Kitabı oxu: «Неизбежность. Книга 3. Возрождение»
Глава 1
Неизбежность. Книга 3. Возрождение.
И на каждой стене виден свет колеи
Мы ложимся как хворост под колëса любви
Наутилус Помпилиус "Колëса Любви"
Глава 1.
Стеклянный Кокон
«Он остался с пустотой. Она — с ошейником на шее и чужими детьми на руках. Оба потеряли. Оба выжили. Пока.»
Диамант
1
Колтрейн. Рокуэлл. Четыре месяца спустя.
Стук в дверь вырвал меня из вязкого транса — густого, как свернувшаяся на полу кровь. Я замер, так и не додумав мысль. Какой инструмент взять. Какой нерв задеть, чтобы она наконец сломалась и дала хоть что-то. Хоть секунду настоящего.
— Простите, милорд. Срочные вести из Леброна.
Голос за дверью — приглушённый, торопливый. Холод подземелья лизал шею, забирался под расстёгнутый ворот рубашки. Раньше я его не замечал. Он был частью этого места, как и всё остальное: сырой камень, бурые потёки на кандалах, кислый привкус чужого страха.
Я обернулся. Она стояла на коленях — там, где я её оставил. Восемнадцать, может, меньше. Тонкая, как тростинка, которую можно переломить двумя пальцами. В синеватом свете факелов кожа казалась полупрозрачной — я различал вены на висках, на горле, на запястьях, стянутых верёвкой. Тёмные спутанные волосы падали на лицо, но не скрывали глаз. В них плескался тот самый ужас, который я видел сотни раз. И поверх него — жалкий, едва тлеющий огонёк надежды.
— Секунду, дорогая.
Слова вышли гладкие, пустые. «Дорогая» — ни тепла, ни яда. Привычная маска. Я носил её так долго, что уже не помнил собственного лица. Вдохнул. Сырой воздух наполнил лёгкие, как болотная вода.
— Войдите.
Дверь застонала. В пыточную шагнул гонец — молодой, запыхавшийся, с пылью дальних дорог на плаще. Он поклонился, едва не ткнувшись лбом в щель между каменными плитами, и протянул письмо.
— От главного министра Леброна, ваше высочество.
Что за глупая привычка до сих пор слать гонцов, когда связь прекрасно работает. Традиции, мать их. Ладно, гонец, так гонец.
Печать тёплая от его ладони. Шершавый воск вдавился в пальцы. Гонец отступил и замер, глядя в пол. Очередной дрожащий, готовый рухнуть на колени от одного моего взгляда. Я коллекционировал таких, как другие — монеты. С той же мертвящей скукой.
Печать хрустнула. Я развернул лист. Мир остановился.
«Его Величество король Лагерт скончался на рассвете третьего дня. По завещанию и согласно древнему закону престол переходит к вам, наследнику и правителю двух королевств. Вам надлежит прибыть в Леброн для коронации в ближайшие сроки. Да хранит вас Небо, ваше величество».
Бумага дрожала в пальцах. Едва заметно. Но я чувствовал. Отец мёртв. Король Лагерт больше не дышит. Его холодные оловянные глаза — те самые, что я видел четыре месяца назад, — закрыты навсегда. А я — король. Правитель двух королевств. Власть безраздельная, абсолютная — всё, к чему я шёл через кровь, ложь и чужую боль.
Триумф должен был затопить меня с головой. Я ждал его. Жадно. Голодно. Не пришёл. Внутри — пустота. Знакомая, как собственное дыхание. Бездонная, как колодец во дворе замка, куда я мальчишкой бросал камни и никогда не слышал всплеска.
Когда-то власть и чужое тело давали иллюзию наполненности. На ночь. На несколько часов. Когда-то одна женщина задержалась в моей постели на недели — и я пил её, как вино. Её стоны, слёзы, дрожь подо мной. Пил — и не мог напиться…
Нет. Я поклялся не произносить её имя даже в мыслях. Теперь хватает пары часов. Дольше — невыносимо. Влажные губы, выгнутые спины, пальцы, цепляющиеся за мои плечи, — всё сливается в один тошнотворный хор. Я кончаю — и они становятся мне отвратительны.
Взгляд вернулся к девушке. Пальцы у неё тонкие, белые — она сжимала подол платья. В глазах — мольба. Не о пощаде. О чуде. Я мог бы сломать её за десять минут. Может, за пять. Сначала боль — точная, на грани выносимого. Потом нежность — внезапная, как удар. Контраст, от которого рвётся рассудок. Потом мои руки на её горле, губы у уха, тёмный шёпот — и она сама подастся навстречу. Сама раздвинет ноги. Сама будет просить. Они всегда просят. Я в этом совершенен.
Но. Как же я устал. Устал от игры. От ролей. От вечной необходимости доказывать — себе, им, пустоте внутри, — что я сильнее. Жёстче. Что я вообще что-то чувствую.
Тишина давила на барабанные перепонки.
Взмахом руки я отпустил гонца и шагнул к девушке. Присел на корточки, так что наши глаза оказались на одном уровне. Вблизи видно: у неё дрожали не только руки — губы, ресницы, даже зрачки метались, как у загнанного зверя. Колдовство. Её обвиняли в колдовстве. До чего же глупы мои подданные. Суеверие Колтрейна — как плесень на этих стенах: сколько ни скобли, прорастает снова.
— Как тебя зовут?
Я спросил тихо, почти шёпотом. Так я обычно говорил перед тем, как причинить боль. Она вздрогнула всем телом.
— Э-Элиана.
Голос треснул, как сухая ветка.
— Элиана, — повторил я.
Красивое имя. Я его не запомню. Слишком много было имён — они давно превратились в белый шум за стеной. Желание играть ушло. Испарилось, как вода с раскалённого железа. В голове — другое: отец в гробу, корона, дорога в Леброн. И ещё — Амаранта. Сегодня я скажу ей о разводе. Но об этом позже.
— Ты не колдунья, — сказал я ровно, глядя ей в глаза. — Ты просто девушка, которая оказалась не в том месте. Не в то время.
Я поднялся. Подошёл к столу — массивному, дубовому, с пятнами, которые не отмывались годами. Схватил ручку. Писал быстро, зло, вдавливая ручку в бумагу, будто хотел проткнуть стол насквозь.
— Ты свободна.
Протянул лист. Она взяла — наши пальцы соприкоснулись. Её кожа ледяная. Моя — не теплее.
— Это гарантирует безопасность. Уходи. И забудь это место.
Элиана смотрела на меня несколько ударов сердца. Потом медленно поднялась. Ноги не держали — пошатнулась, схватилась за стену. Но устояла. Дрожь сменилась другой — не страх, а облегчение, накатывающее волнами и выбивающее воздух из лёгких.
— С-спасибо, ваше высочество.
Она пошла к двери и не оглянулась. Умная девочка.
Я подошёл к узкому окну — каменной бойнице, сквозь которую сочился серый, больной свет. Внизу — крепостной двор, грязь, солдаты. Дальше — поля, леса, туман. А за горизонтом — Леброн. Трон. Корона. Новая жизнь. Я так долго этого ждал. И вот дождался. Радости не было. Была тяжесть. Корона, которую я ещё не надел, уже давила на плечи — свинцовая, вросшая в кости.
Я скомкал письмо и швырнул в угол. Оно упало в лужу и начало темнеть, впитывая воду. Я расправил плечи. Вдохнул. И впервые за годы почувствовал не голод, не азарт, не похоть — усталость. Глубокую, тектоническую. Усталость от маски, приросшей к коже, к мышцам, к черепу.
— Пора, — сказал я вслух.
Голос прозвучал глухо, без убеждённости.
— Пора стать тем, кем я должен быть.
Факел за спиной трещал, плевал искрами.
— Королём.
Но даже произнося это слово, я знал: маска не снимется. Пустота не заполнится. Круг не разомкнётся — потому что я сам и есть этот круг.
2
Дверь покоев Амаранты ударилась о стену — глухо, как крышка гроба, опущенная раньше срока. Я не стучал. Никогда не стучал. Замок давно признал моё право входить без приглашения, и петли не смели скрипеть. Она стояла у окна — тёмный силуэт в раме умирающего света. Последние лучи сочились сквозь витраж, окрашивая каменный пол бурыми пятнами, похожими на старую кровь. Золотое платье облегало её так плотно, что казалось не тканью, а расплавленным металлом, застывшим прямо на коже. Когда-то эти линии манили. Теперь я видел лишь искусную упаковку, в которой нечего разворачивать.
Она обернулась на звук шагов и пошла навстречу, приподняв подол, чтобы не запутаться в тяжёлых складках. Грация. Отточенная, почти звериная. Но — почти. Как у зверя, выросшего в клетке: движения правильные, а инстинкт мёртв.
— Милорд, вы наконец решили почтить меня своим присутствием.
В усмешке пряталась надежда. Тонкая, хрупкая, как ледяная плёнка на луже — наступи, и хрустнет.
Амаранта была красива. Той выхолощенной, породистой красотой, что при дворе ценится на вес золота и стоит примерно столько же: высокие скулы, тонкий нос, губы, созданные для коронационных поцелуев и для лжи, которую можно шептать, не размыкая их до конца. Волосы цвета тёмного мёда убраны в сложную конструкцию из шпилек и перламутровых гребней, но несколько прядей выбились и легли вдоль шеи, обнажая уязвимость, которую она так старательно замуровывала. В каждом жесте — расчёт. В каждом взгляде — партия, разыгранная против меня. Неплохо для воспитанницы монастырских стен. Но недостаточно.
В первые недели брака она оказалась неожиданно яростной в постели. Настолько, что почти заинтриговала. Почти отвлекла. На несколько дней. Я помнил её первый взгляд — голодный, дерзкий, точно она решила приручить меня собственным телом. Помнил ночи, когда она раскрывалась подо мной исступлённо, впивалась ногтями в лопатки, оставляя багровые борозды, стискивала бёдрами мои бёдра, будто хотела вплавиться, срастись, сделать разделение невозможным. Её дыхание срывалось в хрип. Пот блестел в ложбинке между грудей. Она стонала — не для меня, для себя, запрокинув голову, обнажив горло. И на одно тошнотворно честное мгновение мне казалось, что я чувствую что-то большее, чем трение плоти о плоть.
Но я слишком быстро добился покорности. И тут же остыл. Игра закончилась прежде, чем началась. Забавно, как стремительно гаснет азарт, когда добыча падает к ногам, не заставив тебя даже вспотеть.
Она бросилась ко мне. Распахнула руки, прижалась всем телом, вдавилась лицом в мою грудь. Я почувствовал запах — тяжёлый удар жасмина и сандала, смешанный с теплом её кожи и сладковатой горечью пудры. В первые дни этот аромат поднимал кровь. Теперь давил на горло, как мягкие пальцы удавки. Запах ловушки — приторной, липкой, из которой я давно вырвался.
Я отстранил её. Мягко, но с той неумолимостью, с какой отодвигают заслонку на печной трубе, — без злости, без усилия, просто потому что пора. Её тело замерло на секунду, не веря в отказ, затем обмякло, потеряв хищную упругость.
— Отец умер, — произнёс я, глядя ей в глаза. Ровно. Будто сообщал о перемене ветра.
Она вздрогнула. Отступила на шаг. Маска безупречной леди пошла трещиной — мелкой, но заметной, как на старом фарфоре. В глазах мелькнуло что-то живое, неуместное — сочувствие, пробившееся сквозь камень, как сорная трава сквозь могильную плиту.
— О, Диамант… — Она потянулась к моей щеке. — Прими мои соболезнования. Я знаю, как много он значил…
— Не стоит соболезновать тому, кто не чувствует утраты. Нихрена он не значил.
Я перебил её холодно, с лёгкой издёвкой, как перебивают ребёнка, сказавшего глупость за взрослым столом. Достал из внутреннего кармана пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. Пламя дрогнуло и на мгновение выхватило из полумрака два лица: её — сведённое болью, моё — неподвижное, как камень.
— Он был королём. Отцом. Тираном. Теперь его нет. — Затяжка. Дым вышел изо рта медленно, лениво. — Для меня ничего не изменилось.
Я наблюдал, как её лицо проходит сквозь стадии — недоумение, боль, отчаяние, — точно проявляющаяся фотография, на которой вместо портрета обнаруживается натюрморт с битой посудой.
— Мы разводимся, — произнёс я, стряхивая пепел в серебряную пепельницу на столике у двери. — Наша совместная жизнь не представляет для меня интереса. Никогда не представляла. Это было очевидно с первого дня, Амаранта. Просто ты предпочитала не замечать.
Её лицо побледнело — стало почти прозрачным, восковым, как у покойницы, которую ещё не успели обрядить. Губы дрожали.
— Что?.. — прошептала она. — Диамант, ты не можешь так… После всего, что было между нами…
— Было? — Я приподнял бровь. — Что именно было? Брак по расчёту. Несколько ночей, которые ты пыталась превратить в нечто значимое. Ты была хорошей женой — послушной, красивой, удобной. Но этого мало, чтобы удержать меня. Ты и сама это понимала. Просто не хотела произнести вслух.
— Ты не можешь просто отказаться от меня! — Голос дрогнул, сломался. Слёзы блеснули в уголках глаз. — Я твоя жена! Я люблю тебя! Всегда любила! Разве этого недостаточно?
Она шагнула ко мне, схватила за руку — пальцы впились в ткань рукава с силой утопающей, вцепившейся в край лодки. Я не шевелился. Смотрел сверху вниз на эту красивую женщину, вдруг ставшую невыносимо жалкой в своей обнажённой искренности. Её слёзы, её мольбы вызывали во мне лишь скуку — густую, вязкую, как стылый воск.
— Любовь? — Я усмехнулся и выпустил дым ей в лицо. Медленно. Прицельно. Сизое облако окутало её черты, на миг превратив в призрак, потом рассеялось, обнажив мокрое, разбитое лицо. — Ты путаешь любовь с зависимостью, дорогая. Ты привязалась ко мне, потому что я — наследник трона. Потому что я красив. Потому что я сделал тебя женщиной. Раздвинул тебе ноги. Научил кричать. Дал почувствовать собственное тело. И ты приняла благодарность за любовь.
Я наклонился к ней, почти коснувшись губами уха.
— Но ты никогда не знала меня настоящего. И тебе это было не нужно. Как и мне — ты.
Она отдёрнула руку. Отшатнулась, прижала ладони к лицу. Плечи тряслись — мелко, беспомощно. Беззвучный плач. Он громче любого крика и оттого — скучнее.
— Значит, всё, что между нами было… для тебя ничего не значило? — прошептала она сквозь мокрые пальцы. — Ни одна ночь? Ни одно слово?
Я молчал. Смотрел на её дрожащие плечи, на тёмные пятна туши, расползающиеся по тыльной стороне ладоней. Где-то глубоко — не в сердце, а в том месте, где сердце должно было быть, — шевелилась усталость. Тупая, свинцовая. От этой игры, от её слёз, от необходимости произносить очевидное вслух. Когда я женился на ней, то помимо Леброна и Колтрейна хотел корону Тэраса. Больше не хочу. А значит, Амаранта — балласт. Мёртвый груз, который нужно сбросить, пока он не утянул на дно.
— Ничего, — ответил я наконец.
Потушил сигарету о край пепельницы. Пепел осыпался на пальцы — тёплый и мёртвый.
— Прости, если это ранит. Но лучше правда сейчас, чем иллюзии до гроба. Наша связь всегда была формальностью. Печать на бумаге. Обряд без содержания.
Она подняла на меня глаза. Мокрые, воспалённые, с лопнувшими капиллярами у самой радужки — и всё равно в них горело что-то невыносимое. Надежда. Тупая, звериная, цепляющаяся за жизнь. От такой хочется отвернуться, как от раны.
— А если я уеду с тобой? — Голос дрогнул, но не сломался. — Если поеду в Леброн? Я буду рядом. Буду делать всё, что ты скажешь. Всё, что захочешь. Я могу быть…
— Нет.
Слово ударило, как пощёчина. Я отсёк фразу на полувдохе, и она захлебнулась собственным голосом.
— В Леброне мне не нужна жена. Мне не нужен никто. Ничьё тело под боком, ничьё дыхание в темноте. Я не собираюсь волочить за собой чужие чувства, как цепи. Это бессмысленно.
Амаранта замерла. Слёзы текли по щекам, размывая тушь чёрными ручьями — два неровных потёка от глаз до подбородка, как трещины в фарфоровой маске. Она отступила к окну, прижалась лопатками к стене. Ткань платья шуршала по холодному камню.
— Ты чудовище, — выдохнула она. Губы дрожали, но голос становился низким, почти спокойным. Так звучит отчаяние, перешедшее в ненависть. — Холодное. Бесчувственное. Чудовище.
Я не спорил. Я был с ней согласен. Пожал плечами. Окинул взглядом её искажённое болью лицо — припухшие веки, следы слёз на скулах — и направился к двери. Паркет скрипел под каблуками.
— Прощай, Амаранта, — произнёс я, сжимая холодную бронзовую ручку. — Найди того, кто сумеет дать тебе то, чего не дал я. Кого-то, кого трогают слёзы и мольбы. Меня — нет.
Дверь закрылась с глухим, плотным щелчком. В коридоре пахло свечным воском и сыростью. Тишина — густая, монастырская. Лишь где-то за поворотом шелестели юбки придворных дам и слышались торопливые шаги прислуги, мягкие, как шорох крысиных лап.
За окном расстилался сад. Снег почти сошёл, обнажив землю — чёрную, набухшую влагой, пахнущую гнилью и прелой листвой. Голые деревья стояли неподвижно, растопырив ветви, как обугленные кости. Серое небо давило — низкое, без единого просвета, словно кто-то натянул над Рокуэллом грязную холстину. Весна на подходе, но пока это выглядело не как рождение, а как вскрытие могилы.
В голове было пусто и чисто, как в комнате после выноса мебели. Только одна мысль — ясная, острая, как осколок:
Наконец-то свободен.
3
Поздним вечером я стоял на балконе, глядя в никуда. Ветер бил в лицо — мокрый, солёный, пахнущий болотной гнилью и мёрзлым камнем. Он сдирал с кожи всё: тепло, мысли, остатки притворства. Я почти не замечал холода. Как и многого другого в последние четыре месяца. Мысли были далеко — за горизонтом, за морем, там, где ждала корона. Коронация. Отъезд из Колтрейна. Наконец-то я оставлю эту ханжескую страну, пропитанную елеем и ложью. Оставлю всех — с их фальшивыми улыбками, показной преданностью и клятвами, которые воняли гнилью ещё до того, как слетали с губ.
Я сделал шаг вперёд. Руки на перила. Внизу, во дворе, суетились слуги — маленькие тёмные фигурки, похожие на жуков. Зажигали фонари: крохотные жёлтые точки в сгущающейся синеве, заблудившиеся искры, не знающие, что уже мертвы. Где-то лаяла собака. Скрипели ворота. Обычные звуки, которые скоро станут лишь эхом. Сейчас они только подчёркивали пустоту внутри — ту, в которой гулко, как в склепе, отдавался каждый удар сердца.
Сильвана. Опять. Я пытался выгнать её — из головы, из крови, из-под рёбер. Сотни раз. Четыре месяца она жила во мне, как заноза, загнанная под ноготь, и с каждым днём уходила глубже, туда, где нерв. Ничто не помогало. Ни женщины, чьи имена я не запоминал, — податливые тела, горячие рты, стоны, от которых не оставалось ничего, кроме кислого привкуса пустоты. Я брал их жёстко, молча, с закрытыми глазами и каждый раз искал в чужом дыхании её запах. Не находил. Ни абсент, от которого немел язык, ни прочие развлечения, когда-то казавшиеся смыслом, — ничто не могло вытеснить её.
Я помню её глаза. Спокойные. Почти просветлённые — так смотрят люди, принявшие приговор. Она сказала: «Я люблю тебя» — и это было сказано не для меня. Для себя. Как молитва. Как отпущение грехов. Три слова, от которых у меня подломились колени, хотя я стоял ровно. Три слова, выбившие почву из-под ног и оставившие лишь холод и животный, сосущий страх, что поселяется в костях.
Я отверг это. Растоптал. Убедил себя, что так будет лучше — для неё, для меня, для порядка вещей, выстроенного по кирпичику. «Это было для её же блага», — повторял я, и фраза звучала фальшиво, как заученная реплика в плохом спектакле. Внутри всё сжималось от осознания, что я убеждаю себя в том, во что не верю.
Плащ не помогал. Я закутался плотнее, но настоящий холод шёл изнутри — из груди, оттуда, где что-то упорно сопротивлялось моей железной логике. Что-то живое, тёплое, непокорное. Оно пульсировало тупой болью, как сломанная кость, которую неправильно срастили.
Снова и снова — то утро. Её фигура у лимузина. Светлое пальто. Тонкие пальцы на ручке двери. Как она не обернулась. Как растворилась в салоне — бесшумно, окончательно, словно её и не было.
Я убеждал себя: правильно. Любовь — слабость. Привязанность делает уязвимым. Я не могу позволить себе быть уязвимым. Но почему тогда её слова до сих пор звучат в голове — не эхом, а высеченные на кости? Почему я вижу не её слёзы, а её спокойствие? Тихое. Непоколебимое. Словно она знала что-то, недоступное мне. Это спокойствие было сильнее всех моих аргументов. Оно не спорило, не умоляло. Просто было — как скала, о которую разбивалась вся моя философия.
Пальцы крепче впились в перила. Металл под ними — ледяной, чужой, мёртвый. Внизу кто-то засмеялся, и звук поднялся вверх, как дым, — чья-то лёгкая, беззаботная жизнь. Когда-то мы с Сильваной тоже смеялись. Сидели на крыше этого самого замка, и я рассказывал ей непристойные истории, разъяснял философию гедонизма и порока, а она слушала, и в её глазах плясали звёзды — или мне так казалось. Мне было весело. Легко. Хорошо. А теперь — тяжесть. Свинцовая, неподъёмная, давящая на плечи, на грудь, на горло. Невидимая цепь, звенья которой впивались в рёбра при каждом вдохе.
Я надеялся, что время сотрёт. Что расстояние размоет контуры. Но образ стал только чётче — как шрам, который не бледнеет, а темнеет, наливается багровым. Каждый раз, закрывая глаза, я видел её улыбку. Слышал голос — низкий, чуть хриплый, с этой её манерой тянуть гласные. Чувствовал тепло её ладони на своей щеке — такое живое, такое настоящее, что становилось физически больно. Тело помнило то, что разум пытался забыть: изгиб её спины под моими руками, вкус кожи на шее, то, как она выдыхала моё имя, запрокинув голову, и всё переставало существовать.
Иногда я ловил себя на мысли: хочу с ней поговорить. Объяснить… что? Что не хотел ранить? Что всё было не так просто? Что я сам не понимал, что делаю? Что я глупый мальчишка, который испугался? Я отталкивал эту мысль, как раскалённый уголь. Всё, что мог, — сказал. Просить прощения не собираюсь. Не за это. Не перед ней. И вообще. Ей без меня хорошо. Некому бить и насиловать.
Ветер усилился, заставляя скрипеть сухие ветви. По двору несло обрывки бумаги, мёртвые листья — жалкие останки чьих-то забытых планов. Я смотрел на эту суету и думал: может, всё дело в том, что я слишком долго пытался быть камнем? Слишком долго отрицал то, что делает нас людьми? Но в моём положении — нельзя иначе. Этому меня учили с детства. Другого я не знаю. Другого мне не дали.
Корона ждала в Леброне. Власть. Признание. Всё, к чему я стремился, — там, за морем. Я так этого хотел. Так ждал. Но сейчас, стоя здесь, в холоде и сумраке, на балконе, пропахшем сыростью и старым камнем, я вдруг понял: я заплатил слишком много. Цена оказалась не в деньгах, не в союзниках. Она — в потерянной части себя. В той, что умела чувствовать. Надеяться. Любить.
Глаза закрылись сами. Её лицо. Улыбка. Взгляд. Голос, который говорит: «Я люблю тебя». И впервые за четыре месяца я не гнал это воспоминание. Просто стоял и позволял себе помнить. Позволял чувствовать. Хотя бы сейчас, когда никто не видел, когда темнота укрывала, как саван. В этом мгновении я — не наследник престола, не будущий король — просто человек. Уязвимый. Растерянный. С душой, изодранной собственными решениями, как плоть — ржавым железом.
«Скоро Леброн, — сказал я себе, глядя в небо. Звёзды казались холодными, далёкими, равнодушными — такими же, каким я пытался быть. — Скоро корона. И, может быть, я наконец забуду. Власть, ответственность, дела — всё вытеснит. Да. Конечно, забуду».
Но что-то внутри — тёмное, тихое, неистребимое — шептало: ни корона, ни трон, ни вся власть мира не спасут. Не от неё. Не от того, что я потерял. И, возможно, самое страшное — не потеря. А то, что я сам это выбрал. Своими руками. Осознание жгло, и я не знал, смогу ли когда-нибудь с этим жить.
Сильвана
1
Новый день. Но для кого? Бледный свет сочился сквозь тучи — не солнце, а его труп, раздутый и гниющий за пеленой облаков. Ветер знал обо мне больше, чем я сама. «Ты сломалась, — шептал он, забираясь под кожу, — и не знаешь, как собрать осколки».
Я проснулась от скрежета — будто ногти скребли по стеклу, медленно, настойчиво, с наслаждением. Ранняя весна висела за окном мёртвой декорацией: свинцовое небо, чёрные скелеты деревьев, лужи, в которых отражалась только пустота. Я сидела на краю кровати. Долго. Потом поднялась — рывками, как марионетка с перетёртыми нитями. Колени хрустнули. Ступни коснулись ледяного пола, и холод прошил до позвоночника, но не разбудил. Ничто уже не будило.
Тело стало свинцовым мешком, который приходилось волочить на себе: сколько ни спи, усталость не уходила, а прорастала глубже — в кости, в сухожилия, в самую сердцевину. Энергия вытекла давно. Осталась оболочка. Тёплая, мягкая, бесполезная.
Я подошла к окну. Прижала ладонь к стеклу — холод впитался в кожу, пополз по венам к локтю, к плечу, к груди. За стеклом раскинулся мир, который больше не был моим. Чужой воздух. Чужой свет. Чужие звуки. Всё слишком живое, слишком яркое для того, что от меня осталось. Я застряла в щели между мирами: ни здесь, ни там. Ни живая, ни мёртвая. Тень, скользящая по стенам чужого дома. На стекле остался влажный отпечаток ладони. Он таял, пока я смотрела, — медленно, с краёв, как всё, что я когда-либо держала.
Машинально я поставила чайник. Щёлкнула кнопкой телевизора. На экране — лица. Бодрые голоса рассказывали о надеждах, планах, новых начинаниях. Счастливые люди со счастливыми ртами. Я смотрела сквозь них. Слова доходили глухим гулом, как из-под воды, и раздражали своей лёгкостью, своей наглой уверенностью, своим правом на радость, которого у меня больше не было. Палец вдавил кнопку. Экран погас.
Наступила тишина. Но хотя бы честная. В ней не было лживых обещаний. Только голая правда: я одна. И мне так больно, что дышать приходилось мелко, осторожно, по глоточку, — чтобы не потревожить то, что ворочалось внутри.
Я достала из стола пачку сигарет. Вишнёвых. Да, я начала курить. Его сигареты. Не знала зачем. Может, чтобы заполнить пустоту: затянуться и почувствовать, как горячий дым дерёт горло, обжигает нёбо, напоминая, что нервные окончания ещё живы. А может — чтобы положить в рот то, что он клал в свой. Вдохнуть то, что вдыхал он. Ощутить на языке тот же горьковатый вишнёвый привкус, который я слизывала с его губ, когда он целовал меня — жадно, глубоко, — а я таяла, потому что он смотрел так, будто я единственная во всём мире.
Я закурила. Подошла к зеркалу. И не узнала себя. Под глазами — чернота, тёмная, как синяки после бессонных ночей с ним. Только тогда это была сладкая измотанность, а теперь — гниль. Кожа побелела до прозрачности: голубые вены на висках, на шее, на запястьях — карта рек, текущих в никуда. Щёки ввалились. Скулы выступили остро, болезненно, придавая лицу вид красивого черепа. Ключицы торчали над вырезом майки двумя хрупкими арками.
От прежней Сильваны не осталось ничего. Той, что смеялась. Той, что мечтала. Той, что верила и раздвигала ноги, подставляя горло, — с доверием, от которого теперь тошнило. Она исчезла. Истаяла, как дым от этой сигареты, — вьётся, редеет, растворяется, оставляя на языке только горечь.
Я глубоко затянулась. Выпустила дым. Он повис перед лицом — серая пелена, на секунду скрывшая отражение. Милосердная иллюзия. Но дым рассеялся, и я снова была здесь. Вся. Целиком. С каждой трещиной. С каждым осколком разбитой надежды, впившимся под кожу так глубоко, что не вытащить — только вдавить ещё дальше.
2
Я коснулась ошейника. Тонкий. Почти невесомый. Но он давил сильнее любой цепи — врастал в кожу, как клеймо, выжженное прямо на горле. Такое не вытравить, даже если содрать кожу до мяса. А снять его я могла. Пальцы не раз находили застёжку, обводили её, ощупывали край. И каждый раз отпускали. Каждый проклятый раз.
Кожа холодила ключицы, гладкая и безразличная, как его руки в последнее утро.
Я хорошо его помнила. Каждую секунду — впечатанную в тело, как пощёчина. Холод. Серое небо, распоротое снегом. Воздух пах железом и мёрзлой землёй, и каждый вдох обжигал ноздри. Будто сам мир знал, что случится, и начал гнить изнутри ещё до того, как он произнёс первое слово. Я была полна надежды — той отчаянной, животной надежды, которая делает человека слепым и глухим ко всему, кроме собственного пульса. Впервые решилась. Впервые открыла рот и выпустила то, что жгло рёбра изнутри.
— Я люблю тебя.
Голос сломался на последнем слоге. Сердце колотилось так, будто хотело проломить грудную клетку, вывалиться наружу и подползти к нему — окровавленное, пульсирующее, жалкое. А он стоял ко мне спиной. Широкие плечи, прямая линия позвоночника, чёрная ткань рубашки, натянутая на лопатках. Он даже не обернулся. Только чуть наклонил голову — так, как наклоняют, услышав что-то забавное от ребёнка.
— Ты такая же, как остальные, — сказал он спокойно, почти весело, будто обсуждал погоду. — Такая же никчёмная. Всё сводишь к чувствам.
Ни паузы. Ни колебания. Голос ровный, как линия скальпеля.
— Во дворе тебя будет ждать машина. Мой водитель отвезёт тебя туда, куда захочешь.
Не приказ. Не злость. Констатация — сухая, хирургическая. Так выносят мебель из комнаты: без сожаления, без второго взгляда. Вещь, которую переставляют с места на место, а потом забывают.
Я шла к двери. Руки дрожали. Челюсть свело. На пороге обернулась. Одно слово. Мне нужно было одно слово. Он смотрел на меня. Ярко-голубые глаза — прекрасные, ледяные, абсолютно пустые. Ни раскаяния. Ни тени боли. Зрачки — два колодца, на дне которых ничего, кроме темноты. Эта пустота хлынула в меня, как чёрная вода, заполнила лёгкие, затопила грудь. Я захлебнулась ею прямо там, стоя в дверном проёме, и вышла — уже мёртвая.
Водитель привёз меня к домику, оставшемуся от поместья отца. К месту, которое когда-то называлось домом. Теперь оно стало нежилым — сыростью, пылью, чужой тоской, въевшейся в стены. Несколько недель ушло на то, чтобы просто подняться с кровати.
Первые дни я лежала навзничь, уставившись в потолок, изучая его трещины, будто пыталась прочесть в них ответы на вопросы, которые не могла сформулировать. Свет менялся от серого к чёрному и обратно. Мир потерял цвет. Звуки доносились глухо, как сквозь толщу ила. Всё — на расстоянии. Всё — не моё. Я существовала в вакууме, где не было ни времени, ни смысла — только боль, густая, как дёготь, заливающая горло при каждом вдохе.
