Kitabı oxu: «Неизбежность. Книга 4. Крещендо»

Şrift:

Глава 1

Неизбежность. Книга 4. Крещендо.

Понять это сложно

Нам просто всё можно

Любить это больно

Ты будешь довольна

Omnimar "Садизм"

Глава 1.

Город Из Дыма

«В нём всегда было это... пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано».

Сильвана

1

Дорога до лагеря растягивалась, как признание, которое держишь под языком до последнего. Мы ехали через поля, леса, фермерские угодья и земли лебронского дворянства. Война и разрушение сюда ещё не добрались, и я молилась про себя, чтобы их здесь никогда не было. Где-то впереди, за серой пеленой дождя, угадывался лагерь — невидимый, но ощутимый, как зверь, притаившийся за холмами.

Ночь мы провели на постоялом дворе — в разных комнатах. Я лежала в холодной постели, слушала, как дождь барабанит по крыше, и думала о нём. О том, что он сейчас где-то там, впереди. Злой. Возможно, не спит. Возможно, уже знает, что я еду.

Утром мы снова сели на лошадей и двинулись дальше. Роланд держался чуть впереди, но не настолько, чтобы между нами легло расстояние. Он всегда так делал — не вёл, а сопровождал. Его спина, затянутая в дорожный кожаный доспех, оставалась прямой, но не напряжённой. Он выглядел так, словно мы ехали не на войну, а в отдалённое имение, где подадут слишком много вина и слишком мало правды.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я, когда тишина стала плотной, как вода перед грозой. — Только не о войне.

Роланд усмехнулся, не оборачиваясь. Ухмылка у него была ленивая, но не злая — так улыбается человек, который давно перестал бояться чужих мертвецов и собственных воспоминаний.

— О детстве? — уточнил он.

— О нём. Вы ведь росли вместе.

Он молчал, покачиваясь в седле. Пальцы рассеянно перебирали поводья. Наконец заговорил — тем тоном, каким вспоминают чужие грехи, за которые сам же и расплатился.

— Когда Диаманту было лет десять, он решил, что мы должны пройти обряд посвящения в мужчины. Сам придумал. Надо было ночью пробраться в конюшню, стащить у королевского конюха жеребца и проскакать вдоль стены Морвена, не попавшись. Я, конечно, должен был держать факел.

Он хмыкнул, покачал головой. В голосе прорезалась та особая интонация, с которой говорят о старых обидах, уже не причиняющих боли.

— В итоге конь сбросил меня в навоз. Прямо в свежий, Сильвана. Я лежал в темноте и слушал, как Диамант доскакал до самых ворот, будто принц из легенды. Стражники подняли тревогу, зажгли факелы. А он сидел в седле, весь такой величественный, и даже не смотрел в мою сторону. Потом, конечно, нас повязали. Меня высекли за кражу. А он пришёл ко мне в лазарет и сказал: «Ты не прошёл, но сражался достойно». Ему было десять. Десять, Сильвана.

Я засмеялась, откидывая голову, и на мгновение забыла, куда мы едем. Перед глазами встала картина: маленький Диамант с королевской осанкой и наглостью, от которой у взрослых опускались руки. От этой мысли стало тепло — будто я прикоснулась к чему-то, что принадлежало только ему. До меня. До всей той грязи, что между нами была.

— Он всегда был таким? — спросила я, всё ещё улыбаясь.

— Хуже, — ответил Роланд, и в его голосе звучала не злоба, а почти братская привязанность. — Гораздо хуже. Но именно поэтому за ним шли. Он не умел отступать. Даже когда был неправ. Особенно когда был неправ. В нём всегда было это… — он замялся, подбирая слово, и наконец произнёс с лёгкой усмешкой: — пламя. Такое, что либо греет, либо сжигает заживо. Третьего не дано.

Я молчала. Я знала это пламя слишком хорошо. Оно оставляло на мне следы. Я носила их на теле, как карту, по которой можно было прочесть всю историю моей гибели и воскрешения.

Ветер усилился, принёс запах дыма и машинного масла. Лагерь всё ещё прятался за холмами, но я уже чувствовала его — тяжёлый, гудящий, как паровой котёл перед взрывом. Где-то там был человек, ради которого я бросила всё. И у которого не было причин встречать меня с распростёртыми объятиями.

— Как думаешь, как он нас встретит? — спросила я, глядя вперёд.

Роланд повернул голову, и в его синих глазах блеснуло что-то похожее на веселье. Но только наполовину.

— Я же сказал: тебя изнасилует, а меня убьёт. — Он выдержал короткую паузу и добавил, почти нежно: — Хорошо, что не наоборот.

Я фыркнула, прикусив губу, но смех вырвался сам — нервный, лёгкий, как удар колокола в тишине. Ветер подхватил его и унёс в сторону лагеря, к палаткам и кострам, к человеку, который, возможно, уже знал о нашем приближении.

Страха не было. Он остался где-то в прошлом, среди сломанных зеркал и железных клейм. Вместо него в груди разгоралось иное — горячее, тёмное, как уголь в топке. Азарт. Предвкушение. Почти безумие. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, глядя на серую линию горизонта. Улыбка была странная, чужая — будто принадлежала не мне, а той, кем я стала за эти месяцы. И от этого становилось ещё слаще.

— Ты не боишься, — сказал Роланд. Это не было вопросом.

— Нет, — ответила я. — И это пугает меня больше всего.

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Лишь пришпорил коня, и мы поехали быстрее — навстречу дыму, железу и тому, кто умел сжигать заживо, не оставляя пепла.

2

Лагерь вынырнул из дыма, как зверь, ощетинившийся копьями и паровыми трубами. Сначала — лишь серая пелена, подсвеченная оранжевыми всполохами костров. Потом ветер на мгновение разорвал завесу, и перед нами раскинулся целый город: военный, грязный, живой. Палатки из промасленной кожи стояли ровными рядами, их тёмные бока блестели от влаги. Между ними вились проходы, утоптанные сотнями сапог до каменной твёрдости. Костры горели повсюду, выбрасывая в небо жирные клубы дыма, и в их неверном свете двигались фигуры солдат — кожаные доспехи с медными заклёпками, грубые шрамы, усталые глаза. Над лагерем развевались флаги с гербом рода Валентайн: змея, обвивающая меч. Пахло дымом, мужским потом, мокрой землёй и тем сладковато-химическим, что я научилась распознавать за время войны, — паровые котлы, масло, раскалённый металл, озон от электрических разрядов.

Нас заметили сразу. Часовые выросли из-за баррикады, перекрывавшей дорогу, — трое, с короткими клинками наголо. Лица в тенях, но по тому, как они двигались, я поняла: напряжены до предела. Пальцы лежали на спусковых крючках паровых винтовок, и лёгкий пар, поднимавшийся от стволов, казался дыханием змей, готовых ужалить.

— Стоять! — рявкнул тот, что стоял впереди, и ствол уставился мне в грудь. — Назовитесь!

Роланд осадил коня и поднял руку, показывая, что безоружен. Ладонь открытая, но я знала: он может выхватить клинок быстрее, чем часовой успеет моргнуть.

— Лорд Роланд Вейл, телохранитель его величества. Со мной леди Сильвана. Мы к королю. Немедленно.

Часовой не опустил оружие. Медленно перевёл взгляд с Роланда на меня, и я увидела, как сузились его глаза. Узнавание пришло почти мгновенно — сначала сомнение, потом что-то тёмное, скользкое, как масляное пятно. Он разглядывал меня так, как разглядывают трофей — с жадностью, к которой примешивалось презрение.

— Рабыня короля, — произнёс он тихо, и это прозвучало не как обращение, а как приговор.

— Клеймёная, — шепнул кто-то за его спиной, и шёпот пополз дальше, как огонь по сухой траве.

Я не опустила глаз. Сидела в седле с прямой спиной, позволяя им смотреть. Пусть видят. Пусть шепчутся. Когда-то их слова могли сломать меня. Теперь — только разжигали тот самый огонь, что тлел в груди с самого утра.

— Пропустите, — повторил Роланд, и в его голосе прорезался металл. — Или ответите перед королём за то, что задержали его телохранителя и его женщину.

Последнее слово он выделил едва заметно, но я услышала. Часовой тоже. Он нехотя опустил винтовку и отступил в сторону, но взгляда не отвёл. Я чувствовала его спиной, когда мы проезжали мимо.

— Оружие оставьте при себе, — буркнул он. — Но если дёрнетесь — пристрелим обоих.

Роланд тронул коня, и мы въехали в лагерь. Вблизи он оказался ещё уродливее и величественнее одновременно. Повсюду громоздились бочки с порохом и маслом, ящики с боеприпасами, сломанные механизмы, ожидающие починки. Ржавые шестерни валялись прямо на земле, и на них наступали сапогами, даже не замечая. В воздухе висел низкий гул — где-то работали паровые насосы, качающие воду, и время от времени его перекрывал резкий лязг металла. Над всем этим висел смог — жирный, плотный, он оседал на языке горьким привкусом и щипал глаза.

Солдаты оборачивались нам вслед. Я ловила их взгляды — любопытные, брезгливые, завистливые. Кто-то откровенно разглядывал, кто-то спешил отвести глаза, будто я могла быть заразной. Я слышала обрывки шёпота, и каждое слово прилипало к коже, как сажа.

— Это она?..

— Да, та самая. Говорят, он её приковал к кровати на неделю.

— А клеймо у неё где? На бедре? На шее?

— Да какая разница. Король её по кругу пускал. Или она его.

— Она сама приехала? Совсем больная.

— Едет, как королева. Хотя по сути — шлюха с клеймом.

Я улыбнулась краем губ, но ничего не ответила. Пусть говорят. Их слова — лишь дым, а я давно перестала задыхаться. Впрочем, внутри что-то всё же сжалось — не от обиды, а от странного, тёмного удовольствия. Они боялись. Завидовали. Презирали. И всё это значило одно: я всё ещё имела над ними ту власть, которую даёт близость к королю.

Мы ехали через лагерь, и он казался бесконечным. Ряды палаток сменялись площадками с осадными орудиями — паровые катапульты, чьи металлические суставы блестели в свете костров, как кости доисторических чудовищ. Дальше — кузни, где работали молоты, выбивая искры из раскалённого железа. Звук был ритмичный, тяжёлый, и от него гудело в груди.

В центре лагеря, на небольшом возвышении, стоял шатёр Диаманта. Он больше походил на передвижной командный пункт, чем на королевскую резиденцию: огромный, из тёмной прорезиненной ткани, усиленный металлическими опорами, с вентиляционными трубами, из которых струился пар. Вокруг — гвардейцы в полной броне, с алебардами, увенчанными не только лезвиями, но и электрическими разрядами, потрескивавшими в сгущающихся сумерках. Над входом горел масляный фонарь в медной оправе, и его свет дрожал на ветру, как беспокойное сердце.

Роланд спешился первым, я последовала за ним. Ноги после долгой езды были ватными, но я не позволила себе пошатнуться. Спина прямая, подбородок приподнят. Я знала, что за нами наблюдают — гвардейцы, солдаты, офицеры, выглядывавшие из-за палаток. Знала и то, что каждое моё движение будет передано из уст в уста ещё до наступления ночи.

Нас снова остановили — уже у самого входа. На этот раз гвардеец узнал Роланда, коротко кивнул, но всё же скользнул по мне цепким взглядом.

— Оружие оставите здесь. И вы, и… она.

Роланд без слов отстегнул пояс с мечом. Я расстегнула ремешок на запястье, где прятался тонкий стилет, и положила его на поднос у входа. Гвардеец приподнял бровь, но промолчал. Его взгляд стал ещё более изучающим.

— Доложите королю, — приказал Роланд. — Скажите, прибыли. Скажите, что она здесь.

