий разных предметов. Выступает отечественная липа, позднейшее немецкое национальное дерево; появляются северный олень, косуля, олень, лисица, белка. Прежде всего, однако, выделяются море с его волнением, залив и пролив, утес, морской берег и остров, кит, тюлень, чайка – все это новые общегерманские понятия. А рядом с природой выдвигается и человек; развивается терминология мореплавания и астрономии. Все это – явления такого рода, что напоминают о Балтийском море и его культурных странах с их фауной и флорой; живое воображение охотно свяжет их возникновение в языке со вступлением нашего народа в его древнейшую германскую родину.

Другие группы общегерманской сокровищницы языка, кажется, указывают на позднейшие приобретения германской культуры при Балтийском море, на возникновение кузнечного мастерства с массой выражений для обозначения его техники, утвари и оружия, на улучшение скудных построек, на приручение лошади для запряжки и езды верхом, на прогресс в одежде и пище – одним словом, указывают на такие события, исторически развивающееся значение которых частью уже известно нам из предыдущего рассмотрения доисторических германских эпох.

В этом пункте доисторическое и лингвистическое исследования связываются, и для этого именно времени сравнение позднейших германских наречий дает нам самый ценный ключ для уразумения уже тогда наступившего национального расчленения. В то время как германцы овладели западной половиной бассейна Балтийского моря и вместе с тем приобрели для себя оседлость при восточной бухте Северного моря, они начали распадаться (может быть, в силу значительно древнейшего отделительного процесса, на три большие группы: восточных германцев – почти до водораздела между Одером и Эльбой, западных – при Эльбе и к западу от Эльбы, и северных – в Дании и на Скандинавском полуострове. Из этих трех групп северные и восточные германцы были, очевидно, в более близком между собою родстве; хотя мнения о взаимных отношениях этих двух групп, как и об отношениях обитателей северных стран к западным германцам расходятся. Верно, однако, то, что нынешние немцы по существу происходят от западных германцев, между тем как северные германцы большею частью продолжают жить в современных датчанах и скандинавах, а отчасти вместе с восточными германцами после весьма многих странствий доставили германскую кровь для образования нынешних романских наций.

Западные германцы, в свою очередь, согласно одному древнему племенному преданию, подразделились на три большие группы – ингвеонов (Ingwäonen), иствеонов (Istwäonen) и герминонов (Herminonen): им соответствуют в существенных чертах позднейшие нижнегерманцы фризского и англосаксонского племени, средненемецкие франки и верхнегерманцы в их раздвоении на швабо-алеманнов и отчасти баварцев. В самые ранние времена, какие только может запомнить история, средненемецкие франки уже стремились на запад – к Рейну, позднейшие верхнегерманцы осели внутри страны по Средней Эльбе, а для англосаксонцев и фризов открывались перспективы на Северное море, на смелое плавание до устьев Рейна и до меловых скал Англии.

Глава 2
Дохристианские народные движения в Средней Европе. Первое западногерманское переселение

По одному иранскому сказанию Ормузд господство над миром передает Яме. Последний царствует счастливо и мудро. Люди и пастбищные животные под его покровительством размножаются так сильно, что многократно приходится ему требовать от земли, чтобы она расширилась, образуя простор для тварей и людей. Но во всеведении своем Ормузд предвидит, что такое счастливое состояние не будет вечно длиться и что для земли должно наступить такое время, когда люди и твари на ней погибнут; поэтому он приказывает Яме развести сад, в который доставляются самые лучшие растения и превосходнейшие животные и люди. Обитатели этого сада будут жить беспечально, не затрагиваемые теми страданиями, которые составляют удел всего остального мира: когда в будущем земля опустеет, обитатели эти выйдут из своего сада и вновь ее заселят¹⁷.