Потом — шаг. Ещё шаг. Ноги на холодном полу, пальцы, вцепившиеся в дверной косяк. Как ребёнок, заново учащийся ходить. Тело забыло, как быть союзником, — мышцы не слушались, колени подламывались. Иногда я падала, не дойдя до кухни, и лежала на досках, прижавшись щекой к занозистому дереву, слушая, как тишина пожирает мысли — медленно, методично, не оставляя ничего.
Вскоре я поняла: я стала чужой. От прежней Сильваны — дочери лорда Этвуда, женщины, которая дралась с несправедливостью голыми руками, — не осталось даже тени. Идеалы, за которые я готова была умереть, выцвели, как старая кровь на ткани. Они принадлежали кому-то другому. Девочке из чужой сказки, наивной и бесконечно далёкой. Они больше не давали сил — только вызывали горькую судорогу в горле, похожую на сухой смех.
Местные знали, кем я была. Шёпоты липли к спине, как мокрая паутина. Подстилка Инквизитора. Шлюха. Я слышала каждое слово. Видела брезгливые взгляды — торопливые, вороватые, как у людей, подглядывающих за чужим позором. Но они не трогали меня. Ничто не трогало. Я была чужой среди этих людей, чужой в городе, который когда-то считала своим, чужой в собственном теле — стянутом, тесном, как высохшая на солнце кожа.
Поэтому я воспользовалась картой. Безграничный лимит — один из его прощальных подарков. Она лежала в салоне лимузина, на сиденье из чёрной кожи, точно там, где он сказал. Я продала то немногое, что имело цену. Собрала вещи в одну сумку. Уехала.
Купила маленький дом на юге Колтрейна — подальше от столицы, от его тени, от всего. Тихое место у моря: белёные стены, черепичная крыша, выгоревшая солнцем до цвета старой кости. Ветер здесь пахнет солью и водорослями. По утрам кричат чайки — резко, пронзительно, будто оплакивают кого-то. Здесь никто не знает моего имени. Никто не шепчется. Я — просто новая учительница в местной школе.
Работа — как анестезия. Не лечит, но притупляет. Когда я стою у доски, черчу углы и дуги, читаю детям стихи, голос становится ровнее, руки перестают дрожать. На несколько минут мир обретает подобие формы — чёткой, понятной, управляемой. На несколько минут я забываю, что где-то существует человек, из-за которого моё сердце разучилось биться ровно.
Потом звенит звонок. И всё возвращается. Случайный взгляд в зеркало туалетной комнаты — ошейник, поблёскивающий в тусклом свете. Чьё-то слово, произнесённое с его интонацией. Запах корицы и гвоздики, похожий на его одеколон. И я снова там. Серое утро. Снег. Его спина. Его голос, ровный и страшный: всё кончено.
Боль накатывает — тяжёлая, физическая, как удар под дых. Грудь сжимается, воздух кончается. Я хватаюсь за край стола, впиваюсь пальцами в дерево до заноз и жду. Считаю секунды. Одна. Две. Семь. Двенадцать. Тишина становится оглушительной, и я вишу в ней, как в петле, пока приступ не отпускает — медленно, нехотя, оставляя после себя привкус крови на прикушенной губе.
По вечерам я сижу на крыльце. Закат заливает море густым багрянцем — тяжёлым, почти непристойным, как запёкшаяся рана. Солёный ветер треплет волосы, забирается под одежду, холодит кожу. Я смотрю, как солнце тонет, и думаю: а что, если это — всё? Не борьба, не подвиги, не идеалы. Просто дни, складывающиеся в месяцы. Просто уроки, дом, море. Просто попытка научиться дышать, когда часть тебя осталась в прошлом, рядом с ним, — сгорела дотла, и пепел давно разнесло по чужим дорогам.
Рука тянется к горлу. Пальцы находят ошейник, скользят по коже — медленно, как слепая, читающая молитву. Я закрываю глаза. Вдыхаю. Соль обжигает лёгкие — грубо, больно, живо.
Ещё один день. Ещё один вдох. Боль, может, утихнет. А может — врастёт так глубоко, что станет частью скелета. Но я буду идти. Потому что другого пути нет. Шаг за шагом. Вздох за вздохом. Пока бьётся сердце, которое он заставил трепетать — и раздавил в кулаке.
3
Я внезапно осознала — сегодня выходной. Я ненавидела их. Для остальных выходной — день, когда мир сужается до тёплых объятий и мелких радостей. Для меня он разверзается пустотой. Ни рук, в которые можно упасть. Ни дела, за которое можно спрятаться. Только я — и память, которая не знает пощады. Она приходит, как всегда, без стука: голос Диаманта, ровный, как нож, скользящий по стеклу. Его глаза — яркие, как топаз в серьге. Холодные. Неживые. Пустота хлынула из воспоминаний в вены, загустела, сковала мышцы. Я лежала под тяжестью этой невидимой воды и не могла вдохнуть.
«Я справлюсь». Слова — как камешки, которые бросаешь в колодец. Летят долго. Звука не слышно. «Я должна справиться». Я села. Заставила себя дышать — считая: вдох на четыре счёта, выдох на шесть. Прохладный воздух коснулся нёба, просочился в лёгкие, чуть разжал стальные обручи вокруг рёбер. За окном щебетали птицы. Ветер ворочался в кроне старого дуба, и ветви скрипели, как рассохшиеся половицы. Где-то у соседей ржаво стонала калитка. Мир дышал. Жил. А я висела внутри стеклянного кокона — прозрачного, запечатанного, — и чужие радости скользили по его стенкам, не проникая внутрь. Только блики. Только тени чужого тепла.
А потом стекло лопнуло. Крики. Не детский визг, не дневная перебранка торговок — что-то рваное, звериное, от чего горло перехватило раньше, чем я успела понять. Улица сорвалась с петель и покатилась в темноту. Я замерла. Хлопок — сухой, короткий, как щелчок сломанной кости. За ним второй. Потом — женский крик, разодравший воздух до мяса:
— Бегите! Они стреляют!
Голоса хлынули разом, наслаиваясь, перекрывая друг друга:
— В укрытие! — Закройте двери! — Где дети?!
Топот десятков ног по мостовой — дробный, панический, как стук града по жести. Лязг металла. Чей-то плач, оборванный на вдохе. Рёв мотора, прорезавший какофонию утробным рыком. Ни одного безопасного звука. Ни одной щели, в которую можно было бы вставить слово «нормально».
Прежде чем я добралась до окна, в дверь ударили — три быстрых удара, пауза, ещё два. Стук человека, который помнит условный сигнал, но уже почти забыл, зачем. И голос — тонкий, дрожащий, знакомый:
— Госпожа Сильвана, это Рэйн! Откройте, пожалуйста!
Сердце оступилось. Провалилось на один удар в чёрную яму — и тут же вырвалось обратно, толкнув загустевшую кровь по сосудам так резко, что в глазах мелькнули искры. Я вскочила. Босые ступни обожгло холодом половиц. Рывком открыла дверь.
На пороге стоял восьмилетний Рэйн — один из моих учеников. Лицо белое, как мел. Глаза — два тёмных колодца, до краёв залитых страхом. Пальцы впились в руку младшей сестры. Мия — пять лет, платье в жёлтый горох, залитое пылью — прятала лицо в складках его рубашки. Её плечи дёргались в рваном ритме: короткий всхлип — судорожный вдох — тишина — и снова всхлип, будто лёгкие забыли, как работать.
— Что случилось, Рэйн?
Голос вышел ровным. Я сама удивилась.
— Там… стрельба! — выпалил он, и нижняя губа поехала вниз, задрожала. — Какие-то люди с оружием. Много. Это не Инквизиция, госпожа Сильвана. Чёрная форма. Красные повязки на рукавах. Мама осталась в лавке, папа на работе. Мы гуляли с Мией, и вдруг — все побежали, закричали, и эти люди… Они стреляли в воздух. А потом…
Он запнулся. Сглотнул. Кадык дёрнулся на тонкой шее.
— Потом кто-то закричал по-другому. И мы побежали. К вам.
«По-другому». Я не спрашивала как. Я знала, как кричат люди, когда пуля находит плоть. С улицы — новые хлопки: частые, злые, как удары молота по раскалённому железу. Ближе. Отчётливее. Каждый вгрызался в остатки тишины и выплёвывал ошмётки. Всхлипы Мии переплетались с далёким воем сирены — её включили где-то в центре, и она тянула свою тоскливую ноту, как раненое животное. Рядом лаяла собака — хрипло, надрывно; лай переходил в скулёж, скулёж обрывался. Чей-то голос выкрикивал команды — слова не долетали, только интонация: жёсткая, лающая, нечеловеческая.
Паника подкатила к горлу, скребла изнутри ногтями. Кровь молотила в висках. В груди разрастался ледяной ком — тяжёлый, колючий, сдавливающий лёгкие. Вдох. Медленный. Сквозь стиснутые зубы. «Не сейчас. Не перед ними».
— Заходите. Быстро.
Рэйн влетел первым, втянув за собой Мию. Она цеплялась за его руку обеими ладонями, и он не отпускал — маленький, насмерть перепуганный, с дрожащими пальцами — но не отпускал, будто понимал: разожми он хватку, и сестру унесёт течением, которое уже утащило с этой улицы всё, что было нормальным. Дверь — на засов. Цепочка — в паз. Иллюзия, тонкая, как яичная скорлупа, но я вцепилась в неё, как в спасательный круг.
Тишина. Относительная. Звуки улицы упирались в толстые доски и обмякали, превратившись в глухие отголоски: далёкие крики, приглушённые хлопки, бормотание голосов — всё доносилось как сквозь толщу мутной воды, из мира, который стремительно переставал быть знакомым.
Я опустилась перед ними на корточки. Колени хрустнули. Холод пола просочился сквозь ткань юбки.
— Всё будет хорошо. Вы в безопасности. Я вас не отдам.
Рэйн кивнул, но его взгляд не останавливался — метался от окна к двери, от двери к окну. Он ждал, что опасность проломит стену и хлынет внутрь. Мия прижалась к его боку, плечи вздрагивали беззвучно — она боялась плакать в голос, будто крик мог позвать тех в чёрной форме сюда.
— Иди ко мне, Мия.
Девочка оторвалась от брата — медленно, по сантиметру, как отрывают пластырь от раны. Шагнула. Я обняла её, прижала к себе, погладила по спутанным волосам, пахнущим пылью и молоком. Она дрожала — мелко, неудержимо, и эта дрожь перетекала в мои руки, в мою грудь, врастала в меня. Рэйн стоял рядом. Сжимал кулаки.
— На кухню, — сказала я тихо. — Там окна во двор. Тише. Заварю чай. А потом решим, что делать.
Он выдохнул — длинно, рвано — и кивнул. Что-то невидимое соскользнуло с его плеч. Хотя бы на вдох. Мия подняла лицо. Мокрые ресницы. Глаза — огромные, тёмные, полные слёз и доверия настолько безусловного, что у меня сжалось горло. Она верила мне. Они оба верили. И это доверие было тяжелее любого камня, который я когда-либо несла.
Я улыбнулась. Не привычной гримасой, которую натягивала перед зеркалом по утрам, а чем-то настоящим — оно поднималось откуда-то из-под рёбер, из той глубины, где я давно похоронила всё живое. Оказывается — не похоронила. Присыпала землёй, но оно дышало. Ещё дышало. Я всё ещё могла быть опорой. Пусть для двоих перепуганных детей. Пусть ненадолго. Но могла.
4
Дети пили чай. Понемногу успокаивались — или делали вид. Мия уже не плакала. Она сидела, обхватив чашку обеими ладонями, словно та — последний тёплый предмет в остывающем мире. Глаза — огромные, влажные, с расширенными зрачками — смотрели на меня не мигая. Страх не ушёл. Он отступил вглубь, затаился, свернувшись в чёрной сердцевине радужки, как змея, готовая к броску. Рэйн старался держаться по-взрослому. Маленькие размеренные глотки. Короткие кивки — всё в порядке, я справляюсь. Но костяшки пальцев на чашке побелели, а мелкая дрожь бежала по запястьям, поднимаясь к локтям. Восемь лет — и уже учится лгать телом.
Их сбивчивое дыхание мешалось с мерным тиканьем настенных часов. Привычный звук — латунный маятник, медный циферблат с потрескавшейся эмалью — вдруг стал чужим, зловещим, словно часы отсчитывали не минуты, а то, что им оставалось. Я пыталась думать.
Не Инквизиция. Повторяла это, как заклинание. Впрочем, и без того было ясно. При всей своей изощрённой жестокости инквизиторы не обрушивались на целые поселения — они работали скальпелем, не топором. Тихо. Точечно. Забирали тех, кто, по их расчётам, представлял угрозу, — и растворялись в ночи, оставляя после себя лишь пустую постель и запах железа. Диамант при всём его садизме — при всей его чудовищной, почти интимной склонности к боли — не признавал бессмысленной резни. Он держал ищеек на коротком поводке. Предпочитал тонкие игры: шёпот, яд, нежное давление пальцев на горло, от которого жертва сама переставала дышать. Манипуляция, а не сила.
Крики за окном ударили снова — ближе. Гораздо ближе. Чей-то хриплый голос рвал воздух короткими командами, потом грянул взрыв — тяжёлый, утробный, — и дом вздрогнул. Стёкла дребезжали в рамах. С каминной полки сорвалась фарфоровая пастушка и разлетелась об пол: острые белые осколки брызнули по половицам, как выбитые зубы. Мия дёрнулась всем телом, чашка звякнула о блюдце — тонкий, жалкий звук. Рэйн мгновенно положил ладонь ей на плечо. Не сказал ни слова. Не нужно.
А потом — стук. Резкий. Властный. Три удара — тяжёлых, как удары кулаком в грудную клетку. Пауза. И снова — сильнее, злее, будто кто-то пробовал дерево и петли на излом, проверяя, сколько осталось между ним и нами. Это не просьба. Это предупреждение перед вторжением. Я прижала палец к губам. Указала на коридор — туда, где за поворотом начинался спуск в подвал. Рэйн понял без слов. Кивнул, перехватил сестру за руку, и они поднялись из-за стола. Стул под Мией скрипнул — негромко, едва слышно, — но оба замерли, переглянулись с таким ужасом, словно этот жалкий звук разнёсся на весь дом.
Стук нарастал. Теперь били ногой — ритмично, методично, как метроном казни. Дерево стонало. В створе появилась трещина — тонкая, рваная, похожая на старый шрам, расползающийся под напором. Ещё два-три удара — и двери не станет.
— Идите, — шепнула я. — Быстро. Тихо. В подвал, за стеллаж — там ниша. Забейтесь в неё и не выходите. Ни звука. Ждите меня.
Секунда. Нет — стой. Я метнулась к столу, рванула ящик. Пальцы нашли его сразу — тяжёлый перстень с чёрным ониксом в серебряной оправе. Компенсация за утраченную невинность — так Диамант это назвал, вкладывая перстень мне в ладонь с улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Камень обжёг кожу — ледяной, словно пролежал не в ящике, а в могиле.
— Если что-то пойдёт не так — сохраните. Покажите любому патрулю Инквизиции. Они узнают печать. Они вас защитят.
Рэйн хотел спросить. Я видела, как вопрос собирается у него на губах, напрягает скулы, — но он проглотил его. Кивнул. Серьёзно, по-взрослому, так, будто на худые мальчишеские плечи разом легло что-то непомерное — и он решил нести. Мия закусила нижнюю губу, но тоже кивнула, стараясь быть не слабее брата. Они скользнули к двери — бесшумно, как тени, — и растворились в тёмном зеве коридора.
Я выдохнула. Считала секунды. Шаги — всё тише, тише. Потом — приглушённый скрип подвального люка. Глухой стук крышки. Они внизу. В безопасности. Пока. Дверь содрогнулась от очередного удара — с потолка посыпалась штукатурная крошка, белая, как пепел. Я сглотнула. Ком в горле стоял — сухой, шершавый, — царапал изнутри при каждом вдохе. Тянуть больше нельзя. Если они вынесут дверь сами — войдут, обыщут дом, найдут детей. Лучше я. Пусть всё, что ждёт снаружи, обрушится на меня.
Я подошла. Повернула ключ — один щелчок. Сняла цепочку — звенья тихо лязгнули друг о друга. Пальцы подрагивали, но я заставляла каждое движение быть точным, словно репетировала это годами. Глубокий вдох. Запах дыма, пороха и чего-то сладковато-тошнотного, пробивающийся сквозь щели. Я открыла дверь.
На пороге стоял человек — и мир качнулся. Русые волосы, растрёпанные, потемневшие от пота, прилипшие ко лбу. Серые глаза — знакомые до боли, до спазма под рёбрами. Когда-то в них жила нежность. Та самая — тёплая, бездумная, пахнущая сеном и яблоневым цветом. Тед. Мой жених. Точнее — жених той Сильваны, что существовала до Диаманта. Наивной девочки, не знавшей ни настоящей боли, ни тёмной, удушающей страсти, ни предательства, после которого тело ещё помнит чужие руки, а душа — уже нет.
Прошлое и настоящее столкнулись на этом пороге, ударились друг о друга — и я на мгновение оглохла от этого беззвучного удара. И не знала, чего боюсь больше: того, что грохотало за его спиной, — или того, что стояло передо мной, глядя на меня глазами из другой жизни.
Глава 2
Глава 2
Территория
«Она грела, как последний уголёк в этой промозглой тьме.»
Сильвана
1
Перед мысленным взором встали воспоминания — яркие, болезненные, словно кто-то вскрыл едва затянувшуюся рану и присыпал её солью. Я снова в Рокуэлле. Гуляю по осеннему саду — одна. Листья шуршат под ногами, и в их сухом шёпоте мне слышится приговор: они знали о моём выборе раньше, чем я сама решилась его произнести. Воздух пахнет прелой землёй, дымом далёких каминов и чем-то сладковато-гнилостным — так пахнет конец всего привычного. Отец и Тед — в подземельях Инквизиции, в сырой темноте, среди крысиного писка и ржавого железа. Диамант поставил условие — простое, как удавка: я становлюсь его добровольной рабыней, и мои близкие будут жить. Но правда страшнее любого условия. Я уже была пленницей. И не желала свободы.
Он появился без предупреждения — как появляется гроза. Высокий. Прямой. Чёрный плащ с серебряной вышивкой облегал широкие плечи, и складки ткани двигались за ним, будто живые тени. Воздух вокруг него густел, становился вязким — хотелось вдохнуть глубже и одновременно не дышать вовсе. Осеннее солнце скользнуло по скулам, по жёсткой линии челюсти, вспыхнуло в глазах — ярко-голубых, холодных, как лёд над бездонным озером.
— Я их отпускаю, — сказал он. Голос ровный, лишённый интонаций, и оттого каждое слово падало тяжело, как камень на дно колодца. — Они уедут на другой континент. Там не смогут плести заговоры. Ты никогда их больше не увидишь.
Пауза.
— Ты можешь поехать с ними. Или остаться. Со мной.
Я молчала. Сердце билось так, что пульс отдавался в горле, в запястьях, везде. В голове — вихрь. Лицо отца: строгое, любящее, постаревшее за эти недели на десять лет. Тед — верный, преданный, обещавший защищать меня до последнего вздоха. И Диамант. Опасный. Жестокий. Тот, кто пробудил во мне страсть через боль, через насилие, через унижение — разбудил нечто тёмное и неутолимое, пламя, пожирающее собственный свет, и я горела в нём добровольно, с наслаждением, с жадностью.
Я осталась. Потому что уже тогда моё тело знало то, что разум отказывался принять: без него я — пепел. Без его рук на моём горле, без его голоса в темноте, без его жестокости, которая была единственной формой нежности, на какую он был способен, — я не существовала. И даже сейчас, после того как он растоптал всё, чем я жила, я поступила бы так же. Без колебаний. Без раскаяния.
Я помню боль в глазах отца. Помню, как он побледнел, когда я произнесла это вслух — что люблю человека, который держал его в клетке. Что не могу уехать. Что не хочу. Он взывал к разуму, но разум и влюблённая женщина — два континента без единого моста между ними. Он ушёл, опустив голову, и в этом была вся его горечь — горечь отца, потерявшего дочь не из-за смерти, а из-за чего-то худшего.
А Тед смотрел на меня так, будто я вырвала сердце из его груди голыми руками и показала ему — ещё бьющееся. В его глазах мешались недоумение, обида, отчаяние. Он наговорил обидных слов. Часть из них попала в цель. Но он не знал главного: с ним меня связывала лишь привычка, тёплая и безопасная, — а Диамант был пожаром, и я выбрала огонь. Я не жалела. Ни тогда. Ни спустя месяцы. Ни после всего, что случилось. Выбор стоил мне кожи, крови, рассудка — но я не жалела.
Треск ветки за спиной оборвал воспоминание, как нож обрывает нить. Я развернулась. Рука метнулась к кинжалу раньше, чем мозг успел отдать команду, — пальцы сомкнулись на рукояти с привычной, почти нежной твёрдостью.
— Это правда ты… — выдохнул Тед.
Три шага. Он стоял в трёх шагах — запыхавшийся, с каплями пота на висках, с грязью на сапогах и засохшей кровью на манжетах. Он пробирался сюда сквозь хаос, не замечая ни ран, ни усталости, — как зверь, идущий по следу.
Но глаза. Боги, его глаза.
В них не осталось ничего от прежнего Теда. Только лихорадочный блеск — горячечный, голодный — от которого по позвоночнику прополз холод, царапая каждый позвонок изнутри.
— Наконец-то я нашёл тебя, — повторил он и шагнул вперёд.
Я отступила. Инстинктивно закрыла собой вход в коридор, ведущий к подвалу, — будто могла заслонить детей собственной тенью. Его лицо мне не нравилось. Слишком восторженное. Слишком голодное. Он смотрел на меня не как на человека — как на добычу, как на трофей, и от этой жадной, пьяной победы в его чертах меня замутило.
— Что происходит, Тед? — Я заставила голос звучать ровно, хотя внутренности скручивало от дурного предчувствия. — Вы с отцом должны быть на другом континенте. Зачем ты вернулся? Это твои люди устроили резню?
Он мотнул головой. Провёл рукой по спутанным волосам — жест нервный, дёрганый, будто пытался стряхнуть с себя невидимую паутину. Его взгляд упал на мою шею. На ошейник. Тонкая полоска кожи с металлическими шипами. Символ принадлежности. Клеймо. Моя самая уродливая драгоценность.
Лицо Теда исказилось. Ненависть проступила на нём, как кровь сквозь бинт, — мгновенно, неостановимо. Передо мной стоял не мальчик, которого я знала. Его тень. Существо, сшитое из обиды и чужой злобы.
«Спокойнее. Это всего лишь Тед». Но лихорадочный блеск в его зрачках говорил обратное — и от него по коже ползли ледяные мурашки, как от прикосновения мертвеца.
— Это не резня, Сильвана. — Его голос стал ниже, глуше, словно шёл не из горла, а из грудной клетки. — Это способ устранить тех, кто стоял между мной и тобой. И заявить о возвращении в Колтрейн.
Он рассмеялся. Хриплый, надтреснутый звук — так смеётся человек, давно переступивший черту. Воздух вокруг него будто ломался от этого смеха, шёл трещинами.
— Ты ведь любишь тех, кто ведёт себя пожёстче, не так ли? — Его губы растянулись в улыбке, от которой захотелось отшатнуться. — Разве ты не впечатлена? Надеюсь, что да. Потому что я вернулся за тобой. И за тем, чтобы сдержать клятву.
Он смотрел мне в глаза — прямо, не мигая. И в этом взгляде не было ничего человеческого, только фанатичная, выжженная решимость, не оставлявшая места ни для сомнений, ни для жалости, ни для пощады. Ужас залил меня с головой — липкий, тяжёлый, парализующий. Я не узнавала его. Тот мальчик — добрый, честный, немного наивный — сгорел где-то по дороге сюда. Передо мной стоял мужчина с очерствевшим лицом, с жёсткими складками у рта, с хищной энергией, пульсировавшей в каждом жесте, в каждом вдохе.
— Я убью Диаманта, — произнёс он тихо.
Тише шёпота. Тише ветра. Но эти три слова прозвучали громче любого крика — они заполнили собой всё пространство между нами, вытеснив воздух, свет, надежду.
— За всё, что он сделал с нашей страной. За то, что он сделал с тобой.
2
Из-за плеча Теда я видела то, от чего кровь свернулась в венах. Один из его людей — длинный, костистый, в чёрной форме с алыми повязками на предплечьях — целился из ружья в старика. Тот стоял, раскинув руки, прикрывая собой жену. Женщина тряслась за его спиной мелко, беззвучно, как загнанное животное.
— Пожалуйста… — хрипел старик. Голос срывался на свист, точно кто-то продавил воздух сквозь сломанную флейту. — У нас ничего нет. Мы простые люди…
Солдат засмеялся. И нажал на курок. Выстрел ударил по барабанным перепонкам — тугой, мокрый хлопок, от которого мир на мгновение стал ватным. Старик осел, и на его рубахе расплылось тёмное пятно — быстрее, чем должно быть, словно тело торопилось отдать всё разом. Жена кинулась к нему с воем. Наёмник шагнул вперёд и вогнал штык ей под рёбра. Коротко, деловито. Старуха выдохнула — единственный прерывистый звук, похожий на всхлип задутой свечи, — и сползла рядом с мужем. Их руки почти соприкоснулись в пыли.
Ужас сковал меня целиком — мышцы, связки, лёгкие. Воздух загустел, как вода в болоте, и каждый вдох приходилось продавливать сквозь горло силой. К языку прилип кислый привкус желчи. Ладони стали мокрыми, скользкими. Но я не дала страху пожрать себя. Десять. Девять. Восемь. Вдох — порох, гарь, горькая едкость, осевшая на нёбе. Выдох — семь, шесть. Ещё вдох — и вместе с воздухом в грудь вошла ненависть. Раскалённая, белая, ослепительная. Она поднялась от солнечного сплетения к горлу и выжгла ужас дотла.
Я бросилась к Теду. Вцепилась в его рукав так, что ткань затрещала под пальцами.
— Прекрати это. Сейчас. — Голос дрожал, но уже не от страха — от ярости, густой и горячей, стоящей в горле комом. — Останови своих ублюдков! Это не борьба за свободу — это бойня! Ты убиваешь собственных соотечественников! Если Диамант узнает, что ты устроил здесь, он сотрёт тебя в порошок. Сотрёт, и пепла не останется.
Он перехватил мой локоть — легко, почти играючи. Но хватка была стальная, пальцы вдавились в мышцу до кости. Он стал сильнее. Жёстче. Я смотрела на его руку на своей коже и чувствовала, как внутри что-то сжимается от брезгливости, будто к телу прижали дохлую крысу — мокрую, холодную, и след от неё не смоешь, сколько ни три.
— О, я очень надеюсь, что твой прекрасный милорд узнает. — Тед улыбнулся. Широко, влажно. Безумие плескалось в его зрачках, расширенных, как у отравленного белладонной. — Жду этого. С нетерпением. А ещё он узнает, что ты у меня. И придёт за тобой. Тогда я убью его. Медленно. Пока ты будешь смотреть.
По позвоночнику прокатился холод — от затылка до копчика, как капля ледяной воды по обнажённой коже. Я вырвала руку. Отшатнулась так резко, что каблук поехал по мокрой от крови земле, и я едва удержалась на ногах.
— Ты безумен. — Шёпот, но в нём всё: презрение, горечь, отвращение к тому, во что превратился человек, которого я когда-то считала другом. — Диаманту нет до меня дела. Он сам велел мне убираться из его жизни.
— Увидим, — бросил Тед. В его глазах танцевало что-то тёмное, голодное — не огонь, а его извращённая тень, пожирающая свет изнутри.
К нам подошёл один из наёмников. В руке — мешок, тяжёлый и мокрый от крови. Ткань потемнела, пропиталась насквозь. Меня передёрнуло — резко, до судороги в лопатках.
— С жителями покончено. Никто не ушёл. Дома обыскиваем, забираем всё.
— Прекрасно. — Тед кивнул, как хозяин, довольный работой псов. — Отправьте весть герцогу Валентайну. И главное — пусть знает: его шлюха у меня. Хочет увидеть её — пусть придёт сам. Сюда. На эти развалины.
Я застыла. Вокруг кипел ад, и я не могла от него отвернуться. Люди Теда обшаривали трупы — стаскивали кольца с негнущихся пальцев, выворачивали карманы, лезли в рты за золотыми зубами. Из домов тащили узлы с бельём, котлы, детские башмаки. Кто-то пнул мальчишку лет шести, который плакал, прижимая к груди деревянную лошадку. «Заткнись», — рявкнул наёмник. В его руке блеснул кинжал, и ребёнок замолчал навсегда.
Полыхал амбар. Пламя рвалось вверх, жадное, оранжево-чёрное, и выбрасывало в небо столб искр. Огненный свет ложился на лица мародёров — и лица становились масками. Плоские. Нечеловеческие. Запах дыма сплетался с железным привкусом крови и приторной сладостью горелой плоти. Эта смесь оседала в горле, как жидкая смола, и я поняла, что не забуду этот вкус, пока жива. Где-то вдали кричал ребёнок. Крик тонул в солдатском хохоте — пустом, механическом, как лай бешеных собак.
«И это Диаманта я считала тираном?» Мысль прожгла насквозь. Меня бросило в жар, потом в озноб, потом снова в жар — тело не знало, как реагировать на предательство собственных убеждений.
— Ты не понимаешь, с кем связался. — Я оторвала взгляд от горящего амбара и посмотрела Теду в глаза. Голос не дрожал — я не позволила ему дрожать, хотя внутри всё ходило ходуном. — Он не придёт. Ему плевать на меня. Но если придёт — ты пожалеешь, что родился. И я не стану его за это осуждать. А если ты рассчитываешь использовать меня — знай: я сдохну раньше, чем сделаю что-либо против него.
Теда перекосило.
— Не смей! — Он заорал, и слюна полетела мне в лицо, тёплая, отвратительная. — Не смей так говорить о нём! Ты до сих пор его защищаешь? После ошейника? После клейма, которое он поставил тебе как животному? После унижений? После того, как он переломал тебя по кускам?
Он шагнул ближе, и я почувствовала его дыхание — кислое, горячее, звериное.
— Он использовал тебя, Сильвана. Теперь я использую тебя против него. Убью его — и ты поймёшь, кто был прав. Ты будешь моей. Ты всегда должна была быть моей.
Он схватил меня за плечи и тряхнул — сильно, жёстко, как тряпичную куклу. Зубы клацнули, перед глазами рассыпались белые искры, а в черепе загудело.
— Ты пойдёшь со мной. Сейчас. Будешь делать то, что скажу. Попытаешься бежать — я сожгу ещё одну деревню. До последнего дома. До последнего ребёнка. Ты поняла?
Я закрыла глаза. За веками всплыли лица — Рэйн, сжимающий тонкую руку Мии. Их глаза, огромные, испуганные, когда я уходила. Перстень, оставленный в маленькой ладони. Один выбор. Одна жизнь — против многих. Воздух заклинило в лёгких. Мир замер, будто сама реальность задержала дыхание, ожидая, что я скажу.
Я открыла рот, чтобы послать его к дьяволу. Слова собрались на языке — горькие, точные, ядовитые. И сгорели, не родившись.
— Я пойду с тобой.
Голос — почти беззвучный. Но в этой тишине было лезвие.
— Но запомни: это не покорность. Это отсрочка. И ты заплатишь за каждую её секунду.
Тед разжал пальцы. На плечах остались вмятины от его хватки — я чувствовала, как там наливались синяки, горячие, пульсирующие. Двое наёмников взяли меня под локти — не грубо, но намертво, как тиски. Тед двинулся вперёд. Его шаг пружинистый, победный — он уже праздновал.
Я обернулась на мой дом, в подвале которого прятались дети. Перстень. Если они передадут его кому-то из инквизиторов — те узнают кольцо главы Ордена.