Сердце ударило в рёбра — сильно, жарко. Я сжала пальцы в кулаки, вонзая ногти в ладони, чтобы не выдать волнения. Нет, это не страх. Это предвкушение, острое, как лезвие, прижатое к коже.

Полог шатра откинули. Изнутри пахнуло теплом, маслом и чем-то ещё — едким, как озон перед грозой. И ещё — им. Диамантом. Этот запах я узнала бы из тысячи: сталь, кожа, вино, гвоздика, корица и лёгкий, почти неуловимый мускус, от которого у меня подкашивались колени ещё в Рокуэлле.

Нас впустили внутрь. Шатёр оказался таким, как я представляла, и одновременно — больше, чем могла вообразить. Внутри было светло от масляных светильников, развешанных на металлических шестах. Тёплый свет падал на грубый стол, заваленный картами, свитками и механическими чертежами. В углу жужжали шестерёнки передатчика, отбивая какой-то неслышный ритм, и от этого жужжания воздух казался наэлектризованным. Пол устилали грубые ковры, приглушавшие шаги. У стен стояли стойки с оружием, сундуки с печатями, механизмы, о назначении которых я могла только догадываться. Всё здесь дышало властью, порядком и чем-то мрачным, что всегда окружало Диаманта, как тень.

Я не сразу осмелилась поднять взгляд. Сначала увидела его тень на полотне шатра — длинную, искажённую, будто сам шатёр не мог удержать его целиком. Потом услышала голос. Низкий, спокойный, как гром за холмами.

— Ты всё-таки приехала.

И только тогда я подняла глаза. Диамант стоял у стола, небрежно опираясь на край, и смотрел на меня так, будто я была картой, на которой он уже выиграл одну войну и собирался начать другую. Без камзола, в одной рубашке, расстёгнутой у горла, — я видела, как под тканью ходят мышцы. Волосы распущены, на скулах — тени от светильников, в глазах — тьма, смешанная с пламенем. Он не двинулся с места. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё: гнев, облегчение и голод. Я сглотнула, но не отвела глаз.

— Я всё же приехала, — сказала я тихо, но твёрдо. — И тебе придётся с этим смириться.

Он медленно улыбнулся. Улыбка вышла кривой, тёмной, как трещина в камне. Я видела, как дрогнул уголок его рта, как в глазах вспыхнуло что-то опасное — то самое пламя, о котором говорил Роланд.

— Ну, — протянул он, и голос прозвучал ниже, почти вкрадчиво, — наконец-то война стала интересной.

Диамант

1

Я не смотрел на неё. Стоял у стола, опираясь бедром о край, и разглядывал карту так, будто на ней были начертаны судьбы всего континента. Отчасти так и было. Но сейчас линии границ и расстановка фигурок интересовали меня куда меньше, чем собственная способность дышать ровно. Злость поднималась от солнечного сплетения — густая, горячая. Растекалась по венам, оседала на языке горечью, и мне стоило немалых усилий держать лицо неподвижным. Не показывать ничего. Ни ярости, ни облегчения, ни того липкого страха, который сжал горло при виде её — живой, невредимой, стоящей в моём шатре с таким видом, будто это она выиграла войну одним своим появлением.

Пальцы сами потянулись к пачке сигарет. Я достал еë медленно, потянул время, собирая себя в кулак. Поднёс к губам. Пламя лизнуло кончик, и я затянулся, чувствуя, как дым обжигает лёгкие и притупляет остроту момента.

Роланд стоял в двух шагах от входа, прямой, с той особенной упрямой физиономией, которую я ненавидел с детства. Сильвана — чуть позади него. Я чувствовал её присутствие каждой клеткой, как чувствуют приближение грозы: воздух становился плотнее, искрил, цеплял за нервы. Её запах — пыль, дорога, разгорячённая кожа — пробивался даже сквозь табачный дым. И это бесило сильнее всего.

Я выпустил дым и заговорил, не глядя на неё. Только на Роланда.

— Какого чёрта тот, кого я оставил наместником, притащил сюда эту навязчивую суку?

Слова упали в тишину, как камни в колодец. Я услышал, как Сильвана резко втянула воздух. Услышал, как её пальцы сжались в кулаки — по едва уловимому шороху ткани. Но не повернулся. Не доставил ей этого удовольствия.

Роланд выдержал мой взгляд. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния.

— Ты не спрашивал моего мнения, когда подсовывал мне эту ненавистную должность, — произнёс он ровно. — Значит, и я имею право поступать так, как мне вздумается.

Я медленно выдохнул дым, не сводя с него глаз.

— Наместником оставили Брестона, — добавил Роланд, и в его голосе впервые прорезалась тень усмешки.

Вот, значит, как. Брестон. Я мысленно произнёс это имя, пробуя на вкус, и почувствовал, как злость отступает на полшага, сменяясь досадой. Брестон — один из немногих, кому я доверял по-настоящему. Старый слуга, прямой, как клинок, и такой же несгибаемый. Он не станет сдавать город, не станет интриговать за моей спиной. Ладно. Уже легче.

— Брестон, — повторил я задумчиво, и в голосе зазвенел холод. — Значит, даже старый пёс не удержал поводок.

— Брестон — хороший наместник, — сказал Роланд. — А я не умею противостоять женщинам, которые решили ехать на войну.

Он осмелился улыбнуться. Я не ответил. Лишь затянулся глубже, позволяя дыму наполнить лёгкие до отказа.

Сильвана шагнула вперёд, открыла рот, чтобы что-то сказать, но я поднял руку — резко, не глядя в её сторону. Жест короткий, как удар. Она не сказала ни слова. Я чувствовал её взгляд на своей щеке, как прикосновение раскалённой иглы.

— Значит, ты привёз её сюда, — проговорил я, по-прежнему обращаясь только к Роланду. — Мимо патрулей. Мимо вражеских лазутчиков. И тебе даже в голову не пришло, что за это полагается?

— Пришло, — признал Роланд. — Но я решил, что лучше получить наказание от тебя, чем смотреть, как ты сходишь с ума в одиночку.

Я усмехнулся. Коротко, зло. Дым вился между нами, как недосказанное признание.

— А ты, значит, эксперт по моему безумию? — я сделал шаг вперёд, и полог шатра качнулся от сквозняка. — По моему гневу? По тому, что бывает с теми, кто ослушался?

Роланд не отступил. Это было достойно уважения — и невероятно раздражало.

— Я знаю, что ты можешь сделать с человеком, — ответил он. — Видел. Не раз. Но я также знаю, что ты никогда не наказывал того, кто приводил к тебе твою женщину. Особенно когда ты сам не мог перестать о ней думать.

Сильвана дёрнулась, будто хотела вмешаться, но я снова остановил её — теперь уже словом, не жестом.

— Молчи.

Она умолкла. Я наконец позволил себе повернуть голову и посмотреть на неё — короткий, хлёсткий взгляд, как пощёчина. Она стояла с горящими глазами, с приоткрытыми губами, и я видел, как в ней боролся стыд с гневом. Видел и то, как она сжимала бёдра, как дышала чаще, чем следовало бы. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Я отвернулся. Подошёл к столу. Сбил пепел в бронзовую чашу.

— Ты хоть понимаешь, что привёз её в зону боевых действий? — спросил я глухо. — Что здесь не замок, не сад с фонтанами. Здесь смерть. И если её ранят…

Я осёкся. Не закончил. Потому что окончание этой фразы прозвучало бы признанием.

Роланд молчал. Сильвана тоже. Я чувствовал, как они оба смотрят на меня — он с пониманием, она с чем-то большим. От этого становилось только хуже.

— А что бывает с теми, кто тебя ослушался? — неожиданно спросила она, и её голос прозвучал тихо, но отчётливо. — Со мной. Что ты сделаешь со мной?

Я медленно повернулся. Она стояла, приподняв подбородок, и смотрела мне в глаза с той самой дерзостью, которую я не мог выбить из неё даже тогда, когда ломал её. И не хотел выбивать. В этом и была беда.

— А ты как думаешь? — спросил я, шагнув к ней. — Что я делаю с женщинами, которые ослушиваются меня? С женщинами, которые врываются туда, куда их не звали?

Она не отшатнулась. Наоборот — подалась вперёд, будто приглашая.

— Накажи меня, — прошептала она. — Я приехала за этим.

Я не двинулся. Внутри всё сжалось в тугой узел — злость, похоть, страх, облегчение. Она играла со мной. Играла так, как не смел играть никто. И хуже всего было то, что я позволял ей это.

— Ты понимаешь, что говоришь? — произнёс я тихо, почти у самого её лица.

— Понимаю.

— Здесь не спальня. Здесь мой лагерь. Мои люди.

— Я знаю.

— И ты хочешь, чтобы я наказал тебя при всех? Чтобы каждый солдат знал, что ты — моя шлюха, которую можно выпороть на глазах у всего войска?

Она не дрогнула.

— Я и так твоя шлюха. Все это знают. Так какая разница?

Я усмехнулся. Медленно, не отрывая от неё взгляда.

— Разница есть. И ты её узнаешь.

Я шагнул ещё ближе. Теперь между нами не было и ладони. Я чувствовал её дыхание — частое, тёплое. Чувствовал, как она дрожит — не от страха, от предвкушения. Она приехала. Она знала, на что шла. И она хотела этого так же сильно, как я.

— Хорошо, — сказал я, и голос прозвучал глухо, почти ласково. — Ты приехала за наказанием? Ты его получишь. Но не здесь. Не сейчас. Сначала — война. А потом — я. И тогда ты пожалеешь, что ослушалась.

Она смотрела на меня, не отводя глаз. В её взгляде не было ни капли страха. Только голод. Тот самый, который я в ней разжёг. Тот самый, который теперь пожирал нас обоих.

— Тогда, может, начнём? — прошептала она.

Я не ответил. Только улыбнулся. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание. Я видел. И наслаждался.

Сильвана

1

Он смотрел на меня так, как смотрят на трофей, от которого пока не решили — избавиться или оставить на виду. В его глазах плясали отсветы масляных ламп, и я видела: он уже принял решение. И это решение мне не понравится.

Диамант холодно усмехнулся — одними губами, не разжимая челюстей — и сделал шаг назад, увеличивая расстояние между нами. Я почувствовала это как пощёчину. Будто он только что стоял вплотную, а теперь отстранился, чтобы лучше разглядеть мою реакцию.

— Боюсь, на этот раз наказание тебе не понравится, — произнёс он, и голос прозвучал ровно, почти скучающе.

Так он говорил, когда хотел унизить сильнее, чем криком. Когда хотел показать, что я для него — не угроза, не страсть, а всего лишь досадная помеха, от которой нужно избавиться с наименьшими потерями.

Он повернулся ко входу и коротко, не повышая голоса, окликнул:

— Лейтенант Айкен!

Полог шатра откинулся почти мгновенно, будто за ним всё это время стояли и ждали. Вошёл офицер — высокий, сутуловатый, с безликим лицом человека, привыкшего не задавать вопросов. Кожаный нагрудник скрипнул, когда он вытянулся по стойке, и этот звук резанул по нервам, как скрип несмазанной петли.

— Ваше Величество.

Диамант даже не взглянул на него, продолжая смотреть куда-то сквозь меня. Словно я уже перестала существовать, словно он вычеркнул меня из реальности одним движением.

— Проводишь леди Сильвану в отдельную палатку. Под охрану. Свобода передвижения — до линии кухни. Ни шагу дальше. Отвечаешь головой.

Каждое слово падало, как камень. Я слушала и чувствовала, как внутри поднимается знакомый, почти забытый гнев. Не тот, что кричит и ломает вещи. А тот, что застывает в груди ледяной коркой и заставляет улыбаться. Я не удержалась. Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать.

— И шаг влево или вправо — попытка побега, а прыжок на месте рассматривается как попытка улететь?

Диамант медленно перевёл взгляд на меня. В уголках его губ дрогнуло что-то почти весёлое — крошечная трещинка в маске холода, — но тут же исчезло, как дым на ветру.