Глубокий смысл этого мифа религиозного характера; во внешней же его оболочке нашли себе трогательное выражение общие заботы и судьбы всех европейских и азиатских кочевых народов самых отдаленных времен. Достаточно одного века мудрого и счастливого правления, чтобы пастушеский народ и пастбищные твари размножились до такой степени, что, по-видимому, спасение от смерти и погибели возможно лишь при помощи божественного или полубожественного властного слова, заставляющего землю расширить свои пределы. Даже сила этого слова не приостанавливает окончательного падения. Только Ормузд с его прозревающей будущее мудростью может научить, как можно спастись от погибели. Сад должен быть культивирован дли отборных экземпляров людей и животных, интенсивная обработка страны должна быть начата носителями прогресса – для того чтобы создать новый мир с более высокой цивилизацией, когда исчезнут пастушеские народы с их склонностью к бродяжеству и их первобытной обработкой земли.

В этой картине нет недостатка ни в единой черте типической судьбы пастушеских народов: чересчур часто они после ряда несчастных годов погибают; всегда в благоприятные времена растет их потребность в расширении пастбищных районов, и если такое расширение встречает препятствия со стороны чужих орд, то народы эти или истребляются в борьбе с теми, на кого они произвели нападение, или им приходится перейти к земледелию. Эти немногие черты, невзирая на большие, сложные и косвенные влияния, дают содержание историческим событиям целых столетий, может быть, даже тысячелетий, в течение которых совершились те народные переселении, отзвуком которых наполнена древнейшая известная нам история нашего народа.

На содержание кочевой семьи в далеких равнинах гористой Азии требуется и требовалось, при равенстве основных условий, в незапамятные времена стадо приблизительно в триста голов скота. Подобное стадо для своего прокормления требует в Туркестане или в Южной Сибири, а также к юго-востоку, в гористой области, не меньше шестой части географической квадратной мили. Стало быть, племя в 10 000 душ не может здесь просуществовать, не располагая областью протяжением от 200 до 300 квадратных миль, А каково же было его положение, когда оно вследствие благоприятных внешних условий в течение одного века удвоилось или утроилось? Земля не выносила уже тогда нового бремени и стала источником вечно повторяемых центробежных, все дальше и дальше разливающихся народных волн, которые оплодотворили и Азию, и Европу.

Но и в Европе, в далеких степных странах России, в болотистых и лесных пустынях западных гористых стран должны были иметь место аналогичные события, как только образовалось население с подобным образом жизни, будь это туземцы или переселенцы из Азии, все равно. Переселение народов, пробегая в своих великих размахах с востока на запад через Центральную Европу, до тех пор пока странствующие народы пребывали в пастушеском быту или занимались только грубым земледелием, должно было вызвать во всех отдельных районах этой части света сходные движения.

Это – такой факт, важность которого была уже прослежена величайшим историком древности в одной из европейских стран и вероятные подробности которого описаны были им в такой форме, которая и ныне еще служит образцом. Ясно, говорит Фукидид в начале своего исторического сочинения, что нынешняя Эллада не была заселенной прочно в первобытное время¹⁸. Напротив, в доисторическое время имели место многократные поселения: как только какую-нибудь общину стала преследовать превосходящая ее сила, она легко бросала свою оседлость. Естественно, что оставляли страну без затруднений, так как на ее почве потрачено было лишь столько сил, сколько необходимо было для обеспечения своего собственного существования; никто не думал о накоплении хозяйственного добра или о лучшей обработки земли; да такое стремление было бы бесцельно, так как не существовало никакой торговли, да и вообще не существовало безопасных взаимных сношений водным или сухим путем.

Как ни ярко описаны здесь мелкие особенности народных течений в их основных чертах, не следует забывать главного мотива всего движения – заботы о достаточном прокормлении. Только этой элементарной, в течение целых столетий однородно действующей причине века великих переселений могут быть обязаны теми необыкновенными следствиями равномерного прогресса и тем сходством (почти тождеством) отдельных событий, какие мы можем констатировать по исторически известным нам великим отрывкам отчетов об этих переселениях.