Мы шли через пепелище. Под подошвами хрустели угли, острые осколки глиняной посуды впивались даже сквозь кожу сапог. Посреди дороги лежала кукла. Фарфоровое лицо раскололось надвое. Один стеклянный глаз выпал и смотрел в небо — пустой, незрячий, и в этом расколотом взгляде была вся деревня, весь этот день, весь этот мёртвый мир. К запаху дыма примешивался сладковатый смрад горелого мяса, въедаясь в ноздри, заставляя желудок сжиматься в спазме. Где-то стонала женщина, но её голос тонул в хохоте солдат, жестоком и бесчеловечном. Я подняла голову. Над деревней висело багровое небо, будто сама природа окрасилась в цвет крови, оплакивая всё, что было потеряно.
Диамант
1
Я сидел в своих покоях в Рокуэлле — в тяжёлом резном кресле у камина, вцепившись пальцами в бархатную обивку. Будто эта потёртая ткань могла удержать меня от падения в бездну, что разрасталась внутри — медленно, неотвратимо, как чума. В бокале кружился абсент. Изумрудный. Горький, как всё, что я помню. Рядом, в таком же кресле, расположился Роланд. Мы отмечали отъезд Амаранты и мою свободу — или то жалкое подобие свободы, что остаётся после четырёх месяцев брака, в котором верность была не более чем декорацией. Она выжгла во мне что-то необходимое. Что-то тёплое и живое. Оставила только пепел, только холод — и глухой, ноющий голод по чему-то, чему я не могу дать имени.
Огонь потрескивал, выплёвывая искры, словно пытался вырваться из каменной пасти. Пляшущие тени скользили по стенам, искажая гобелены со стёршимися гербами старых правителей Колтрейна. Теперь они казались не символами власти, а призраками — цепляющимися за стены, за память, за прошлое, которого уже не вернуть. История. Просто история. Как их правление. Как мой брак.
— Через два дня мы покидаем Колтрейн, — произнёс я, не отрывая взгляда от зелёной мути в бокале. — Коронация в Леброне назначена на следующее полнолуние. Всё готово?
Роланд сделал глоток, поставил бокал на столик.
— Практически. Самолёт будет ждать в аэропорту, самое необходимое собрано. Даже погода благоволит: обещают солнце и безветрие. Вылетим без осложнений.
— Отлично.
Я сделал глоток и закурил. Дым потянулся к потолку, закручиваясь причудливыми спиралями, и на мгновение мне почудились в этих завихрениях лица — тех, кого я предал; кого использовал; кого сломал.
— Осталось решить вопрос с наместником.
Роланд приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло предостережение — быстрое, как блик ножа.
— И кого ты планируешь оставить? Только не говори, что возьмёшь с собой Вестана. Он и дня не продержится без твоих указаний.
Я усмехнулся. Усмешка вышла холодной. Жёсткой. С привкусом железа.
— Вестан как раз останется. Предан, опытен, знает все тонкости управления. Но его власть будет чисто номинальной — он станет править под моим полным контролем. Я оставлю здесь своих людей. Они будут следить за каждым его вздохом и докладывать мне.
Роланд задумчиво крутил бокал, и свет огня отражался в стекле — крошечный пульсирующий глаз, немигающий, всевидящий.
— А если не Вестан? Есть и другие кандидаты…
— Есть. Но они либо слишком амбициозны, либо слишком глупы. Вестан — золотая середина. Предан, но не фанатичен. Понимает, что без моей руки его власть — пустой титул. И он достаточно стар, чтобы не строить долгосрочных планов.
В моих словах звучала сталь. Я слышал её сам — и не смягчал. Роланд прищурился. В этом прищуре таилось сомнение — то самое, которое я методично давил в себе уже не первую неделю.
— А если он решит сыграть на твоей удалённости? Подружится с соседями, начнёт чеканить свою монету…
— Тогда мои люди напомнят ему, кто платит его страже. — Я стряхнул пепел в камин. Крошечные искры взметнулись вверх, отчаянные, обречённые. — И кто может перекрыть поставки соли из Леброна.
Роланд громко захохотал. Эхо прокатилось по залу, заставив задребезжать хрустальные подвески люстры. Мёртвый зал на мгновение ожил.
— Он бледнеет, стоит тебе только посмотреть на него строго.
Я слегка улыбнулся и повернулся к другу. На мгновение тяжесть сползла с плеч — не исчезла, нет, просто отступила на шаг, как зверь, выжидающий момент.
— А что насчёт тебя? Хочешь эту должность? Будешь наместником в Колтрейне, пока я правлю в Леброне.
Он засмеялся так, что тени на стенах дрогнули и отпрянули.
— О, нет, Валентайн, иди ты нахер! Придворные церемонии — это не моё. И, честно говоря, я не меньше тебя хочу вернуться в Леброн. Там свобода. Там старые друзья. Там… — он подмигнул, и в этом жесте мелькнуло что-то почти мальчишеское, неуместное, живое, — та таверна у порта. Лучший эль во всём королевстве.
Я улыбнулся. По-настоящему. Тепло — тем редким, забытым теплом, что почти не появляется на моём лице.
— Та таверна… — Я откинулся в кресле, и память хлынула — солёная, хмельная, пропахшая дымом и морем. — Помнишь, как мы устроили драку с моряками из Саргона?
Роланд хлопнул себя по колену — простой, грубый, живой жест.
— Ещё бы! Они по пьяни перепутали тебя с девчонкой! Ты швырнул стол в окно, а я опрокинул бочку с элем прямо на этих здоровяков. Кир потом месяц с нами не разговаривал. А потом всё равно налил по кружке — в знак примирения.
Я фыркнул, и в этом звуке проскользнула тень прежней, давно похороненной беззаботности.
— Перепутать меня с девушкой… Это насколько надо оголодать по женскому обществу, чтобы спутать длинноволосого парня ростом под два метра с представительницей другого пола? Впрочем, они быстро осознали ошибку. Очень быстро.
Мы оба засмеялись. И на мгновение мир стал проще — таким, каким был в те дни, когда драка в портовой таверне казалась самой большой бедой. Но смех оборвался. Резко. Словно его срезали лезвием.
Я почувствовал это затылком раньше, чем услышал. Холод. Будто кто-то провёл ледяным остриём вдоль позвоночника. Потом — скрип двери. Слишком громкий. Слишком резкий. Он разорвал хрупкую иллюзию покоя, как нож — натянутый шёлк.
На пороге стоял слуга. Бледный. Глаза — испуганные, бегающие. Он кланялся так низко, что едва не касался лбом каменного пола, и голос его дрожал, как пламя на сквозняке:
— Простите за беспокойство, ваше высочество… Но к воротам замка подбросили это… — Он протянул лист бумаги, запачканный бурой, уже подсохшей кровью. — И… отрубленную голову. Неопознанного человека.
Я нахмурился. Бросил взгляд на Роланда — тот мгновенно посерьёзнел, и в его глазах отразилась та же тревога, которую я запирал за маской нарочитого безразличия.
— Того, кто это сделал, надеюсь, схватили? — Мой голос прозвучал небрежно, почти скучающе, будто речь шла о мелкой досадной неприятности.
— Да, ваше высочество. Он пытался уйти, сопротивлялся, но стража захватила его. Он сейчас внизу. В пыточной.
— Замечательно. — Я растянул это слово, как вязкую патоку, пропитанную ядом. — Обязательно лично поговорю с тем, в чью безумную голову пришло подбрасывать к моим воротам подобные подарки. Видимо, человек решил покончить с собой, но избрал уж слишком мучительный способ. Надо будет объяснить ему: проще было повеситься. Сэкономил бы всем время и нервы.
Я взял письмо за уголок — брезгливо, двумя пальцами. Бумага липкая от засохшей крови. Текстура — грубая, неровная, как содранная кожа. Буквы — корявые, пляшущие, будто руки писавшего тряслись от страха. Или от безумия. Судя по отрубленной голове у ворот — скорее второе.
Я вздохнул и начал читать. И вздрогнул. В комнате было тепло. Огонь в камине пылал, выбрасывая жаркие волны, но внутри меня разлился холод — густой, тяжёлый, парализующий.
Я читал. Медленно — потом всё быстрее. Кровь отступала от лица. Пальцы сжимали бумагу так, что она трещала, грозя разорваться. Как и мой контроль над ситуацией.
2
Я держал грязный клочок бумаги, перепачканный засохшей кровью — бурой, уже ломкой, как старая ржавчина. Пальцы дрожали. Я сжал кулак, вминая ногти в ладонь. Не сейчас. Не здесь.
«Твоя клеймёная шлюха у меня. Вот доказательство».
К бумаге прилип локон светлых волос, перевязанный красной нитью — тугой, как удавка. Этот оттенок я узнал бы в кромешной тьме: тёплый, почти платиновый, будто впитавший последние лучи умирающего заката. Я поднёс его к лицу. Пахло полынью. И чем-то ещё — кисловатым, железистым. Страхом.
«Если хочешь увидеть её целой — явись один на развалины старой мельницы у реки Вейн, что недалеко от деревни Лардила. Придёшь со своими людьми — она лишится пальца. Придёшь не один — лишится глаза. Придёшь поздно — лишится жизни. Время идёт. Я жду».
Мир сузился до этих строк.
Сильвана. Я сжал бумагу так, что она впилась в ладонь, — боль вспыхнула, резкая, необходимая, как пощёчина. Вдох. Выдох. Ещё раз.
— Это о ней, — голос прозвучал ровно. Но в груди что-то надломилось — тихо, необратимо, как лёд, который треснул, но ещё держит.
Роланд поднял голову. Он почуял перемену мгновенно — как зверь чует грозу. Секунду назад мы смеялись, вспоминая старые дни, а теперь воздух сгустился, отяжелел, и сама тишина между нами зазвенела, натянувшись до предела.
— Что? — спросил он. Коротко. В его взгляде мелькнул страх — не за себя. За меня. За то, что сейчас обрушится.
Я молча протянул ему письмо. Движения размеренные, нарочито неторопливые — каждый жест стоил усилия, которого никто не должен заметить. Ни один мускул на лице не дрогнул. Абсолютный контроль. Фальшивый, как позолота на медной монете.
Роланд взял лист. Пробежал глазами строки. Побледнел — кровь схлынула с лица разом, будто кто-то дёрнул невидимую пробку.
— Это… о Сильване?
— Кроме неё я никому клейма не ставил, — ответил я. Голос ровный. Внутренности горели, будто кто-то плеснул кислотой в живот.
Роланд поднял на меня взгляд — решимость и боль, сплавленные воедино, как два металла в тигле:
— Что будешь делать?
Я отвернулся к окну. Огни двора Рокуэлла мерцали в вечерних сумерках, равнодушные, как глаза мертвеца. Мозг уже работал, просчитывая, перебирая, отсекая лишнее с хирургической точностью. Кто? Врагов в этой стране — каждый второй, если не первый. Но Сильвана никому не причиняла вреда. Держалась в моей тени, когда жила со мной. Потом ушла — учила детей, жила тихо.
Да, я знал, где она. Знал каждый её шаг, её маршруты, даже её ежедневное расписание, хотя и не давал о себе знать. Это была моя маленькая слабость — единственная, которую я себе позволял. Нет. Тут что-то личное. Пропитанное горечью и злобой, как яд, который долго выдерживали в темноте, пока он не стал густым и смертельным.
— Прежде всего побеседую с тем, кто сейчас в пыточной, — сказал я, поворачиваясь к Роланду. Тон будничный, словно обсуждал завтрашний завтрак, а не судьбу единственной женщины, о которой я беспокоился. — Письмо подбросили вместе с отрубленной головой. Метод топорный. Тот, кто подкинул, — посланник. Пешка. Но пешки знают имя руки, которая их двигает. И он назовёт это имя. Все они в конце концов называют — когда боль становится достаточно красноречивой.
Роланд кивнул.
— Я с тобой. Ты знаешь, я дружил с ней, пока она была здесь. Не позволю, чтобы с ней что-то случилось.
Я посмотрел на него. Привычная насмешливость стёрлась с его лица, как мел с доски, — осталась голая решимость, холодная, беспощадная. Хорошо. Сейчас мне нужны верные, а не остроумные.
— Пойдём. Но помни: никаких порывов. Мы должны вытянуть из него всё до последней капли. Потом будем действовать.
Мы вышли из покоев. Коридоры замка сжались — узкие, тёмные, пропахшие сыростью и старым камнем. Факелы чадили вдоль стен, бросая на потолочные своды рваные оранжевые пятна, и тени дёргались, как повешенные на ветру. Стража отдавала честь — я их не замечал. Мысли уже были там, у старой мельницы. Сильвана. В темноте. Одна. Или не одна — что хуже.
Я представлял её: связанные руки, сбитые костяшки, прядь, прилипшая к разбитой скуле. И глаза — те самые, цвета абсента — горящие не страхом, а яростью. Она не станет плакать. Не станет умолять. Она будет швырять похитителям в лицо такие слова, что те пожалеют, что не отрезали ей язык первым. Мне самому приходилось выдерживать этот её ядовитый дар — и в этом была своя извращённая, болезненная прелесть. Как от ожога, к которому хочется прикоснуться снова.
Едва заметная улыбка. Горькая. Настоящая.
Роланд шёл рядом молча. Его напряжение ощущалось кожей — электрический гул перед разрядом. Но он держался, стиснув зубы так, что на скулах перекатывались желваки. В памяти всплыло — ярко, резко, как вспышка: таверна, мне шестнадцать, ему двадцать. Я пьян вдрызг, хвастаюсь силой, размахиваю руками. Роланд, трезвый, держит меня за шиворот на краю лестницы — единственное, что отделяет меня от полёта вниз по каменным ступеням.
— Ты мне как брат, — сказал я тогда, вцепившись в его рукав.
Роланд фыркнул:
— Лучше. Братья предают.
Сейчас он шёл рядом, сжимая рукоять кинжала. Не из-за награды. Не из-за долга. А потому, что помнил тот вечер. И все вечера после.
— Есть идеи, кто? — спросил он, когда мы начали спуск.
Ступени скрипели под нашим весом — старое дерево стонало, будто жаловалось на собственное существование. С каждым пролётом воздух густел, холодел, набирая сырость и тяжёлый, сладковатый запах — так пахнут места, где слишком долго и слишком часто проливали кровь. Камень стен блестел от влаги, и капли срывались откуда-то сверху, ударяясь о пол с мерным, настойчивым стуком.
Я пожал плечами. Не безразличие — признание.
— Слишком много вариантов. Старый враг, решивший ударить по тому, что считает моим уязвимым местом. Фанатик, убеждённый, что я оскверняю землю своим дыханием. Или кто-то, кто когда-то был близок к Сильване и теперь мстит за что-то, о чём я не знаю. Нам нужна правда. Быстро. От неё зависит всё.
Мы остановились у двери пыточной. Из-за неё сочились стоны — слабые, жалобные, похожие на скулёж раненого зверя. Тот, кто внутри, ещё считал, что знает, что такое боль. Он ошибался.
Рука замерла в дюйме от ручки. Мгновение растянулось — тягучее, густое, как смола.
— Готов? — спросил я. Не обернулся. Слушал его дыхание за спиной: ровное, глубокое, без единого сбоя.
Три секунды тишины. Капля ударила о камень где-то в глубине коридора. Твёрдый шаг вперёд.
— Всегда, — голос Роланда. Ни единой трещины.
Я повернулся. Мои глаза были ясными — два куска отполированного кремня. Никаких сомнений. Ни тени колебания. Я кивнул. И толкнул дверь.
3
Мы с Роландом вошли в пыточную — и воздух сомкнулся вокруг нас, как сырая могильная земля. Густой, вязкий, железистый — кровь, пот, и под ними сладковатая, почти интимная нота страха, тот особый запах, который источает тело, когда надежда покидает его окончательно. Он облепил кожу, проник в лёгкие, и я вдохнул его полной грудью — медленно, с наслаждением, как знаток вдыхает букет старого вина, в котором сплелись и мёд, и полынь, и обещание агонии.
Факелы метались в ржавых кольцах на стенах. Свет — рваный, нервный — выхватывал из темноты глубокие трещины в камне, влажные подтёки, похожие на засохшие слёзы, выбоины, в которых чернела застарелая кровь. Тени ползли по потолку, скручиваясь в силуэты, лишённые имён. В центре комнаты, на полу, залитом бурой жижей — кровь, моча, нечистоты, — лежал человек. Вернее, то, что от него осталось. Дыхание — хриплое, рваное, влажное — вырывалось из горла, как из раздавленных мехов. Загнанный зверь. Зверь, который уже знал.
Я осмотрел его. На теле болтались обрывки чёрной формы, на рукаве — красная повязка, потемневшая от засохшей крови. Братство «Шэквуд». Мясники без кодекса, без границ, без дна. Я и сам пользовался их услугами — когда требовалась работа, о которой не говорят при свете дня. Но сейчас это не имело значения. Сейчас значение имела только Сильвана.
Я подошёл ближе. Наёмник поднял глаза. В них плескался животный ужас — чистый, незамутнённый, тот самый, что превращает человека обратно в скулящее существо. Губы тряслись. По виску ползла струйка крови — густая, чёрная в неверном свете факелов, похожая на ленивого червя. Как же я люблю этот момент — миг, когда человек осознаёт свою абсолютную наготу перед чужой волей. Когда кожа ещё цела, но внутри уже всё разрушено. А при мысли, что это существо причастно к страданиям Сильваны, холод в моей груди сплавился с чем-то горячим, тёмным, почти сладострастным — удовольствием, от которого свело челюсть.
— Я хочу знать, кто тебя нанял, — произнёс я тоном, каким заказывают вино в трактире. — Тебя и твоих товарищей, которые, без сомнения, имеются. Хочу знать его планы, его местонахождение и вашу численность. Чем быстрее ответишь — тем меньше боли. И тем легче будет смерть. Ты ведь понимаешь, что смерть — это лучшее, на что ты можешь рассчитывать?
Молчание. Только частое, рваное дыхание — грудь вздымалась судорожно, рёбра проступали сквозь разорванную ткань, острые, как у дохлой лошади. Я склонился к нему. Приблизил лицо настолько, что почувствовал его дыхание — кислое, с привкусом крови. Увидел расширенные зрачки, капли пота в бровях, мельчайшую дрожь ресниц — крохотные, беспомощные движения, в которых билась агония рассудка.
— Если ты ещё не осознал, с кем разговариваешь: я — герцог Валентайн. Правитель этих земель и глава Инквизиции. Повелитель боли и удовольствий — так меня назвала однажды женщина, которую сейчас держит в плену тот, кто тебя послал. — Я чуть наклонил голову, разглядывая его, как насекомое в янтаре. — Но ты не женщина. Тебе достанется только первое. Вопрос в количестве. И поверь — я очень, очень точно умею его дозировать.
Он трясся. Зубы выбивали бессмысленную дробь — мелкую, костяную, как стук игральных костей в стакане мертвеца. Тело пыталось отползти, но мышцы уже не слушались — плоть предавала своего хозяина раньше, чем разум.
Я выпрямился. Пожал плечами — с той небрежностью, с какой выбирают перчатки.
— Привяжите его к колесу.
Двое солдат подняли наёмника и поволокли к моему любимому инструменту — тяжёлому кованому колесу, усеянному изогнутыми шипами, похожими на когти грифона. Руки и ноги зафиксировали цепями, растягивая тело в ломаной, неестественной позе — так распинают шкуры для просушки. Он стонал, пытаясь что-то произнести, но слова тонули в хрипе и слюне.
Роланд стоял у стены, скрестив руки. Наблюдал с тем холодным, сосредоточенным интересом, который я в нём ценил. Иногда он вёл записи во время допросов — но не таких. Я поймал его взгляд и коротко кивнул. Слова не нужны. Он понял: жалость — роскошь, а мы обнищали.
Я подошёл к жаровне. Угли дышали багровым жаром, и над ними дрожал воздух — горячий, маслянистый, искажающий очертания предметов. Я взял железный прут и опустил его в пламя. Огонь обвил металл — сначала робко, потом жадно, меняя его цвет от тёмно-вишнёвого к раскалённому оранжевому. Я следил за процессом с отстранённым любопытством. Как учёный за реакцией в тигле, где реагент — не человек, а лишь сосуд с нужной информацией. Да, метод грубый, первобытный. Но времени на изящество нет. Оно появится позже — когда в моих руках окажется тот, кто посмел причинить мне столько неудобств.
Прут сиял зловещим апельсиновым светом. Я снял его с подставки и двинулся к наёмнику — шаг за шагом, давая ему время. Время увидеть. Почувствовать жар, наползающий на лицо. Впитать ужас ожидания каждой порой, каждым нервом, чтобы он стал частью крови, частью костей. Его глаза закатились. С губ текла пена — тонкая, липкая, жёлтая, как у бешеной собаки. Тело дёргалось в цепях — бесполезно. Шипы входили глубже, и по спине расползались тёмные пятна.
Внутри меня вспыхнул азарт — знакомый, острый, как первый глоток после долгой жажды. Но под ним, глубже, пульсировала другая мысль: Сильвана. Я сжал прут. Раскалённый металл прожёг перчатку, впился в ладонь — боль яркая, точечная, реальная. Напоминание. Каждая секунда промедления — это она. Где-то в темноте. Ждёт. Или не ждёт, потому что слишком горда, чтобы ждать. Улыбка осталась на моём лице — но превратилась в нечто другое. В маску. Холодную. Безупречную.
— Погодите, милорд! — взвизгнул наёмник — пронзительно, режуще, как гвоздём по стеклу. — Подождите! Я расскажу!
— Он из Саргона! — выдохнул он, захлёбываясь словами. — Богатый купец… имени не знаю…
Я усмехнулся — коротко, беззвучно.
— Ложь. У купцов нет причин трогать Сильвану. Попробуй ещё раз.
Его глаза метались — по углам, по стенам, по тёмным нишам, где висели инструменты, которым он не знал названий. Искал спасение там, где его не существовало.
— Ладно, ладно! Это лорд Вестан! Он хочет захватить власть…
Я покачал головой.
— Вестан — трус. Он мочится при звуке моего имени. Ты либо говоришь правду, либо я начинаю проверять, сколько шипов на этом колесе войдут в твоё тело, прежде чем ты перестанешь врать. Я терпеливый человек. Колесо — тоже.
— Погодите! — снова крик, но в нём уже не было ничего человеческого — ни достоинства, ни воли, только голая, мокрая, животная потребность жить. — Я расскажу! Всё расскажу, что знаю!
Я остановился в шаге от него. Держал прут так, чтобы он видел оранжевое свечение, чувствовал жар, опаляющий кожу даже через воздух. Улыбнулся. Свободной рукой откинул прядь волос со лба, ощущая, как по шее сползает капля пота — тёплая, щекочущая, живая.
— Конечно расскажешь. Ты ведь не настолько глуп, чтобы испытывать моё терпение. Правда?
Он обмяк в цепях. Тело лишилось воли, стало тряпичным, бескостным — мешком мяса на крюке.
— Хорошо… я скажу правду…
Я кивнул. Улыбнулся шире. И прижал прут к его груди. Крик расколол тишину пыточной — животный, запредельный, такой, от которого сжимается что-то в основании черепа. Плоть зашипела. По комнате поплыл тяжёлый, сладковато-жирный запах горящей кожи — он осел на языке, забился в ноздри, и в нём была та страшная, первобытная честность, которой лишены все слова на свете. Я отступил на шаг. Разглядывал обугленный, пузырящийся след на коже — идеальный круг, чёткий, как печать. Достал сигарету. Чиркнул зажигалкой. Затянулся. Дым поплыл вверх, вплетаясь в чад горелого мяса и факельную копоть.
— Не смог удержаться, хотелось посмотреть твою реакцию, — спокойно произнёс я, выпуская дымное кольцо. — Ну, чисто научное любопытство, знаешь ли. Видишь, как интересно устроено человеческое тело? Оно так красноречиво отвечает на… стимулы. Ладно, рассказывай, если прокричался. Или, может, ещё раз? Мне прямо нравится, как ты кричишь. Такой музыкальный, почти мелодичный звук.
4
Захлёбываясь кровью и слезами, наёмник говорил. Слова выходили из него, как осколки — рваными, мокрыми, каждое царапало горло. Голос дрожал, захлёбывался, но страх делал своё: выжимал из разрушенного тела то, что ещё можно было выжать.
— Он заплатил золотом, — хрипел наёмник. Кадык дёргался. По подбородку тянулась нить слюны, розовая от крови. — За деревню. Лардила. Велел вырезать всех, но запретил трогать девушку с золотыми волосами, если найдём. Я сам видел — он говорил с ней. Сам нашёл… Больше ничего не знаю. Клянусь. Только… — Он запнулся. Язык прошёл по разбитым губам. — Он обмолвился, что у него счёт к вам. Личный. За то, что вы… Чёрт. Я просто передаю. За то, что сделали его невесту своей шлюхой.
Тишина. Я стоял неподвижно, позволяя словам осесть — тяжело, как ртуть на дно склянки. В голове складывалась картина: холодная, геометрически точная, пугающе завершённая. Деревня у мельницы на реке Вейн. Требование явиться одному. Слово «шлюха». Ну да. Мысль пришла с горьким привкусом, будто я раскусил ореховую скорлупу и добрался до гнили внутри. Я ведь действительно назвал её так — при нём. При этом… Тэд? Тод? Имя стёрлось, как и лицо. Остался только силуэт: бледный, с дрожащими кулаками, застывший посреди зала, словно мальчишка, которому показали, как выглядит настоящая власть. Тупоголовый идиот, не удосужившийся даже лишить её невинности. Всё приходится делать самому — и удовольствие получать, и последствия расхлёбывать.
— Опиши его.
Я произнёс это медленно. Каждый слог — как лезвие, которым проводишь по коже, ещё не надавливая.
— Как выглядит твой наниматель? Не торопись. Я хочу каждую деталь. Каждую черту.
Наёмник сглотнул — звук раздался в тишине пыточной, как щелчок взводимого курка. Глаза его метались, не в силах зацепиться за моё лицо. По виску ползла кровь — густая, тёмная, почти чёрная в рыжем неверном свете факелов. Она стекала в складку у уха и капала на каменный пол.
— Он… старше вас, милорд. Лет двадцать пять, может. Русые волосы. Серые глаза. Лицо… обычное. Ничего такого. Но взгляд — сумасшедший. Будто он уже всех приговорил и просто ждёт, пока они об этом узнают.
Я кивнул. Имя по-прежнему ускользало, но перед глазами встал тот наивный щенок, который когда-то смотрел на Сильвану, как на божество. Серые глаза — да, точно. Серые, влажные от обожания. Он глядел на неё так, будто готов был вырвать себе сердце и положить к её ногам, даже не спросив, нужно ли ей это. Меня это забавляло тогда. Сейчас — забавляло ещё больше. Я не стал его казнить. Проявил милосердие. Отправил на другой континент — подальше от Колтрейна, от заговоров. От Сильваны. Какой же я добрый. Какой великодушный. Святой почти. Но — не делай добра, не получишь зла. Мысль вонзилась, как шип. Вот чем обернулась моя милость: человек разозлился, обзавёлся деньгами, напитался местью, как губка — ядом. Но дурак так и остался дураком. Умные люди не переходят мне дорогу. А этот решил, что расстояние и время сделали его сильнее. Что ж. Пусть насладится последствиями.
— Роланд. — Я повернулся к другу. — Пора. Время — роскошь, которую я не стану тратить на… — Взгляд скользнул по наёмнику, и тот сжался, будто от удара. — …расходный материал.
Роланд кивнул. Лицо — каменное, собранное. Он понимал: время работает против нас. Но в его глазах мелькнула тень — не сомнение, нет. Боль. Тихая, как старый перелом, ноющий перед дождём. Он не одобрял моих методов. Его право. Пусть бережёт свою совесть, если сможет. Мне такая роскошь давно не по карману.
— Стража.
Я обернулся к солдатам.
— На костёр.
Наёмник дёрнулся. Всем телом. Глаза распахнулись — огромные, белые, как у лошади, почуявшей пожар.
— Но… вы обещали! Вы обещали лёгкую смерть! Я рассказал всё! Всё, что знал! Пощадите!
Я остановился в дверном проёме. Медленно обернулся. Улыбка пришла сама — неторопливая, почти нежная. Так улыбаются, прежде чем сомкнуть пальцы на крыльях бабочки.
— Я обещал лёгкую смерть. И она будет лёгкой — если задохнёшься от дыма раньше, чем огонь доберётся до кожи. Иногда это происходит быстро. Почти безболезненно. — Пауза. — А если нет — промучаешься минут пять. Не больше. В любом случае это будет милосерднее того, что ждёт твоего нанимателя.
Я сделал шаг к двери. Остановился.
— У нас с ним будет разговор.
Каждое слово — камень, брошенный в чёрный колодец. Гулко. Тяжело. Без эха.
— Я хочу, чтобы он был в сознании. Полностью. Чтобы понимал, что с ним происходит. Чтобы чувствовал каждую секунду. Каждый нерв.
Роланд нахмурился. В его взгляде — не просто несогласие. Боль, почти физическая, как от раны, которую бередят снова и снова.
— Ты планируешь…
— Я планирую, — оборвал я, — чтобы он прожил каждую секунду своей ошибки. Осознал, что переступил черту, за которой ничего нет. Но сначала — мельница. Сильвана ждёт.
Я шагнул за порог.
— Идём. Время — не роскошь. Время — её жизнь.
За спиной наёмник кричал. Захлёбывался. Голос срывался на визг — тонкий, нечеловеческий, как звук ногтя по мокрому стеклу. Он молил, клялся — что ничего не знал, что был лишь пешкой, расходной фигурой в чужой партии. Его крики бились о каменные стены, мешались с запахом сырой крови и чадящего факельного масла. Я не оборачивался. Не потому что не слышал. Слышал — каждый звук, каждый хрип, каждую оборванную мольбу. Просто они ничего во мне не затрагивали. Вообще ничего. Там, где у других людей отзывается жалость, у меня давно — выжженная земля. Гладкая, ровная, тихая. И мне с ней удобно.
5
Коридор ударил в лицо ледяным сквозняком — сырость, старая кровь, тление. Каменная утроба замка помнила каждый пролитый здесь глоток жизни. Я провёл ладонью по шершавому камню. Холод пробирался под кожу, впивался в вены, сковывал их ледяной коркой. Я не отдёрнул руку. Пусть. Пусть холод станет частью меня. Зверь проснулся. Но сейчас он будет послушным — ровно до того мгновения, когда я позволю ему вырваться.
Роланд шёл рядом. Его шаги звучали тяжелее — уверенные, мерные, но с привкусом настороженности, которую он не умел прятать. Я чувствовал его взгляд на своём затылке: напряжённый, изучающий, набухший немым вопросом.
— Что ты будешь делать? — спросил он, когда мы отошли достаточно далеко от пыточной и крики наёмника утонули за толщей стен, как тонет вопль в глубокой воде.
Я поправил тяжёлый плащ на плече — ткань скользнула по коже с шорохом, похожим на шёпот предвкушения. Повернулся к нему. Усмехнулся. В груди разгоралось забытое — охотничий азарт, густой и горячий, как расплавленный свинец, заливающий горло. Впервые за четыре месяца мне было почти весело. Боль наёмника не утолила жажду — она её распалила, разожгла что-то первобытное, голодное, жадное до мяса и крика. Зверь внутри поднял голову. Он почуял кровь и хотел больше. Хотел купаться в ней. Захлёбываться. Как и я сам.
— Теперь всё проще, чем я думал, — ответил я. Голос прозвучал почти игриво. — Поеду на заброшенную мельницу. Один. А дальше — импровизация. Это будет… весело.
Роланд нахмурился. Покачал головой — медленно, тяжело, будто каждый градус этого движения причинял ему боль.
— Там целый отряд наёмников. Это опасно. И ни хрена не весело.
Я засмеялся — коротко, хрипло, без единой крупицы страха. Эхо ударилось о стены и вернулось искажённым, будто коридор сам подхватил мой смех и сделал его чужим.