— Именно, — ответил он сухо. — Рад, что ты усвоила правила. Не рад, что пришлось повторять.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как воздух в шатре становится плотнее, словно перед грозой.

— И раз уж Роланд оказался такой тряпкой, что повелся на уговоры хитрой маленькой сучки, — продолжил он, растягивая слова, как ядовитый мёд, — с этого момента он понижен до звания твоего сопровождающего.

Я услышала, как Роланд за моей спиной едва слышно выдохнул — не то сдержал смешок, не то скрипнул зубами. Но когда он заговорил, голос его был спокоен, лишь с лёгкой ленцой, будто весь этот разговор его забавлял не меньше, чем меня:

— Вообще-то я — твой телохранитель. И это, если мне не изменяет память, тоже твой приказ. Или уже нет?

Диамант повернулся к нему, и на его лице появилось выражение, которое я слишком хорошо знала: насмешка, смешанная с жестокостью, как вино с ядом.

— Телохранитель, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Телохранитель защищает тело короля. А ты не уберёг даже собственное достоинство. Куда тебе до моего тела?

Он сделал шаг к Роланду, но смотрел при этом на меня. Это была игра на два фронта, и он вёл её безжалостно, как полководец, который знает, где фланг тоньше всего.

— Будешь нянчиться с ней. Следить, чтобы не сбежала, не порезалась, не натворила глупостей. В конце концов, — он склонил голову чуть набок, и в голосе прорезалась та особая, издевательская ласковость, — у тебя отлично выходит быть мальчиком на побегушках. Вспомни детство.

Роланд не ответил. Только поджал губы, и я увидела, как на его скулах заходили желваки. Он не злился. Он копил. Собирал каждое слово, как монету, чтобы однажды вернуть долг с процентами. Но вслух ничего не сказал — лишь коротко кивнул, будто принимая приказ. Я знала: он сделает это. Не потому, что сломлен. А потому, что понимает — сейчас любое слово было лишним шагом к краю.

Лейтенант Айкен кашлянул и повернулся к выходу, придерживая полог. Снаружи пахло холодом и дымом, и этот запах почему-то принёс с собой странное спокойствие.

— Прошу следовать за мной, — произнёс он безлично, как автомат, лишённый эмоций.

Я не двинулась сразу. Подняла голову выше, чем требовалось, и посмотрела Диаманту прямо в глаза. Он стоял у стола, расслабленный, как сытый хищник, и смотрел на меня с тем самым выражением, от которого у меня подкашивались колени и одновременно хотелось вцепиться ему в лицо. Я знала этот взгляд. Он означал, что игра началась. Что он снова будет испытывать меня на прочность, проверять, как далеко я готова зайти. И как долго смогу не сломаться.

— Я буду ждать в палатке, — сказала я тихо, но так, чтобы каждое слово отпечаталось. — На случай, если захочешь продолжить разговор.

Диамант усмехнулся. Медленно, лениво, как человек, который уже выиграл.

— В палатке, — повторил он, и голос опустился до интимного, оскорбительного шёпота. — Надеюсь, ты не ждёшь, что я приду читать тебе сказки на ночь. Или, может, любишь, когда тебя трахают под солдатские песни?

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Горячая волна поднялась от шеи к вискам, и на мгновение я возненавидела себя за это. За то, что его слова всё ещё имели надо мной власть. За то, что при мысли о нём в моей палатке сердце пропускало удар. За то, что где-то глубоко внутри я действительно этого хотела. Но я не позволила себе отвести взгляд. Демонстративно пожала плечами, насколько хватало самообладания, и произнесла с наигранной небрежностью:

— Я слышала, у тебя красивый голос. Но и солдатские песни сойдут.

Внутри всё дрожало. Каждая жила звенела, как натянутая тетива. Я надеялась, что он не видел, как сильно я хотела, чтобы он пришёл. Не ради слов. Ради чего угодно. Ради его злости, его холода, его рук — чего угодно, лишь бы остаться в этой опасной близости ещё немного.

Он ничего не ответил. Только смотрел, как я поворачиваюсь и выхожу из шатра вслед за офицером. Я шла с прямой спиной, хотя чувствовала его взгляд на затылке, на шее, на бёдрах. Этот взгляд был почти физическим — горячий, цепкий, требовательный. И я знала, что ночь ещё не закончилась.

Снаружи было темно, но костры разгоняли мрак, отбрасывая на палатки дрожащие тени. Лагерь жил своей угрюмой жизнью: где-то бряцало оружие, кто-то пел вполголоса, пахло горелым маслом и близким дождём. Земля под ногами была твёрдая, истоптанная сотнями сапог, и я старалась ступать по ней так, будто у меня есть право здесь находиться.

Роланд шёл рядом, чуть позади, и я чувствовала его молчаливое присутствие, как опору. Мы не говорили. Всё уже было сказано — или ещё ждало своего часа. И от этого было сладко и страшно одновременно. Сладко — потому что я знала, зачем вернулась. Страшно — потому что Диамант тоже это знал. И он не простит мне этого. Но именно на это я и надеялась.

2

Палатка оказалась меньше, чем я ожидала, но неожиданно уютной: походная кровать с грубым шерстяным одеялом, низкий столик, пара складных стульев и жаровня, от которой тянулось ровное, почти домашнее тепло. Пол устилал плетёный коврик, стены из промасленной ткани чуть подрагивали от ветра, и от этого всё вокруг казалось зыбким, ненастоящим. Пахло кожей, дымом и чем-то терпким — не то сушёными травами, не то старым воском, въевшимся в ткань.

Роланд осмотрелся первым, по-хозяйски, как человек, привыкший ночевать и в худших местах. Потом снял перевязь, бросил её на стул и повернулся ко мне с лёгкой усмешкой.

— А я, признаться, опасался более жёсткой реакции.

Я фыркнула, усаживаясь на край кровати. Пружины скрипнули.

— Куда уж хуже, — пробормотала я, расстёгивая дорожный плащ. — Он большую часть разговора меня игнорировал. Будто меня не существует. Будто я — пустое место, явившееся без приглашения.

Роланд хмыкнул и, привалившись плечом к деревянной опоре палатки, скрестил руки на груди. Он был спокоен, как человек, который уже успел пережить худшее и теперь наблюдал за чужим хаосом с ленцой зрителя в дешёвом театре.

— И поэтому ты злишься? — уточнил он. — Что он не кричал? Не угрожал? Не схватил за горло?

Я молчала, потому что отвечать не хотелось. Потому что правда была слишком неудобной, слишком липкой, чтобы произносить её вслух. Он прищурился, и в его глазах блеснуло то самое весёлое, мальчишеское, что иногда прорывалось сквозь военную броню.

— Или ты разочарована тем, что он не сделал того, о чём мы шутили по дороге? — спросил он со смехом, но мягко, без пошлости. — Что не изнасиловал тебя прямо там, у стола?

Я почувствовала, как вспыхнули щёки. Горячая волна поднялась от груди к вискам, и на мгновение стало душно. Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли где-то в горле, и только пальцы сами собой вцепились в край одеяла. Потому что где-то глубоко внутри, под слоем оскорблённой гордости, я действительно чувствовала разочарование. Не то чтобы я хотела боли. Нет. Я хотела, чтобы он прикоснулся ко мне. Хоть как-то. Пусть грубо, пусть зло, пусть наказывая. Но он не сделал ничего. И это было хуже удара.

— Ты краснеешь, — заметил Роланд, и улыбка его стала шире, но осталась доброй, почти братской. — Значит, я прав.

— Ещё не вечер, — буркнула я, отводя взгляд.

— Именно, — сказал он. — Ещё не вечер.

Я встала, прошла по тесной палатке, обхватила себя руками. Ткань под пальцами была грубая, но приятная на ощупь, и я провела по ней ладонью, будто искала в этом грубом материале хоть какую-то опору.

— Дело не только в сексе, — произнесла я тихо, почти против воли. — Ты не понимаешь. Мне нужен он. Весь. Телом. Душой. Или что там у него вместо души.

Роланд замолчал. Я слышала, как он дышал, как потрескивали угли в жаровне, как где-то снаружи перекликались солдаты и звякало оружие. Тишина между нами была плотная, как туман, и в ней тонули все недосказанные слова.

— Знаю, — ответил он наконец, и голос прозвучал без обычной насмешки. — И это самое страшное.

Я повернулась к нему, но он не смотрел на меня. Глядел куда-то в сторону, и в его лице было что-то, чего я раньше не замечала: тревога. Или грусть. Или усталость, скрытая за шутками и ленивыми усмешками.

— Ты правда думаешь, что я обречена? — спросила я.

Он перевёл на меня взгляд и улыбнулся — тепло, но печально.

— Я думаю, что ты уже выбрала. И он это знает. И, судя по всему, ты ему ещё не наскучила. Вот только… — он замялся, подбирая слово, — с ним никогда не бывает просто. Ты же понимаешь, что он сожрёт тебя.

— Может, мне это и нравится, — ответила я, и сама не узнала свой голос. Он звучал слишком спокойно, слишком обречённо, как у человека, который давно перестал спорить с собственной тенью.

Роланд покачал головой, но ничего не сказал.

Вскоре нам принесли еду. Молоденький солдат, совсем мальчишка, с испуганным лицом и красными от холода руками, поставил поднос на столик и исчез, даже не подняв глаз. Я не винила его. Одно моё имя здесь было сродни проклятию.

Ужин был простой, но сытный: тушёное мясо с корнеплодами, свежий хлеб, кувшин разбавленного вина. Пахло так, что у меня засосало под ложечкой, и только теперь я поняла, насколько голодна. Мы ели молча, но это не было тягостное молчание, а почти мирное. Война была где-то за стенами палатки, а здесь, в тесноте и тепле, на короткое время можно было притвориться, что всё не так уж плохо.

— Знаешь, — сказал Роланд, отламывая кусок хлеба, — а из тебя вышел бы отличный солдат. Ешь, как после осады.

— Насмехаешься? — я подняла бровь, не переставая жевать.

— Ничуть. Мне нравится, когда у женщины хороший аппетит. Меньше проблем с нервами.

— У меня проблемы не с нервами, а с королём, — буркнула я.

— Ну, с этим не ко мне, — Роланд усмехнулся и плеснул мне вина в кружку. — Тут уж сама. Я по королевским проблемам не специалист.

Я фыркнула, но кружку взяла. Вино было кисловатое, чуть терпкое, и согревало изнутри не хуже углей. Мы смеялись — легко, искренне, как будто между нами не было ни войны, ни Диаманта, ни всего того тёмного, что привело меня сюда. Но смех быстро стих, оставив после себя горьковатый осадок.

После ужина мы вышли наружу. Вечер окончательно вступил в свои права: костры горели ярче, вокруг них сидели солдаты, кто-то чинил сапоги, кто-то точил клинки, кто-то просто смотрел в огонь с пустым лицом человека, который давно разучился удивляться. Пахло дымом, железом и сыростью, а небо над лагерем было низкое, тёмное, будто придавленное смогом. Где-то вдалеке работали паровые котлы, и их гул сливался с голосами и бряцанием стали, создавая ту особую, тревожную музыку войны, от которой не спрятаться.

Мы с Роландом медленно шли вдоль рядов палаток. Он что-то рассказывал — кажется, о том, как однажды проспорил и чистил конюшню королевским нагрудником, — но я слушала вполуха. Внутри росло странное напряжение, будто воздух перед грозой становился слишком плотным. Я знала это чувство. Оно всегда появлялось, когда где-то рядом был он.

И в этот момент я заметила движение у шатра Диаманта.

Полог откинулся, и наружу вышел он сам — расслабленный, в расстёгнутой рубашке, длинные волосы развевались на ветру. А рядом, прижимаясь к его плечу, шла девица. Светлые волосы растрёпаны, платье измято, губы растянуты в той особой улыбке, какая бывает у женщин, только что вышедших из королевской постели.