Здесь перед нами та самая стихийная сила, которая как раньше, в век самой низкой культуры, так и теперь, в период далеко ушедшего вперед развития, заставляет нас выходить за пределы привычного унаследованного существования. Ибо если мы оставим в стороне совершению различные способы переселений, то вряд ли найдем два крупных исторических события, которые представляли бы такие поучительные параллели, как народные течения в первобытное время и современные европейские переселения. В оба эти периода пищевая площадь на родине истощена до крайней степени, только механическим перенесением излишних народных сил в другие страны тогда и теперь устраняется опасность перенаселения. В оба периода событие сопровождается и облегчается некоторым презрением к индивидууму. В первобытное время личность вообще не признается: роды движутся, как замкнутые живые тела, как родовые индивидуальности. В Новейшее время, правда, отдельный человек экономически и социально предоставлен самому себе, он совершенно одинок. Вместе с тем становящееся все более и более тесным сожительство людей научило считаться с массами, и единичный человек, несмотря на всю гуманность века, является лишь частью массы. Все периоды великих переселений и колонизации должны считаться с некоторым презрением к индивидуализму, так как любое основание новой оседлости для народа требует неисчислимых человеческих жертв, о необходимости и полезности которых только позднейшие поколения в состоянии правильно судить.

II

Продолжительный период народных переселений и их направление обусловливаются кочевой культурой, переход от которой к окончательному и прочному земледелию является главнейшей причиной прекращения этих переселений; было бы, однако, ошибочно полагать, что формы выселений и цели отдельных предприятий вследствие этого совершению однородны в пределах одной великой цели. Уже среднеевропейские переселения кельтов и германцев, которые мы сейчас рассмотрим, оставляя даже в стороне отдельные частности, проявляются в различных формах.

Более древние, более точно известные нам переходы кельтов совершаются в форме «Священнаго переселения» италиков. Этим путем шли галлы в 395 году до Р.Х. в Италию и Иллирию; ввиду перенаселения родины 30 900 человек организованным войском предприняли поход, чтобы искать для себя новых мест¹⁹. Выселялась не одна какая-либо отдельная народность; то было кровопускание некоторых частей галльской нации. Тогда осели в Верхней Италии, пестро перемешавшись между собой, ценоманы из страны Лемана, зеноны из Зенса и Оксерра, линоны из Лангра, инсубрийцы из Отюна²⁰.

Этот род переселений был также известен германцам; отдельные германские его особенности, по ранним рассказам, нигде не выступают с такой отчетливостью, как в походе Ариовиста. Свевский король был призван кельтскими народностями секванов и арвернов в их страну для военной защиты; за ним последовало войско в 15 000 голов. Но через четырнадцать лет, благодаря повторившимся переселениям, в стране было уже около 120 000 германцев, в том числе еще недавно прибывших 24 000 человек из племени гарудов. В общем, в этом воинственном выселении, продолжавшемся много лет, участвовало шесть или семь народностей; не считая женщин и детей, из каждой народности прибыло сюда средним числом около тысячи всадников и четырех тысяч пехотинцев.

У нас имеются сведения и о способах колонизации этих масс. Они распределялись не по всем странам; они осели в третьей части области секванов; в поход они выступали по-старому, с военным обозом и с женами и детьми. Но они господствовали над страной из укрепленных центральных пунктов их мест пребывании, из окруженных болотами стоянок или из укрепленных замков. Непосредственно покоренные народы должны были платить им оброк из доходов страны, более отдаленные племена платили дань. Такое положение вещей могло прекратиться лишь с выселением или порабощением кельтских народов; германцы могли сделаться господами страны только медленно и при помощи постоянного гнета над туземцами: они должны были освоиться с кельтским земледелием и кельтской хозяйственной организацией, освоиться с знанием и употреблением кельтских названий рек, гор и мест: во всем, что касается внешней цивилизации, они должны были сделаться последователями кельтов. Этим именно путем, должно думать, и была приобретена немцами Северо-Западная Германия от Гунта и Везера; этот способ приобретения был еще много раз обычным для областей вправо от Рейна, в нагорном и низменном районе, ибо еще и теперь в этих странах всюду встречаются кельтские названия, и нередко германские народы принимали там даже кельтское название занятой области, как напр., трибоки (Triboker) около Страсбурга, неметы (Nemeter) около Шпейера и в горной стране Эйфеля и Арденн, а в лежащей к северу от них покатости – кондрузы, эбуроны, кёрёзы, зегны и пемоны (Condrusen, Eburonen, Caeroesen, Segnen und Paemonen); т. е. именно те народы, которые прежде всего получили кельтские названия. В области же Нижнего Рейна, вправо и влево от реки, германцы сумели также свою национальную хозяйственную систему, приноровленную к общинному землевладению, приспособить к кельтской первобытной культуре подворного хозяйства; индивидуалистический характер кельтских поселений не препятствовал возникновению германских марок (Markgenossenschaft), и в подворной системе, еще и ныне господствующей, начиная от самых восточных границ Вестфалии до Мааса, мы усматриваем самое прочное и наиболее очевидное, так сказать, документальное доказательство кельтского поселения.