— Опасно? — Я наклонил голову, глядя на Роланда чуть исподлобья. — Они не столь опасны, как я. К тому же этот… как его… Род настолько глуп, что даже не указал времени. Значит, я сам выберу момент. Правила.
— Это ловушка, — настойчиво повторил Роланд, глядя мне прямо в глаза. В его зрачках плескалось что-то густое, почти осязаемое — не тревога, нет. Боль. Словно он уже видел, как эти стены смыкаются вокруг меня, давят, перемалывают кости.
— Столь же жалкая, как и тот, кто её устроил. — Я растянул губы в оскале, и воздух между нами сделался колючим, как наэлектризованная шерсть. — Представь: он думает, что может поймать меня. Диктовать мне условия. Мне. Он помешался настолько, что решил предъявить счёт за Сильвану. — Я покачал головой с притворным изумлением. — Да если бы каждый, чью жену или невесту я уложил в свою постель, решил разбираться…
Я захохотал — и в этом смехе было что-то звериное, сладострастное, непристойно откровенное, как стон в пустой церкви.
— Всё моё время уходило бы на разборки. Утомительно — но никогда не скучно. В этом есть своя извращённая прелесть, Роланд. Ощущать, как власть обжигает пальцы. Как она требует крови в обмен на каждый миг наслаждения. Как чужое тело под тобой — покорное, дрожащее — становится доказательством того, что ты можешь. Всё можешь. И никто — слышишь? — никто не смеет предъявлять счёт за то, что я беру по праву сильного.
Роланд вздохнул. Провёл рукой по лицу — пальцы скользнули по грубой щетине, не сумев стереть того, что засело глубже кожи, глубже костей.
— Я поеду с тобой.
Я вскинул бровь. В глазах уже плясали искры жестокого веселья — острые, стеклянные, способные вспороть кожу одним взглядом.
— Хочешь лишить меня половины удовольствия? Как нехорошо. — Я понизил голос до интимного полушёпота, будто делился постельной тайной. — Я планировал насладиться каждым мгновением. Каждым криком. Каждой каплей крови, стекающей по коже — тёплой, медленной, — пока она не станет липкой и не остынет под пальцами. Хотел почувствовать, как дрожит тело того, кто посмел бросить мне вызов. Это ведь почти интимно, знаешь? Держать чужую жизнь в ладони. Сжимать. Ощущать, как она бьётся, трепещет, — а потом одним движением оборвать. Как шёлковую ленту на чужом корсете.
Я облизнул губы. Медленно. И не стал делать вид, что мне это не нравится.
— Свои извращенские замашки оставь при себе. Но я не могу оставить тебя, — тихо сказал Роланд, — когда ты делаешь что-то… для другого человека. Пусть даже из охотничьего азарта.
Я замер. Посмотрел на него внимательнее. В его глазах было не просто беспокойство — понимание, и, может быть, уважение, горькое и тяжёлое, как свинцовый привкус на языке. Но я не собирался давать слабину. Ни ему. Ни себе.
— Для другого человека? — Я растянул слова, пробуя каждый слог на вкус, и каждый следующий звучал холоднее предыдущего — ледяные иглы, входящие под ногти. — Не романтизируй, Роланд. Я делаю это не ради Сильваны. Я делаю это потому, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит мне. — Голос упал до шёпота, и шёпот этот резал точнее крика. — И теперь он заплатит. Дорого. Так дорого, что золота не хватит. Он узнает, что бывает с теми, кто забывает, кому принадлежит власть. Узнает на собственной шкуре — буквально. Почувствует каждый удар.
Тишина. Капля воды сорвалась где-то в глубине коридора и разбилась о камень — звонко, как щелчок пальцев палача.
— Всё равно, — сказал Роланд. Упрямо. Негромко. Несокрушимо. — Я с тобой. Повеселимся вместе.
Я помолчал, разглядывая его.
— Хорошо. Но учти: если вмешаешься в мою игру — пожалеешь о своём благородстве. Оно станет для тебя тяжелее доспехов, пропитанных чужой кровью. А я умею делать так, чтобы тяжесть давила долго.
— Постараюсь сдерживаться. — Он криво улыбнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то мальчишеское, почти забытое — тень тех дней, когда мы ещё верили, что мир меняют словом, а не клинком. Тень давно мёртвого мира.
— Вот и славно.
Я хлопнул его по плечу — резко, жёстче, чем следовало.
— Распорядись снарядить лошадей. Выезжаем тихо — ни одна живая душа не должна знать, что мы покидаем Рокуэлл. Мне не нужны свидетели того, что произойдёт у мельницы. Меня и без того обвиняют в жестокости. — Я понизил голос, и слова упали, как капли горячего воска на кожу. — Пусть это будет моя собственная история. Без чужих домыслов. Без чужих ртов.
Мы двинулись по коридору. Каменные стены смыкались, сужались — челюсти древнего зверя, медленно сжимающего пасть. Факелы чадили, и их рыжий свет лизал мокрый камень, выхватывая из темноты трещины, похожие на старые шрамы. Внутри нарастало предвкушение — острое, почти непристойное. Привкус железа на языке. Горячая пульсация в висках, в горле, ниже — в самом нутре, где голод и похоть давно стали одним и тем же зверем. Четыре месяца тишины. Рутины. Тупой, выхолащивающей скуки, от которой хотелось скрести ногтями по стенам. И вот — наконец. Пусть от глупца. Лучше глупец, чем пустота.
А ещё — Сильвана. Мысль о ней прошила меня, как раскалённая игла: быстро, точно, до самого хребта. Её имя на языке — как первый глоток вина после жажды. Нет. Позже. Сейчас — охота. Потом — всё остальное.
— Знаешь, — бросил я через плечо, и собственный голос показался мне чужим — мечтательным, бархатным, с нотой, от которой у разумных людей холодеет затылок, — иногда мне кажется, что весь мир — арена. Люди — фигуры. Кто-то играет. Кто-то наблюдает. А я меняю правила посреди партии. И стираю с доски тех, кто осмеливается перечить.
Я обернулся. Посмотрел ему в глаза — прямо, не мигая.
— Их крики — музыка. Их кровь — краска, которой я пишу. В моей истории нет места милосердию. Только власть — такая же первобытная, как желание вскрыть, вывернуть, обладать.
Роланд не ответил. Покачал головой — медленно, тяжело, как человек, давно смирившийся с тем, что стоит рядом с чем-то, чему не следует существовать. Но уголки его губ дрогнули. Не улыбка — скорее судорога. Горькое, твёрдое понимание.
— Идём, шахматист.
Шаги зазвучали иначе — твёрже, чётче. Эхо множило их, отбрасывало от стен, и казалось, сам замок вторил мне, подчинялся ритму моей крови.
— Пора напомнить, кто здесь хищник. Те, кто забывает своё место, становятся кормом. Или развлечением. Зависит от настроения.
Я вдохнул глубоко — сырой воздух, дым факелов, собственный жар.
— А сегодня настроение у меня превосходное. Оно пахнет кровью и победой. И я намерен распробовать каждый глоток.
Сильвана
1
Пол был усыпан трухой сгнивших досок. Она хрустела под ногами, мешалась с осколками стекла — остатками окна, выбитого так давно, что рама успела почернеть и обрасти лишайником. Пыль висела в воздухе плотной пеленой, оседала на губах при каждом вдохе — сухая, мертвенная, со вкусом пепла и забвения. Я прижималась спиной к стене. Холодный камень не просто обжигал — он вытягивал тепло из тела по капле, добираясь до рёбер, до позвоночника, до самой сердцевины. Каждый нерв под кожей ныл, обнажённый, как оголённая жила. Где-то над головой скрипели остатки мельничного механизма — тяжёлый, прерывистый стон, будто само здание оплакивало то, что впитали его стены.
Я опустилась на пол, обхватив колени, вжавшись в собственное тело в бессмысленной попытке согреться. Дрожь пробивала насквозь — от ледяных сквозняков, свистящих в щелях, от воспоминаний, которые не отпускали, а рвались наружу раскалёнными углями, приложенными к живой плоти. Перед глазами вставали лица жителей деревни. Испуганные глаза, застывшие в последнем мгновении. Старики. Женщины. Дети. Все — по его приказу. От этой мысли к горлу подкатывала тошнота — горькая, едкая, как дым от сырых дров, — а следом накрывала волна ненависти, такой густой, что перехватывало дыхание. «И рядом с этим человеком я хотела бороться за свободу… против жестокости Диаманта? Глупая, наивная Сильвана. Ты идеализировала слабость, приняв её за доброту. А настоящую тьму увидела слишком поздно».
Я снова поднялась, скользнула к полуразбитому окну. Сквозь треснутое стекло — пьяные возгласы, хохот, треск костра. Наёмники пировали. Рвали мясо зубами, заливали глотки вином и ржали, запрокидывая головы, будто не они несколько часов назад вырезали целую деревню. Их смех резал слух — ржавое железо по стеклу, скрежет, от которого сводило челюсть. Я отшатнулась от окна. В груди закипала ярость: как можно веселиться, когда за спиной остывают тела?
Скрипнула дверь. Я резко обернулась. Сердце замерло — и рванулось, тяжёлыми гулками ударами отдавшись в висках, в запястьях, в горле. В проёме стоял Тед. Покачивался. Глаза мутные, как стоячая вода в канаве. От него несло спиртным — густой, тяжёлый запах, пропитанный гнилью и отчаянием.
Он ввалился внутрь и уставился на меня с жалкой, кривой ухмылкой. От его вида всё внутри сжалось: он одновременно жалок и опасен — загнанный зверь, которому нечего терять.
— Ну, как тебе здешние условия? — хрипло спросил он, обводя рукой обветшалые стены. — Конечно, не покои Рокуэлла. Но это временно.
Презрительный смех вырвался сам — резкий, горький, как глоток прокисшего вина.
— Даже в покоях Рокуэлла ты останешься никем, Тед. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Ты всегда был пустым местом. Просто раньше я этого не видела. Я искала в тебе доброту, благородство… а нашла труса и убийцу. Смешно, правда? Я бежала от чудовища к чудовищу, только второе оказалось мельче. Гораздо мельче. И воняет дешёвым вином.
Его лицо перекосило. Он шагнул ко мне. Внутри поднялась волна холодной решимости. Страха не было. Только отвращение — острое и чистое, как лезвие.
— Этот «никто», — зашипел он, — вырезал целую деревню. Разве не впечатляет? Ты ведь любишь жестокость, Сильвана. Разве нет?
Я засмеялась — громче, холоднее. Смех отразился от стен мельницы и вернулся незнакомым, будто вырвавшимся из чьего-то чужого горла.
— Ты намекаешь на Диаманта? Пытаешься сравниться с ним? — В моём голосе было столько презрения, что он дёрнулся, будто от удара. — Ты не безумец, Тед. Ты идиот. Ты не достоин стряхивать пыль с его сапог. Ты — ничто рядом с ним. И убедишься в этом, когда он сотрёт тебя в порошок. Хотя нет. Ты и на пыль не потянешь. Он просто раздавит тебя — как клопа. С отвращением, но без особого труда.
Я сделала шаг вперёд. Внутри поднималась волна жестокости — не чужой, не навязанной, а моей собственной, давно дремавшей на дне и наконец разбуженной. Она была тёплая. Почти приятная.
— Дело не во мне. Обо мне он, может, даже не вспомнит. Но ты осмелился хозяйничать на его земле. Ты убил людей, которые принадлежали ему. Тебе конец. — Я помолчала, наслаждаясь тем, как дрогнули его зрачки. — И знаешь что? Мне тебя не жаль. Ни капли. Я с удовольствием посмотрю, как он будет вырывать из тебя позвонок за позвонком. И, может быть, даже попрошу оставить мне один — на память.
Я сама удивилась собственному голосу. Раньше я так не говорила — так холодно, так беспощадно, так спокойно. Но какая-то часть меня ликовала. Я почти видела, как Диамант явится сюда — спокойный, смертоносный, неумолимый, как сама судьба. И тогда всё закончится. Хотя нет. Для Теда — если ему не повезёт умереть сразу — всё только начнётся.
Тед багровел. Глаза наливались кровью. Жилы на шее вздувались, будто готовые лопнуть. В его взгляде мешались ярость и отчаяние — он понимал, что я права. Не мог с этим смириться. И эта беспомощность разъедала его изнутри, превращая в нечто уродливое.
— Помнишь, ты приходила ко мне в камеру? — Голос его стал тихим, хриплым, почти интимным — и от этого ещё более мерзким. — Когда я гнил в подземелье Рокуэлла? Уже тогда я понял — что-то не так. Ты шарахалась от меня. А потом явился он, и ты убежала. Знаешь, что он сказал мне, когда мы остались одни?
Тед шагнул ближе. Его дыхание — горячее, кислое — коснулось моего лица. Я не отшатнулась. Мне хотелось, чтобы он видел: мне не страшно. Мне противно.
— Он сказал, что ты стонала под ним. Добровольно. Что отсосала ему перед тем, как прийти ко мне. Что он дал тебе то, чего я никогда бы не смог дать. — Его голос дрожал, срывался. — Я не верил. Не мог поверить, что женщина, на которую я боялся даже поднять глаза, — просто шлюха садиста. Но потом ты сама сказала, что любишь его. И я понял: он не врал. Ты — конченая тварь, Сильвана. Это из-за тебя я пошёл на всё это.
Я смотрела на него. В груди — ни капли страха. Только ледяное презрение, такое плотное, что оно могло бы застыть смолой, запечатав этот момент навечно. Его слова не задевали. Они лишь подтверждали то, что я уже поняла: он слаб и жалок, а вся его ярость — предсмертная судорога.
— Поплачь, — сказала я тихо. — Это всё, что тебе осталось. Плакать над своей участью, пока Диамант не доберётся до тебя. И, знаешь, я даже не стану просить его о быстрой смерти тебе. Ты этого не заслужил. Ты заслужил долго. Очень долго. Чтобы каждый крик был как та деревня — чтобы ты чувствовал всё. До последнего.
Тед издал звук — не крик, а что-то животное, утробное, рвущееся из самого нутра. Бросился ко мне. Лицо исказилось, глаза горели безумием — в них не оставалось ничего человеческого. Только слепая, звериная потребность доказать, что он ещё существует.
— Но перед этим я поимею тебя, — прошипел он, хватая меня за руку. Пальцы впились в запястье до кости. — В конце концов, я получу хоть что-то.
Я отпрянула, но он уже вцепился в плечо. Пальцы вдавились в кожу — глубоко, больно, оставляя следы, которые будут синеть ещё несколько дней. Его дыхание обжигало — тяжёлое, влажное, провонявшее алкоголем и кислым потом. Запах въедался в ноздри, в слизистую, вызывая рвотный позыв. Но я не отвела взгляд. Смотрела ему в глаза — и видела всё: его ничтожество, его обречённость, его конец. Он уже был мертвецом. А Диамант — Диамант был силой, стихией, неотвратимой карой, которая приближалась где-то за горизонтом, неслышная и неумолимая.
— Ты уже мёртв, Тед, — прошептала я ему в лицо. — Просто ещё не упал. И когда упадёшь — я буду смотреть. С удовольствием. И, может быть, даже улыбнусь.
Он замер. Пальцы на моём плече дрогнули. В его глазах мелькнуло что-то — проблеск осознания, такого горького, что его невозможно проглотить. А внизу всё так же хохотали наёмники, не подозревая, что их время истекает с каждым ударом сердца.
Я закрыла глаза. Вдохнула глубоко — пыль, холод, гниль, далёкий запах дыма. В груди разливалась странная, тёмная уверенность: скоро всё изменится. И я больше не буду той наивной девушкой, что искала доброту там, где её никогда не было.
2
Рука взметнулась раньше мысли — тело знало. Кинжал выскользнул из-за корсета, лёг в ладонь привычной тяжестью, холодной и верной, как клятва. Остриё прижалось к горлу — туда, где под тонкой кожей бился пульс. Металл вошёл в плоть на волос. Выступила кровь — одна капля, алая, яркая, — скатилась по шее и замерла в ямке между ключицами, как рубин в оправе.
— Тронешь меня — и я вскрою себе горло. — Голос вышел ровным. Чужим. Будто не мой. Я смотрела Теду в глаза, не мигая, и видела, как в мутной глубине его зрачков рождалось что-то новое — не похоть, не злоба, а голый, скулящий страх. — Ты знаешь, что сделаю. И ты потеряешь единственное, ради чего всё это затеял.
Понимание пришло не вспышкой — тихим щелчком, как замок, вставший на место. Да. Я сделаю это. Перережу себе глотку здесь, на грязном полу этой мельницы, и моя кровь зальёт доски, и Тед останется ни с чем — с трупом, с провалом, с яростью, которую некуда будет излить. Лучше так. Лучше холод лезвия, чем его руки на моём теле. К моей коже имел право прикасаться только один человек, и этот человек сейчас был далеко. Мысль о Диаманте обожгла — не нежностью, нет. Чем-то более тёмным, более честным. Принадлежностью. Я принадлежала ему. Моё тело, мои стоны, мой страх, моя дрожь — всё это было его территорией, и никто, тем более Тед, не смел на неё ступить.
Пустота разлилась в груди — ледяная, прозрачная, почти красивая. Мир сжался до двух точек: лезвие у горла и взгляд напротив.
Тед отшатнулся. Споткнулся о доску — гулкий, нелепый звук, от которого захотелось рассмеяться.
— Что ты делаешь?! — Голос сорвался на хрип, ломкий, жалкий, как у мальчишки, пойманного за воровством. — Убери! Убери сейчас же!
Он махал руками — загнанный, побитый, ничтожный. Я смотрела на него и думала: что сделал бы Диамант на его месте? Выбил бы нож? Нет. Он подошёл бы ближе. Наклонился бы к моему уху. Сказал бы что-нибудь тихое, страшное, от чего всё тело покрылось бы мурашками — и пальцы сами разжались бы. Или просто рассмеялся бы — этим своим смехом, негромким, шелестящим, от которого кровь густеет в венах. Он не отступил бы. Ни на шаг. Никогда.
Тед не был Диамантом. Тед был ничем.
— Я не трону тебя, — выдавил он, и голос дрожал так, что слова расползались на слоги. — Клянусь. Опусти нож. Прошу.
«Прошу». Он просил. Меня. Женщину в ошейнике, запертую на заброшенной мельнице, — он просил. Что-то тёмное, злое, удовлетворённое шевельнулось в груди — и мне не стало стыдно. Мне стало хорошо.
Я не двинулась. Кинжал прижимался к горлу — тонкий стальной барьер между мной и его жадностью. Кровь стучала в висках, дыхание становилось мелким, рваным, но ни один мускул не дрогнул. Я ждала. Каждой клеткой тела ждала — прыжка, удара, крика.
Тед повернулся к двери.
— Сука. Ты пожалеешь.
Шёпот. Хуже крика. В нём скрежетала ненависть побеждённого — бессильная, ядовитая, вонючая, как гниющая рана. Дверь хлопнула. Звук расколол тишину пополам. Он ушёл.
Несколько секунд я стояла, вросшая в пол. Пальцы вцепились в рукоять — казалось, кинжал стал частью руки, частью скелета. Потом — медленно, как во сне — отвела лезвие от горла. Мир качнулся. В ушах звенело. Перед глазами плыли чёрные кляксы — тяжёлые, маслянистые, — и я схватилась за стену, впиваясь ногтями в сырой камень. Кинжал едва не выскользнул из мокрой ладони. Я сжала его крепче. Вдох. Ещё один. Воздух шёл в горло как битое стекло, резал лёгкие, — но с каждым глотком мир возвращался. Холодный. Чёткий. Настоящий.
Я сползла по стене. Камень тянул тепло из тела — жадно, равнодушно, — и я позволила ему. Дыхание выравнивалось. Я закрыла глаза. По щекам текли слёзы — не от страха. От облегчения. От того, что я сделала это: встала, выдержала, показала зубы. Не ему даже — себе. Себе показала.
Кинжал скользнул обратно за корсет — на место, будто и не покидал его. Я провела пальцами по царапине на горле. Кровь уже запеклась, но кожа горела — как клеймо, выжженное не железом, а решением. Пальцы нашли ошейник. Холодный. Гладкий. Безжалостный в своей простоте. Он не душил — он напоминал. Я — чья-то. И этот кто-то придёт. Не из любви. Из ярости. Из оскорблённой гордыни. Из-за того, что кто-то посмел взять то, что принадлежит ему. Но это всё равно была сила, на которую можно было опереться, как на стену за спиной.
Я подтянула колени к груди, обхватила руками. Дрожь уходила — её место занимала тяжёлая, горькая уверенность. В голове кружились обрывки: горящая деревня, гогот наёмников за стеной, лицо Теда в момент, когда он попятился, — перекошенное, мокрое от пота, жалкое. И на самом краю — Диамант. Спокойный. Смертоносный. Мой. Несмотря на всё, что он сделал. Несмотря на то, что для него я была вещью, знаком его власти, меткой на карте его территории. Была — пока не открыла то, что чувствую. Пока не стала чем-то, для чего у него нет названия.
Он придёт. Не ради моих слёз. Ради того, чтобы сломать каждую кость тому, кто посмел тронуть его собственность. Ради принципа, ради крови, ради утоления той чёрной, ненасытной гордыни, которая жила в нём, как второе сердце.
Он придёт.
Мысль встала в голове — как кинжал в ножнах. Плотно. Точно. Без зазора. В ней не было страха. Не было сомнений. Только уверенность — холодная, отточенная, режущая. Она грела, как последний уголёк в этой промозглой тьме.
Я вытерплю. Выдержу. Дождусь. Потому что теперь знала: я сильнее, чем думала. Сильнее Теда. Сильнее страха. Сильнее этой мельницы с её сыростью, мраком и крысиным шорохом в стенах.
Глава 3
Глава 3.
Среди Пепла
«Их крики — музыка. Их кровь — краска, которой я пишу».
Диамант
1
Я натянул поводья, и Элендил встал как вкопанный. Роланд поравнялся со мной. Его кобыла всхрапнула, мотнула головой, попятилась — лошади чуют смерть раньше людей. Он молчал. Я молчал.
Перед нами лежала Лардила — то, что от неё осталось.
Мы спешились у околицы. Я привязал Элендила к покосившемуся столбу, и тот прижал уши, косясь на деревню безумными глазами. Вечерние сумерки сгущались, наползали на руины.
Смрад ударил первым. Не запах — удар. Гарь, железистая свежесть крови и та тошнотворная сладость, что появляется, когда человеческая плоть начинает разлагаться. Она забилась в ноздри, осела на нёбе жирной плёнкой, и сколько ни сглатывай — привкус не уходит. Он впитывается в одежду, в кожу, в память.
Дома зияли развороченными дверями и пустыми глазницами окон. Некоторые ещё тлели — раскалённые остовы бросали на изуродованную улицу неровные багровые отсветы. Свет этот не был живым. Мертвенный, утробный, он шёл словно из самого нутра земли — отблеск преисподней, проступивший сквозь трещины мира. На дороге лежала детская сандалия. Маленькая. С вышитым цветком на пряжке — кто-то старательно выводил лепестки синей нитью, стежок за стежком. Нелепый, невыносимый осколок мирной жизни, брошенный в грязь. Рядом — опрокинутая телега. Яблоки раскатились по колее, и некоторые лежали в лужах крови, побуревшей и загустевшей, — красная кожура в красной жиже, и не сразу разберёшь, где плод, а где чья-то прежняя жизнь.
У колодца — женщина. Она обнимала ребёнка. Смерть не разжала её рук: пальцы так и остались впаянными в детское тельце, белые, восковые, со вздувшимися суставами. В этом окоченевшем объятии застыла боль такой густоты, что воздух вокруг них казался тяжелее, плотнее — будто горе имеет массу и давит на грудную клетку каждому, кто подходит ближе. Где-то трещали тлеющие балки — сухой, костяной звук. Вдалеке каркали вороны: рвано, хрипло, нетерпеливо. Они ждали, когда мы уйдём.
— Здесь было побоище, — тихо произнёс Роланд.
Голос его звучал глухо. Потерянно. Так говорят не о чужой трагедии — так говорят о собственной ране, которую вскрыли без предупреждения. Я скользил взглядом по трупам. Равнодушно, как по мебели. Старики. Женщины. Дети. Все — в неестественных позах, вывернутые, изломанные, будто тряпичные куклы, которые кто-то в припадке бешенства швырял о стены. Кровь пропитала землю — тёмные лужицы уже начали загустевать, покрываясь бурой коркой. Разбитые телеги. Вырванный из земли колодезный ворот. Следы копыт и подкованных сапог, впечатанные в грязь. Здесь не просто была резня — здесь устроили представление. Показательную расправу, нарочитую, жестокую, рассчитанную на единственного зрителя: того, кто придёт после.
«Не понимаю таких методов. Никакого изящества. Никакого стиля. Топорно. Грязно. Тошнотворно. Убивать нужно с фантазией — с чувством формы, с пониманием драматургии. Тогда это искусство. А это — мясницкая работа. Скотобойня».
Но под коркой равнодушия уже шевелилось другое. Не жалость — её во мне не было никогда. Жажда. Тёмная, вязкая, поднимающаяся из живота к горлу. Жажда уничтожить того, кто посмел ступить на мою землю. Кто осмелился пролить чужую кровь там, где кровь имею право проливать только я. В груди закипала ярость — не горячая, нет: ледяная, кристальная, от которой мысли становились острее, а мир — чётче. А вместе с яростью — азарт. Охотничий. Тот, что сжимает рёбра и заставляет раздувать ноздри, вбирая запах добычи.
Я усмехнулся — мысленно, одними глазами. Перед внутренним взором уже разворачивались картины возмездия. Медленного. Изобретательного. Такого, чтобы каждый, кто услышит о нём, просыпался по ночам в холодном поту и трижды, четырежды, до конца своих дней думал, прежде чем поднять руку на то, что принадлежит мне. Я покажу им, что значит — переступить черту. Их смерть станет уроком. Наглядным пособием. Шедевром, который будут пересказывать шёпотом.
Роланд остановился. Опустил глаза. У его ног лежала девочка. Лет пяти — не больше. Льняные волосы слиплись от крови в бурые сосульки. Платье задралось, открывая тонкие, уже посиневшие ноги в шерстяных чулках. Он наклонился медленно, будто каждый дюйм давался ему с болью, поднял с земли плюшевого медведя — обугленного, с оторванной лапой, с единственным стеклянным глазом, уставившимся в никуда, — и положил рядом. Вернул ей то единственное, что ещё мог.
— Они даже не дали им шанса, — прошептал он.
В его голосе звенела горечь — тонко, на грани слышимости, как лопнувшая струна. «Слишком много человечности, — подумал я, и в этой мысли не было злости. Только лёгкая досада — как от мозоли, которая натирает на марше. Человечность мешает. Мешает видеть ясно. Мешает резать без колебаний. Мешает быть тем, кем нужно быть, когда мир вокруг уже решил, что колебания — это смерть. Слабость. Красивая, благородная слабость. Но слабость».
— Идём, — бросил я ровным голосом. Даже не пытался замаскировать скуку. — Здесь больше нечего делать. Трупы не расскажут мне ничего, чего я не вижу сам. А скорбь… — Я помедлил, подбирая слова, как подбирают инструмент для вскрытия. — Скорбь — роскошь. Мне она не по карману. Да и не по вкусу.
Мы двинулись к лошадям. Шорох. Едва уловимый — скрежет подошвы по щебню, шелест ткани о камень. В мёртвой тишине разорённой деревни он прозвучал оглушительно, как треск кости в пустом склепе. Я замер. Рука взлетела вверх — сама, быстрее мысли. Роланд остановился в тот же миг, проследив за моим взглядом. Ни усталости, ни скуки в моих глазах уже не было. Только ледяная сосредоточенность — взгляд зверя, услышавшего хруст ветки в подлеске.
— Там кто-то есть, — выдохнул Роланд. Голос дрожал не от страха — от напряжения. Каждый мускул в его теле подобрался, как перед прыжком.
— Знаю, — ответил я тихо. — И прячутся давно. Достаточно долго, чтобы мне стало любопытно.
Я повернулся к полуразрушенному дому и вытянул меч из ножен. Клинок шёл с тихим шёлковым звуком, и сталь блеснула в угасающем свете — на миг поймав багровый отсвет догорающих крыш. Кроваво-алая полоса скользнула по лезвию, словно первая проба будущей крови.
— Кто здесь? Выходите. Не заставляйте меня искать — поверьте, вам не понравится процесс. Я не люблю повторять. И я очень, очень не люблю, когда тратят моё время.
2
— Подождите!
Голосок — тоненький, надтреснутый, как стебель под сапогом — прорезал тишину пепелища.
— Мы выходим… Пожалуйста, не убивайте нас…
Я замер. Пальцы на рукояти меча не разжались. Из-за полуразрушенной стены, откуда тянуло сырой известью и горелым деревом, показались две фигурки. Маленькие. Дрожащие. Они шли по обломкам и пеплу так, будто ступали по битому стеклу — босыми ногами, вслепую, сцепившись друг с другом, как утопающие.
— Это дети, — тихо произнёс Роланд за моей спиной.
В его голосе звучала мягкость. Почти нежность. Та самая человечность, которую я давно вырезал из себя, как гнилое мясо из раны. Когда они подошли ближе, я разглядел их. Мальчик — лет восьми-девяти. Худой настолько, что ключицы торчали, как обломки костей из-под земли. Запавшие глаза, лицо, перепачканное сажей, с засохшей ссадиной на скуле. Он держал за руку девочку лет пяти. Она вцепилась в его рукав и беззвучно плакала — слёзы прокладывали светлые дорожки по грязным щекам. От них обоих пахло дымом, мочой и тем кислым, животным запахом, который издаёт только настоящий, вросший в кости страх. Каждый миг этого страха был впечатан в них — в подрагивание острых плеч, в судороги пальцев, в стеклянные, остановившиеся взгляды.
— Пожалуйста, не убивайте нас, — повторил мальчик.
Он смотрел на меня снизу вверх, широко раскрытыми глазами, в которых читался не детский страх, а ужас, который ребёнку видеть не положено. Ужас, выжигающий душу дотла, как пожар — эту деревню.
— Меня зовут Рэйн. А это моя сестра Мия. Не убивайте нас, пожалуйста, милорд…
Я смотрел на них молча. Что-то внутри дрогнуло — едва заметно, на самом дне, там, где я давно перестал копать. Не жалость. У меня её нет, я уже говорил. Но это были невинные. Те, кто не выбирал эту судьбу, не тянул жребий, не бросал вызов. А я никогда не убивал невинных. Один из немногих принципов, которые я позволил себе сохранить. Слабость? Возможно. Я предпочитаю слово «избирательность».
— Не будем, — произнёс я ровно. — Вы в безопасности. Расскажите, что здесь произошло.
Я не представился. Имя моё пугает взрослых мужчин — детям оно ни к чему. Рэйн сглотнул, бросил быстрый взгляд на сестру, убеждаясь, что она рядом, и заговорил. Голос дрожал, но мальчик старался — цеплялся за каждое слово, будто от точности зависела их жизнь:
— Всё было спокойно… Потом пришли люди в чёрной форме. С автоматами. Начали стрелять. Убивать всех. Мы с Мией побежали к нашей учительнице, госпоже Сильване…
Сильвана. Имя прошло сквозь меня, как лезвие — быстро, точно, до кости. Кровь побежала быстрее. Холодная. Злая. Голодная. Я вслушивался, и в голове уже складывались схемы — быстрые, жестокие, неотвратимые, как часовой механизм бомбы. Я представлял, как буду ломать кости тем, кто посмел тронуть то, что принадлежит мне. Как буду слушать их крики. Как они будут молить о пощаде — и не получат её. Картина не пугала. Она была правильной. Единственно верной.
— Она спрятала нас в подвале, — продолжил Рэйн. — Велела не выходить. Но потом пришёл главный над теми людьми… и увёл госпожу Сильвану. Когда они ушли, мы выбрались. Прячемся здесь с тех пор.