Воздух застрял в груди, а перед глазами на мгновение потемнело.

— Этот мерзавец, — прошипела я, чувствуя, как внутри всё вскипает. — Умудрился и здесь кого-то подцепить.

Роланд проследил за моим взглядом и лениво усмехнулся.

— Ну, — протянул он, — как другие люди питаются пищей, Диамант питается сексом. Это его натура. Ты же знала, на что шла.

— Знала, — процедила я, не отрывая глаз от этой парочки. — Но это не значит, что мне должно нравиться.

Девица что-то шепнула Диаманту, и он усмехнулся, наклонился к ней, будто отвечая на ухо. Она засмеялась, прикрыв рот ладонью. У меня внутри всё перевернулось. Гнев был острым, почти физическим, и я сжала кулаки. Я ненавидела её. Ненавидела его. И больше всего ненавидела себя за то, что стояла и смотрела, не в силах отвести взгляд.

— Может, вернёмся в палатку? — предложил Роланд, и в голосе прозвучало скорее сочувствие, чем насмешка.

— Нет, — отрезала я. — Хочу посмотреть, как далеко он готов зайти.

— Ты сама себя мучаешь.

— Знаю.

Диамант, будто почувствовав мой взгляд, поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Наши глаза встретились. На мгновение — всего лишь, но этого хватило. Он улыбнулся — медленно, торжествующе, будто знал, что я стою и смотрю, и наслаждался этим. Потом положил ладонь на талию девицы и снова увёл её в палатку.

Я стояла, не в силах пошевелиться. Гнев душил. Но хуже гнева было другое — то самое тёмное, извращённое чувство, от которого становилось стыдно перед самой собой. Я ревновала. И это означало, что он всё ещё имел надо мной власть. Всю.

Диамант

1

Шатёр тонул в полумраке. Масляные лампы горели вполсилы, и их свет был тусклым, дымным. Я лежал на кровати, закинув руку за голову, и смотрел в полог над собой — туда, где дрожали тени от пламени. Простыни сбились, пахло потом, дешёвыми духами и чем-то сладковатым, от чего уже начинало мутить.

Рядом, привалившись к моему боку, ворочалась блондинка. Имя её я, как обычно, не помнил. Кажется, начиналось на «Л» или «М». А может, на «С». Всё это не имело значения. Невеста какого-то барона, который имел глупость привезти её в лагерь, а ещё большую — оставить без присмотра. Впрочем, «без присмотра» — неточное слово. Она сама пришла. Сама подняла полог. Сама опустилась на колени раньше, чем я успел решить, хочу ли я её вообще. И стоило мне лишь намекнуть на интерес — её целомудрие рассыпалось, точно карточный домик.

Скучно. До тошноты, до зубного скрежета. Она шевелилась, проводила пальцами по моей груди, и я позволял — без удовольствия, скорее из ленивого любопытства. Кожа тёплая, духи дешёвые, ласка заученная, как у провинциальной актрисы, повторяющей одну и ту же роль из года в год. Она старалась. Пожалуй, даже слишком. И от этого её старания были ещё более жалкими.

— Ваше Величество, — проворковала она, и её губы скользнули по моему плечу, — о чём вы думаете?

— О войне, — ответил я, не глядя на неё.

— О войне? — она приподнялась на локте, изображая обиду. — А разве я недостаточно отвлекаю вас?

Я покосился на неё. Хорошенькая. Свежая. Испорченная в достаточной степени, чтобы не изображать недотрогу. И всё же — пустая. Как бокал, из которого выпили слишком быстро и забыли наполнить. Её тело было красивым, упругим, податливым, но в нём не было ни огня, ни вызова, ни той искры, что заставляет мужчину терять рассудок. Ни того, что есть в другой.

— Ты отвлекла, — произнёс я ровно. — Но теперь мне скучно.

Она обиженно поджала губы, но не осмелилась спорить. И правильно. Барон получит её обратно. Возможно, чуть более опытной, чем она была этим утром. Возможно, с парой синяков на бёдрах и сломанным представлением о собственной невинности. Но это была его забота. Я своё дело сделал.

Я снова уставился в полог. Мысли, не спрашивая разрешения, вернулись к Сильване. Она стояла у входа с горящими глазами и дерзкой улыбкой, будто не боялась меня. Будто имела право. И это бесило. И заводило. И тянуло туда, куда я не собирался идти.

«Жду тебя в палатке». Как она это сказала? Тихо, но твёрдо. Так, будто не просила, а обещала. И где-то глубоко, под слоем злости и цинизма, мне хотелось пойти. Хотелось сорвать с неё эту дурацкую маску невозмутимости, вдавить её в жёсткую походную кровать и напомнить, кто из нас двоих устанавливает правила. Напомнить так, чтобы она забыла собственное имя. Чтобы её губы шептали не дерзости, а моё имя — с мольбой, с хрипом, с той обречённой страстью, которую ни одна другая не умеет подарить.

Но я не пойду. Потому что стоит мне переступить порог её палатки — и она выиграет. Она поймёт, что нужна мне. Что я не смог продержаться и одной ночи. А я не намерен позволять ей этого. Пусть сама приходит. Пусть ползает. Пусть кусает губы от злости и бессилия, глядя на мою палатку. Пусть задыхается от ревности, которую я сам ей подкинул, как голодной собаке — кость.

А она придёт. Я видел, как она смотрела на меня, когда я выходил с этой блондинкой. Видел её лицо, вспыхнувшее от ярости. Видел, как сжались кулаки, как задрожали ресницы, как приоткрылись губы. Она бесилась. И оттого, что она бесилась, мне было почти хорошо.

Я усмехнулся в темноту. Ревность — отличное топливо. Она сжигает остатки гордости быстрее, чем любое наказание. И теперь Сильвана была в ловушке, которую сама себе выкопала. Осталось лишь подождать, когда она созреет, как перезревший плод, и сама упадёт мне в руки.

— Вы улыбаетесь, — заметила блондинка, и в голосе её была робкая надежда. — Значит, я не так уж плоха?

— Ты безупречна, — солгал я. — А теперь будь добра, найди свой плащ.

Она задержала дыхание. Я чувствовал, как напряглось её тело — она всё ещё лежала рядом, тёплая, разомлевшая, не веря, что её выставляют.

— Вы… выгоняете меня?

— Возвращаю жениху, — поправил я с ленцой. — В целости. Почти.

Она села, придерживая сбившуюся простыню, и в глазах блеснуло что-то среднее между обидой и паникой. Я смотрел, как она поднимается, как тянется за платьем, как лихорадочно застёгивает крючки, и не чувствовал ничего. Даже лёгкого сожаления. Её бёдра всё ещё были мокрые, на шее алел след от моего укуса, но она уже перестала существовать для меня.

— Вы… вы ещё позовёте меня? — спросила она у самого выхода, обернувшись.

— Если вспомню твоё имя, — бросил я, не поворачивая головы.

— Меня зовут Линора, — пробормотала она.

Точно. Значит, на «Л». Очень важная информация. Настолько, что я через секунду выкинул её из головы.

Она ушла. Полог опустился, впустив в шатёр струю холодного ночного воздуха. И с ним — запах костров, сырой земли и отдалённый лязг оружия. Я остался один.

В тишине было слышно, как гудит лагерь, как потрескивают лампы, как где-то далеко перекликаются караулы. Я потянулся к сигарете. Закурил. Выпустил дым, глядя на вход. И стал ждать. Не её. Конечно, не её. Просто ждать. Утро, нападения Зигфрида, чего угодно. Но тишина казалась мне не союзницей, а пыткой. И я ненавидел её за это. И себя. И ту, что где-то в глубине лагеря, в тесной палатке, наверняка сейчас мерила шагами пол и кипела от злости.

Я представил, как она там: ходит из угла в угол, сжимая кулаки, ругаясь сквозь зубы. Как смотрит на полог, ожидая, что он вот-вот откинется. Как проклинает меня — и хочет ещё сильнее. И от этой мысли внизу живота снова стало горячо. Несмотря на блондинку. Вопреки ей.

Я затянулся глубже, позволяя дыму обжечь лёгкие. Пусть злится. Пусть ревнует. Пусть до крови искусает губы, глядя на мою палатку. А я подожду. И когда она всё-таки придёт — а она придёт, всегда приходила — я посмотрю на неё сверху вниз и спрошу, медленно, растягивая слова:

— Ну что, соскучилась?

И она соврёт. И я заставлю её сказать правду. Прямо там, на коленях, у входа. А пока — тишина. Сигарета. И тьма, которая пахнет ею.

Глава 2

Глава 2

Огонь И Лёд

«Некоторые костры не греют. Они только жгут. И мы всё равно тянем к ним руки».

Сильвана

1

Земля вздрогнула подо мной — резко, судорожно, словно по лагерю прокатился невидимый кулак. Не как при обвале. Не как при грозе. Иначе. За этим последовал звук: глухой удар, звон стали, чей-то сдавленный крик. Я села, отбросив одеяло, и в первое мгновение не поняла, где нахожусь. Пахло дымом. Но не костром. Дымом сражения — горьким, с привкусом железа и страха.

Роланд уже стоял на ногах. Сапоги натянуты, клинок выхвачен. Его лицо в неверном свете углей было собранным, жёстким — я видела такое выражение у людей, которые просыпаются от звуков боя не в первый раз.

— Оставайся здесь, — бросил он, не глядя. — Не выходи.

— Что происходит?

— Не знаю. Но это не учения.

Полог качнулся. Он исчез в темноте.

Тишина давила. Вернее, не тишина — её рвали отдалённые звуки: крики, лязг, топот, чей-то вой, похожий на звериный. Я сидела, сжимая край одеяла, и считала удары сердца. Раз. Два. Три. Тишина между ударами становилась всё громче. И она была хуже любого шума. Через несколько минут я встала.

Против воли. Против инстинкта. Против голоса рассудка, который твердил, что Роланд прав. Тело уже двигалось — натягивало плащ, нашаривало на столике короткий нож, совало его за пояс. Пальцы дрожали. Но не от страха. От азарта. От той самой тёмной, колкой дрожи, что поднималась во мне всякий раз, когда рядом был Диамант. Даже если он был в самом центре боя. Я выскользнула наружу.

Ночь встретила меня огнём и хаосом. Костры были опрокинуты, палатки горели, и в их свете как души проклятых метались тени. Воздух пах палёной кожей, свежей кровью и раскалённым железом. Лагерь превратился в арену: люди сражались в узких проходах, падали на колени, поднимались, снова падали. Звон стали бил по ушам, смешиваясь с хрипами и проклятиями. Где-то ржала лошадь, и её ржание оборвалось на самой высокой ноте — так, что внутри всё сжалось.

Я прижалась спиной к бочке, стараясь слиться с темнотой, и вгляделась в мелькающие перед глазами фигуры.

Люди Диаманта. Я уже научилась различать их даже в дыму — по осанке, по тому, как они двигались: экономно, зло, без лишних движений. Кожаные доспехи с медными заклёпками. А вот их противники были другие. Форма тёмно-красная, как запёкшаяся кровь. На груди — герб: две перекрещённые луны, серебристые, хищные, будто два изогнутых клинка, готовых сомкнуться на горле. Солдаты Зигфрида. Я поняла это раньше, чем успела осознать. Поняла кожей, интуицией, тем особым холодом, который приходит вместе с чужеродной угрозой.

Бой был жестокий. Никакого благородства — только грязь, крики и желание выжить любой ценой. Один из красных вонзил штык в живот солдату Диаманта и провернул, будто открывал бочку. Тот упал, захлёбываясь кровью, но рядом уже возник другой — с топором. Голова красного отлетела, прокатившись по земле, как перезрелый плод. Кровь брызнула на палатки, на землю, на лица стоящих рядом. Меня мутило. Но я не отводила взгляда.