Вышеописанный способ заселения в форме Ver Saerum видоизменялся, когда речь шла о переездах через море. Форму этого рода переселений мы можем изучить до мельчайших подробностей в походах норманнских викингов с девятого по одиннадцатое столетие, а не столь ярко она выразилась также в поездках англосаксов во Фландрию и Англию; эта же форма должна была лечь во время оно в основу стремления германских народов к островам Балтийского моря и к берегам Дании. Если сухопутные походы за добычей должны быть рассматриваемы как первые образцы для военных походов Ариовиста, то на море все они предпринимаются только ради грабежа. Грабят берега с кораблей; воздвигают прочные места оседлости по берегу и на дюнах ради сбора контрибуции; сюда и в окрестности идут новые переселенцы из родины; народонаселение завоевателей возрастает; они чувствуют себя здесь дома: к старой области этого народа присоединилась новая.

Все эти поселения и странствия в форме военных походов совершаются с юной отвагой, свойственной молодым народам. Мы не ошибемся, если этого рода передвижения объясним главным образом таким состоянием общества, при котором суженная пищевая площадь временами вызывала выселения, но никакое нашествие врага не вынуждало к внезапному оставлению своих мест. Военное выселение в различных его формах представляло, вероятно, способ завладения германцами территории кельтов. Мы действительно встречаемся с такой формой поселения германцев по всему течению Рейна, а также по ту сторону границ Германии. Иначе должны были обыкновенно происходить выселения из центральных районов Германии к ее восточным границам. Здесь, благодаря теснящим соплеменникам или чуждым нациям Востока, какая-либо народность могла очень легко очутиться в положении секванов при Ариовисте, и ей не оставалось делать ничего другого, как уйти в возможно большей массе во всем ее составе, со старцами и оседлыми воинами, достигшими мужеской зрелости. Приблизительно таким образом ушли отсюда вестготы, убегая от гуннов, между тем как восточный родственный им народ стал добычей победителя; таким же образом, кажется, выселились прежде кимвры, тевтоны и амброны, – было ли это выселение вызвано нападениями врагов или необыкновенными приливами, которым древнее друидское предание приписывает это переселение, как и все прочие движения восточных народов.

Разумеется, судьбы народных переселений в большинстве случаев подвержены большим видоизменениям, чем единичные выселения из среды стремящихся к лучшим землям племен. Тяжкие заботы о существовании одолевали переселенцев; им нужно было пробиваться во что бы то ни стало; их не должен был останавливать страх перед их загадочной судьбой и продолжительным странствием. Высшей их заботой было найти для себя пропитание, добиться земли; и уже на заднем плане стояли национальные интересы, развитие национальной особенности. Странствующие толпы по пути из страны в страну росли подобно лавинам; к ним примыкали некоторые части чуждых народов; рядом звучали разные диалекты, разные языки; и там, где общее шествие приостанавливалось на продолжительное время, там нередко возникал смешанный народ с новым характером. Так случилось бы с кимврами, если бы их постигла лучшая участь; в их войске, пестро перемешавшись, рядом с германскими основными частями находились кельтские гельветы и секваны, и собственные имена их вожаков переданы вам почти все в сильно кельтизировашюй форме. Так, по всем вероятиям, формировалась судьба бастарнов на Крайнем Юго-Востоке, и, может быть, на Западе та же участь постигла воинственных треверов (народ первоначально чисто кельтский, но сильно перемешанный с германским элементом).