— Куда её увели? — Голос прозвучал резче, чем рассчитывал.
Чёрт. Ярость — холодная, расчётливая, смертоносная — поднималась из груди. Я уже знал, что сделаю с тем, кто забрал её. Медленно. Очень медленно. Так, чтобы он успел пожалеть о каждом вздохе, который сделал с момента рождения.
— На старую мельницу, — ответил мальчик. — Пожалуйста, помогите нам!
Мельница. Значит, они действительно там. И Сильвана — тоже. В руках глупца, решившего, что может играть по своим правилам на моей земле.
— Хорошо, — сказал я твёрдо. — Я помогу.
Рэйн выдохнул. В его глазах впервые мелькнуло что-то — хрупкое, тонкое, как трещина в стекле, сквозь которую пробивается свет. Надежда. Такая ценная в мире, перемолотом в пепел.
— И ещё… — Мальчик полез в карман. — Госпожа Сильвана сказала передать это Инквизиторам, если мы встретим патруль. Сказала — они поймут. Вы не из Инквизиции. — Он посмотрел на наши плащи. Мой плащ — обычный, без знаков, без герба. Я не собирался светиться. — Но, может быть, сумеете передать?
Я протянул руку. В ладонь упало что-то маленькое, холодное и до боли знакомое. Мой перстень. Тот самый, что я отдал ей при расставании — вместо слов, которые не умею говорить. Металл хранил чужое тепло. В груди что-то сжалось — резко, больно, как спазм. Я отбросил это ощущение, как отбрасывают ненужный хлам.
— В этом нет нужды, — тихо сказал я, сжав кольцо в кулаке. — Оно дошло по назначению.
Рэйн смотрел на меня — удивлённо, испуганно. Промолчал. Умный мальчик. Мия, до этого молча вжимавшаяся в брата, вдруг подняла на меня мокрые глаза. Перестала плакать. И произнесла — тихо, восторженно, с той бесстыдной прямотой, на которую способны только дети:
— Ты красивый…
Я мысленно усмехнулся. В который раз ловил эту реакцию — даже у маленьких девочек. Что ж. Я не виноват, что совершенен. В этом осознании — своей силы, своей власти, своей неотвратимости — было что-то звериное. Хищное. Правдивое.
— Ты тоже, — ответил я с лёгкой улыбкой. — Лет через двенадцать, возможно, обсудим это подробнее.
Роланд за спиной едва слышно хмыкнул. Я не обратил внимания. Надел перстень. Снял плащ и накинул на плечи Мии — тяжёлая ткань, ещё хранившая моё тепло, окутала её хрупкое тело, как кокон. Девочка утонула в ней.
— Ждите здесь. — Я указал на остатки сарая. — Внутри сено. Там теплее. Не выходите, пока не услышите мой голос. Я вернусь. Обещаю.
Рэйн кивнул. Прижал сестру к себе.
— Спасибо, милорд, — прошептал он.
Потом взял Мию за руку и повёл к сараю — осторожно, как ведут слепого, — туда, где ещё можно было спрятаться от холода. От тьмы. От мира, который уже сожрал их детство.
Я кивнул Роланду. Мы запрыгнули на коней. Элендил нетерпеливо переступал подо мной, вскидывал голову — он чувствовал моё настроение. Напряжение. Предвкушение. Жажду, гудящую в крови.
— Старая мельница, — бросил я, разворачивая коня. — Поехали.
— Думаешь, она всё ещё там? — спросил Роланд, поравнявшись со мной.
— Уверен, — отозвался я. — И тот, кто её увёл, сейчас жалеет, что родился на свет. Он просто ещё не понял почему.
3
Мы подъехали к мельнице, держась в тени деревьев — так близко к стволам, что ветви царапали плечи, роняя на нас капли ночной росы, холодные, как пот мертвеца. Лошади ступали мягко, будто и они чуяли кровь впереди. Мельница. Гнилой зуб в челюсти леса — перекошенная, вросшая в землю, источающая сладковатую вонь сырого дерева и плесени. Лопасти замерли, одна обломана, торчит в небо костяным пальцем. В окне верхнего этажа мерцал огонёк — слабый, неровный, дрожащий на сквозняке, как последний вздох. Скрипнула дверь. Изнутри — пьяный смех, потом грубый голос, сливающийся с хриплым хохотом.
— Сильвана там, — шепнул я. — Жива.
Язык не повернулся произнести «пока».
Я оглядел лагерь. Не больше двадцати человек. Большинство — в стельку пьяны, раскиданы у костров, как тряпичные куклы. Ни часового. Ни даже собаки. Пустые бурдюки валялись в грязи, рядом — объедки, блевотина, опрокинутое оружие. Они чувствовали себя здесь хозяевами — и оттого обмякли, размягчились, превратились в мясо.
— Привыкли, что им не дают отпора, — тихо произнёс Роланд. Его ноздри дрогнули — брезгливо, как у человека, вынужденного дышать над выгребной ямой. — Даже часовых не выставили. Это не наёмники, это сброд.
Я усмехнулся без тени веселья. Только расчёт, сухой и точный, как щелчок взводимого арбалета.
— Они пьяны и уверены в собственной безопасности, — произнёс я ровно, не отрывая взгляда от мельницы. — Вдвоём справимся. Внезапность на нашей стороне.
Пауза. Ночной воздух ложился на кожу мокрой тряпкой.
Роланд повернулся ко мне.
— Убивай всех, — сказал я. Каждое слово — отдельный удар. — Того, кто их нанял, оставь живым. Достаточно целым, чтобы разговаривать. Достаточно сломленным, чтобы не лгать. Главное — прорваться к мельнице. Сильвана там.
Роланд сжал челюсть. Кивнул. Потом — не удержался. Он всегда не удерживался — это была его единственная слабость и его единственное достоинство.
— Ты думаешь о ней, — сказал он тихо.
Не вопрос. Утверждение.
Я не ответил.
— Ты можешь сколько угодно убеждать себя, что это собственничество, — продолжил он, и голос его звучал ровно, без осуждения, без жалости — только констатация. — Но я видел твоё лицо, когда мальчишка протянул тебе перстень. Ты побледнел. На секунду. Может, меньше. Но я видел.
Я повернулся к нему.
— Если ты не заметил, у меня в принципе бледная кожа. А ты слишком много смотришь, Роланд. Это вредно для здоровья. Может стать смертельным.
Он не отвёл взгляда. Не отступил.
— Я твой друг, Диамант. Единственный, кто может тебя выносить. И потому скажу то, что должен. — Он шагнул ближе, и в темноте его глаза блеснули — синие, яркие, упрямые. — Если она что-то значит для тебя — не потеряй её снова. Ты можешь её потерять. Навсегда. И тогда никакая корона не поможет. Ты уже проходил через это. Четыре месяца. Ты думаешь, я не видел, что с тобой происходило?
Я молчал. Ночная тьма обступала нас плотным кольцом — тёплая, влажная, пахнущая гнилью и мокрой землёй.
— Я не собираюсь её терять, — сказал я наконец. Голос прозвучал глухо — не от эмоций. Просто ночь была сырой, и воздух давил на горло. — И не собираюсь обсуждать это с тобой. Мы здесь не для разговоров.
— Я знаю. — Роланд вздохнул. Отступил на шаг. — Просто… она хорошая, Диамант. Правда хорошая. Не как остальные. Не как Амаранта. Не как эта рыжая сука Ванесса. И уж точно не как эта шлюха Эрджебет. Она не заслуживает того, чтобы ты снова её оттолкнул. Вот и всё, что я хотел сказать.
Он замолчал. Потом добавил — тише, почти неслышно:
— А если ты её снова оттолкнёшь — я тебя не прощу. На этот раз — серьёзно.
Я усмехнулся. Волчья улыбка — узкая, без веселья.
— Не простишь? — повторил я, глядя на него в упор. — Ты мне угрожаешь, Роланд?
— Нет. — Он покачал головой. — Я тебя предупреждаю. Это разные вещи. Ты знаешь разницу.
Я знал. И именно поэтому не стал продолжать. Он был прав — и я это ненавидел. Ненавидел ту часть себя, которая понимала каждое его слово. Ту часть, которая четыре месяца не могла заснуть без абсента. Ту часть, которая, услышав имя Сильваны из уст ребёнка, почувствовала удар под рёбра. Он видел это. И не боялся сказать. За это я его и держал рядом. За это — и за многое другое.
— Хватит, — сказал я. — Сейчас не время для философии. Сейчас время для крови.
Роланд кивнул. Молча вытянул клинок из ножен — металл звякнул коротко, как последнее слово приговора. Я провёл ладонью по рукояти меча. Кожаная обмотка, влажная от росы. Под ней — холод стали, знакомый, как собственный пульс. В груди разливалась тяжесть — не ярость, нет. Что-то древнее. Предвкушение. Жажда, которой не утолить водой. Я не испытывал ненависти к этим людям. Ненависть — слишком щедрый дар для мух, залетевших в мой дом. Но они посмели коснуться того, что принадлежит мне. А за это платят. Всегда.
— Помни, — я посмотрел Роланду в глаза, и тот выдержал, хотя зрачки его дрогнули. — Никаких поединков чести. Бей в спину. Режь глотки спящим. Они не заслуживают честного боя — только крысиной смерти. Пусть последнее, что они почувствуют, — ужас.
Роланд сжал челюсть. Кивнул. Он знал эти правила. Милосердие — роскошь. Жалость — слабость. Слабость — грех.
— Я не буду их жалеть, — сказал он. Голос — ровный, каменный. — Может, я и не такой, как ты. Может, во мне ещё осталось что-то человеческое. Но я видел эту деревню. Я видел девочку с медвежонком. И теперь я хочу крови не меньше твоего.
Я кивнул. Хорошо. Злость — топливо. Даже праведная. Даже его. Я вытащил меч. Сталь выскользнула из ножен бесшумно — длинная, тусклая полоса, поймавшая отблеск далёкого костра.
— Начнём.
Мы спешились. Оставили лошадей в подлеске, привязав к осине — её белый ствол светился в темноте, как надгробие. Замерли. Слились с тенью. Ветер принёс запах — дым, перегар, прогорклый жир, и под всем этим, едва уловимо, медный привкус крови. Где-то ухнула сова. Звук упал в тишину, как камень в колодец. Я поднял руку. Роланд кивнул.
Мы двинулись вперёд — бесшумно, низко, растворяясь в ночи. Роланд — слева. Я — впереди, ведомый не зрением, а чем-то старше зрения: инстинктом, который не ошибается, потому что не думает. В висках стучала кровь. Разум оставался ясным — холодным, отточенным. Я слышал всё: храп спящих, бульканье недопитого вина, треск догорающих поленьев, чьё-то бормотание во сне. Нелепая, самодовольная симфония их последней ночи.
Их обречённости.
Сильвана
1
Я сидела в углу мельницы, вжавшись спиной в склизкую от сырости стену, обхватив себя руками — будто могла удержать в рёбрах остатки тепла. Холод здесь был не стужей. Он был существом. Он вгрызался в кости, протискивался между сухожилиями, высасывал жизнь — медленно, жадно, как паразит, присосавшийся к позвоночнику. Дрожь била крупной судорогой, челюсть ходила ходуном, зубы выстукивали неровный, почти безумный ритм. В голове крутилось одно — заклинание против отчаяния: «Он придёт. Диамант придёт». Я шептала это беззвучно, прокушенными губами, цепляясь за каждый слог, как утопающий за скользкую корягу.
Скрип двери вспорол тишину — резкий, ржавый, металлический. Я вздрогнула всем телом. Сердце подскочило к горлу, забилось там мокрым комком, перекрывая дыхание. В проёме стоял Тед. Ветер за его спиной швырнул внутрь горсть пыли — серые искры на миг окутали его фигуру, и он показался призраком, обугленным контуром того, кого я когда-то знала. Худее. Жёстче. Скулы выступили, под глазами — тени цвета старого синяка. Кинжал в моей руке дрогнул, лезвие холодно блеснуло — единственный проблеск жизни в этом царстве гнили и изморози.
— Не подходи.
Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. Будто принадлежал кому-то другому — сильной, безжалостной версии меня, которую я ещё не знала. Внутренности скручивались от страха, ладони взмокали, липкая влага ползла по рукояти, но я не могла показать слабость.
Тед замер. Поднял руки — примирительный жест, почти театральный. Сейчас он выглядел иначе: не фанатик с горящими глазами, а измотанный человек, в котором проступало что-то знакомое, далёкое — из тех времён, когда мы делили хлеб и секреты. Но я не позволила себе обмануться. За этой маской прятался убийца. Я чуяла его, как чуют запах гари под свежей побелкой.
— Я просто хочу поговорить, — произнёс он ровно. — Убери кинжал, Сильвана. Нам нужно выяснить всё. Раз и навсегда.
Я не опустила оружие. Пальцы крепко сжимали рукоять. В подушечках уже не было чувствительности — только тупое, упрямое давление.
— Ты даже не спросила о своём отце, — заметил Тед, и в его голосе прозвучала странная смесь упрёка и боли, будто он сам не верил, что произносит это. — Ты вообще помнишь, что он существует? Или у тебя в голове теперь только он — твой драгоценный Инквизитор?
— Обстоятельства не располагали, — отрезала я. — И, знаешь, если бы ты действительно заботился об отце — ты бы не устроил резню. А ты… ты просто нашёл повод убивать. Только признайся — тебе понравилось. Тебе понравилось чувствовать власть. Хоть над кем-то.
Он дёрнулся, будто от пощёчины. Отступил на полшага, но тут же выпрямился. В его глазах промелькнула боль — настоящая, почти детская. И тут же погасла, затянулась ледяной коркой, как вода в луже на морозе.
— Джейкоб пытался отговорить меня, — продолжил он, и голос дрогнул — обнажив ту человеческую слабость, которую он так отчаянно прятал. — Но… я до сих пор люблю тебя, Сильвана. Всё это — ради нас. Чтобы показать, на что я готов.
Смех поднялся из груди — горький, почти истеричный — и застрял в горле, превратившись в комок из слёз и ярости, в привкус пепла на языке.
— Ради нас? — повторила я. — Ты сжёг деревню. Ты убил детей. Ты держишь меня в гнилой мельнице, как собаку на цепи. И ты называешь это любовью? Знаешь, что я думаю, Тед? Я думаю, что ты просто не вынес того, что я выбрала не тебя. Что я легла под другого. Что я стонала под другим. Что я любила другого. И теперь ты хочешь доказать — себе, мне, всему миру, — что ты тоже можешь быть страшным. Что ты тоже можешь брать. Что ты не мальчик, которого я оставила.
Он побледнел. Черты заострились, словно кто-то провёл по ним резцом — лишнее отсекли, осталась только голая, выскобленная правда.
— А чем мои методы отличаются от методов твоего любимого Инквизитора? — Слова он не произнёс — выплюнул, как осколки стекла. — Он тоже убивает. Он пытает. Он держит людей в подземельях. Только у него это называется «порядок». А у меня — «безумие». Двойные стандарты, не находишь?
Металл рукояти впился в ладонь, оставив тонкие царапины. Ярость вспыхнула в груди — горячая, обжигающая, выжигающая страх дотла.
— Диамант при всей своей жестокости не стал бы вырезать детей и стариков. — Я смотрела ему прямо в глаза. Голос был ровным. Внутри кипела смола. — Он не трогает невинных. У него есть правила. Границы. Он убивает только тех, кто бросил ему вызов. Тех, кто встал на пути. А ты… ты убил тех, кто просто жил. Тех, кто ничего тебе не сделал. Ты даже не смотрел им в лицо, когда отдавал приказ. Ты просто хотел крови. И ты её получил. Насладился?
Тед шагнул вперёд. Замер, увидев вскинутый кинжал. Лезвие повисло между нами — тонкое, смертоносное, как последнее предупреждение.
— А знаешь, что самое смешное? — продолжила я, и голос сочился ядом — ровным, как ручеёк ртути. — Диаманту, скорее всего, плевать на меня. Он, может, даже не вспомнит. Ему принадлежит весь мир — а я была лишь одной из многих. Но даже он — при всей своей жестокости, при всём своём безразличии — никогда не опустился бы до того, чтобы убивать детей. Никогда. Потому что он не трус. А ты — трус, Тед. Жалкий, мелкий трус. И я смеюсь над тобой. Внутри. Прямо сейчас. Смеюсь.
Он задрожал. Всем телом. В его взгляде мелькнуло отчаяние, непонимание — будто он до сих пор не мог осознать, как мы оказались по разные стороны клинка.
— Я задавал тебе этот вопрос в тюрьме, когда мы прощались, — произнёс он глухо. — Тогда не получил ответа. Сейчас хочу услышать. За что ты его любишь? За то, что он бил тебя и насиловал? За то, что поставил клеймо на твоём теле, как на скотине? Надел ошейник? А потом, когда ты ему наскучила, — выкинул подальше? Объясни мне, Сильвана. — Он сглотнул, кадык дёрнулся. — А заодно — себе.
В груди всё сжалось. Каждое его слово било в цель, вскрывало раны, которые я так старательно зашивала грубыми стежками. Я закрыла глаза на мгновение — и память хлынула, как ледяная вода сквозь прорванную плотину.
Жёсткие руки Диаманта, сжимающие мои запястья до хруста — до тёмных, цветущих синяков, которые я потом рассматривала в зеркале с непонятным трепетом. Его взгляд — ледяной, проникающий под кожу, под рёбра, добирающийся до чего-то, что я и сама в себе не знала. Боль. Унижение. Солёный привкус собственной крови на прикушенной губе. Запах его кожи, от которого поджимался живот и подгибались колени.
И тут же — другое. Его голос в темноте во время ночных бесед, когда весь мир сужался до двух тел и одного пространства между ними. Никогда — ни с кем — я не чувствовала себя так свободно. Маски падали, и оставались только мы: два изломанных существа, понимающих друг друга без слов, на каком-то животном, дословесном уровне. Странная забота, которую он проявлял после жестокости. Те редкие случаи, когда он смеялся — искренне, по-мальчишески, и в эти секунды становился тем, кем мог бы быть, если бы мир не перемолол его раньше.
И — удовольствие. То самое, которое никто и никогда больше мне не даст. Удовольствие от боли и подчинения, от того, как сплетались страх и наслаждение, как каждый удар отзывался не только болью, но и пульсацией в самой сердцевине тела, как каждое его слово — грубое, властное, — пробуждало во мне что-то древнее, тёмное, жаждущее, ненасытное. Что-то, чего я стыдилась и чего жаждала с одинаковой силой.
Дыхание сбилось. Внутри боролись два чувства — ненависть к тому, что он со мной сделал, и тёмная, необъяснимая привязка к тому, кем он был в те минуты, когда стены между нами исчезали. Боль мешалась с нежностью, страх — с голодом, и этот ядовитый коктейль пульсировал в венах, гнал кровь рваными толчками.
Несколько минут я молчала. Тед ждал, не шевелясь. Его дыхание стало чаще, в груди слышался лёгкий хрип. Взгляд — неотрывный, жадный — ловил каждое моё движение, каждую тень на лице.
Наконец я подняла глаза.
— Это тот случай, когда любят не за что-то. А вопреки.
Каждое слово падало в тишину, как камень в воду.
— Вопреки рассудку. Вопреки боли. Вопреки страху и унижению. У меня нет ответа, Тед. Я просто люблю его. И буду любить — всегда. Что бы он ни сделал. Что бы ни сделал со мной. Даже если он меня не любит. Даже если он меня забыл. Даже если он сейчас на другом конце мира — трахает другую. Мне плевать. Потому что это — моё. Единственное, что принадлежит мне, а не ему. Моя любовь. Я сама выбрала её. И я не отдам её никому. Даже тебе. Даже ему. Особенно — тебе.
Тед смотрел на меня так, будто видел впервые — не ту Сильвану, которую помнил, а эту: изломанную, обожжённую, исполосованную шрамами и чужими руками, но не сломленную. В его глазах читалось отчаяние — отчаяние человека, который понял, что проиграл ещё до начала битвы. Что его любовь всегда была лишь бледной, выцветшей тенью того, что живёт во мне.
— Ты упрекаешь меня в безумии? — прошептал он. — Да ты сама безумна.
— Возможно. — Я не отвела взгляда. — Но это моя правда. Единственное, что у меня осталось нетронутым. Она не изменится — ни ради того, чтобы казаться нормальной, ни ради собственной шкуры. Это часть меня. Я скорее вырву её из себя с мясом, чем отрекусь. И знаешь, что ещё? Мне не нужна твоя жалость. Мне не нужно твоё понимание. Мне не нужно ничего от тебя. Ты — ничто. Пустое место. Человек, который был и сплыл. Ты можешь убить меня здесь — и ничего не изменится. Потому что я всё равно буду его. Мёртвая — буду его. И это единственное, что имеет значение.
Тишина легла между нами — плотная, влажная, как земля над свежей могилой. Воздух пах сырым деревом, медью крови и чем-то кислым, звериным — страхом, моим или его, я уже не различала. Пот полз по позвоночнику ледяными пальцами, забираясь под платье, прилипая к пояснице. Сердце колотилось в висках — глухо, упрямо, как кулак в запертую дверь. Пальцы на рукояти кинжала подрагивали. Не от страха. От готовности. Мышцы предплечья горели тупой ноющей болью — я сжимала оружие так долго, что кожа ладони онемела, и я уже не чувствовала, где заканчивается рука и начинается рукоять.
Но в груди — вопреки крови, вопреки поту, вопреки этому человеку, стоящему в трёх шагах от меня, — было тихо. Холодно и тихо. Спокойствие, твёрдое, как навершие клинка под большим пальцем. Я сказала правду. Голую. Содранную до кости. И правда дала силы. Не тёплые, не утешительные — острые. Такие, от которых режет нёбо, если попытаться проглотить.
Диамант
1
Мы подкрались к лагерю наёмников почти бесшумно — шаги глотала трава, перемешанная с пеплом и мелкими обломками, шершавыми, как осколки костей. Ночь безлунная, но костры давали достаточно света: пламя трещало, лизало темноту, отбрасывая рваные блики на лица пьяных ублюдков. В пляшущих сполохах их физиономии казались масками — нелепыми, уродливыми, будто кто-то вылепил из сырого мяса карикатуры на людей. Один храпел, уткнувшись лицом в землю. Другой горланил песню — фальшиво, хрипло, выдирая из глотки последние остатки голоса, будто блевал звуком.
Перегар, дым, моча, прогорклый жир. Вонь била в ноздри, оседала на нёбе, пропитывала одежду. Лагерь смердил, как выгребная яма после дождя. Я замер за стволом старого дуба. Кора впивалась в ладонь — грубая, растрескавшаяся, покрытая влажным лишайником. Пальцы ощущали каждую борозду, пока глаза считали тела. Около двадцати. Большинство спали, раскинувшись в собственной блевотине. Остальные пили, не подозревая, что веселье вот-вот оборвётся. Ни часовых. Ни дозоров. Ни единого шанса.
У меня аллергия на слабых. На дураков. На тех, кто осмелился топтать мою землю и при этом даже не удосужился выставить караул. Каждый из них заслуживал смерти — просто за то, что существовал. Роланд бросил на меня взгляд. Короткий. В нём читалась готовность — холодная, отточенная, как кромка лезвия. Я кивнул.
— Начинаем, — шепнул я.
Губы растянулись сами — не в улыбке, нет. В оскале. Предвкушение схватки разлилось по венам.
Мы двинулись одновременно. По разным сторонам лагеря. Я выбрал тех, кто сидел ближе к лесу: чуть более трезвые, чем остальные, но всё равно медлительные. Хмель сковывал их, делал неуклюжими, превращал мышцы в мокрую ветошь. В этом была их ошибка.
Первый удар — в горло. Клинок вошёл точно, рассекая плоть с влажным, интимным звуком, похожим на вздох. Сталь скользнула сквозь хрящ, задела позвонок. Тело осело мягко, как мешок с мукой. Ни звука. На мгновение я задержал взгляд на его лице — оно застыло в выражении тупого веселья, рот приоткрыт, будто он собирался рассказать анекдот. До последнего мгновения не верил, что смерть может быть такой тихой. Смешно.
Второй потянулся к мечу. Пальцы едва коснулись рукояти — я уже был рядом. Навершие клинка с силой вошло ему в висок. Хруст. Глухой, сочный, как треск спелого арбуза. Он рухнул, даже не поняв, что произошло. Жизнь покинула тело мгновенно — как пламя свечи, задутое резким выдохом.
Крик. Слишком поздно. Паника вспыхнула мгновенно, охватила лагерь, как огонь — сухой хворост. Кто-то вскочил, хватаясь за оружие трясущимися руками. Кто-то бросился бежать. Но Роланд уже перекрыл отступление. Его меч работал быстро, безжалостно, экономно — ни одного лишнего движения. До меня доносились хруст костей, глухие удары, предсмертные хрипы, слившиеся с треском костров в единую симфонию.
Я двигался между кострами. Тень среди теней. Жар пламени лизал щёку слева, холод ночи кусал справа. Третий наёмник бросился на меня с топором — замах размашистый, пьяный, читаемый за версту. Я ушёл в сторону, развернулся и всадил клинок ему под рёбра. Лезвие вошло глубоко, почти до рукояти. Я почувствовал сопротивление — сначала мягкое, потом твёрдое, когда сталь упёрлась в кость. Наёмник захрипел. Глаза расширились. В них мелькнуло осознание — короткое, как вспышка молнии.
— Пожалуйста… — начал он.
— Замолкни.
Я провернул клинок. Сталь скрежетнула по рёбрам. Наёмник дёрнулся, изо рта выплеснулась кровь — тёмная, пенящаяся. Я выдернул лезвие. Тело упало.
Четвёртый — сзади. Шаг, тяжёлый и резкий. Я обернулся, перехватил его руку. Запястье хрустнуло в моих пальцах — сухо, звонко, как сломанная ветка. Тот завизжал. Животный, пронзительный визг. Музыка. Чистый, безупречный звук победы.
— Ты же не думал, что сможешь меня достать? — прошипел я ему на ухо.
Кожа пахла потом и страхом — кислым, звериным. Я провёл лезвием по горлу. Медленнее, чем нужно. Кровь брызнула на плащ — горячая, липкая, с тяжёлым железным привкусом, который я ощутил даже на губах. Приятно.
Бой превратился в бойню. Зверь внутри ликовал, захлёбываясь чужой кровью, чужим страхом, чужой агонией. Свобода. Власть. Я чувствовал себя богом, вершащим суд над ничтожествами, — карающим не за грехи, а за саму дерзость существования.
Они двигались как во сне. Каждый шаг — ошибка. Каждый вдох — последний. Кто-то упал, получив удар в грудь, — лезвие прошло между рёбер, и я почувствовал короткий, едва уловимый толчок чужого сердца, бьющегося о сталь. Один удар. Два. Тишина. Другой схватился за горло — кровь хлестала сквозь пальцы, он булькал, захлёбывался, глаза вылезали из орбит, белки налились красным. Третий бросился бежать — Роланд настиг его одним прыжком, вогнал меч в спину и провернул. Наёмник упал лицом в грязь. Ноги дёргались конвульсивно, бессмысленно, как у раздавленного жука.
Тишина пришла внезапно. На поляне остались лишь стонущие, те, кто ещё цеплялся за жизнь. Их хрипы мешались с треском углей. Костры оседали, огонь терял силу, тени на земле становились длиннее, гуще — наползали на изуродованные тела, придавая им жуткую иллюзию движения. Воздух густел от запаха железа и внутренностей — тяжёлый, сладковатый, пьянящий. Он оседал на языке, забивался в ноздри, пропитывал кожу. Вкус победы. Горький и тёплый.
Я подошёл к одному из ещё дышащих. Он лежал на спине. Грудь вздымалась судорожно, рывками, рубаха потемнела от крови, прилипла к телу, обрисовывая рану — рваную, пульсирующую. Глаза полуоткрыты. В них тлела искра — слабая, но упрямая. Я остановился над ним. Смотрел сверху вниз. Пропасть между нами была абсолютной.
— Где тот, кто вас нанял? — Голос ровный. Безэмоциональный. Ни гнева, ни жалости. Только холодная необходимость.
Наёмник с трудом сфокусировал взгляд. Губы дрогнули. Из раны на груди вырвался кровавый пузырь и лопнул с тихим, мокрым щелчком.
— Он… — Хрип. Сглотнул, собирая остатки сил. — Внутри… мельницы…
Кашель выкрутил его тело. Кровь потекла изо рта — тёмная, густая, как вишнёвая смола.
— С… девчонкой… светловолосой… — Глаза закрылись. Открылись снова. Взгляд на мгновение стал осмысленным, почти человеческим. — Она… живая ещё… кажется…
Я кивнул.
— Спасибо за информацию.
Голос прозвучал отстранённо. Как приговор, зачитанный клерком. Я опустил ногу ему на череп. Медленно. Давя. Кость треснула под подошвой — сначала тихо, потом громче, — и лопнула. Мозги выплеснулись наружу, вязкие, тёплые, розовато-серые. Брызги попали на голенище сапога. Я задержал ногу, вдавливая глубже, ощущая, как подошва проминает мягкое, податливое. Удовольствие прошло по позвоночнику — не как от женского тела, нет, — другое. Более глубокое. Более чистое. Острое, пронзающее до нутра. Наёмник обмяк. Кусок мяса. Ничего больше.
Роланд выпрямился над последним. Вытер клинок о плащ убитого, не поднимая глаз.
— Слишком много крови, — пробормотал он. — Даже для войны.
Я посмотрел на него. Вгляделся. Тень сомнения скользнула по его лицу — быстро, но я успел поймать.
— Война — это кровь. Или ты забыл?
Он молча кивнул. Но взгляд задержался на лице мёртвого наёмника — совсем молодого, почти мальчишки. Скулы ещё мягкие, безбородые. Лицо хранило остатки невинности — нелепо, оскорбительно контрастируя с лужей крови, в которой оно лежало.
— Внутрь, Роланд, — приказал я, проводя клинком по плащу убитого. Ткань присосалась к стали — мокрая, тёплая, будто ещё живая. — Зайдём с разных сторон. Сильвану вытащить любой ценой. А Тед — кажется, так его зовут — мне нужен целым. Я хочу с ним побеседовать. Долго. Обстоятельно. С такими подробностями, от которых его будет тошнить собственными зубами.
Я обвёл взглядом поляну. Тишина — густая, влажная, как нутро раны. Тела валялись в нелепых позах: один с раскрытым ртом, в котором запеклась чёрная слюна; другой — на коленях, уткнувшись лицом в землю, словно молился чему-то, что не ответило. Мухи ещё не слетелись, но воздух уже отдавал той приторной медью, от которой першило в горле. Мрачный шедевр — кровь, грязь, свет костров. Жаль, не прихватил придворного живописца. Такой сюжет пропадал.
Костры оседали, превращаясь в раскалённые угольные дыры. Их свет полз по мёртвым лицам, и от этого казалось, что веки подрагивали, а губы шевелились — беззвучно, упрямо, точно покойники пытались о чём-то предупредить. Роланд обтёр лезвие о бедро, не глядя, и поднял голову. Мельница стояла на холме чёрным горбатым силуэтом. Ни одного огонька. Крылья застыли — растопыренные, как пальцы мертвеца. Пахло гнилым зерном и сыростью, которая бывает только в местах, где давно не бывает живых.
— Думаешь, он там? — Голос Роланда упал почти до шёпота. Среди этой тишины даже шёпот звучал непристойно громко.
— Должен быть. И Сильвана с ним.
Я втянул воздух — глубоко, до дна лёгких. Кровь. Мокрая земля. Дым.
— Готов?
Кивок.
— Ты с юга. Я с севера. Она выходит оттуда живой. Что бы ни случилось. Что бы ты ни увидел внутри.