Один из красных бросился к бочке, за которой я пряталась. Он не заметил меня — бежал, спасаясь, и в его глазах была только паника. Я вжалась в дерево, сжимая нож, но не успела даже выдохнуть: клинок солдата Диаманта пробил его насквозь, вышел из груди с мерзким хлюпаньем. Красный упал на колени, завалился на бок, и его предсмертный стон утонул в общем шуме.

Постепенно перевес склонился в сторону людей Диаманта. Они били слаженно, зло, как звери, защищающие логово. Последние из отряда Зигфрида пытались отступить, но их окружили. Кого-то сбили с ног, кого-то прижали к земле.

Пленных было немного — пятеро, может, шестеро, — и их уже волокли в центр, к шатру, подталкивая ударами в спину.

И тогда я увидела Диаманта.

Он вышел из темноты не спеша, будто сражение было для него лишь досадной помехой перед ужином. В одних кожаных штанах, босой, с обнажённым клинком, испачканным кровью по самую гарду. Свет костров плясал на его торсе, выхватывая рельеф мышц, блестящих от пота и чужой крови. Волосы растрёпаны. В глазах — тот самый тёмный огонь, который я узнала бы из тысячи. Он не выглядел уставшим. Напротив — возбуждённым. Голодным. Наслаждающимся.

Он остановился перед пленными. Те невольно попятились, хотя их держали. Я видела их лица: разбитые, грязные, но живые — и в каждом плескался страх. Не перед смертью. Перед ним. Диамант оглядел их лениво, как оглядывают скот на бойне. Задержал взгляд на одном — совсем молодом, почти мальчишке, с разбитой губой и дрожащими руками. Потом перевёл на другого — постарше, с дерзким взглядом, в котором ещё теплилась ненависть. Я видела, как дрогнул уголок его рта, как сузились глаза. Он выбирал.

— Оставьте мне парочку, — произнёс он, и голос его прозвучал так буднично, будто он заказывал вино. — Для допроса. И развлечений.

Пауза. Крошечная, но достаточная, чтобы все, кто стоял рядом, затаили дыхание.

— Остальных сжечь. Заживо.

Я вздрогнула. Холод пробежал по спине, но тут же сменился чем-то иным — жарким, постыдным, от чего перехватило дыхание. Я смотрела, как солдаты волокли пленных, как те начинали отбиваться, кричать, молить о пощаде. Один из них — тот самый мальчишка — упал на колени и зарыдал, вцепившись в ноги конвоира. Его ударили прикладом. Раз. Другой. Подняли и потащили дальше, к врытым в землю столбам.

Диамант наблюдал. Я не могла отвести от него глаз. Он стоял в свете огня, расслабленный, с клинком в опущенной руке, и смотрел на эту сцену так, как смотрят на произведение искусства. На лице его было удовольствие. Настоящее, глубокое, почти чувственное. Он наслаждался. Каждым криком. Каждой мольбой. Каждой каплей чужого страха.

Меня снова мутило. Но не от крови. Не от криков. А от того, что внутри меня что-то откликалось. Что-то тёмное, липкое, знакомое. Я ненавидела его за этот приказ. Всегда считала, что даже к врагам нужно проявлять хоть немного милосердия, особенно если ты победил.

Но вопреки всем моим прежним идеалам, чувствовала, как по телу растекался жар — отвратительный, постыдный, неправильный. Он не притворялся. Не играл. Он был такой. И я всё равно хотела его.

Диамант, будто почувствовав мой взгляд, повернул голову. Наши глаза встретились. Мгновение — и он ухмыльнулся. Кровожадно, медленно, с той самой улыбкой, от которой у меня слабели колени. Ухмылка говорила без слов: «Видишь? Вот кто я. И тебе нравится».

Он поднял клинок, провёл лезвием по собственному предплечью — не порезав, но оставив на коже кровавый след от чужой крови. Потом слизнул его. Медленно. Не сводя с меня глаз.

Я не отвела взгляда. Просто стояла и смотрела, как он уходит в свою палатку, оставляя за спиной крики и мольбы пленных. Вскоре за моей спиной раздались первые вопли. Я не обернулась. Знала, что увижу: языки пламени, лижущие ноги привязанных, чёрный дым, поднимающийся к небу. Знала, что запах палёной плоти въестся в одежду, в волосы, в кожу. И не могла пошевелиться.

Я должна была ужаснуться. Но вместо этого я сжала рукоять ножа и поняла: тьма во мне стала глубже. Потому что ужаса не было. Было только желание идти за ним. Следом. Всегда.

2

Я не помнила, как пересекла лагерь. Только смутно осознавала, что иду — быстро, почти бегу, спотыкаясь о верёвки и опрокинутые ящики, мимо горящих палаток, мимо солдат с окровавленными руками, мимо тел, лежащих на земле в неестественных позах. Всё это сливалось в сплошную, дымную муть, а в ушах стоял звон — не то от усталости, не то от криков, которые всё ещё доносились со стороны столбов. Крики горевших заживо. Они накатывали волнами, то затихая, то взмывая к небу с новой силой, и каждый звук отдавался в груди. Я слышала, как пламя шипит, пожирая плоть, как трещат кости, как кто-то выкрикивает чьё-то имя, а потом захлёбывается собственным воплем. Запах палёного мяса плыл над лагерем — густой, сладковатый, тошнотворный. Я чувствовала его на языке, на губах, в волосах. Он въедался в кожу, как клеймо. Как приговор.

Но я не оборачивалась. Не могла. Не хотела. Потому что, обернувшись, я бы увидела то, что уже нельзя развидеть. И потому что в этот момент меня вело вперёд не сострадание, не ужас, не жажда справедливости. Меня вело нечто иное — тёмное, жадное, липкое, как сажа. Я шла к его шатру. И мне было плевать.

Охрана выросла передо мной, когда я почти дошла. Гвардейцы сомкнули алебарды, и в их лицах я увидела растерянность пополам с угрозой. Один выставил руку, ладонь упёрлась мне в плечо.

— Стой. Король не принимает.

— Пропусти, — выдохнула я, даже не взглянув на него.

— Не велено. Отойди, или...

Он не договорил. Из темноты вынырнул Роланд — растрёпанный, с окровавленным рукавом, но живой. Его пальцы сомкнулись на моём запястье, крепко, как капкан.

— Сильвана, какого чёрта? — он развернул меня к себе, и в его голосе впервые за всё время появилось что-то похожее на испуг. — Ты куда? Что с тобой?

— Пусти.

— Ты видела, что там происходит? — он встряхнул меня, не сильно, но достаточно, чтобы я на мгновение сфокусировалась на его лице. — Ты вообще соображаешь, что несёшься в его шатёр в такое время? Он сейчас не в том состоянии, чтобы...

— Я знаю, в каком он состоянии, — перебила я, глядя ему в глаза. — Поэтому и иду.

Роланд помедлил. Его хватка ослабла на мгновение, но он не отпустил. Я видела, как в его взгляде боролись желание защитить меня и понимание того, что останавливать меня бесполезно. Его лицо, обычно насмешливое и ленивое, стало жёстким, осунувшимся, и в глазах — тревога, которой он никогда не показывал раньше.

— Сильвана, — начал он тише, и голос его дрогнул. — Не делай этого. Не сейчас. Он только что сжёг людей заживо. Он возбуждён, как зверь. Он сломает тебя.

— Может, я этого и хочу.

Слова сорвались с языка сами, и я сама не узнала свой голос. Он звучал хрипло, низко, как скрип несмазанной двери. Роланд побледнел. Открыл рот, чтобы ответить, но не успел.

— Пропусти, — раздался голос из шатра.

Низкий, спокойный, как гром за холмами. Он звучал негромко, но всё вокруг стихло, будто само время остановилось. Гвардеец опустил алебарду. Роланд отпустил моё запястье, но по его лицу я видела: он не смирился. Просто подчинился приказу.

— Пусть войдёт.

Полог шатра дрогнул, хотя никто к нему не прикасался. В проёме плясали отсветы ламп, и оттуда пахло теплом, вином и кровью. Я сделала шаг вперёд. Ещё один. И вошла.

За спиной остались крики, дым, звон стали и взгляд Роланда, полный тревоги. Внутри было тихо, как в звериной берлоге. Я переступила порог — и тьма сомкнулась за мной, как занавес. В шатре стояла жара. Масляные лампы горели неровно, отбрасывая на стены дрожащие тени, и в их свете всё казалось зыбким, нереальным. Воздух был густой от запаха вина, пота и крови — той самой, чужой, пролитой только что. Я стояла у входа, чувствуя, как колотится сердце, как пульсирует кровь в висках, как дрожат пальцы.

А снаружи всё ещё кричали. Один из горящих выкрикивал что-то неразборчивое — то ли молитву, то ли проклятие, — и голос его ломался на высокой ноте, как ветка под сапогом. Его товарищ уже не кричал, а выл — низко, утробно, по-звериному. Этот вой проникал под кожу, оседал в костях, смешивался с жаром, растекающимся по моему телу. Я не оборачивалась. Потому что знала: там, за пологом, корчатся в огне люди Зигфрида. Потому что знала: их боль — лишь фон для того, что я чувствовала сейчас. И от этого становилось страшно. И сладко. И мерзко.

Я сделала шаг вглубь.

Диамант стоял у стола, спиной ко мне, и медленно, не торопясь, вытирал клинок куском тёмной ткани. Его обнажённый торс блестел в свете ламп, и я видела, как ходят мышцы под кожей при каждом движении. Кровь на предплечье уже подсохла и потемнела, превратившись в бурые разводы. Он не поворачивался. Только когда крики снаружи на мгновение стихли, произнёс:

— Входи. Садись. Или стой. Мне всё равно.

3

Он так и не повернулся. Стоял у стола, всё так же небрежно протирая клинок, и его спина, залитая неровным светом ламп, была неподвижна, как каменная стена. Я видела, как под кожей перекатываются мышцы, как блестит пот на шее, как тёмные разводы чужой крови остаются на его предплечье. Крики снаружи то стихали, то вспыхивали вновь, но здесь, внутри, было почти тихо. Только наше дыхание. Только треск фитилей. Только напряжение, густое, как дым.

— Долго будешь стоять? — спросил он. Голос ленивый, но я слышала в нём ту особую, вибрирующую ноту, которую он всегда сдерживал до поры.

— Сколько захочу, — ответила я.

Он медленно положил клинок на стол, провёл пальцами по лезвию, будто проверяя, чистое ли оно. Потом всё же повернулся. Его глаза сверкали в полумраке — в них плясало пламя, отражение ламп и ещё что-то, более глубокое, более опасное.

— Ты хоть понимаешь, что я мог бы сделать с тобой? — он шагнул ближе. — Мог бы выпороть перед всем войском за прямое неподчинение. Оставаться в Морвене — это был приказ. Мой приказ.

— Так сделай, — я усмехнулась, и губы сами растянулись в дерзкой улыбке. — Чего ждёшь? Теперь я вижу, что ты способен на всё.

Он остановился в двух шагах. Его взгляд прошёл по мне — по лицу, по шее, по груди, по бёдрам — и в этом взгляде было всё: злость, голод, восхищение и ещё что-то, чему я не могла подобрать названия. Он смотрел так, будто раздевал меня, срывал одежду слой за слоем, обнажая не только тело, но и всё то тёмное, что я прятала внутри.

— Осторожнее, — произнёс он тихо. — Роланд не зря предупреждал тебя. Ты стоишь перед королём, который только что сжёг людей заживо. А ведёшь себя так, будто тебе позволено всё.

— А разве нет? — я шагнула ему навстречу, сокращая расстояние до одного удара сердца. — Ты сам дал мне это право. Тогда, в Рокуэлле. Когда решил, что я стану твоей. Я стала. И теперь не спрашиваю позволения.

Он усмехнулся — медленно, хищно, одними губами.