Не следует думать, что подобные смешения различных национальностей в те древние времена были особенно затруднительны. Северные народы по своей культуре и внешнему виду не различались между собою, как можно предполагать это теперь на основании существующих между ними отличий, возникшим в позднейшее время. Первые греки, познакомившиеся с германцами, – такие проницательные наблюдатели, как Пифей из Марселя (в 330 г. до Р.Х.), Посидоний (приблизительно в 90 г. до Р.Х.), могли еще отождествить их с скифами или по меньшей мере считать их близкими между собою. При этом Посидоний был первым, у которого может быть, явилось предчувствие о том, что кельты и германцы – различные нации; только Цезарь в блестящей своей характеристике научил нас раз и навсегда отделять эти нации друг от друга.

По-видимому, и кельтско-германские отношения не обусловливались их национальными противоположностями. Кельты признавали, правда, германский народ чуждым, национально от них отличным, но все же они считали его ближайшие племена дружественными германцами, т. е. соседями; а некоторые кельтские корни слов в немецком, языке (напр. Amt, Reich), как некоторые германские корни в кельтском (Hose, Bruclibraca) указывают на существовавшие между ними дружеские отношения. Римляне времен первых императоров познакомились с внутренними судьбами германцев преимущественно по кельтским источникам. Только этим объясняются многократно попадающиеся кельтские формы имен наших самых ранних национальных героев; только на этом окольном пути, например, германский Маробаду (Marobadu), «Rosse-Kämpfende», сделался кельтским Маробадусом (Maroboduus), «Grosswillige» или «Sehr Willkommene».

Все германские переселения, имевшие место в дохристианские времена и переданные нам исторически или открытые иным путем, исходят уже из древних мест пребывания предков нашего народа по Эльбе и Одеру. Отсюда направлялись отдельные народные движения как на запад, так и на юго-запад и юго-восток. Но куда бы германцы ни стремились по этим направлениям, они нигде не находили ненаселенной страны. Всюду встречали они древнюю культуру, и почва, на которую ступала их нога, переживала уже сходные переселения много веков назад.

Древнейшие исторические предания греков и римлян представляют нам Среднюю Европу и ее западные полуострова занятыми различными национальными типами, которые в свою очередь свили себе здесь гнезда на счет еще более ранних, доисторических рас. Главным образом имеется здесь в виду три народа. Прежде всего, иберийцы, живущие еще и ныне в провинции басков; они группировались около западного бассейна Средиземного моря и заселяли всю Испанию, Юго-Западную Францию, Сицилию и, вероятно, Нижнюю Италию. Затем лигурийцы, или лигуры, – народ, живший по соседству к востоку от иберийцев и занимавший Среднюю и Верхнюю Италию вместе с Сардинией, Юго-Восточную и Среднюю Францию, а также, быть может, и некоторые части Англии; к ним, наконец, примыкали иллирийцы, жившие где-то на востоке; они еще ныне сохраняются в горном народе албанцев.

Из этих трех народов иберийцы, без сомнения, не принадлежали к индоевропейскому племени; иллирийцы – индоевропейцы; относительно же места лигуров в отношении языка мы находимся в неизвестности. Но верно то, что связи лигурийских и иллирийских племен и народностей были уничтожены уже очень рано дальнейшими индоевропейскими переселениями; народы, названные впоследствии Италиками, направились в Италию, а эллины – в Македонию и Грецию.