Роланд ничего не сказал. Только перехватил меч удобнее — и этого было достаточно. Я двинулся первым. Тьма легла на плечи, обняла — не как плащ, а как любовница, которая знает, что ты уходишь убивать, и всё равно прижимается теснее. В груди ворочалось что-то холодное. Не гнев — гнев горит. Это было другое. Ледяная, ровная, хирургическая ярость. Та, что не трясёт руки, а делает их точными. Сильвана была там — за этими стенами, в темноте, в чужих руках. А тот, кто держал её, ещё не знал, что его время вышло. Что от этой ночи у него осталось ровно столько минут, сколько мне понадобится, чтобы дойти до двери.
Сильвана
1
Тишину ночи разорвали крики. Не человеческие — так кричит плоть, когда из неё выдирают душу. Резкие, захлёбывающиеся, они бились о стены мельницы, и казалось, сам воздух стал густым от боли.
Я подлетела к окну. Пальцы впились в трухлявую раму, щепа вошла под кожу — я почувствовала, как по пальцу скатилась тёплая капля. Плевать. Я сжала сильнее. Если отпущу — упаду, рассыплюсь, перестану существовать. Эта гнилая древесина была единственным, что держало меня в реальности.
А за разбитым окном творилось нечто, от чего рассудок раскалывался надвое. Кошмар. И самое прекрасное зрелище в моей жизни.
Крики наёмников, лязг стали, влажные хрипы умирающих — всё сплеталось в дикую, нестройную симфонию. От неё кровь густела и пульсировала в висках тяжёлым, пьянящим ритмом. Сердце колотилось у самого горла — больно, бешено, будто пыталось пробить рёбра и выпрыгнуть наружу. Во рту пересохло. Дышать было трудно. Оторвать взгляд — невозможно.
В центре хаоса — он. Высокая фигура в чёрном, вычерченная языками костров, будто вырезанная из самой тьмы. Диамант. Я узнала бы его из тысячи — слепая, умирающая, безумная — по этой нечеловеческой грации, по тому, как двигалось его тело: перетекая из удара в удар, из смерти — в следующую смерть. Каждый шаг — приговор. Каждый взмах меча — казнь. Лезвие вспыхивало в рыжем свете, как молния в крови, и люди падали — кто с воплем, кто беззвучно, не успев осознать, что их стёрли из бытия, как мел с грифельной доски.
«Он пришёл. Он здесь. Скоро я увижу его лицо».
Мысль ударила в сознание и выжгла всё остальное — страх, боль, унижение, саму память о том, что я пленница. Наплевать, если не обратит внимания. Наплевать, если посмотрит с презрением. Он — здесь. И от этого грудь затопило горячим, почти невыносимым восторгом, обжигающим изнутри, как глоток неразбавленного яда, которого хочется ещё.
Я забыла обо всём. О четырёх месяцах, которые провела, выжигая надежду из сердца — и так и не сумела убить её до конца. О Теде, который всё это устроил, невольно подарив мне встречу, которую я считала невозможной. Воспоминания хлынули — не мягким потоком, а осколками разбитого зеркала, каждый из которых резал до мяса: его голос — холодный, властный, от которого мурашки прошивали позвоночник насквозь. Его руки на моём теле — тяжёлые, горячие, оставлявшие невидимые ожоги, ноющие до сих пор. Его взгляд — тот, от которого сердце замирало, а потом срывалось в бешеный галоп, словно зверь, рвущийся из клетки.
Да, я была зла. За каждое слово, за то, что он сделал меня такой — сломанной, перекроенной по его меркам. Но что-то внутри — глубже злости, глубже гордости, глубже рассудка — трепетало при одной мысли о нём. Это была не привязанность. Это была зависимость — въевшаяся в плоть, в кровь, в костный мозг, — которую не могли уничтожить ни время, ни боль.
— Сильвана!
Окрик вонзился в сознание, как кинжал между рёбер. Я не успела обернуться. Тед подскочил сзади, рванул за руку — пальцы обхватили запястье тисками, с хрустом вдавливая кость. Кинжал вылетел из моей руки. Металл звякнул о доски пола — короткий, безжалостный звук, отозвавшийся пустотой в груди. Запястье вспыхнуло болью.
— Ты пойдёшь со мной, — прошипел Тед, пальцы впились в предплечье, продавливая кожу до мышц. Его лицо — потное, искажённое, — лицо человека, у которого отобрали последнюю иллюзию. Глаза горели не страстью. Не любовью. Слепой, разрушительной одержимостью, от которой воняло падалью. — Сейчас же!
Но я не собиралась сдаваться. Не теперь. Не когда Диамант был так близко, что сама его близость текла по венам жидким огнём, вытесняя страх, заполняя тело силой, которой во мне не должно было быть. Адреналин ударил в голову, оглушая, сметая всё лишнее. Ярость вспыхнула в груди — белая, обжигающая, переплавляющая боль в оружие. Резко, почти инстинктивно, я вбила колено ему в пах. Тед согнулся пополам. Хрип. Пальцы разжались. Лицо исказилось, утратив всякое сходство с человеческим — осталась только оскаленная, корчащаяся от боли маска.
— Что, ничтожество? — выплюнула я, и собственный голос показался чужим. — Понял, что не выстоишь против него? Решил бежать? Бросить своих людей подыхать, пока сам будешь скулить в темноте? Знаешь, что самое смешное? Ты даже не представляешь, насколько ты жалок. Ты думал, что можешь тягаться с ним. С ним. С человеком, который ломает таких, как ты, не задумываясь. С человеком, который даже не помнит твоё имя. Ты — пыль. Меньше, чем пыль. Ты — пятно на его сапоге, которое он даже не заметит, когда раздавит.
Я рванулась к двери. К свободе. К нему. Три шага. Два. Тед с рёвом перехватил меня за талию, рванул назад. Мы сцепились — не как враги, не как бывшие друзья, — как два изломанных существа, вцепившихся в последний шанс разными руками. Он был сильнее. Но я — быстрее и злее, и эта злость делала меня неукротимой. Я извивалась, била локтями в рёбра, ногтями рвала кожу на его руках. В голове — неуместно, абсурдно — мелькнуло: если бы я так же яростно сопротивлялась Диаманту в ту первую ночь, когда он взял меня, — он мог бы и не победить. Но разница была проста, как нож. Тогда — несмотря на страх, на стыд, на оскорблённую гордость — я хотела его. Хотела этой боли, этого унижения, этой тяжести его тела, вдавливающего меня в постель. Хотела его власти над собой так отчаянно, что сама мысль о сопротивлении казалась предательством собственной плоти. А Теда я ненавидела. Всей кровью, всеми внутренностями. За предательство. За жестокость. За его гнилую любовь, из-за которой гибли невинные, — любовь, обернувшуюся проклятием.
Тед схватил меня за волосы. Рванул голову назад — резко, жестоко. Позвонки хрустнули. Кожу на затылке обожгло, будто содрали полосу скальпа. Я стиснула зубы до скрежета, вонзила ногти в собственную ладонь — и боль внутренняя стала физической, управляемой, той, которую можно было выдержать.
— Ты всё испортила! — прошипел он мне в ухо. — Думаешь, он тебя спасёт? Он тебя сломает. Как ломал всех. Ты будешь валяться у его ног, как собака. Он вытрет об тебя ноги и выбросит. Ты для него — ничто. Ты всегда была ничем. Ты была ничем до него, ты стала ничем с ним, и ты будешь ничем после. Единственное, чего ты стоишь, — это то, что ты дала ему. Ты — шлюха. Клеймёная шлюха. И я, дурак, любил тебя. Любил. Тварь.
Я развернулась, вцепилась в его запястье. Под пальцами — жилы, натянутые, как канаты. Пульс — рваный, неровный, выдающий то, что голос пытался скрыть. Боль пульсировала в голове, растекалась по шее горячим воском, но я не отпускала. Взгляд скользнул в сторону — кинжал лежал в двух шагах, тусклый отблеск на лезвии мерцал, как обещание.
— Отпусти, — выдохнула я. — Он уже здесь. Ты проиграл. Ты всегда проигрывал. С самого начала.
Тед рыкнул. Толкнул меня к стене. Плечо врезалось в камень — боль прошила руку до ключицы, словно кость раскололась. Мельничная пыль взметнулась, забивая ноздри запахом прогорклой муки и сырости. Но я не позволила себе упасть. Оттолкнулась, бросилась вперёд — к кинжалу. Пальцы скользнули по холодной рукояти, но он лежал слишком близко к стене. Чтобы схватить — нужно было развернуться. Подставить бок. Я замерла. Секунда растянулась в вязкую, душную бесконечность. Тед проследил за моим взглядом.
— Думаешь, это поможет? — усмехнулся он. В усмешке не было ни веселья, ни торжества. Только горькое, ядовитое осознание проигрыша.
— Больше, чем твой скулёж, — бросила я и пнула его в колено.
Хруст. Он шатнулся. И тогда снаружи — крик. Пронзительный, захлебнувшийся на полуслове, будто кому-то перерезали горло на вдохе. Потом — тишина. А потом — шаги. Тяжёлые. Мерные. Чёткие, как удары метронома. Я знала эту поступь. Моё тело знало раньше разума — дыхание выровнялось само, дрожь в руках утихла, сменившись холодной, хрустальной ясностью. Страх ещё пульсировал где-то на дне груди, но его накрыло чем-то большим.
Я выпрямилась. Не от смелости — просто ступни нашли доски, а спина нашла стену, и этого хватило, чтобы стоять.
Шаги приближались. Тед услышал их тоже: кадык дёрнулся, пальцы на моём предплечье вцепились крепче. И я вдруг поняла, что за четыре месяца во мне истёрлось самое простое — ожидание. В первую неделю я ждала у окна, пока чайник остывал на плите. Ждала, когда скрипнет калитка, когда на улице остановится машина. Потом перестала. Теперь шаги за дверью не несли спасения. Они заканчивали ожидание, как точку ставят в конце фразы, которую устали переписывать.
— Слышишь? — сказала я. Голос не дрогнул. — Это за тобой.
Тед замер. Хватка ослабла — не от страха. От того, что ему нечего было на это ответить: он тоже слышал, кто идёт.
2
Дверь ударила о стену — звук раскроил тишину, как топор раскалывает кость. Эхо ещё дрожало в сыром воздухе, когда Тед рванулся к упавшему кинжалу. Пальцы сомкнулись на рукояти — побелевшие, жадные. В следующий миг он дёрнул меня вверх так резко, что хрустнуло в плече, а колени подломились, прежде чем выпрямиться.
Лезвие легло на горло.
Острый край рассёк кожу — тонко, ювелирно, одной линией. Кровь выступила не сразу: сначала был только холод металла, потом — жар, медленный и густой, потёкший к ключице. Я чувствовала, как каждая капля прокладывала дорожку по шее, щекотала, обжигала, и это ощущение было таким интимным, таким унизительно-телесным, что дрожь прошла сквозь меня от затылка до паха.
Но я не застонала.
Потому что дверь была открыта. И то, что стояло в проёме, вытеснило из меня всё — страх, боль, воздух.
Время стало вязким. Комната пропахла ржавчиной, мочой и мокрым камнем. Я не шевелилась. Не из-за кинжала. Не из-за пальцев Теда, впившихся в моё плечо так, что ногти прокололи ткань и вошли в мякоть.
Из-за него.
В проёме стоял Диамант.
Свет из коридора обтекал его силуэт, превращая в чёрный вырез на фоне тусклого золотистого мерцания факелов. Он не вошёл — он присутствовал, как присутствует трещина в стене: неподвижно, неизбежно. Плечи — широкие, неподвижные. Руки вдоль тела. Ни жеста, ни спешки.
Кинжал у горла, хватка Теда, скрип половиц, привкус крови на губах — всё перестало существовать. Осталось только его лицо.
Я знала эти черты. Линия челюсти — резкая, будто вырубленная из базальта. Скулы, на которых свет и тень сходились, как враждующие армии. Губы — чувственные, порочные, с жёстким изломом в углу, который я когда-то принимала за намёк на усмешку, пока не поняла, что это просто форма его презрения. Тени от ресниц ложились на скулы тонкими штрихами — как штриховка на карте местности, которую собираются сровнять с землёй.
Его глаза нашли меня.
Ярко-голубые. Цвет льда на глубине, где он уже не белый, а синий — прозрачный, плотный, смертельный. Я помнила этот цвет. Помнила, как он стоял надо мной, когда взял меня впервые — не спрашивая, не уговаривая.
Сейчас его глаза были такими же. Спокойными. Хирургически спокойными.
Холод продрал меня от рёбер до лопаток. Четыре месяца я училась обходиться без этого взгляда.
— Ни шагу ближе! Или я перережу ей глотку!
Голос Теда — хриплый, рваный, как ржавая пила по сырому дереву. Его рука дрогнула, и лезвие вошло глубже — на миллиметр, но я почувствовала, как кожа разошлась, как боль вспыхнула белой вспышкой за глазами. Я сглотнула — рефлекс, — и металл царапнул снова, вдоль, наискось, оставляя второй порез. Кровь побежала быстрее. Тёплая, липкая, она стекала в ложбинку между ключицами и дальше — вниз, по груди, пропитывая ткань.
Пульс стучал в ране. Я слышала его отчётливее, чем собственные мысли.
Диамант не двинулся.
Он перевёл взгляд на Теда. Секунду изучал его. Потом снова посмотрел на меня — и в этом взгляде я прочла то, от чего грудную клетку сдавило, будто её зажали в тиски и начали вращать винт. Он смотрел на меня так, как энтомолог смотрит на бабочку, уже пришпиленную к планшету, — с лёгким, прохладным интересом к тому, сколько ещё она будет дёргать крыльями.
— Допустим, — сказал он.
Голос — ровный, сухой, будто мы обсуждали сроки поставки зерна, а не мою жизнь, натянутую между лезвием и его безразличием.
— Но зачем? Ты всё равно отсюда не выйдешь.
Пауза. Он чуть склонил голову набок — птичий, нечеловеческий жест.
— Впрочем, убивай. Это твоё дело.
Раньше эти слова выбили бы из меня воздух. Теперь я услышала только их тон — ровный, аккуратный, каким говорят о вещи, которую можно заменить: эта не годится, возьмём следующую.
Я не стала искать в его лице трещину. Не потому, что выросла. Просто все счёты с его лицом остались в том сером утре, у машины, когда я стояла в дверях и ждала одного слова.
Кровь дошла до ошейника и темнела на чёрной коже.
Но я стояла прямо. Не дёргаясь. Чтобы он видел, кого держит Тед, и чтобы Тед под своей рукой чувствовал не тряпку, а живую, злую, считающую до десяти женщину.
Я больше не была ставкой в чужой игре. Ни в его, ни в Теда. Это оказалось холоднее, чем быть вещью, — и прочнее.
Я всё ещё хотела его. Это было хуже лезвия.
Диамант
1
Я замер на пороге. Впитывал каждую деталь. Воздух стоял густой, тяжёлый, пропитанный страхом и железистым привкусом крови. И ещё чем-то — горьким, едким. Пепел на языке. Так пахнет безысходность.
Тед вжался спиной в стену, будто хотел стать частью гнилых досок, врасти в эту сырую, провонявшую плесенью тюрьму. Кинжал в его руке подрагивал. Не от слабости — от ярости. Лезвие упиралось в горло Сильваны. На бледной коже уже проступила тонкая алая линия — беспощадная, точная, как приговор. Кровь набухла крошечными каплями и медленно поползла вниз по шее — туда, где под кожей бился пульс.
Мой взгляд скользнул ниже. На её шее по-прежнему был ошейник. Мой ошейник. Тяжёлая тёмная кожа, тускло поблёскивающие шипы, плотная хватка, обнимающая горло, как собственническая ладонь. Она не сняла его — ни после всего, что было, ни сейчас, когда чужой клинок прижимался к её коже прямо над пряжкой. Почему? Что-то шевельнулось внутри — не чувство, его отголосок, тёплый и колючий. Я задавил это сразу. Сантименты затуманивают взгляд. А в такой момент туман — смерть.
Сильвана стояла неподвижно. Почти не дышала. Лицо — бледное, восковое, с тёмными кругами у глаз и запёкшейся ссадиной на скуле. Но глаза горели. Упрямая, звериная решимость, от которой плавилась сталь. Я поймал себя на тени усмешки — холодной, едва уловимой. Даже сейчас она не сломалась. Не обмякла, не стала дрожащей куклой в чужих руках. В ней по-прежнему жила искра — обжигающая, неукротимая. Я намеренно отвёл взгляд. Сейчас она могла стать слабостью. А слабость острее любого клинка.
Мозг работал холодно. Тед загнан в угол, терять ему нечего — он мог перерезать ей горло одним рывком, без раздумий, просто чтобы утянуть за собой. Но если он отвлечётся — повернёт голову хотя бы на пол-оборота — я достану его броском. Расстояние подходящее. Реакция быстрее. Надо вывести его из себя. Разжечь гнев, заставить потерять контроль — но не слишком. Лишь на долю секунды. Этого хватит. В умении бесить людей мне нет равных. Я оттачивал это годами.
— Я ведь уже говорил тебе, — произнёс я нарочито лениво, будто мы обсуждали не жизнь и смерть, а скучный отчёт о налогах. — Ты безнадёжен. И своим поступком лишь доказал мои слова. Скажи — зачем? Покажи, что у тебя есть хотя бы зачатки логики. Или ты всерьёз рассчитывал, что я стану торговаться за её жизнь?
Лицо Теда исказилось. Черты заострились, скулы выступили резче, глаза потемнели — в них вспыхнул тот самый огонь, который я так старательно раздувал.
— Ты разрушил мою страну! — голос сорвался на хриплый крик, полный боли и бессильной ярости. Кинжал вжался глубже. — Сделал из моей невесты свою шлюху! Пытал моих соратников перед моими глазами, а потом сжёг их заживо!
Я едва сдержал усмешку. Эмоции захлёстывали его — это хорошо. Рассудок тонул, и я мог этим пользоваться.
— Всего-то? — равнодушное пожатие плеч. Медленный шаг — с ноги на ногу, незаметное смещение вбок, сокращение угла, дистанция таяла. — Ох, мне бы твои проблемы. Знаешь, в чём твоя главная ошибка, Тед? Ты слишком много думаешь чувствами и слишком мало — головой. Чувства — это слабость. А слабость — это смерть. Хотя не понимаю, как слабостью может стать женщина, которую ты даже не трахал.
— Ах ты!.. — вырвалось у Сильваны. Голос — резкий, возмущённый, с той самой ноткой ярости, которая всегда делала её живой. Даже с лезвием у горла.
Это почти повеселило меня. Не сломлена. В сознании. И злится — на меня. Отлично. Чем сильнее её гнев, тем тоньше нить его самообладания.
— Ну же, — я снова повернулся к Теду, растягивая слова, источая скуку, будто наблюдал за дешёвым ярмарочным представлением, — определился с дальнейшими действиями? Может, отпустишь её, и мы обсудим всё цивилизованно? Хотя нет… На что я надеюсь. Тебе же нужна драма. Показать, какой ты принципиальный. И безмозглый. Знаешь, что самое жалкое в тебе? Ты даже не можешь придумать что-то оригинальное. Убить свою бывшую невесту на глазах у соперника? Это же сюжет из третьесортной пьески. Тебя бы освистали даже в портовом балагане.
— Замолчи! — шипение, почти змеиное. Рука дрогнула — едва заметно, но я засёк. В глазах мелькнуло не ярость — отчаяние. Горькое. Беспомощное.
— О, наконец-то что-то живое, — усмехнулся я, позволив себе ледяной оскал. — А то я начал думать, что разговариваю с каменной статуей. Но нет. Всё-таки живой. Жаль, что ненадолго. Ты ведь понимаешь, что отсюда не выйдешь? Ни с ней, ни без неё. Я не оставляю свидетелей. Особенно таких громких.
Треск за спиной — сухой, резкий. Роланд должен был появиться тремя секундами раньше. Тед дёрнул головой, но лишь на миг. Хватка не ослабла — побелевшие пальцы впились в рукоять кинжала.
— Ждёшь подмоги? — хрипло засмеялся он. Без веселья. Только горечь и обречённость. — Так и знал, что ты не один.
Я стиснул рукоять своего кинжала. Холодный металл, гладкий, привычный — продолжение руки, продолжение воли. Нужно было действовать. Сейчас.
— Роланд! — голос резнул тишину. — Сзади!
Тед обернулся. Инстинкт. Всего мгновение. Этого хватило. Кинжал сорвался с пальцев — плавно, точно, без лишнего размаха, по идеальной дуге. Лезвие вошло в горло с глухим влажным звуком — коротким, окончательным. Тед захрипел. Выронил оружие. Пальцы скользнули по ране, по горячей крови — пытаясь удержать то, что удержать уже невозможно. Он рухнул на пол тяжело, без звука, словно весь его гнев и вся его боль вытекли вместе с кровью, впитались в грязные доски и стали ничем.
Шаг вперёд. Оценка. Идеально.
Жаль только, что не состоится у нас приватный разговор. А ведь было что обсудить. Я поднял взгляд.
Сильвана смотрела на меня. Широко раскрытые глаза, в них что-то среднее между ужасом и яростью. Странная, противоречивая смесь, от которой что-то натянулось внутри — туго, горячо. В её взгляде был вызов. И это нравилось мне куда больше, чем покорность.
— Жива? — коротко. Ровно. Без лишних интонаций.
Она сглотнула — резко, судорожно, — и выпрямилась, расправив плечи, словно сбрасывая с себя оцепенение. Кровь на шее ещё блестела, стекая к ошейнику, пропитывая кожу тёмными пятнами. Она бросила мне в лицо:
— Ты мог бы и раньше что-то сделать! Он чуть не перерезал мне глотку, пока ты стоял и разглагольствовал! Или ты получал удовольствие, наблюдая, как лезвие входит в мою кожу? Тебе ведь нравится смотреть, как я страдаю. Признайся.
Я позволил себе улыбку.
— Не хотел рисковать. Ты же знаешь — я всегда просчитываю ходы наперёд. Каждый. До самого конца. И, к твоему сведению, я не люблю, когда кто-то другой причиняет тебе боль. Это моя привилегия. Никто не смеет её отнимать. Даже идиоты с кинжалами и манией величия. Особенно идиоты с манией величия — они неаккуратны. Могли оставить шрам на твоей шее, а я предпочитаю, чтобы все шрамы на твоём теле имели моё авторство.
Она дёрнулась — от моих слов, от холода в моём голосе, от того, что я сказал правду. В её глазах мелькнуло что-то, чему она не хотела давать название. Я не стал задерживаться на этом. Время. Всегда время.
Сильвана
1
Дыхание рвалось из горла короткими хриплыми глотками, будто кто-то протащил по гортани мокрый песок. Пальцы дрожали. Я стиснула их в кулаки и спрятала руки в складках платья. Только не при нём. Гордость — единственное, что у меня осталось.
Роланд подошёл первым. Его лицо — открытое, немного обветренное — выражало ту неуклюжую тревогу, какая бывает у людей, не привыкших к нежности. Он тронул моё плечо — осторожно, кончиками пальцев, будто боялся обжечься. Прикосновение было тёплым и ровным, без подтекста, без яда. Просто рука живого человека.
— Сильвана, ты как? Держишься?
На секунду стало легче. Будто кто-то поднёс к обмороженным пальцам огонёк свечи. Я заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой — стежок на живую нитку. Но это было лучше, чем показать то, что клокотало внутри: ярость, стыд и тёмную, влажную тягу к человеку, стоявшему в стороне.
— Да. Всё хорошо. Спасибо, Роланд. Рада тебя видеть.
Он выдохнул, улыбнулся — просто, по-человечески, без двойного дна. Потом нахмурился, глядя на мою шею.
— Он порезал тебя. Кровь ещё идёт. Нужно перевязать, пока не поздно. У меня в седельной сумке есть чистые бинты.
— Не нужно, — я мотнула головой. — Царапина. Заживёт. У меня были раны и похуже.
— Были, — согласился он тихо. И в этом единственном слове прозвучало всё: и то, что он знал о клейме, и то, какой видел меня в Рокуэлле, и то, что не осуждал. — Но эта — на горле. А горло — не место для экспериментов. Позволь хотя бы обработать.
Я вздохнула. Спорить с Роландом было бессмысленно — в этом он был похож на своего приятеля. Только мягче. Намного мягче.
— Хорошо. Но потом.
Он кивнул. Отошёл на шаг, давая мне пространство. И я посмотрела мимо него.
Диамант стоял у стены — одно плечо прижато к холодному камню, нога небрежно скрещена. Курил. Дым поднимался от его губ и тянулся к потолку, извиваясь длинным бледным телом, и он следил за ним с тем ленивым вниманием, с каким хищник следит за движением чужой тени. Поза расслабленная — почти вызывающая. Но я видела, как перекатывались мышцы под тканью, как подобрана каждая линия тела. Сжатая пружина, притворяющаяся усталой.
Его лицо было бесстрастным. Будто всё произошедшее его не касалось. Будто он наблюдал за пьесой, где ему не досталось роли. Сердце корчилось. Обида — горячая, стеклянная, с острыми краями: как он мог быть таким после всего? После стонов, вбитых ему в плечо, после ночей, когда он владел каждым моим вдохом, каждым содроганием, когда его пальцы знали моё тело лучше, чем я сама? И тут же — тёмная, постыдная радость: он здесь, он рядом, его рука остановила смерть в дюйме от моего горла.
Я стиснула зубы. По вискам прокатилась тупая, вязкая боль.
Не показывать. Не выдать, как тянет броситься к нему, вцепиться в ткань его рубашки, найти под ней твёрдое, горячее тело, уткнуться лицом в шею — туда, где пульс и запах кожи — и не отпускать. Никогда. Но я помнила. Его последний взгляд — холодный, окончательный, как щелчок замка. Взгляд человека, который смотрит на вещь. Удобную. Заменимую.
Он докурил. Бросил окурок на каменный пол — тот ещё дымился, тлеющий красный зрачок — и раздавил каблуком. Одно движение. Точное. Бесповоротное. Поднял глаза на меня. И всё внутри вспыхнуло — кровь ударила в виски, дыхание оборвалось, в груди разлилось жидкое, обжигающее тепло, от которого заныло внизу живота. Он смотрел — внимательно, оценивающе, как меняла, взвешивающий монету на ладони. Потом сказал:
— Здесь больше нечего делать. А ты, — короткий кивок в мою сторону, властный, как жест хозяина, указывающего собаке место, — поедешь с нами.
Радость полыхнула — слепая, горячая, детская. Я едва не улыбнулась. Но память тут же ударила под рёбра: его спина, его холод, прощание. Обида вошла тонко и точно — стилетом между рёбер.
Нет. Не поддавайся.
Я выпрямилась. Расправила плечи, хотя они горели от напряжения. Голос вышел жёстче, чем я ожидала, — чужой, металлический:
— Нет. Я не поеду.
Бровь дрогнула. Едва заметно — как рябь на воде. В глазах мелькнуло что-то: раздражение, а может, тень усмешки — на его лице одно от другого не отличить.
— Тебе некуда идти. — Голос ровный, спокойный, как констатация погоды. — Деревня сожжена. Негде переночевать. Ты чувствуешь? — он чуть повёл подбородком в сторону окна. — Гарь. Она уже въелась — в волосы, в кожу, в стены. В само это место.
Я стиснула зубы до хруста. Он был прав. И от этого злость поднималась гуще — горячая, тяжёлая, как кипящая смола.
— Я разберусь. Спасибо за заботу, милорд. У меня есть варианты.
— Какие? — Роланд вмешался тихо, но твёрдо. Он стоял чуть в стороне — между нами, как мост, который никто не решается перейти. — Сильвана, я не спорю, ты взрослая. Но ты ранена. Почти без сил. Поедем вместе. Хотя бы до Рокуэлла. Там решим.
Я посмотрела на него. В его глазах было тепло — простое, без подтекста. И в этом тепле было что-то, от чего горло сжалось.
— Спасибо, Роланд. Правда. Но я не могу вернуться в Рокуэлл. Не после того, как он меня выставил. Не после всего.
— Тогда куда? — спросил он мягко. — Куда ты пойдёшь? На пепелище? В лес, где возможно бродят остатки наёмников? Одна, ночью, с порезанным горлом?
Я молчала. Он был прав. И я ненавидела это. Ненавидела то, что не могу ответить.
Диамант молча смотрел на меня. И от этого взгляда — неподвижного, раздевающего — кожа покрылась мурашками, а щёки обожгло жаром. Он не прикасался. Ему не нужно. Его глаза делали то, что другим не удаётся руками: стягивали с меня всё — платье, гордость, кожу — обнажая каждую мысль, каждый грязный, стыдный секрет. Он шагнул ко мне. Я замерла. Воздух между нами сгустился — тяжёлый, предгрозовой, заряженный.
Ещё шаг. И ещё. С каждым — сердце громче, тяжелее, гулкие удары в горле, в висках. А потом запах — его запах — накрыл меня: вишнёвый табак, гвоздика, корица. Он ударил в голову, как неразбавленное вино.
Осколки воспоминаний впились в плоть. Ночи, когда он сидел у моей постели, пока я проваливалась в сон. Его голос — низкий, бархатный — рассказывал истории о землях, которых я никогда не увижу. Его рука поправляла одеяло — и кожа под тканью горела. Его улыбки — редкие, почти невидимые, — которые он отдавал только мне. Я хранила их, как ворованные драгоценности.
— Значит, нет? — голос тихий. Мягкий. Почти нежный. Та самая интонация — от которой колени слабели, а низ живота наливался тяжёлым, ноющим теплом. Будто из-под ног выбили последнюю опору.
Я сглотнула. Не смотреть. Не смотреть ему в глаза. Но взгляд сам скользнул по лицу — линия челюсти, тень под скулой, изгиб губ, тёмные ресницы. Каждая черта — как прикосновение к содранной коже.
— Нет, — повторила я. Голос дрогнул.
Диамант вздохнул. Покачал головой. Пожал плечами — усталый, почти скучающий жест, будто спорить со мной ему наскучило, как наскучивает ветер, который дует всегда в одну сторону.
— Вечно тебе надо всё усложнять, — произнёс он с лёгкой усмешкой. Без злости. С чем-то тёплым и опасным на дне.
Его рука метнулась к моей шее. Два пальца — точно, уверенно — нашли точку под челюстью. Без колебаний. Без предупреждения. Движение — молниеносное, хирургическое. Я не успела испугаться. Не успела вздрогнуть. Мир потёк. Пол ушёл из-под ног, стены качнулись и поплыли, звуки отступили — далёкие, ватные, будто я погружалась в тёплую воду. Ноги подломились. Тело стало чужим — мягким, податливым, больше не моим.
Последнее, что я увидела — его лицо. Спокойное. Ни тени сомнения, ни тени сожаления. Холодная, абсолютная уверенность — и за ней, глубоко, как тень на дне колодца, что-то ещё. Что-то, на что у меня уже не хватило времени.
И странное, постыдное облегчение — тёплой волной — от макушки до пяток. Будто кто-то наконец забрал у меня право выбирать. Будто можно было перестать держаться — и упасть.
В его руки.
Глава 4
Глава 4.
Долг.
«Между нами было несколько шагов. Каждый — как по лезвию. И я сделала их все. Сама».
Диамант
1
Рассвет поднимался над развалинами медленно, неохотно — как труп, всплывающий со дна реки. Ночь скрывала больше, чем следовало. Я стоял на верхнем этаже мельницы у окна с выбитыми стёклами и смотрел, как грязно-лиловый свет заливает землю. Не свет — сукровица. Небо на востоке наливалось багровым, и в этом багрянце тонули остатки тьмы.
Воздух был густой, вязкий, пропитанный гарью и сыростью. Он оседал на языке пеплом, забивался в ноздри. Запах палёного дерева, мокрой глины и чего-то сладковатого, тошнотворного. Запах горелой плоти, если называть вещи своими именами.
Я перехватил Сильвану удобнее. Её тело обмякло, стало почти невесомым — но не хрупким. Даже без сознания в нём чувствовалась упрямая звериная сила: напряжённые мышцы под горячей кожей, как у хищника, который притворяется мёртвым и ждёт своего момента. Дыхание выровнялось — глубокое, ровное. От этого ритма в груди что-то странно сжалось. Не нежность. Что-то хуже.