— Ты стала моей, — повторил он, и голос его опустился до низкого, вибрирующего шёпота. — Но «моя» — значит, подчиняешься. А ты, маленькая дрянь, сбежала. Ко мне на войну. Вопреки приказу. И теперь стоишь тут, смотришь на меня, как на равного.

Он сделал ещё один шаг — и теперь между нами не осталось ничего, кроме раскалённого воздуха.

— Думаешь, я не вижу, что ты хочешь, чтобы я тебя наказал? Хочешь этого так же сильно, как боишься.

Я не отвела взгляда. Воздух между нами накалился, стал плотным. Я чувствовала его запах, и он пьянил сильнее любого вина. Моё тело реагировало раньше разума: дыхание сбивалось, кожа покрывалась мурашками, низ живота наливался тяжёлым жаром. Я чувствовала, как соски болезненно сжимаются под тканью, как между бёдер становится горячо и влажно. И я знала: он видит. Он всё видит.

— Может, и хочу, — сказала я, и голос прозвучал ниже, чем я ожидала. — Но ты не сделаешь. Потому что тогда признаешь, что я нужна тебе. Что ты не можешь без меня. Даже здесь, на войне. Даже когда вокруг полно доступных женщин. Даже когда ты сжигаешь людей заживо и улыбаешься. Ты всё равно думаешь обо мне.

Он схватил меня за горло. Быстро, резко, как змея. Его пальцы сомкнулись на моей шее — не сжимая до боли, но достаточно крепко, чтобы перекрыть дыхание, чтобы заставить меня запрокинуть голову. Я ахнула, но не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его жар проникает сквозь одежду, как его запах затапливает лёгкие, как его возбуждение, твёрдое и неоспоримое, упирается в мой живот.

— Ты играешь с огнём, Сильвана, — прошипел он, и я почувствовала его горячее дыхание на своих губах.

— Я — твой огонь, — выдохнула я, глядя ему в глаза. — Ты сам меня зажёг.

Его пальцы сжались чуть сильнее. Я видела, как дрогнул его кадык, как потемнел взгляд, как медленно, почти болезненно, он притянул меня к себе и впился в мои губы.

Поцелуй был грубый, злой, отчаянный. Он целовал так, будто хотел наказать, — жёстко, глубоко, не оставляя ни сантиметра нежности. Его язык ворвался в мой рот, заполнил его, требовал подчинения. Его зубы прикусили мою нижнюю губу, терзали её, тянули, и я почувствовала вкус собственной крови, смешанный с его вкусом — соль, вино, дым. Его руки вцепились в мои волосы, сжимая до боли, заставляя запрокинуть голову ещё сильнее, открывая шею для новых укусов.

Я ответила с той же яростью. Кусала его губы, тянула за волосы, вжималась в его разгорячённое тело, словно хотела раствориться в нём. Мои ногти царапали его обнажённую спину, оставляя длинные красные полосы. Я стонала ему в рот — низко, жалобно, отчаянно — и не узнавала собственный голос. Всё, что осталось от моей гордости, плавилось в этом поцелуе, как воск. Оставался только он. Его жар. Его злость. Его голод.

Он оторвался от меня так же резко, как начал. Мы оба тяжело дышали. Его рука всё ещё сжимала мою шею, но уже без силы — будто он не мог решиться: оттолкнуть или притянуть ещё ближе. Его губы были красные, припухшие, и на них блестела моя кровь. Он облизнулся, смакуя, — и от этого зрелища у меня подогнулись колени.

— Ты сама не понимаешь, на что напрашиваешься, — хрипло сказал он, и голос его сорвался, выдавая, как сильно он возбуждён.

— Понимаю, — ответила я, облизнув припухшие губы. — Лучше, чем кто-либо.

Он смотрел на меня, и в его глазах было пламя. Настоящее, дикое, пожирающее. На мгновение мне показалось, что он сдастся — сорвёт с меня одежду, бросит на стол, возьмёт прямо здесь, под крики умирающих снаружи. И я хотела этого. Хотела так, что подгибались колени, так, что между бёдер всё сжималось в сладкой, мучительной судороге.

Но он не сделал этого. Он держал меня за горло, смотрел в глаза — и молчал. Только пальцы подрагивали, будто он сдерживал самого себя из последних сил.

— Так давай сгорим вместе, — прошептала я, и слова упали между нами, как вызов. Как обещание. Как приговор.

Он не ответил. Только ноздри раздулись, как у загнанного зверя, и я увидела, как в его глазах желание борется с чем-то, чего он сам не понимал. Я воспользовалась этой заминкой. Резко повернулась, выскользнула из его хватки и пошла к выходу. Каждый шаг давался с трудом — тело рвалось обратно, к нему, к его рукам, к этой проклятой, разъедающей страсти. Но я шла. С прямой спиной, с горящими губами, с сердцем, готовым разорваться.

Полог я откинула сама. Свежий ночной воздух ударил в лицо, пахнуло дымом и гарью. Я не обернулась. Знала, что он смотрит. Чувствовала его взгляд на своей спине, как ожог. И улыбалась. Потому что он отпустил меня. Но не выиграл. Он всё ещё стоял там, в полумраке, один, среди ламп и теней, сжигаемый изнутри. А я шла в ночь, унося с собой его огонь. И знала, что он не сможет уснуть. Что будет мерить шагами свой шатёр. Что мои слова — «сгорим вместе» — будут жечь его сильнее, чем любое пламя. И от этой мысли становилось сладко. Потому что теперь мы оба горели. И потушить этот пожар не могла даже смерть.

4

Ночной воздух не помог. Я вышла из шатра, чувствуя, как горит лицо, как дрожат пальцы, как тело всё ещё ноет от неутолённого желания. Ветер скользнул по разгорячённой коже, но не остудил — лишь раздул тот внутренний жар, что поселился во мне с первой минуты возвращения. Он путался в волосах, забирался под плащ, касался шеи, и от каждого его прикосновения становилось только хуже, потому что я представляла другие касания. Его. Я прижала ладони к щекам, к шее — туда, где всё ещё горели следы его пальцев, — и попыталась дышать ровно. Воздух пах дымом и гарью, но даже эта горечь не могла заглушить его вкус, оставшийся на моих губах.

Перед глазами стоял он. Его ярко-голубые глаза. Его губы, искривлённые в той самой ухмылке. Его тело — горячее, твёрдое, прижавшееся ко мне так, что между нами не осталось ни миллиметра. Я облизнула припухшие губы и зажмурилась. Бесполезно. Он был во мне — в крови, под кожей, в каждом ударе сердца. И это было страшнее любого пламени.

Где-то справа зазвучала музыка. Сначала едва различимая, потом громче: простая походная мелодия, наигрываемая на чуть расстроенной скрипке. К ней примешивались голоса — смех, выкрики, обрывки разудалых песен. Я повернула голову и увидела свет. Там, за рядами палаток, на открытой площадке у большого костра, пировали солдаты.

Я пошла на звук. Не потому, что хотела веселиться. А потому, что оставаться одной было невыносимо. Тишина палатки, холодные простыни — всё это свело бы меня с ума быстрее, чем любая пытка. А здесь, среди людей, среди шума и огня, можно было хотя бы сделать вид, что я не думаю о нём. Что я обычная женщина, уставшая после долгой дороги. Что моё сердце не разрывается от желания вернуться и постучать в его шатёр снова.

Солдаты сидели на ящиках, бочках, прямо на земле, подстелив плащи. В руках — кружки, куски хлеба, жареное мясо, нанизанное на прутья. Костёр полыхал, выбрасывая в небо снопы искр, и в его свете лица казались почти мирными, будто и не было никакой битвы. Будто смерть была далеко, а здесь — только тепло, вино и усталость.

Я подошла медленно, стараясь не привлекать внимания. Но внимание пришло само. Разговоры стихли. Головы повернулись. Я почувствовала на себе их взгляды — колючие, изучающие, настороженные. Они знали, кто я. Знали, чья я. И от этого между нами повисла невидимая, но ощутимая стена.

— Это же… — начал кто-то и осёкся.

— Да. Та самая, — пробормотал другой, и в голосе его не было ни злобы, ни презрения. Скорее — любопытство, смешанное с опаской.

Я сделала ещё шаг. Потом ещё. И села на свободный ящик у огня, как будто имела на это полное право. Ноги всё ещё были ватными после его объятий, но я заставила себя держать спину прямо.

— Не возражаете? — спросила я, глядя на ближайшего солдата — немолодого, со шрамом через бровь и руками, покрытыми старыми ожогами.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом, потом хмыкнул. Его глаза, выцветшие от лет и битв, изучали меня без враждебности, но и без тепла.

— Королевская гостья, — произнёс он наконец, и в голосе его было не то насмешка, не то смирение. — Садись, раз пришла. Только не жалуйся, что вино кислое.

— Переживу, — ответила я.

Мне налили. Кружка была грубая, глиняная, с щербатым краем, но вино в ней оказалось не таким уж плохим — терпким, густым, пахнущим дымом и травами. Я сделала глоток, чувствуя, как тепло растекается по груди, как медленно отпускает напряжение в плечах. Стало чуть легче. Совсем чуть.

Поначалу разговоры вокруг шли с оглядкой. Солдаты переглядывались, шептались, не решаясь обращаться ко мне напрямую. Я ловила обрывки фраз: «…с королём…», «…клеймо…», «…нельзя…». Но постепенно, глоток за глотком, атмосфера начала меняться. Кто-то затянул песню — нестройную, но искреннюю. Кто-то засмеялся над неудачной шуткой. А потом один из молодых, с перебинтованной рукой, набрался смелости:

— А правду говорят, что ты одна уложила трёх гвардейцев в Рокуэлле?

Я удивлённо вскинула брови.

— Кто это такое придумал?

— Да ходят слухи, — парень ухмыльнулся, и его товарищи оживились. — Говорят, ты королю чуть глаз не выцарапала, когда он тебя впервые… ну…

Он осёкся, но было поздно. Вокруг послышались смешки. Кто-то пихнул его локтем, кто-то ржал в открытую, а сам парень покраснел до корней волос.

Я молчала, глядя в огонь, потом усмехнулась.

— Глаз не выцарапала. Но вазой в него кинула. Промахнулась. Иногда думаю, что зря.

Смех стал громче. Напряжение, державшееся в воздухе, начало рассеиваться, как утренний туман. Солдаты смотрели на меня уже не как на чужачку, а как на живого человека, который не боится ни их, ни собственного прошлого.

— А как ты вообще тут оказалась? — спросил тот, со шрамом. — Женщина на войне — это ж верная смерть.

— Я не обычная женщина, — ответила я.

— Это уж точно, — вставил кто-то, и снова раздался смех.

Я не обиделась. Напротив — улыбнулась, подняла кружку и сделала ещё глоток. Они не приставали. Никто не пытался коснуться меня, никто не отпускал сальных намёков. Они понимали, чем это грозит. Знали, что за мной стоит человек, одно слово которого может превратить их в пепел. И всё же рядом с ними было почти тепло.

Постепенно разговоры стали смелее. Меня спрашивали о Колтрейне, о Рокуэлле, о Морвене, о том, как я пережила дорогу. Я отвечала уклончиво, но с лёгкостью, отшучиваясь от колкостей. Кто-то предложил табака — я не отказалась. Кто-то поделился лепёшкой — я съела её, хотя не чувствовала голода. Всё это было как сон — шумный, тёплый, почти уютный, и я цеплялась за него, как за спасительную соломинку.

Вскоре к костру подошёл Роланд. Я заметила его издалека — он стоял чуть в стороне, скрестив руки, и смотрел на меня с тем самым выражением, в котором смешивались облегчение и укор. Потом всё же приблизился, сел рядом, взял у кого-то кружку.

— А я уж думал, ты сбежала, — произнёс он вполголоса.

— Куда я сбегу отсюда? — пожала плечами я. — Тут кругом война, дым и пьяные солдаты.