Следует полагать, что после греко-италийского вторжения кельты заняли северные марки иберийцев и иллирийцев, прогнав отсюда крайние пограничные племена последних. Как индоевропейский народ с сравнительно высокой культурой, они в конце концов овладели всей страной до морских берегов Средней Франции и Немецкого моря, а потом Англией, Ирландией и Шотландией. К востоку же они в то же время удерживали за собою долины Верхней Роны и Соны; чувствовали себя как дома во всех странах Рейнской области и Северо-Западной Германии и овладели даже юго-восточными плоскими возвышенностями Германии, включая и Богемию. Все-таки высшего развития их национальной культуры в начальную историческую эпоху следует искать уже не на немецкой, а на нынешней французской и английской почве. Здесь началась богатая цивилизация ирландо-шотландцев с одной стороны и галло-бриттов – с другой. В Северной Франции последние отпрыски высшего расцвета самостоятельной кельтской культуры распространились еще до времен Цезаря: римский полководец слышал еще об обширном царстве Суассона и его короле Дивитиаке, под скипетром которого пребывали галльские и бретонские племена на обоих берегах пролива²¹.

У нас нет достоверных сведений о времени переселения кельтов во Францию; все же, мы думаем, есть возможность исторически проследить последние побеги великого кельтского движения на запад. В 500 году до Р.Х. кельтские завоеватели перебираются через западные Пиренеи до долины р. Эбро: это переселение является последним столкновением кельтов с иберийскою народностью. Спустя приблизительно столетие мы встречаемся с двойным движением кельтских народных масс на запад и на восток от Альп; на восток кельты появляются на берегах Адриатического моря и от Иллирии, а склоны Альп с запада до Дуная и Энса (Ens)²² заселяются народностями одинакового происхождения. На западе же кельтские племена направляются вниз по Роне, переходят в Италию, завоевывают Милан (396 г. до Р.Х.), пользуются падением этрусского могущества для отважного переселения на юг и временно торжествуют над сожженным ими Римом (390 или 389 г. до Р.Х.). Вообще это было последнее великое столкновение кельтов с лигурийскими народами Юго-Восточной Франции и Верхней Италии, а также с иллирийскими племенами альпийской области по Дунаю и берегам Адриатического моря.

Спрашивается, вызваны ли были эти походы единственно инициативой кельтов, были ли они следствием чрезмерного избытка собственной национальной силы, или здесь дело шло об обеспечении для себя убежища от вторгавшихся волн иноплеменных народов?

Как бы то ни было, а те немногие переселения кельтов, которые еще имели место после этого, не исходили уже больше от их западных границ, а от восточных; племена, принимавшие в них участие, были уже не пионерами, а отсталыми спутниками великого кельтского движения. И они уже больше не оставляют свою родину по собственной своей воле, а убегают от наступающего народа германцев. Новые события разыгрываются приблизительно в 300 г. до Р.Х.; параллельные с ними явления мы находим не столько в самых ранних германских походах, начавшихся приблизительно в то же время, сколько во время второго германского переселения, наступившем приблизительно в 150 до 200 г. после Р.Х. Как начиная с этого времени на Крайнем Востоке племена германской народной массы скоро рассеиваются в пестром водовороте по провинциям Римской империи и в конце концов после походов, полных приключений, и после неоднократного основания государств находят свой трагический конец вдали от родины, так уже приблизительно лет за пятьсот раньше кельтские племена были выброшены в незаселенные пустыни. Типической чертой великих европейских переселений можно считать отторжение последних в данное время племен от национально-компактной массы; по отношению к позднейшей истории Германии эта черта роковым образом повторяется в действиях гуннов, мадьяр и монголов. Плодотворной в смысле всемирно-историческом она была лишь один раз – в германском переселении народов. Только во время последнего, благодаря давлению чужих народов и противодействию этому давлению, осколки благороднейшей национальности были брошены в богатую культуру Римской империи и послужили образовательным ферментом для современных наций.

Переселениям отсталых кельтских племен суждена была менее великая будущность. Тектозаги, народ, живший с родственными племенами приблизительно по ту сторону Майнской области, были отторгнуты друг от друга германцами в 300 г. до Р.Х., они спаслись вместе с некоторыми другими частями народа в область иллирийских кельтов и, наконец, так как вытеснение их с родины и отчасти из области реки Моравы продолжалось, они предпринимают опустошительный поход в Грецию и Малую Азию, где приблизительно около 281–278 г. до Р.Х. их ждет запоздалый покой при реках Сангаре и Галисе в стране Галатии.