Сжатие яремной вены — приём простой. Шесть-семь часов беспамятства, без вреда. Практично. Эффективно. Без драмы. Мы как раз успеем добраться до Рокуэлла, пока она не придёт в себя.
Ресницы отбрасывали угольные тени на бледные щёки. Пряди волос прилипли ко лбу — влажные, липкие от пота и чужой крови. Я поправил одну. Пальцы задержались. Мягкость. Ненужная мягкость, от которой кожу на загривке продрало ознобом. Что-то тёплое и неуместное шевельнулось внутри — солнечный луч в склепе, цветок, пробивающийся сквозь гниль.
«Не смей», — приказал я себе. Отдёрнул руку. Сентиментальность — роскошь, которую я не могу себе позволить. Не сейчас, когда воздух ещё тяжёл от крови и гари, а впереди — работа.
Роланд подошёл. Челюсть сжата, лоб в глубоких складках. Он всегда смотрел так, будто видел не меня, а мою тень — и эта тень ему не нравилась.
— Зачем ты это сделал? — спросил он, кивнув на Сильвану. Голос глухой, будто пробивается сквозь мокрую землю.
Я чуть приподнял бровь.
— Не хочу слушать её крики всю дорогу. Пусть спит, пока доберёмся до Рокуэлла. Она умеет быть невыносимой. Как капризный ребёнок, которому не дали конфету. Только вместо слёз у неё кинжалы.
— Я не о том. — Роланд шагнул ближе. Голос обрёл вес, как камень, падающий в колодец. — Зачем вести её в Рокуэлл? Она ясно сказала — не хочет. Ты видел, как она сопротивлялась. В её глазах была не злость. Гордость. И ты сейчас её топчешь.
Я усмехнулся — коротко, с ядом, который давно стал частью моего голоса.
— Она хочет. Просто не готова признаться. А главное — этого хочу я. Хочу развлечься с ней перед отъездом. Жизнь слишком коротка, чтобы отказывать себе в удовольствиях. Особенно когда удовольствие такое острое.
Последнее слово я произнёс медленно, перекатывая на языке, как виноградину перед тем, как раздавить. Роланд покачал головой. В глазах — усталое, обречённое: опять ты со своими играми. Он открыл рот, но я оборвал его взглядом.
— Идём, — бросил я, крепче прижав Сильвану к себе.
Её тело горячее. Жар пробивался сквозь ткань, обжигал грудь, рёбра, живот — даже сквозь мою броню равнодушия. Запах её волос ударил в ноздри, и я вдохнул глубже, чем следовало.
— Надо забрать детей из развалин. Они напуганы и голодны. А я не выношу детских слёз. Они звучат слишком похоже на раскаяние, а раскаяние мне ни к чему.
Роланд вздохнул. Смесь разочарования и смирения, горькая, как пепел. Он всегда так вздыхал, когда понимал: переубедить меня невозможно. А этого не получалось никогда.
Снаружи гарь стояла стеной. Ветер шевелил волосы Сильваны, бросал мне в лицо пряди, пахнущие потом и дымом. Её лицо белое, под глазами синеватые провалы, будто кто-то надавил пальцами на тонкую кожу. Губы потрескались. На скуле — подсохшая царапина, тёмная корочка крови, похожая на сломанную печать.
«Почему меня это волнует?»
Я отбросил мысль, как дохлую крысу, — брезгливо, двумя пальцами.
Лошади ждали в рощице неподалёку. Я устроил Сильвану впереди седла и закрепил ремнями — запястья, талию. Она не шевелилась. Дыхание ровное, глубокое. Тело тёплое и послушное, как чужое. Мне нравилось держать её такой — покорной, безвольной. Больше, чем следовало. Элендил обернулся, фыркнул — коротко, презрительно, — но возражать не стал. Даже конь знает, когда со мной лучше не спорить.
Роланд молча подошёл к своей лошади. Проверил подпругу. Поднял взгляд — тяжёлый, как надгробный камень.
— Ты понимаешь, что поступаешь нелогично? У неё есть чувства. Гордость. Воля. Ты выгнал её, а теперь силой везёшь с собой. Ты сломаешь её.
Я засмеялся — сухо, коротко. Звук вышел резким, как треск кости.
— Я не собираюсь её ломать. Просто хочу ещё раз поближе пообщаться. Напоследок. Бедняжке хотя бы будет что вспомнить. Может, напишет мемуары: «Как я провела незабываемую ночь с бессердечным мерзавцем». Звучит как бестселлер, не находишь?
Он не ответил. Только покачал головой — едва заметно. В этом движении читалась вся его усталость. От меня. От этой игры. От мира, который я ломаю и собираю заново, как ребёнок кубики.
Я тронул поводья.
— Поехали. Чем быстрее найдём детей, тем быстрее доберёмся до Рокуэлла. И тем быстрее я получу то, чего хочу.
Элендил шагнул вперёд. Сильвана качнулась в такт движению, прижимаясь ко мне плотнее. Член налился кровью. Блять. Не вовремя.
— Ты помнишь, — сказал я, не оборачиваясь, — как сказал мне: «Ты держись за неё. Крепко»? Помнишь, Роланд?
Пауза. Я слышал, как он напрягся в седле.
— Помню.
— Вот я и держусь. Крепко. Так крепко, что она без меня дышать не сможет. — Я усмехнулся. — Ты сам этого хотел. Я просто выполняю просьбу.
Роланд молчал. Долго. Потом вздохнул — тяжело, как человек, который понял, что его слова вывернули наизнанку и использовали против него.
— Я не это имел в виду.
— Знаю. — Я прижал Сильвану крепче. — Но это то, что ты получил. И это то, что я собираюсь сделать. Потому что ты был прав. Я не могу её отпустить. И не собираюсь. Не сегодня уж точно.
Элендил фыркнул, мотнул головой. Впереди показались развалины деревни — чёрные, обугленные, мёртвые.
Утро пахло страхом, железом и чем-то сладким — тем, что прячется за маской гордости Сильваны. Тем, что я собирался содрать с неё. Слой за слоем. До самого дна.
2
Запах ударил раньше, чем я увидел первое тело. Сладковатая, жирная вонь — разложение, смешанное с мокрой гарью, — расползалась по воздуху, липла к коже, оседала в горле едкой горечью. Элендил коротко всхрапнул, дёрнул головой, попятился. Даже конь брезгует.
Груда почерневших балок. Рассыпавшиеся камни. И тела — уже вздувшиеся, облепленные мухами, уже не похожие на людей. Просто мясо. Просто то, что осталось.
«Надо выслать сюда отряд Инквизиторов. Пусть закопают крестьян и разберут то, что осталось от поселения. Неэстетично. Да и запах портит пейзаж».
Я натянул поводья и окликнул — громко, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще, а не так, как обычно. То есть не так, чтобы от него хотелось забиться в щель:
— Рэйн! Мия! Выходите. Мы вернулись. Не пугайтесь. Хотя, признаться, после увиденного я бы на вашем месте боялся любого, кто заявится в эти руины.
Тишина тянулась несколько мгновений — вязкая, жирная, как дым над пепелищем. Я ждал. Не торопил. Пусть решают сами. Страх — интересная штука. Он либо парализует, либо заставляет бежать. Эти двое ещё не решили, к какой категории относятся.
Из-за груды камней показались две фигурки. Сначала осторожно высунулась Мия — тонкая, как тростинка, всё ещё замотанная в мой плащ. Огромные глаза на исхудавшем лице, в которых застыл тот первобытный, звериный страх, какой бывает у существ, впервые осознавших, что мир хочет их сожрать. За ней, чуть замешкавшись, вышел Рэйн — ещё более перепачканный, с коркой засохшей грязи на скулах, но с тем же настороженным взглядом. Цепким. Взрослым не по годам. Такие глаза бывают у дворовых псов — тех, которых уже били, но ещё не сломали.
«Дети. Всегда предсказуемые: страх, надежда, недоверие — написано на лицах, будто в дешёвой пьесе. И от этой прозрачности становилось почти неуютно. Как будто смотришь на оголённые нервы, и они ещё дрожат».
Рэйн первым заметил Сильвану — перекинутую через седло передо мной. Глаза расширились. Лицо озарилось такой неподдельной, такой отчаянной радостью, что на мгновение я почувствовал укол чего-то неприятного. Не раздражения. Скорее неудобство — от слишком яркого, слишком обнажённого проявления чувств. Не люблю этого. Не понимаю. И не хочу понимать.
— Госпожа Сильвана! Вы нашли её! — он подбежал ближе, чуть не споткнувшись об обломок стены. — А что с ней? Она… она в порядке?
— Устала, решила немного поспать по дороге, — я похлопал Сильвану по плечу. Жест вышел небрежным — успокаивающим для мальчика, но лишённым тепла. Как похлопывание по шее лошади. — Ничего страшного. Она поедет ко мне в гости, и вы тоже. Там о вас позаботятся, накормят, дадут тёплые постели. Всё будет хорошо. В отличие от тех, кто устроил здесь эту бойню. Но они уже никого не побеспокоят.
Я растянул губы в улыбке. Рэйн отступил на полшага. Инстинктивно. Правильно. Умный мальчик.
Мия молча подошла к Роланду. Подняла на него глаза — снизу вверх, как смотрят на статуи святых в храме. Он улыбнулся, протянул руку:
— Ну-ка, малышка, залезай вперёд. Не бойся. Не уроню.
Рэйн, всё ещё поглядывая на бессознательную Сильвану, неуверенно встал рядом со мной.
— А я? — тихо.
— Сзади, — я хлопнул по седлу. — Держись крепче. И не вздумай упасть — возвращаться за тобой у меня нет ни времени, ни желания.
Мальчишка ловко забрался на лошадь и вцепился в рубашку. Я почувствовал его маленькое тело за спиной — жёсткое от напряжения, горячее, скрученное в тугой узел из страха и голодной надежды. Готовое в любой момент сорваться в бегство. Мысленно я усмехнулся: как будто я не смогу удержать и его, и Сильвану, и всю эту жалкую компанию одной рукой.
«Бедные крошки. Верят, что мир полон добрых спасителей. Как мило. Как наивно. Но напрасно».
Мы тронулись. Сильвана всё ещё спала, но пальцы её слегка шевелились — медленно, слепо, будто пытаясь ухватить что-то. Реальность. Сон. Мою рубашку.
— Диамант… — прошептала она вдруг. Отчётливо. Как наяву.
Я замер. Пальцы сжались на поводьях. «Значит, даже в забытье она продолжает проклинать меня. Или звать. Иногда это одно и то же».
Я украдкой скользнул взглядом по её лицу: бледное, расслабленное, с тёмными полукружьями под глазами и запёкшейся ссадиной на скуле. Но даже во сне в чертах читалось упрямство — резкая линия скул, жёсткий изгиб губ, тень нахмуренных бровей. Как будто и не спит вовсе, а просто притворяется, чтобы не показывать, как ей на самом деле хочется быть здесь. Рядом. Со мной.
Я вспомнил, как она смотрела на меня перед тем, как потерять сознание: глаза горят, губы сжаты, скулы заострились от ярости — вся один сплошной вызов, одна сплошная натянутая струна. И всё же она хотела поехать со мной. Я видел это. По блеску в зрачках, по тому, как дрогнули её пальцы, когда я подошёл ближе. По тому, как участилось её дыхание — едва заметно, но я всегда замечаю.
Гордость. Такая хрупкая конструкция. Стоит надавить в нужном месте — и она рассыплется, как эти руины позади нас. А нужное место я знаю.
Я действительно был не слишком добр, когда отправлял её из Рокуэлла. И не собирался встречаться с ней снова. Но обстоятельства решили за нас — а я никогда не спорю с обстоятельствами, если они несут мне то, чего я хочу. Она, конечно, поупрямится. Будет фыркать, огрызаться, строить из себя неприступную. Но отдаст мне всё. Потому что хочет этого сама — глубоко внутри, под всеми слоями гордости и обиды, там, где тлеет тёмное, голодное, ненасытное. Где она ненавидит себя за то, что её тело отзывается на мой голос, на моё прикосновение, на сам мой запах, прежде чем она успевает это запретить. В этом мы похожи. Оба играем. Оба знаем правила. Только я всегда выигрываю. А она — всегда проигрывает красиво.
Дорога до Рокуэлла заняла около шести часов. Солнце взошло окончательно, но к концу нашего пути уже стало опускаться. Горизонт выглядел так, будто за ним догорал ещё один мир. И на фоне этого алого зарева проступили знакомые очертания замка — высокие башни, мощные стены, каменные зубцы, чёрные против пурпурного неба, словно застывший оскал хищника, терпеливо ждущего добычу.
— Это же… — голос Рэйна за спиной сорвался на полушёпот. — Это Рокуэлл. Замок герцога Валентайна.
Пауза. Пальцы впились в мой плащ сильнее.
— Он нас убьёт. Или замучает до смерти.
Я не сдержал короткого смешка.
— Да-да, и съест на завтрак. Он ещё и детьми питается, вы разве не слышали? Особенно любит тех, кто задаёт слишком много вопросов. Но пока что просто приглашает вас в гости. Так что не волнуйся — сегодня ты в безопасности. По крайней мере, пока.
Рэйн замер. Я чувствовал, как всё его тело каменеет. Тишина. Потом — медленный, страшный выдох. Он понял.
— Я герцог Валентайн, — подтвердил я уже серьёзнее, обернувшись к нему вполоборота. — И если что — я шучу. Вы в безопасности. Поверь мне. — Пауза. Подмигнул. — Хотя кто знает, что может случиться завтра?
Роланд бросил на меня короткий взгляд — что-то среднее между осуждением и невольной усмешкой. Я пожал плечами. Чёрный юмор — лучшее лекарство от страха. Или, по крайней мере, превосходный способ показать, кто здесь хозяин.
Я направил Элендила к воротам. Стража узнала меня, выпрямилась, отдала честь — резко, чётко, с тем оттенком рвения, который появляется у людей, когда они одновременно верны тебе и боятся тебя. Ворота медленно распахнулись. Петли исторгли тягучий, почти стонущий скрип — звук, от которого хочется поморщиться и который я втайне люблю. Голос моего дома. Точнее — места, которое было моим домом эти два года.
Мы въехали во внутренний двор — просторный, вымощенный серым камнем, с фонтаном посередине, в чаше которого стояла тёмная неподвижная вода. Клумбы по сторонам ещё спали — только чёрная земля и голые стебли, ждущие тепла, которое в этих краях всегда приходит слишком поздно.
— Вот мы и дома, — произнёс я негромко, оглядываясь. — Теперь пора устроить вас всех поудобнее. И разбудить одну упрямую особу, которая, кажется, слишком долго дремлет. Хотя, может, ей там и правда лучше, чем в реальности?
Рэйн, уже немного осмелев, оглядывался вокруг с любопытством. Мия, прижавшаяся к Роланду, впервые улыбнулась — робко, едва заметно, как первый луч солнца после долгой бури. А Сильвана всё так же безмятежно спала, не подозревая, что её ждёт, когда она очнётся в знакомых ей покоях Рокуэлла.
«О, это будет интересно. Очень интересно».
Сильвана
1
Я приходила в себя не потоком — рваными обрывками, болезненными, как осколки под кожей. Глаза ещё были закрыты, а память уже работала, выбрасывая картины одну за другой. Нападение наёмников Теда на деревню. Резня. Крики, сплавленные в один нескончаемый вопль, и огонь — жадный, ненасытный, — пожиравший дома, дерево, кости, судьбы. Запах гари всё ещё стоял в горле. Металлический привкус крови оседал на языке тяжёлой плёнкой, царапал нёбо, и я не могла понять, помню ли я его — или чувствую прямо сейчас.
Потом — мельница. Плен. Холод стен, проникавший не в кости даже — глубже, в сам костный мозг. Страх, липкий и всепроникающий, как ядовитый туман, от которого немеют пальцы и перестаёт работать разум. И наконец — Диамант. Роланд. Голос, произнёсший: «Ты поедешь с нами». Мой отказ — упрямый, отчаянный, бессмысленный. Его шаг ко мне. А потом — темнота. Густая. Бездонная. Проглотившая всё.
«Что он сделал?»
Мысль пронеслась в голове, и пальцы сами нашли край покрывала, вцепились в него. Ткань оказалась тяжёлой, бархатной, холодной — такой холодной, будто впитала в себя весь зимний воздух замка. Внутри всё сжалось. Тревога — да. Но под ней, глубже, — что-то иное.
Я открыла глаза.
Кровать. Огромная, тёмного дерева, с резным изголовьем — витиеватые узоры, похожие на когти хищной птицы, вцепившейся в добычу. Я узнала её мгновенно. Та самая. На ней он четыре месяца назад сделал меня женщиной — лишил не только невинности, но и всех иллюзий о том, что боль и наслаждение существуют раздельно. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты наполовину, пропускали тусклый, болезненный свет, и он ложился на каменный пол рваными полосами, похожими на следы когтей. Зеркальный потолок отражал кровать, мою фигуру на ней, линии холодного интерьера — умножал пространство и одиночество, превращая комнату в ловушку, где не спрятаться даже от собственного отражения.
Запах. Вишнёвые сигареты и сандал — сладковатый, тёплый, тёмный. Он висел в воздухе, как невидимая паутина, и я вдохнула его прежде, чем успела запретить себе это сделать. Запах Диаманта. Его аура — власть, опасность, обещание чего-то, от чего хочется одновременно кричать и раздвинуть колени. Он будил во мне слишком многое: вечера у камина, его тихий голос, рассказывающий истории, пальцы, рассеянно перебирающие мои волосы, — и тут же, без перехода — холод, отчуждение, боль, вбитую в тело так глубоко, что она стала неотличима от удовольствия. Две стороны одной монеты. Нет — одна сторона. Просто я слишком долго не хотела этого видеть.
«Я в Рокуэлле. В его спальне».
Мысль обожгла изнутри, как глоток кипятка. Привёз. Всё-таки привёз. Сделал по-своему — как делал всегда. Но страха не было. Совсем. Вместо него — тепло, поднимающееся от груди к горлу, заставляющее пальцы дрожать, а кожу гореть, будто по ней провели раскалённым шёлком. Дыхание участилось. Щёки пылали.
«Спокойно. Это реакция тела. Не чувства».
Но сердце колотилось так, словно хотело пробить рёбра и броситься к нему — через комнату, через четыре месяца, через всё, что он со мной сделал.
«Кого я обманываю?»
Я резко отвернулась к стене.
«Нельзя поддаваться. Нельзя».
Перед глазами встало его лицо — холодное, отстранённое, безжалостное. Утро, когда он сказал, что всё кончено. Слова — как приговор, высеченный в камне. Боль пронзила грудь, свежая, будто это случилось вчера, будто рана и не думала затягиваться. Я тряхнула головой.
«Нет. Больше никогда».
— Не нужно притворяться спящей, дорогая.
Голос. Низкий. Спокойный. С насмешкой, которая царапала слух, как лезвие по стеклу.
— Я прекрасно знаю, что ты проснулась.
Я повернулась.
Он сидел в глубоком кресле у камина — расслабленно, нагло, откинувшись на спинку так, будто владел не только этой комнатой, но и каждой секундой моего существования. Чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая до середины груди, обнажала бледную кожу, на которой плясали отсветы пламени — золотые по белому, как ожоги на мраморе. Чёрные волосы рассыпались по плечам, и он выглядел не как благородный лорд — как хищник, пресыщенный охотой, но ещё не решивший, отпустить добычу или доесть. Вишнёвая сигарета между длинных пальцев. Дым поднимался к потолку тонкой змеёй, на мгновение окутывая его лицо полупрозрачной вуалью, — и сквозь эту вуаль на меня смотрели глаза цвета зимнего неба. Ярко-голубые, пронзительные.
Жар прилил к щекам, разлился по шее и груди алыми пятнами. Я сцепила зубы так, что в висках стучало, и вцепилась взглядом в резной узор на стене — якорь, спасательный круг, что угодно, лишь бы не смотреть на него.
«Ты не влюблённая дурочка. Ты Сильвана. Ты сильнее этого».
— Я сказала, что не хочу ехать с тобой, — голос вышел ровнее, чем я ожидала. Почти твёрдый. Почти.
Нельзя очаровываться — ни этими глазами-осколками, ни уверенной улыбкой, таящей обещание боли и наслаждения в равных долях, ни хищной грацией тела, привыкшего к власти и подчинению. Плата за это очарование в прошлый раз оказалась слишком высока: разбитые надежды, пустота, осознание, что для него я — игрушка. Взять, сломать, выбросить.
— Я тебя прекрасно слышал, — он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул алым, как крошечный зрачок демона. Дым скользнул по его лицу, на мгновение стирая черты, но взгляд остался — насмешливый, ленивый, беспощадный. — И даже принял к сведению. Только мы оба знаем, что твоё «не хочу» не всегда соответствует тому, чего ты на самом деле хочешь. — Пауза. Короткая, точная, как удар. — Особенно в том, что касается меня.
Он выпустил дым в сторону — тонкая струйка рассеялась в воздухе призрачным обещанием — и наклонился вперёд, опираясь локтем о подлокотник. Шёлк рубашки натянулся на плечах, обрисовал рельеф мышц — тот самый, который я когда-то изучала пальцами, губами, языком, запоминая каждую впадину, а теперь запрещала себе даже вспоминать. Я задержала дыхание. Воздух застрял в груди — тяжёлый, горячий, — и я одёрнула себя, уставившись в потолок, будто отражение могло спасти меня.
— К тому же я подумал, что тебе будет стыдно, — продолжил он, и в его голосе слышалась уже не усмешка — издёвка, тонкая и точная, как остриё кинжала между рёбер. — Если ты не поблагодаришь меня за спасение. У тебя же, в отличие от меня, есть стыд и совесть.
Он чуть склонил голову, и свет камина высветил скулу, тень под ней, уголок рта, изогнутый в полуулыбке.
— Разве нет?
2
— Спасибо, — сквозь зубы. Слово вышло колючим, как осколок кости. И тут же — хлыстом по нервам — память выжгла перед глазами картинку: Рэйн и Мия. Перепуганные мордашки, мокрые от слёз. Пальцы, вцепившиеся в мою юбку так, что ткань трещала. Они прибежали ко мне за помощью, а я обещала, что всё будет хорошо. Солгала привычно, как дышала, — и спрятала их в подвале за минуту до того, как Тед забрал меня.
Я села рывком, вцепилась в покрывало.
— Перед тем как Тед увёл меня, ко мне подбежали двое детей. — Голос дрогнул, но я не позволила ему сломаться. — Я спрятала их в подвале. Они искали убежища от резни. Я понимаю, что тебе нет дела, но, Диамант, пожалуйста…
Он поднял ладонь. Небрежно. Почти лениво. Но жест обрубил мои слова чище ножа — в нём читалась привычка останавливать людей одним движением, привычка, въевшаяся в мышцы.
— Да, я знаю. Рэйн и Мия, — голос ровный, будничный, будто он перечислял содержимое шкатулки, а не называл имена двух детей, чудом избежавших смерти. — Двое мелких, которых кто-то до дрожи в коленках напугал одним моим именем. Мы нашли их. Они в Рокуэлле.
Я уставилась на него. Этого я не ожидала. Совсем.
Что-то в груди треснуло — глухо, тяжело, как лёд на реке в первый тёплый день. Трещина прошла глубоко, неровно, и сквозь неё хлынуло тепло — обжигающее, пугающее, ненужное. Я не хотела чувствовать к нему благодарность. Не хотела чувствовать к нему ничего.
— Они… живы? — голос сломался на полуслове. Каждый слог — осколок, который я выплёвывала, раня себе рот.
Диамант кивнул. Слёзы обожгли глаза — тяжёлые, едкие. Я отвернулась. Сжала покрывало в кулаках, выкручивая ткань, словно пыталась выжать из неё хоть каплю покоя.
— Спасибо, — повторила я твёрже. Голос всё равно дрожал — предатель. — Правда. Спасибо.
Он снова кивнул. И в уголках его губ мелькнуло нечто — не улыбка. Оскал.
— Не волнуйся. Ты ещё успеешь меня отблагодарить.
Двусмысленность ударила под дых. Меня бросило в дрожь — не от страха. От чего-то худшего.
Он был единственным, кто вызывал это: смесь ужаса и голода, от которой хочется одновременно бежать и раздвинуть перед ним ноги.
Я выпрямилась. Пальцы подрагивали.
«Спокойно. Дыши. Считай до пяти».
Цифры путались, сливались в гул, а сердце колотилось в ушах — глухо, тяжело, как кулак в запертую дверь.
— Дай сигарету, — выпалила я. Голос хриплый, надломленный — чужой. — Пожалуйста.
Мне нужен был якорь. Что-то, что пахло бы не его кожей и не опасностью, а просто дымом и горечью — понятной, ручной.
Диамант приподнял бровь — едва заметно, но выразительно, как штрих тушью. Секунду он изучал меня, разбирал взглядом на волокна, потом хмыкнул — сухо, коротко — и достал пачку. Вытянул сигарету, щёлкнул зажигалкой и протянул мне. Медленно. Нарочито. Растягивая момент, будто передача огня из его рук в мои была ритуалом подчинения.
— Давно куришь? — он смотрел, как я беру сигарету. Его взгляд скользил по моим пальцам, задерживался на дрожащих кончиках, впитывал. Я чувствовала этот взгляд кожей.
— Недавно, — я не подняла глаза.
Пламя дрогнуло, отразилось в его зрачках двумя крошечными кострами.
— Я не собираюсь читать лекцию о вреде дурных привычек, — в голосе скользнула насмешка, перемешанная с чем-то почти тёплым, почти нежным — как мягкая подкладка у стального капкана. — Это было бы лицемерием. Просто интересно.
Я затянулась и не ответила. Горький дым царапнул горло, осел в лёгких знакомой тяжестью. Я начала курить после того, как он отослал меня. Сигарета стала якорем — единственным напоминанием, что я сама выбираю, когда и как сгорать.
Диамант смотрел на меня — и в его взгляде не было насмешки. Что-то тёплое, почти интимное, будто мы делили не комнату, а тайну, которую ни один из нас не решался назвать вслух. Потом он поднялся — движение текучее, хищное, ни одного лишнего жеста — подошёл к столику у окна и налил в два бокала изумрудную жидкость. Она качалась в стекле — густая, маслянистая, как яд, прикидывающийся лекарством.
— Составишь компанию? — он протянул бокал. — Раз уж ты теперь мой союзник в дурных привычках. Да и поможет снять стресс после пережитого.
Я смотрела на бокал. На его пальцы, обхватившие ножку. На него.
«Не поддавайся. Не иди на поводу. Он играет с тобой».
Но глубже — глубже, чем осторожность, глубже, чем разум, — ворочалось тёмное, жадное любопытство. Оно шептало: сделай шаг. Узнай, насколько глубока пропасть. Желание перестать сопротивляться — хотя бы на выдох — накатывало волнами, сбивало дыхание, размягчало кости. Да и что я теряла? Себя? Я потеряла себя в ту ночь, когда впервые увидела его.
— Куда больший стресс я ощущаю от твоего присутствия, — бросила я колко, как лезвие. Но взяла бокал. Глотнула. Горько, терпко — полынь, сухие травы и что-то пряное, от чего язык немел. Тепло разлилось по венам мгновенно, приглушая дрожь, но не убирая напряжение.
Диамант усмехнулся. Откинулся в кресле, сделал глоток, и я заметила, как его кадык дрогнул — единственный знак того, что он тоже живой, тоже из плоти, а не из камня и тени. В его глазах плясало что-то неуловимое — насмешка, азарт, голод.
— Значит, будем считать это испытанием на прочность, — его голос звучал так, будто он уже знал исход. Будто я была не противницей, а добычей, которая ещё не поняла, что капкан уже захлопнулся. — Выдержишь — получишь приз.
Я нахмурилась, натягивая маску равнодушия, — но губы дрогнули, и улыбка выскользнула сама: дерзкая, отчаянная, самоубийственная.
— Какой ещё приз?
— Узнаешь, — он опустил голос на полтона, и это короткое слово прозвучало как обещание — тёмное, влажное, от которого по коже побежали мурашки, а внутри всё сжалось в тугой, нетерпеливый, голодный узел.
3
— Не надо мне твоих сюрпризов, — ответила я голосом, который сама едва узнала: тонким, стальным, будто выточенным из промёрзшего железа. — Отпусти меня. Я хочу уйти.
Диамант уставился на меня так, будто вскрывал взглядом слой за слоем, добираясь до мяса под кожей. В его глазах мелькнуло что-то нечитаемое: не насмешка, не любопытство — что-то голоднее. От этого по позвоночнику прополз холод, влажный и липкий, словно язык змеи по обнажённой шее. Я заставила себя не отводить взгляд. Внутри всё скручивалось в тугой жгут — но он этого не увидит. Не дождётся.
— И куда ты пойдёшь? — спросил он тихо.
— Куда угодно.
Я поднялась. Отставила бокал на столик — хрусталь звякнул о чёрный мрамор, и звук отозвался внутри, как удар по оголённому нерву. Пальцы тряслись. Ладони взмокли.
— Лишь бы подальше от тебя.
Он усмехнулся. Коротко. Одним углом рта. И в этом движении было столько спокойной, нечеловеческой власти, что у меня перехватило дыхание — будто кто-то сомкнул пальцы вокруг сердца и сжал. Не отпуская. К горлу подступил ком — горький, колючий, пропитанный обидой. Я стиснула зубы. Не показывать. Ни ему. Ни себе.
— Что ж, — он откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Поза вышла небрежной, но под тканью рубашки перекатывались мышцы. — Я упрощу тебе задачу. Лагерт умер. Завтра я улетаю в Леброн — принимать корону, которая принадлежит мне по праву.
Мир треснул. Звуки провалились куда-то глубоко, словно комнату залило водой. В груди разлилась тяжесть — густая, смоляная, сковывающая рёбра. Комната качнулась. Я вцепилась в край стола. И поняла с жестокой, хирургической ясностью: я больше никогда его не увижу. На этот раз — действительно никогда.
Я злилась. Всё во мне кричало — беги, держись подальше, забудь. Но другая часть, та, что так отчаянно притворялась сильной, вдруг взвыла, как раненое животное. Теперь всё уйдёт вместе с ним. Растворится. Останется гнить где-то в памяти.
Я сглотнула — ком в горле царапнул, как битое стекло. Тишина между нами сгустилась. Чтобы не дать голосу сломаться, я выпалила первое, что пришло на язык:
— А как отреагировала твоя жена? Принцесса Амаранта, кажется?
Щёки вспыхнули. Жар прокатился от скул до ключиц, обжигая, выдавая. Вопрос прозвучал жалко — надтреснутый, почти завистливый, — и обнажил всё то, что я пыталась похоронить. Я замерла. Мысленно ругнулась. Отвела взгляд — но поздно. Диамант заметил. Его зрачки чуть сузились, как у кота, учуявшего кровь. Он нашёл трещину в броне — и теперь не отступит.
Он пожал плечами. Тряхнул головой — так стряхивают пепел с сигареты.
— Мы разводимся.
Просто. Буднично.
Я шагнула вперёд — раньше, чем успела себя остановить. Забыла про холод, про решимость, про всё. В груди полоснуло — острое, сладкое облегчение, смешанное с горечью, от которой хотелось одновременно рассмеяться и разрыдаться.
— Но ты был женат всего четыре месяца, — вырвалось у меня. Не вопрос. Обвинение.
— Более чем достаточно, — он усмехнулся, и в этой усмешке проступила усталость, как ржавчина на клинке. — Я окончательно убедился: брак не для меня. Хотя, признаться, никогда в этом и не сомневался. Женюсь снова, лишь когда понадобится законный наследник. А мне двадцать один. Время есть.
Внутри что-то оборвалось. Тонко. Беззвучно. То ли надежда — хрупкая, прозрачная, которой я не давала имени. То ли страх потерять то, что, возможно, никогда мне не принадлежало. Перед глазами промелькнуло будущее: он на троне в Леброне, холодный, мраморный, недосягаемый. Я — где-то далеко, выжигающая его из памяти, деталь за деталью, как вытравливают татуировку с кожи. А между нами — пропасть.