— И ты среди них, — усмехнулся он. — Звучит как начало дурной баллады.

— Так спой, — предложила я, и впервые за вечер улыбнулась почти искренне.

Роланд покачал головой, но видно было, что он доволен. Что я не в шатре Диаманта. Что я здесь, рядом, целая. Хотя бы на время.

Мы сидели у огня, слушали музыку, перебрасывались шутками. Кто-то рассказывал байки о прошлых походах, кто-то спорил о том, чей клинок острее. Я смеялась, отвечала, вставляла колкости, и на какое-то время мне действительно становилось легче.

Совсем ненадолго.

Потому что мысли всё равно возвращались к нему. Я смотрела на пламя, на пляшущие искры и видела его глаза. Чувствовала его хватку на своей шее. Вкус его губ. Его голос: «Ты играешь с огнём, Сильвана».

И я знала: сколько бы я ни сидела у костра, сколько бы ни пила вина, сколько бы ни смеялась с чужими людьми, — этот огонь не погаснет. Потому что он горит не снаружи. Он горит во мне. И я сама не хочу его тушить.

А где-то там, за рядами палаток, в своём шатре, он, возможно, тоже не спал. Возможно, так же смотрел на пламя и думал обо мне. И от этой мысли по телу снова прокатилась волна жара — острая, сладкая, невыносимая. Я сделала ещё глоток. Но вино не помогло. Оно лишь разожгло то, что и так было невозможно погасить.

Диамант

1

Я вышел из шатра, потому что оставаться внутри больше не мог. Там, среди ламп и карт, всё ещё пахло ею. Её кожей, её дыханием, её возбуждением. Этот запах въелся в ткань, в воздух, в меня самого, и я задыхался от него, как от дыма. В руке была бутылка абсента. Прямо из горла. Глоток. Ещё один. Зелёная горечь обожгла горло, растеклась по венам, но не погасила того, что горело ниже. Страсть не стихала. Она пульсировала в висках, в паху, в кончиках пальцев, которые всё ещё помнили её шею. Хрупкую. Тёплую. Податливую. Я сжал и разжал кулак, будто мог стряхнуть это ощущение. Не вышло. Она была повсюду — в воздухе, в ночи, в каждом ударе сердца. И это сводило с ума.

Я стоял в тени, невидимый для большинства, и смотрел. Она сидела у костра, среди моих солдат, и смеялась. Её смех долетал до меня обрывками, как музыка, и каждый звук царапал изнутри. Она была расслаблена, почти счастлива, и это бесило. Как она могла? После того, что было между нами минуту назад. После того, как ушла, оставив меня с этим проклятым огнём в груди. Она сидела там, пила вино, шутила с моими людьми, будто ничего не произошло. Будто не она только что шептала: «Сгорим вместе». А я стоял и смотрел. И пил.

Абсент обжигал, но не помогал. Я смотрел на её губы, на то, как она облизывала их после каждого глотка, на то, как запрокидывала голову, смеясь. Видел её шею — ту самую, которую только что сжимал. Видел её пальцы, тонкие, обвивающие грубую глиняную кружку. И представлял эти пальцы на себе. На своих плечах, спине, бёдрах.

Солдаты затянули какую-то мелодию — медленную, тягучую, с лёгким восточным оттенком. Кто-то подхватил на скрипке, кто-то стучал ладонями по коленям. Ритм был простой, но в нём было что-то тёмное, почти неприличное. И я видел, как она покачивала головой в такт, как её тело едва заметно двигалось, отзываясь на музыку.

Плюнув на всё, я пошёл к ним. Шаг. Ещё шаг. Земля под ногами была твёрдая, но я почти не чувствовал её. В висках стучала кровь, в груди разгорался пожар, и с каждым шагом он становился сильнее. Я шёл, не отрывая от неё взгляда, и видел, как менялось её лицо — сначала лёгкое удивление, потом вспышка азарта, потом что-то тёмное, голодное, предназначенное только мне.

Заметили меня не сразу. Кто-то вскинул голову, кто-то попытался встать, поклониться, но я поднял руку, останавливая.

— Отставить церемонии, — бросил я, не сбавляя шага. — Пейте. Играйте.

Взгляды метнулись к Сильване, но она не смотрела на них. Только на меня. Наши глаза встретились, и я увидел, как она вздрогнула — едва заметно, но увидел. Её губы приоткрылись, щёки вспыхнули, пальцы сжали кружку сильнее. Она не ожидала. Или ожидала. С ней никогда нельзя было понять.

Я подошёл вплотную. Не сводя с неё глаз, выбил кубок из её рук. Вино расплескалось, зашипело на углях, а она ахнула — то ли от возмущения, то ли от чего-то ещё. Я рывком поднял её на ноги. Она не сопротивлялась. Стояла передо мной, запрокинув голову, и смотрела с вызовом, от которого у меня перехватило дыхание.

— Потанцуешь со мной? — спросил я, но это не было вопросом.

— А если откажусь? — её голос дрогнул, но взгляд остался дерзким.

— Тогда я унесу тебя прямо сейчас, — ответил я, и в моём голосе не было ни капли шутки.

Она улыбнулась — медленно, как кошка, знающая свою власть.

— Тогда танцуем.

Я притянул её к себе, и мы двинулись. Это был не танец. Это была битва. Наши тела сталкивались, отстранялись, снова прижимались друг к другу. Её бёдра касались моих, её руки скользили по моей груди, по плечам, по шее, зарывались в волосы, тянули, царапали. Я вёл, она отвечала, и каждое её движение было вызовом. Она тёрлась о меня, как дикая кошка, и я чувствовал, как по венам разливается жидкий огонь.

Мои ладони лежали на её талии, сжимали, притягивали, не давая отстраниться. Я чувствовал каждый изгиб её тела — хрупкие рёбра, мягкость бёдер, жар, исходящий от неё, как от раскалённой печи. Её грудь прижималась к моей, и я знал, что она чувствует моё сердце. Знал, что оно стучит слишком быстро, слишком громко, выдавая меня с головой. И мне было плевать.

Музыка ускорилась, и мы двигались быстрее. Наши ноги переплетались, дыхание сбивалось, пот блестел на коже. Я наклонился к её уху, коснулся губами мочки, и она вздрогнула всем телом.

— Ты делаешь это нарочно, — прошептала она, и её голос сорвался.

— Ты сама пришла ко мне, — ответил я, обжигая дыханием её шею.

— А ты сам пришёл сюда.

— Заткнись.

Она засмеялась — низко, хрипло, пьяняще. Её смех прокатился по моим нервам, как электрический разряд. Я сжал её бёдра сильнее, вдавил в себя, и она ахнула, запрокинув голову.

Солдаты затихли. Кто-то отвернулся. Кто-то смотрел, не в силах отвести глаз. Один из молодых — тот самый, с перебинтованной рукой, — покраснел до корней волос и уткнулся в кружку. Даже Роланд, сидевший у костра, смотрел на нас с тем выражением, с каким смотрят на приближающуюся катастрофу.

А мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть завидуют. Пусть запомнят эту ночь, этот танец, эту женщину, которая принадлежала только мне. Я поцеловал её шею — открыто, при всех, не скрываясь. Она застонала, запрокинула голову, подставляя себя, и я услышал, как её дыхание сбилось, как её пальцы впились в мои плечи, оставляя следы.

— Ты моя, — шепнул я ей в губы.

— А ты — мой, — ответила она.

И я понял, что больше не могу. Музыка оборвалась, когда я подхватил её на руки. Она вскрикнула, вцепилась в меня, но не оттолкнула. Я нёс её через лагерь, мимо костров и палаток, мимо солдат, которые спешно отводили глаза. Её волосы рассыпались по моим плечам, её губы пахли вином и дымом, и мне казалось, что я не дойду до шатра. Но дошёл.

Полог откинул плечом. Внутри было тепло и темно. Я опустил её на походную кровать, навис сверху, и впервые за эту ночь позволил себе выдохнуть. Она лежала подо мной, растрёпанная, раскрасневшаяся, с горящими глазами, и смотрела так, будто ждала. Будто хотела. Будто знала, что всё закончится именно здесь.

— Теперь ты не уйдёшь, — сказал я.

— А ты не прогонишь, — ответила она.

Я не стал спорить. Потому что спорить с ней — всё равно что спорить с огнём. Я отыграюсь по-другому. Вот только не факт, что ей это не понравится.

Сильвана

1

Ремень впивался в запястья туже, чем казалось в первую секунду. Не шёлк, не бархат — жёсткая, слегка потёртая кожа, пропитанная чужим потом и временем. Пальцы уже покалывало. Кровь отливала, оставляя кончики пальцев белыми. Лодыжки разведены широко, зафиксированы у изножья так, что внутренние стороны бёдер ныли от растяжения. Я лежала голая на простыне, которая липла к лопаткам. Дрожь шла волнами — от низа живота вверх, к горлу, к мокрым уголкам глаз. Не холод. Жажда.

Диамант стоял у края кровати. Расстёгивал рубашку медленно, будто считал мои вдохи. Каждая пуговица щёлкала слишком громко в тишине. Наконец ткань соскользнула. Он не прикрывался. Смотрел на меня так, словно уже решил, сколько кусков с меня снять сегодня и в каком порядке.

— Открой рот.

Я открыла. Широко. Язык лёг на нижнюю губу сам. Слюны было много ещё до того, как он коснулся меня.

Ладонь ударила по щеке коротко, плотно, без замаха «для красоты». Голова мотнулась. Жжение рассыпалось по коже сразу — горячее, острое, до звона в ухе. Я не закрыла глаза. Облизала губу и подняла взгляд.

— Ещё.

Второй удар — с другой стороны. Третий — снова туда, где уже горело. Щёки пульсировали в такт сердцу. Между ног стало мокро так резко, что я почувствовала это как отдельное тепло: влага выступила, потекла по промежности, по внутренней стороне бедра. Стыдно не было. Было пусто и полно одновременно.

Он забрался на кровать. Колени по обе стороны от моих плеч. Член уже тяжёлый, налитой, головка блестящая от смазки. Запах — кожа, соль, немного металла. Он вцепился мне в волосы у самых корней, запрокинул голову до боли в шее и положил головку мне на нижнюю губу.

— Шире. Язык наружу. Зубы спрячь. Будешь сосать так, будто от этого зависит, получишь ли ты хоть что-то сегодня. А я, Сильвана, могу оставить тебя мокрой и пустой до утра. Поняла?

Я кивнула, насколько позволяла его рука. Открыла шире. Он вошёл сразу — не дал привыкнуть. Глубоко. Головка толкнулась в мягкое нёбо, потом дальше, в горло. Рвотный рефлекс ударил волной. Горло сжалось вокруг него. Слёзы брызнули сами, горячие, потекли дорожками к вискам. Я захлебнулась воздухом, попыталась оттолкнуться плечами — ремни на запястьях впились только глубже. Он не вышел. Держал. Пальцы в волосах стали железными.

— Дыши носом. Расслабь горло. Прими. Ну!

Я давилась. Слюна уже лилась по подбородку, стекала на шею, на грудь, щекотала соски. Горло горело изнутри — растянутое, занятое, полное. Когда он чуть отпустил, я судорожно втянула воздух и снова приняла его на следующем толчке. Он начал двигаться. Короткие, жёсткие фрикции. Не нежность. Использование. Член скользил по языку, по нёбу, снова упирался в глотку. Каждый раз, когда головка проходила глубже, мышцы сжимались, и я слышала собственный мокрый, давящийся звук — громкий, непристойный.

— Глубже. Хорошая сука умеет брать до конца. Ты умеешь или только красиво стонешь?