Еще более бесплодным для судеб кельтов оказался последний поход, совершившийся в последнем столетии до Р.X. и имевший важное значение для позднейшего развития немцев. Поход этот предпринят был бойями: они, потревоженные в своих местах оседлости уже кимвро-тевтонским походом, избегая гнета немцев, удалились еще до 60 г. до Р.X. из Богемии в Норикум (Noricum), чтобы найти для себя там новую оседлость. Это, впрочем, удалось им лишь отчасти; главной массе народа в конце концов пришлось уйти в Паннонию и надолго остаться в стране по Нейзидлеру и около Платтенского озера; более незначительная их часть приняла участие в выселении гельветов, была вместе с последними побеждена Цезарем и поселилась, наконец, между Луарой и Аллье.

Итак, кельтские походы закончились бесславно. Но за кельтами выдвинулись наследники будущего, германцы.

IV

Первым известным нам германским походом, о котором мы имеем сколько-нибудь достоверные сведения, было военно-народное выселение в особом направлении²³. Около 200 лет до Р.Х. на Дунае появился странный народ, пришедший туда с Вислы, – народ многолюдный и воинственный, хвастливый и отважный, преданный пьянству, не расположенный к работе, не знакомый с мореплаванием и земледелием, питающий отвращение к скотоводству и живущий только войной. То были люди с ужасной наружностью и крепким телосложением: один из них был ростом в пять локтей. Женщин и детей возили они с собою на скрипучих телегах-шатрах. Они распадались на многие племена и роды, племена находились под властью королей и предводителей благородного происхождения, служба и благосклонность которых покупались подарками: копьями и убранством для коней, одеждами, драгоценными металлами. Во время похода один из королей или предводителей становился во главе в звании герцога.

То были бастарны (Baftarnen) с примесью готских скиров (Skiren), народ, имевший, может быть, тогда чисто германский характер. После различных военных переходов они поступили около 180–170 до Р.Х. на службу к македонским королям Филиппу и Персею, в особенности прославляется один из их предводителей – Клондикус (Глудигго). Столетие спустя они направляют свое оружие против Рима как вспомогательные народы Митридата, затем вырождаются в сарматов, так что еще через столетие мы узнаем в них германцев только по языку, образу жизни, постройке домов и по способу поселения: германская же сила и образ мысли исчезли; Тацит называет этот народ грязным, а его высшее сословие – тупоумным²⁴. Это не помешало им, однако, принимать участие в Маркоманских войнах и в походах готов; потом император Проб (276–282) пересадил их на римскую ₍почву, и история о них забыла.

Это был первый случай, когда благородное немецкое племя, направившись к востоку, нашло свою гибель в болотистых низменностях Дуная и в лабиринте Балканских гор.

Однако же приблизительно около того времени, когда бастарны направились к юго-востоку от истоков Вислы, как бы навстречу своей гибели, перешли, вероятно, через Эльбу и Везер более богатые будущим военные отряды и впервые приветствовали Рейн на немецком языке. Мы не имеем никаких известий об этих событиях; их история раскрывается для нас только посредственно, при помощи позднейших данных и через восстановление текстов, первоначальное изложение которых получено только из вторых рук²⁵.

Три западногерманские народные группы ингвеонов, иствеонов и герминонов приняли здесь на себя предводительство. Уже очень рано вероятно жившие у моря ингвеоны овладели с берегов Немецкого моря также страной по ту сторону Везера; а южнее их, приблизительно по направлению к Кёльну, за ними следовали иствеоны. Здесь племя отступило в кельтскую Бельгию; вскоре еще одна кельтская страна, область менапов, подобно бастиону, простиралась между Эммерихом и Дюссельдорфом через Рейн до германской земли. Далее к югу, однако, германские племена уже перешли Рейн; уже тунгерны и иервийцы осели по ту сторону реки. Центр бельгийских кельтов был перенесен далеко на запад; у прибрежья теснились на узком пространстве бесчисленные народы; тогда именно они отчасти перешли через пролив и приобрели новую родину на Британском острове.