«Нет. Он этого не увидит».
Я сжала кулаки. Заставила себя улыбнуться. Криво. Вымученно. Так улыбаются, когда между рёбер уже стоит нож.
— Желаю счастливой дороги и удачного правления, — голос звучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё горело, разъедало, рвало на части. — Я рада, что ты возвращаешься домой. Знаю, как ты скучал по Леброну.
Диамант смотрел на меня. Долго. Неподвижно. Насмешка стекала с его лица, как воск со свечи, обнажая что-то иное — жёсткое, напряжённое, грозовое. Он поднялся — движение текучее, хищное, перетекающее из неподвижности в угрозу без единого лишнего жеста — и шагнул ко мне. Ещё шаг. Ещё. Пространство между нами сжалось, и вместе с ним сжались мои лёгкие.
— Рад твоему пониманию, — голос упал до шёпота. Не благодарность. Приговор. — Но мне нужно другое. Я хочу, чтобы ты скрасила мне эту ночь. Последнюю ночь. А ты знаешь — я всегда получаю то, что хочу.
Слова упали между нами, как камни. Тяжёлые. Неотменимые.
Я замерла. Гордость кричала — уходи. Обида шипела — не смей. Страх стискивал горло. Но глубже — под всеми слоями, под бронёй, под яростью, под болью — пульсировало другое. То, что заставляло меня искать его силуэт в любой толпе, впитывать обертоны его голоса, коллекционировать мгновения, когда маска падала и он становился настоящим. Не желание. Голод. Тёмный. Неукротимый.
Моё тело узнавало своего хозяина — до того, как разум успевал возразить. Внизу живота разлился жидкий жар, пульсирующий в такт сердцу, а кожа горела так, словно он уже провёл по ней пальцами — медленно, с нажимом, оставляя следы, которые не увидишь, но будешь ощущать ещё долго.
4
Я собирала последние силы, стараясь не поддаваться жару, вспыхнувшему после его слов. Он разливался по бёдрам, поднимался к рёбрам, обжигал горло. Колени дрожали. Дыхание сбилось. В висках стучала кровь — гулко, настойчиво, — напоминая, что я всё ещё жива. Всё ещё способна сгорать.
Я заставила себя выпрямиться. Расправила плечи. Посмотрела ему прямо в глаза — и вложила в этот взгляд всё: вызов, боль, отчаяние. И то, что пряталось за яростью, — безымянное, запретное.
— Ты действительно псих, если хоть на секунду подумал, что я соглашусь.
Голос вышел резче, чем я рассчитывала. Ломкий. Как треснувшее стекло, из-под которого сочится кровь. В нём было слишком много всего — четыре месяца тишины, четыре месяца бессонных ночей, четыре месяца ненависти, застывшей в груди свинцовой коркой.
Диамант пожал плечами. Полумрак спальни лежал на его лице неровными тенями, только подчёркивая яркую, вызывающую красоту. На губах играла усмешка — ленивая, привычная, — но взгляд оставался хищным, как отблеск ножа, повёрнутого к свету. Он наслаждался. Моей борьбой, моим сопротивлением — смаковал их, как вино, которое долго ждал.
— Ну, ты тоже не образец нормальности, — произнёс он спокойно. — Влюбиться в садиста, да ещё и признаться ему — такое себе доказательство адекватности.
Кровь ударила в лицо. Кожу опалило — от скул до ключиц. Внутри всё стянулось — гнев и стыд, сплавленные воедино, неразделимые. Гнев — потому что он посмел вытащить наружу то, что я похоронила под слоями безразличия. Стыд — потому что он прав. И я это знала. Знала так же точно, как чувствовала собственный пульс — частый, предательский — между бёдер.
— Это было помутнение рассудка. — Я сглотнула. — Оно прошло. Давно.
— Конечно, прошло.
Его взгляд опустился на мою шею. Медленно. Осязаемо. Он не касался — но кожа под ошейником вспыхнула, будто его пальцы уже легли на горло.
— Всё ещё носишь мой подарок, — голос стал мягче, глуше, и в этой мягкости было что-то непристойное, интимное, отчего по позвоночнику прокатилась волна — холод и жар одновременно.
Я замерла. Нежность? Или издёвка, натянутая на ласку, как перчатка на кулак?
— Он тебе идёт. Подчёркивает линию шеи. — Усмешка — короткая, жёсткая, разбившая хрупкий момент. — Хотя дело, конечно, не в эстетике. Ты понимаешь, о чём он на самом деле.
Пульс рванулся. Ладони стали влажными, липкими.
«Дыши. Считай до пяти».
Цифры путались, рассыпались, а в горле стоял ком, и глаза жгло от непролитых слёз. Гнев. Стыд. Отчаяние. Они не чередовались — они топили одновременно, тянули на дно. Я дёрнула ошейник, пытаясь ослабить его хватку. Кожа под ним горела — раскалённая полоса, вжавшаяся в плоть.
— Не твоё дело, что я ношу, — бросила я и спрятала руку за спину, будто это могло что-то скрыть.
Поздно. Его губы дрогнули.
— Разумеется. — Диамант кивнул с нарочитой учтивостью. — Хватит театра. Мы теряем время. Подойди ко мне.
Спокойно. Почти мягко. Но под мягкостью — приказ, тяжёлый, как рука на загривке. Мышцы напряглись, тело окаменело, а внутри разгорелась война: одна часть меня хотела шагнуть вперёд, упасть в его близость, в удовольствие, в боль, которую он причинит, — потому что я знала: она будет, и от этого знания низ живота сводило тягучей, мокрой судорогой. Другая часть молила бежать, выжечь его из памяти калёным железом. Первая побеждала. Слишком яркими были воспоминания о его руках. Слишком влажным — желание, предающее разум.
Я покачала головой.
— Нет. — Слово вышло хриплым, надломленным, почти беззвучным — выдох, а не слово. — Не стану.
Диамант смотрел долго. Его взгляд скользил по моему лицу, по напряжённым плечам, по дрожащим пальцам — разбирал меня на части, каталогизировал, собирал заново по собственным чертежам. В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — раздражение? Восхищение? От этой мысли внутри всё перевернулось. Восхищение — мной? Той, что столько раз пыталась оттолкнуть его, ненавидела, презирала — и возвращалась, как мотылёк к пламени, зная, что крылья уже обуглены?
— Хорошо. — Он улыбнулся, и улыбка эта мне не понравилась. Или — слишком понравилась. — Тогда повторим нашу первую ночь. Можешь снова кинуть в меня вазой. — Он кивнул в угол, где на каменном постаменте стояла новая массивная фарфоровая ваза — её белизна в полумраке казалась мертвенной, как обнажённая кость. — Не поможет, но хотя бы совесть будет спокойна: сопротивлялась как могла. А потом прочтёшь мне очередную лекцию про «избил и изнасиловал». Я послушаю. Обещаю.
Та ночь. Эта комната. Мой страх, моя ярость, мои попытки сопротивляться. Не столько ему, сколько себе самой. Ваза, взорвавшаяся об стену в дюйме от его виска, — осколки разлетелись по полу. Его смех — низкий, хриплый, почти восхищённый. Его руки — жёсткие, непреклонные, вжимающие меня в постель с такой силой, что матрас прогнулся. Запах его кожи. Тогда я была уверена, что ненавижу его. Но даже тогда что-то трепетало при звуке его голоса — предательски, неукротимо. Тогда я кончила впервые в жизни — несмотря на боль, на ужас, на сопротивление, — кончила так, что прикусила губу до крови и выгнулась под ним, задыхаясь от собственного крика. Память об этом жгла. Смешиваясь со стыдом, она превращалась в яд.
— Ты думаешь, это смешно? — в голосе было больше горечи, чем гнева. Едкой, разъедающей. — Думаешь, повторив те же слова, те же жесты, вернёшь то, что было?
Он поднялся с кресла — одним движением — и шагнул ко мне. Расстояние между нами сжалось. Воздух сгустился, налился электричеством — я чувствовала его на коже: лёгкое покалывание, поднимающее волоски на предплечьях. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего.
— Я не пытаюсь ничего вернуть, — сказал он тихо, почти шёпотом, и голос обволакивал, проникал под кожу, оседал в крови, как медленный наркотик. — Мне это не нужно. Я пытаюсь понять. Почему ты до сих пор здесь? Дверь открыта. Никто не держит тебя в Рокуэлле силой. Но ты не уходишь. Даже взгляд отвести не можешь. — Он наклонился ближе — его дыхание коснулось моей щеки, горячее, влажное. — Потому что не хочешь. Сопротивляется только разум. А тело… — его голос упал до хриплого шёпота. — Тело хочет меня. Как тогда. Как сейчас. Я чувствую это отсюда.
Я замерла. Его слова вскрывали меня, как скальпель — точно, безжалостно, слой за слоем, пока не обнажилось то, что я прятала даже от себя. Ком в горле. Жжение в глазах. Но я не позволила слезам пролиться. Внутри бушевала буря — гнев, стыд, отчаяние. А под ними, глубоко, в самом тёмном, самом честном месте — желание. Настоящее. Неподдельное. Оно пульсировало между бёдер, как второе сердце — влажное и требовательное, — и диктовало свои правила. Ломало меня.
Диамант
1
Я смотрел на Сильвану с ленивой усмешкой — и наслаждался. Её лицо было открытой раной. Всё наружу: злость, страх, гордость, дрожащая на самом краю. И под этим — глубже, в расширенных зрачках, в том, как она облизывала пересохшие губы, даже не замечая, — желание. Густое. Тёмное. Такое, от которого не избавиться ни молитвой, ни ненавистью. Я слишком хорошо знал женщин. И слишком хорошо знал её. Это делало всё дьявольски весёлым. Её сопротивление. Её упрямство. Жалкие обрывки гордости, за которые она цеплялась, будто они могли её спасти.
— Сегодня я настолько добр, — произнёс я, растягивая каждый слог, позволяя улыбке раздвинуться до чего-то непристойного, — что разрешу эту войну между разумом и телом за тебя. Пусть она будет короткой. И безболезненной. — Пауза. — Почти.
Она сжала кулаки. Но взгляда не отвела. В этом — вся Сильвана. Даже падая, она падает с прямой спиной. Гордая. Дикая. Именно это и вцепилось в меня — эта искра, которая сожжёт всё вокруг, включая себя.
— Решение…
Я смотрел, как её зрачки пожирают радужку, превращая глаза в два чёрных провала.
— Очень простое.
Вернулся назад, откинулся в кресле. Скрестил руки — медленно, позволяя ткани рубашки скользнуть по груди. Каждое движение — рассчитанное. Каждое — для неё.
— Помнишь тот вечер? Карточный поединок?
Её губы дрогнули. По лицу прошла тень — быстрая, ледяная, как чужие пальцы по позвоночнику. Помнит. Конечно, помнит.
— Я забираю долг. — Голос стал твёрже, тяжелее, как камень, ложащийся на грудь. — В качестве уплаты — ты проведёшь эту ночь со мной.
Тишина. На шее под тонкой кожей бешено билась жилка. Частый, рваный ритм.
— Ты… невозможный, — прошептала она. В голосе — столько яда, что хватило бы отравить колодец. — Я не буду спать с тобой.
Я засмеялся.
— Конечно, не будешь, — сказал я мягко и наклонился чуть вперёд. Слова соскользнули с губ шёпотом — тем самым, что ложится на кожу, как лезвие. — Не беспокойся. Спать тебе не придётся. Совсем.
Я видел, как расширяются ноздри, как учащается дыхание, как грудь поднимается, натянув ткань платья на каждом выдохе, — и не опускается до конца. Воздух между нами стал плотным, горячим, пропитанным желанием и страхом. Его можно было пробовать на вкус.
— Ну же. Взываю к твоей чести, — я изобразил серьёзность, но глаза жгли. — Сама говорила — карточный долг священен.
Сильвана уставилась на меня. И я видел это — отчётливо, как трещину в стекле: сквозь ярость проступала страсть. Та самая. Которую она отрицала, давила, прятала.
— Чести? — слово хлестнуло, как плеть. — От моей чести ты давно ничего не оставил.
— Тем более. — Я улыбнулся шире, и внутри поднялась волна — горячая, тёмная. — Терять нечего. Можно отдаться без остатка. До самого дна.
Она стояла, тяжело дыша. Ненависть. Желание. Они рвали её на части, и она позволяла — потому что не могла иначе. Я чувствовал это, как чувствуют близкий пожар: жаром на лице, гарью в горле. И это возбуждало сильнее любого триумфа.
Её пальцы дрогнули. Поднялись к верхней пуговице. Замерли. Она смотрела мне в глаза — ждала. Ждала, что остановлю. Я не шевелился. Рывок. Пуговица отлетела, ударилась о каменный пол, покатилась с тонким, издевательским звоном. Вторая. Третья. Быстрее, злее — будто сдирала с себя не платье, а кожу. Не ткань — маски, слой за слоем, до живого мяса.
— Забирай свой выигрыш и убирайся к дьяволу, — голос хриплый, сорванный, слова — как осколки стекла изо рта. — Он, без сомнений, твой ближайший кровный родственник.
Шаг. Ещё шаг. Половица скрипнула под каблуком. Остановился так близко, что чувствовал жар её тела через воздух, через одежду. Её пальцы дрожали на очередной пуговице. Грудь вздымалась рвано, неровно. Она пыталась казаться сильной — и от этого была ещё уязвимее. Ещё желаннее. Я обхватил её запястье. Мягко. Но так, что она замерла.
— Я вижу, тебе не терпится, — шёпот, почти касание губами мочки уха. Тепло её шеи обдало лицо, а с ним — запах, от которого потемнело в глазах. — Но подожди. Не сейчас. Пока — отдохни. Тебе понадобятся силы.
Наши взгляды столкнулись. В её глазах — шторм: ненависть, голод, отчаяние, всё вперемешку, всё на разрыв. В моих — я знал — читалось что-то хуже вызова. Что-то тёмное, терпеливое, голодное. Змея, свернувшаяся в траве, которая ждёт не потому, что не может, — а потому, что так вкуснее.
Она дёрнула запястье. Не вырываясь — проверяя. Я разжал пальцы. Пусть думает, что выбор есть. Иллюзия свободы — самая изысканная из клеток.
Я развернулся. Рука легла на дверную ручку — холодный металл обжёг ладонь контрастом. На мгновение замер. «Останься», — шепнуло что-то внутри, горячее, ненужное, опасное. Я сжал зубы и задавил это, как давят змею каблуком.
— Сейчас у меня дела, но я вернусь через пару часов, — бросил через плечо, и голос не дрогнул — ни единой трещины. — И заберу всё. Сполна.
Дверь закрылась тихо. Щелчок замка — как выстрел в пустом коридоре. Я прислонился к стене. Камень холодил лопатки сквозь рубашку. Глубокий вдох. Ещё один. Воздух здесь пах пылью, сыростью, остывшим воском — и ничего от неё. Но волнение не уходило. Тяжёлое, тягучее, незнакомое. Не предвкушение победы. Что-то другое. Что-то, что цепляло глубже, чем я готов был признать. Сильнее, чем до расставания. Опаснее.
«Не время».
Остаётся дождаться ночи. А потом — показать ей, что значит проиграть. По-настоящему. До самого края. И за него.
Глава 5
Глава 5.
Жертва И Жрица
«Завтра он уедет. Надолго. Может быть, навсегда. Но этой ночи может хватить, чтобы изменить всё».
Сильвана
1
Я сидела у окна, вглядываясь в сумерки. Они не опускались — вползали, втекали в комнату, как чёрная патока, слизывая последние блики дня с каменных стен. Пахло пылью, нагретым камнем и чем-то ещё — звериным, что шло не снаружи, а изнутри меня. Пальцы теребили край платья. Ткань — тонкая, почти невесомая — льнула к бёдрам, и под ней кожа казалась обнажённой. Этот жест я знала за собой: так я выдавала волнение. Но сегодня руки выдавали другое. Капитуляцию.
Под рёбрами стягивался тугой, горячий узел — страх и предвкушение, сплавленные в одно. Каждый вдох давался с усилием, словно грудную клетку сжимал невидимый корсет.
«Он придёт».
От этих двух слов по коже прошла россыпь мурашек — острых, колючих. Грудь налилась, ткань стала тесной.
«Он придёт и возьмёт то, что захочет. Как берут вещь. Как берут добычу. Просто потому что решил».
Но я чувствовала не ужас. Внутри живота поднималось тепло — тягучее, как расплавленный воск. Оно растекалось по венам, пульсировало в горле. Почти постыдное в своей откровенности. И оттого невыносимо сладкое.
Я приказывала себе ненавидеть. Презирать. Гордость требовала хотя бы сопротивления — хотя бы его видимости. Но тело не слушалось. Оно помнило.
Разум ещё упирался: после всего, что он сделал. После того, что сказал.
Ты не должна сдаваться.
В памяти вспыхивали его слова — резкие, точные, оставившие на душе багровые рубцы.
Часы тянулись. Маятник бил мерно, гулко, и каждый удар вколачивался в череп, растягивая секунды в минуты, минуты — в часы.
Я схватила первую попавшуюся книгу. Как назло — «Жюстина». Маркиз де Сад, которого Диамант так нежно любит. Не лучший выбор, когда ждёшь ночи с человеком, вполне способным воплотить написанное. На моём теле. Превратив страницы в сценарий, а меня — в реквизит. Строки плыли, сливались. Но одна фраза впилась в сознание, будто выжженная калёным железом: «Покорность — это свобода».
Я захлопнула книгу. Страницы шелестнули — сухой, панический звук.
«Он хочет, чтобы я стала такой?»
И тут же — глубже, темнее, из самого нутра:
«А что, если я уже?»
Еда стояла нетронутой. На столике у камина — фарфоровая тарелка с остывшей рыбой, хлеб, виноград. Всё выглядело бутафорски, как реквизит для спектакля, который никто не собирался играть. Слуги принесли поднос час назад, поклонились, растворились в полумраке коридора — бесшумные, безликие. Желудок сводило. Всё моё существо стягивалось в один оголённый нерв, настроенный только на ожидание.
Я взяла виноградину. Покатала между пальцами — прохладная, упругая, с тонкой кожицей, готовой лопнуть от нажатия. Положила в рот. Раздавила языком о нёбо. Сок — кисловатый, терпкий — потёк по горлу. Вкус не имел значения. Всё, что имело значение, было за стенами этой комнаты, за линией горизонта, куда завтра унесёт его самолёт. Вместе с частью меня, которую я уже не верну.
Я прижалась лбом к оконному стеклу. Ледяное. Почти обжигающее. Холод на секунду привёл в чувство — и тут же отпустил. Фонари в саду горели тускло, и их свет не разгонял темноту, а лишь делал её гуще. Тени ползли по гравийной дорожке, цеплялись за кусты стриженого самшита, извивались между камнями. Одна — длинная, острая, как вытянутая рука — дотягивалась до самого окна.
«Так же и он. Свет и тьма. Обещание и угроза. Ласка и удар».
Вдалеке кричала птица — пронзительно, одиноко. Звук повисал в сыром воздухе и медленно истаивал. Пахло горьковатой свежестью — предвестием дождя, хотя для дождей было рано: начало весны, земля ещё не прогрелась. Эта горечь на языке казалась предзнаменованием. Я вдохнула глубоко, пытаясь унять дрожь. Пальцы подрагивали. Выдавали.
И тогда — как удар под дых — мысль: это последняя ночь. Завтра он уедет в Леброн. Надолго. Может быть, навсегда.
Я больше не услышу этот голос — низкий, с хрипотцой, от которого внутри всё сжималось и опрокидывалось. Не почувствую, как его пальцы скользят по моей щеке — жёстко, а потом внезапно нежно, будто он сам не решил, сломать или погладить. Не увижу, как в стальных глазах на долю секунды вспыхивает что-то, чему я не знаю имени, — но от чего сердце останавливается, а потом бьётся так яростно, словно хочет пробить рёбра. Ожог прошёл по позвоночнику. Ледяной холод — и сразу жар. Горло перехватило. Глаза обожгло влагой. Я смаргивала — жёстко, зло.
А потом пришло решение. Острое, отчаянное, как нож к горлу. Ни минуты на обиды. Ни секунды на страх. Никакого притворства. Я приму эту ночь. Всю целиком. Какой бы она ни была — грубой, нежной, жестокой, — я выпью её до дна, до последней капли, до последнего стона. Чтобы потом было что вспоминать. Четыре месяца я жила воспоминаниями. Проживу ещё столько же. И ещё. Видимо, таков мой удел — питаться призраками его рук на моей коже. Но призраки лучше, чем пустота. Лучше, чем ничего.
Зеркало. Я подошла и замерла. Из потемневшего стекла на меня смотрела девушка, которую я с трудом узнавала: бледная, с тёмными провалами под глазами, с лихорадочным блеском зрачков. Она выглядела так, будто уже прошла через эту ночь — и ночь оставила на ней свои метки.
Я запустила пальцы в волосы и вытащила шпильки. Одну. Вторую. Третью. Тяжёлые пряди обрушились на плечи, скользнули по шее, защекотали ключицы — как чужие пальцы, осторожные, пробующие. Расстегнула верхнюю пуговицу. Вторую. Ткань разошлась, обнажая впадинку между ключицами, тонкую линию шеи, начало груди. Кожа в зеркале отливала молочной белизной — жертвенной, алтарной. Пальцы дрожали. Я не останавливалась. Это был ритуал. Подготовка жертвы. Подготовка жрицы. Что-то священное — с привкусом крови и греха.
Камин. Я подбросила полено. Пламя взвилось, жадно впилось в сухое дерево, выбросив рой искр.
Опустилась в кресло. Подтянула колени к груди. Жар камина проникал сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь мышцы — но не грел. Выжигал. В воздухе слоились запахи: горький дым, тяжёлая сладость оплывающего воска, и сквозь них — тонкий, настойчивый аромат роз из вазы на каминной полке. Вкрадчивый. Неотвязный. Как воспоминание, которое отказывается умирать.
Дыхание выравнивалось. Страх не ушёл — отступил, забился в угол, уступив место другому: острой, звериной жажде. Ощутить. Прожить. Запомнить. Каждую секунду, каждое прикосновение, каждый синяк — впитать в себя, как сухая земля впитывает кровь.
Я закрыла глаза.
«А если не придёт? Если решит — лишнее? Уедет молча, не оглянувшись?»
Раздавила эту мысль. Растёрла, как мокрицу под каблуком. Не имеет значения.
Я готова. Ко всему — к боли, к наслаждению, к тому, что между нами. К нему. Со всей своей жаждой, со всей своей слабостью, которую я перестала прятать.
2
Дверь отворилась — протяжный скрип, похожий на предсмертный стон. Сердце замерло. Не от испуга. От узнавания. Диамант шагнул через порог, и комната стала меньше. Воздух сгустился, пропитался его запахом. Я вдохнула — и почувствовала его на языке. Каждый следующий вдох давался с усилием, будто лёгкие забыли, как дышать без него.
Я смотрела из-под ресниц. Тело предало раньше, чем разум: жар хлынул вниз по позвоночнику, разлился по бёдрам, кожа покрылась мурашками. Мир сузился до одной точки. До него.
Чёрные волосы растрепались — одна прядь упала на лоб, и он не стал её убирать. Это небрежное несовершенство делало его опаснее любого клинка. В ухе холодно мерцала серебряная подвеска с топазом — камень горел ярко, будто впитал огонь камина. Шёлковая безрукавка обтягивала торс, и мускулы под бледной кожей перекатывались при каждом шаге — напрягались, жили собственной хищной жизнью, от которой пересыхало во рту. На плече — уроборос. Змея, пожирающая свой хвост. По спине прошёл холодок. Не страх. Что-то хуже страха — восхищение, в котором уже звучала беда.
В руке он держал тарелку, накрытую непрозрачной плёнкой. Взгляд скользнул к столику у камина — мой нетронутый ужин. Остывшая рыба. Засохший хлеб. Виноград, сморщившийся, потерявший форму, будто увядал вместе со мной. Я увидела эту картину его глазами и ощутила стыд — острый, горький. Я, застывшая в кресле, как каменное изваяние, и еда, к которой не притронулась. Бессмысленный протест. Против кого? Против себя.
— Решила уморить себя голодом, стать трупом и так избавиться от долговых обязательств? — бровь приподнялась.
Я выпрямилась. Пальцы впились в подлокотники. Под рёбрами натянулась струна — тронь, и лопнет криком. Или смехом.
— Как вариант. — Я растянула слова, вкладывая в них всю небрежность, которой не чувствовала. — Остаётся надеяться, что некрофилия не входит в список твоих предпочтений.
Он не засмеялся. Усмехнулся — одним уголком рта. И в этой усмешке было что-то интимнее прикосновения.
— Трупы не чувствуют ни боли, ни удовольствия. — Его голос стал ниже, глуше. — А мне нужно, чтобы ты чувствовала. Каждую. Секунду.
Слова осели на кожу, как пепел. Горячие. Невесомые. Неотмываемые.
— Кстати. Смотри, что у меня есть.
Он подошёл ближе. Шаги тихие, но каждый отдавался у меня в груди — глухо, тяжело, как второе сердцебиение. Поставил тарелку на столик. Снял плёнку. Аромат ударил сразу — густой, сладкий, с острой кислинкой.
Вишнёвый пирог. Свежий. Корочка — румяная, блестящая от масла. Сквозь разрезы проступали ягоды, налитые тёмным соком, похожим на кровь. Желудок сжался болезненно, и этот голод шёл не только из живота — глубже, темнее, почти непристойный.
Запах вишни — тот самый. Как у бабушки. Я почти услышала её: «Ешь, милая, пока горячий». На мгновение мне снова стало шесть лет, и хотелось одного — чтобы кто-то погладил по голове. Сказал, что всё будет хорошо. Но мгновение рассыпалось пеплом, стоило поднять глаза на Диаманта. Он не бабушка. Он не спасение. Он — что-то совсем другое.
— Вишнёвый пирог, — сказал он, опускаясь в кресло напротив, разводя колени, откидываясь назад. — Свежий. Обалденный. И, пожалуй, делиться я не стану.
Аромат заполнил комнату. Пробудил голод — не к еде. К прикосновениям. К боли. К удовольствию. Ко всему, что напоминало: я ещё жива.
Я сглотнула.
— Размечтался. — Я откинулась в кресле, скрещивая ноги, расправляя плечи, пряча дрожь в пальцах. — Отрежь половину.
Он засмеялся. Коротко, негромко, но — искренне. Этот звук ударил больнее любых слов. Я редко слышала его смех. Он звучал почти уязвимо — как признание в чём-то, чего он никогда бы не произнёс вслух.
Нож скользнул по тесту с тихим хрустом. Лезвие разделило пирог пополам, и из разреза потёк густой вишнёвый сок. Одну часть он пододвинул ко мне. Вторую оставил себе. Разлил вино — тёмная жидкость плеснула в бокалы и в свете пламени показалась живой.
— Нам бы досталось больше, — заметил он, протягивая мне бокал. Наши пальцы соприкоснулись на стекле — мимолётно, случайно, но я почувствовала это прикосновение всем телом. — Но часть пришлось отдать Рэйну и Мии.
— Как они? — Я взяла пирог. Вишни — сочные, кисло-сладкие, как я любила. Вкус вернул к чему-то настоящему, простому, детскому. На секунду. А потом — горечь. Не от ягод. Они там. Ждут. Надеются. А я сижу здесь, ем пирог напротив человека, который недвусмысленно дал понять, что просто использует меня. Кусок встал в горле. Сладость обернулась пеплом.
— В порядке. — Диамант отпил вина. — Грустят по родителям, но это пройдёт. Они сильные. Выживут.
«Выживут». Какое точное слово. Не «будут счастливы». Не «всё наладится». Выживут. Как и все мы.
Я кивнула. Откусила ещё. Рассыпчатая основа, много начинки, тонкий привкус корицы, смешанный с дымом камина и восковым духом свечей. Впервые за долгое время я просто ела — не думая, не боясь, не убегая. Просто была здесь. Вкус напоминал: тело хочет жить. Несмотря на всё. Несмотря на шрамы, которых не видит никто.
Диамант наблюдал. Его взгляд задержался на моих руках — пальцы дрожали, вилка чуть не выскальзывала. Я отложила её, сжала ладони. Он нахмурился. Промолчал. Потом его взгляд прошёлся по моему лицу — губы, скулы, глаза — и задержался. В них мелькнуло что-то неназываемое. Усталость. Желание. Что-то почти болезненное, почти нежное, чему не место между нами.
— Ты выглядишь уставшей. — Голос стал тише. Глуше. — Но всё равно красивой. До странности. Будто в твоей усталости — своя сила.
Щёки обожгло румянцем. Но я не опустила взгляд. Внутри что-то треснуло — ледяная стена, которую я возводила так долго, дала трещину, и сквозь неё хлынуло. Не свет. Не тепло. Сквозняк. Обещание холода. Или — жара. Я уже не различала.
— Спасибо, — тихо сказала я. Голос прозвучал непривычно мягко. Беззащитно.
Огонь в камине потрескивал, выбрасывая искры — крохотные звёзды, вспыхивающие и гаснущие, как все обещания, которые нам давали. Тени ползли по стенам, извивались, шептали что-то на языке, которого я не знала, но тело понимало. Мы сидели напротив друг друга. Два человека с тяжёлым прошлым и будущим, похожим на дым. Между нами не было ни оружия, ни угроз. Только пирог. Вино. И тишина, в которой я слышала два сердца — его и своё. Неровные. Сбивчивые. Пытающиеся сказать друг другу то, что губы не посмеют.
Я сделала глоток. Вино — терпкое, горькое и сладкое одновременно. Как всё, что было между нами.
— А где Роланд? — спросила я, просто чтобы заполнить тишину. — Я так толком и не поговорила с ним.
Диамант усмехнулся.
— Роланд сейчас утешается. Точнее — заливает горе. У него случилась любовь. Ну... то, что он называет любовью. — Он отпил вина, и в его глазах мелькнула искра веселья, не злая, не холодная. — Месяц назад он решил отвлечься от служанок и воспылал чувствами к придворной даме. Леди Ровена, кажется. Женщина с глазами лани и мозгами курицы. Роланд, конечно, этого не замечал. Он видел в ней трагическую героиню, жертву обстоятельств, нуждающуюся в защитнике.
— И что случилось?
— А что всегда случается с Роландом? — Он пожал плечами. — Он пришёл к ней с букетом роз. Стоял под балконом. Читал стихи. Свои собственные. Представь: двадцать четыре года, массивный, как бык, а под балконом декламирует про «очи, что сияют ярче звёзд». Она слушала. Дослушала до конца. А потом сказала, что он слишком грубый, слишком простой, и вообще — она уже дала согласие на ухаживания другого.
Я фыркнула. Не хотела — вырвалось само. Вино сделало своё дело: по венам растеклось тепло, и стены комнаты, обычно давящие, стали чуть мягче.
— Бедный Роланд.
— Бедный? — Диамант поднял бровь. — Он неделю ходил с лицом человека, потерявшего смысл жизни. Потом напился в таверне и устроил драку с двумя рыбаками. Один из них сломал ему нос. Он пришёл ко мне весь в крови, счастливый. Сказал, что наконец почувствовал себя живым. Я предложил ему снова заняться служанками, с ними у него получается лучше.
Я засмеялась. Тихо, коротко — и сама удивилась этому звуку. Смех вышел хриплым, как у человека, который давно не смеялся. Диамант посмотрел на меня. Внимательно. Будто запоминал.
— Ты смеёшься, — заметил он. — Реагируешь. Значит, ещё жива.
— А ты сомневался?
— В тебе — нет. — Он помолчал. — В себе — иногда.
Признание вышло неожиданно. Слишком откровенно. Он сам это понял — и отвёл взгляд, потянувшись за сигаретой.
Pulsuz fraqment bitdi.