Не столь быстро, кажется, герминоны нашли себе путь из прежних недр страны по правому берегу Эльбы. Народности этой племенной группы, прославившиеся впоследствии как свевы своей подвижностью и особенным военным устройством, стояли еще ближе, чем другие германцы, к образу жизни чисто кочевых народов; в главной своей массе они, кажется, задержаны были почти непрерывной цепью горных хребтов, покрытых первобытным лесом, растянувшимся у них с южной стороны, Рудными горами и Тюрингенским лесом, тюрингенской холмистой местностью и крутым массивом Гарца. Нужен был какой-либо особый толчок, чтобы вовлечь их вполне в общее движение. Таковой толчок и дан был походами кимвров и тевтонов.

1.Именем Welsch обозначались впоследствии обитатели Уэльса и вообще романские народы, а вначале – одни среднеевропейские кельты. – Пер.

2.Sybel. Deutsche Nation. § 1 и 2.

3.Auctore deo condita, Hessels und Kern. § 422.

4.Ep. Carol. 2, laffé 341, 785.

5.Munitori Ant. It. 2, 971.

6.Müllenhoff D. А. 2, 213–215.

7.Brun V. Qüerfurt, Adalbert! с. 4, 9, 10 Giesebrecht, d. Kaiserzeit 1, 859.

8.«Немецкие люди хорошо воспитаны; жены их подобны ангелам, кто их бранит, тот в возбуждении. Иначе я не могу себе этого объяснить. Кто хочет найти добродетель и чистую любовь, тот пусть придет в нашу землю. Тут-то много радости. Да, я живу здесь долгие годы».

9.Название это произошло от появившейся во 2-й половине ХVIII века драме Клингера «Sturm und Drang». В истории немецкой литературы им обозначается период с начала 70-х до конца 80-х годов XVIII века, период борьбы против устарелых литературных форм и устарелого содержания. – Пер.

10.Samland называлась одна из провинций Восточной Пруссии, на которые последняя разделялась во время существования Немецкого ордена. – Пер.

11.Под названием Thule у древних известен был остров или группа островов на самом Крайнем Севере. Полагают, что их следует отнести к Шетландским островам. – Пер.

12.Асы собрались на равнине Иде,
  Построили высокое святилище и дворы,
  Поставили горнила, ковали сокровища.
  (Напрягая силу, все испытывая),
  Изготовили клещи и сделали орудие.
  (Перевод «Песни» Старшей Эдды. Всеобщая история литературы, изд. Корта. Т. 2).

13.Thorstein называется вершина Черепичных гор в удельном поместье Зальце на границе Верхней Австрии и Штейермарка. Высота ее 2948 м. – Пер.

14.Tetradrachmon – называлась греческая серебряная монета, равная четырем драхмам; это была главная монета в Афинах.
Stater – у древних греков серебряная монета в 2,174 марки, была весом в 12,40 франц. граммов; в Афинах stater обозначал и золотую, и серебр. монету весом в 2 драхмы; серебряный stater равнялся 1,57 марки, а золотой стоил в 10 раз больше.

15.Undset, Eisen. 320.

16.Ср. Тас. Germ., с. 45 об эстах.

17.Spiegel, Ar. Periode 243.

18.I, 2.

19.Trogus bei lustin 24, 2.

20.Müllenhoff 2, 253.

21.В. 9 II, 4.

22.Itins – приток Дуная в Австрии.

23.О германцах в 222 г. до Р.X. (Triumphalfasten und Properz 5, 10, 39 см. Müllenhoff 2, 194. Сравнить затем Mullenhoff 2, 104.

24.Germ. 46.

25.См. Lamprecht. Две заметки о древнейшей германской истории; Zeitschr., des Bergischen Geschichts.

Pulsuz fraqment bitdi.