Я мычала. Вибрация шла ему в ствол. Слёзы мешали видеть, но я смотрела вверх — на его пресс, на бледную кожу, на то, как напряглись мышцы, когда он вгонял глубже. Когда он почти вышел, оставляя на губах только головку, я сомкнула рот и пососала сильно, втянула щёки, провела языком по уздечке. Солёно. Горячо. Пульс бил ему в руку — я чувствовала это губами.

Он выдохнул сквозь зубы. Единственная трещина.

— Ещё раз так — и я кончу тебе на язык раньше, чем ты успеешь выпросить пальцы. А ты будешь просить. Грязно. Внятно.

Он снова вошёл до упора. Темп вырос. Горло превратилось в сплошное жжение и слюну. Нос не успевал. Слюна хлюпала, стекала между грудей, смешивалась с потом. Я была связана, раздвинута, лицо мокрое от слёз и слюны — и между ног пульсировало так сильно, что каждый толчок в рот отдавался там тупой сладкой болью. Клитор ныл от пустоты. Бёдра пытались сомкнуться — ремни не давали. Я текла. Ощущение было физическим: горячая дорожка вниз, простыня под ягодицами уже влажная.

Он резко вытащил член. Нить густой слюны потянулась от моих губ к головке, тонкая, блестящая, потом оборвалась и упала мне на подбородок. Он провёл головкой по губам, размазал собственную смазку и мою слюну, шлёпнул членом по щеке — там, где ещё горело от пощёчин.

— Высунь язык. Шире. Глаза не закрывай.

Я высунула. Подбородок дрожал. Он встал на колени выше, обхватил ствол и начал дрочить быстро, жёстко, большим пальцем проходясь по головке. Его дыхание стало рваным. Несколько секунд — и он кончил.

Горячая струя ударила по языку, по верхней губе, щеке, переносице. Густая, солёная, чуть горьковатая. Попало на ресницы — мир смазался. Я не закрыла рот. Держала язык вытянутым, принимала, глотала то, что стекало назад в горло. Остальное ползло по щекам, к ушам, в волосы у висков. Тепло остывало на коже липкой маской.

— Не вытирай, — голос стал ниже. — Будешь лежать в этом. Почувствуешь, как стынет. Как пахнет. Пока я с тобой не закончу.

Он слез. Холод воздуха ударил по мокрой груди. Я услышала звяканье пряжки — он вытягивал ремень из шлёвок. Звук длинный, медленный, нарочитый. Мышцы живота сжались так, что стало больно. Пульс колотил в горле, в связанных запястьях, между ног — особенно там.

Первый удар пришёлся по груди наискосок. Кожа ремня горячая от его тела, край чуть жёстче середины. По соску. Боль вспыхнула яркая, белая, мгновенная. Сосок затвердел ещё сильнее от удара, потом залился жаром. Я выгнулась дугой, ремни на руках и ногах впились глубже. Крика не вышло — только рваный вдох.

— Считай.

— Один… — голос охрип.

Второй — по другой груди. Точно. Симметрия боли. Третий — ниже, по мягкой коже под грудью, где чувствительнее. Четвёртый — по рёбрам. Пятый — уже по животу, близко к лобку. Свист ремня я слышала за долю секунды до касания — и тело успевало сжаться, что делало удар ещё острее.

Потом он сместил цель.

Удар по внутренней стороне бедра. Близко. Кожа там нежнее. Жжение разлилось вверх, к паху. Я дёрнула ногой — бесполезно. Следующий — симметрично по другому бедру. Потом — прямо между ног.

Ремень лёг по половым губам через сомкнутые, но уже скользкие складки. Боль и удовольствие ударили одним комком. Не «боль, потом приятно» — сразу вместе. Клитор будто вспыхнул изнутри. Я вскрикнула — коротко, высоко — и бёдра сами поднялись навстречу следующему удару, насколько позволяли путы. Стыдно. Противно. Нужно.

— Шесть… семь… восемь…

Он не останавливался. Чередовал: грудь, уже горящая красными полосами, внутренние стороны бёдер, снова промежность. Удары по мокрому месту звучали иначе — влажнее, грязнее. Каждый раз, когда ремень целовал припухшие губы, внутри всё сжималось в пустую судорогу. Хотелось наполниться. Хотелось, чтобы вошёл. Хотя бы пальцами. Хотя бы грубо.

Сперма на лице подсыхала, стягивала кожу. Когда я облизывала губы, чувствовала соль — его и свою.

— Тебе это нравится, — не вопрос. Констатация. Он провёл краем ремня между ног, не ударив, просто снизу вверх, размазывая влагу. — Ты течёшь от порки. От того, что я трахал тебя в горло и кончил на язык. От того, что ты сейчас просто дыра на простыне. Скажи это. Вслух. Грязно.

— Нравится… — сорвалось. Дышать было трудно. — Нравится, когда бьёшь. Когда засовываешь в рот до упора и не даёшь воздуха. Когда кончаешь на лицо и запрещаешь вытирать. Хочу ещё. Хочу, чтобы ты вошёл, хочу —

Удар. Сильнее. Точно по клитору через складки. Боль вспыхнула так, что перед глазами потемнело. Я задохнулась, пальцы ног поджались.

— Не указывай. Ты сейчас не женщина, которая просит. Ты вещь, которую я решил наказать и использовать. Я не стану тебя трахать, пока не разучишься говорить со мной как равная. Пока не будешь просить правильно. Поняла?

— Да…

— Громче. И добавь, кто я.

— Да, Господин. Поняла.

Он отбросил ремень. Кожа на груди, животе, бёдрах и между ног пульсировала сплошным жарким полотном. Я чувствовала каждый след отдельно — припухлость, жар, тонкую боль при малейшем движении воздуха. Он наклонился. Пальцы — сухие, жёсткие — прошли по полосам на груди, нажали на горящий сосок. Потом ниже. По животу. Между ног.

Он не вошёл. Развёл пальцами уже припухшие, мокрые губы, провёл по скользкому от входа вверх к клитору, размазал мою влагу и то, что стекло с лица. Круговые движения — слишком лёгкие после ремня. Я дёрнулась бёдрами, пытаясь насадиться. Он убрал руку.

— Смотри на меня.

Я смотрела. Через слёзы, через засохшие белёсые следы на ресницах и щеках. Губы припухшие, горящие. Горло саднит. Тело в красных полосах. Ноги дрожат в фиксации. Между ног — пустая, ноющая, мокрая дырочка, которая билась в такт пульсу так сильно, что казалось: ещё немного — и я кончу просто от воздуха и стыда.

Он провёл большим пальцем по моей нижней губе, собирая остатки себя, и засунул этот палец мне в рот.

— Соси.

Я пососала. Соль. Кожа. Контроль.

— Неплохо. Пока что. Дальше будет хуже. И лучше. А сейчас лежи. Не смей тереться о простыню. Не сжимай бёдра. Кончишь без разрешения — в следующий раз привяжу тебя на сутки, разведу ноги и буду только смотреть. Иногда бить. Иногда трогать. Но трахать не стану. И кончать не разрешу. Ясно?

Я кивнула, всё ещё держа его палец губами. Он вытащил, вытер о мою щёку и отошёл. Остался в комнате — я слышала его дыхание, шаги, как он наливает что-то в стакан.

Я лежала. Связанная. С его вкусом на языке. С его спермой на лице. С огнём на коже от ремня. С пульсацией между ног такой сильной, что каждый удар сердца отзывался там тупой сладкой болью. Простыня под ягодицами холодела от моей влаги. Воздух касался горящих полос — и этого было почти достаточно, чтобы свести с ума.

Я ждала.

Не когда отпустит. Когда он решит, что делать со мной дальше.

Диамант

1

Она всё ещё лежала так, как я её оставил.

Руки вытянуты над головой, ремни впились в запястья до красных борозд — я знал, что к утру они станут фиолетовыми, а потом сойдут в жёлтый, и она будет носить их под рукавами, как украшение, о котором никто не догадается. Ноги разведены и притянуты к изножью кровати, лодыжки зафиксированы так, что она не могла сомкнуть бёдра, даже если бы захотела. А она хотела. Я видел это по тому, как напрягались мышцы под кожей, как она тянулась вверх, пытаясь сократить расстояние между ног, будто это могло дать ей хоть каплю трения.

На лице — засохшие следы моей спермы. Белёсые корочки на щеках, в уголках губ, на ресницах. Одна особо крупная капля застыла у неё под глазом, как чужое, уродливое украшение. Я мог бы стереть. Но не стал.

Грудь, живот, внутренняя сторона бёдер и промежность — всё было покрыто чёткими полосами от ремня. Припухшие, горячие, некоторые уже темнели, наливаясь тем особенным багровым оттенком, который я знал слишком хорошо. Я умел читать по коже, как по книге: вот эта полоса — за то, что огрызнулась утром; вот эта — за то, что смотрела на Роланда дольше, чем следовало; а эти три, перекрещённые на внутренней стороне бедра, — просто потому что мне так захотелось. Следы моей работы. Моей собственности.

Между ног блестело. Она текла настолько, что простыня под ягодицами потемнела влажным пятном, и я видел, как в свете лампы эта влага отражает огонь — маленькие дрожащие блики на раздвинутых губах, на клиторе, на внутренней стороне бёдер. Тело предавало её. Тело говорило то, чего она сама, возможно, ещё не готова была признать. Оно хотело. Оно текло. Оно было моим.

Я стоял у края кровати и просто смотрел.

Не трогал. Не говорил. Просто смотрел, как она дышит — коротко, часто, с тем особым надрывом, который появляется, когда человек одновременно хочет и боится. Её дыхание сбивалось каждый раз, когда мой взгляд останавливался на раздвинутой щели. Я видел, как она сжимается там, внутри, вхолостую, будто пытаясь удержать что-то, чего в ней нет. Видел, как пульсирует клитор — от одного только взгляда. Видел, как на её шее бьётся жилка, и как она сглатывает, и как язык скользит по пересохшим губам.

Я медленно пил воду из стакана. Простую воду, из кувшина, стоявшего на столике. Ледяную. Я чувствовал, как холод течёт по горлу, и это помогало. Помогало не броситься на неё сразу, не разорвать ремни, не вбиться в неё одним движением, как хотелось. Я не мог себе этого позволить. Потому что тогда — она выиграет. Тогда — она получит то, чего хочет, без усилий, без унижения, без той особой жертвы, которую я собирался из неё выжать.

Я поставил стакан на место. И заговорил.

— Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул.

Не вопрос. Я знал ответ. Я знал его ещё до того, как она открыла рот, — по тому, как она лежала, как дышала, как текла. Но мне нужно было, чтобы она сказала это сама.

Сильвана сглотнула. Горло ещё красное после того, как я им пользовался — как держал её голову и вбивался в рот, пока она не начала задыхаться, и теперь на коже остались багровые отпечатки моих пальцев. Она знала, что это значит. Она знала, что я вижу. И всё равно не отвела взгляда.

— Да.

Слово упало между нами, тихое, хриплое. И я почувствовал, как в груди что-то сжалось — не нежность, нет. Что-то более тёмное. Голод.

— Нет, — сказал я ровно. — Так не считается.

Она моргнула. Едва заметно. Я видел, как в её глазах блеснуло что-то — растерянность? злость? — и как она подавила это, стиснув зубы.

— Ты будешь умолять. Грязно. Подробно. Пока голос не сорвётся. Пока я не решу, что ты достаточно жалкая, чтобы в тебя войти. Начинай.

Она молчала.

Слишком долго. Я отсчитал про себя пять ударов сердца. Шесть. Семь. Она смотрела на меня, и в её взгляде боролись гордость и желание — старая, как мир, война, которую я видел в ней каждый раз, когда затягивал ремни. Она хотела сохранить лицо. Хотела остаться той, кто не сдаётся. Ну нет уж.

Я взял ремень.

Сложил пополам. Медленно, не сводя с неё глаз. Кожа скользнула по коже, и этот звук — тихий, вкрадчивый — заставил её напрячься. Она знала, что будет. Знала, потому что я уже делал это раньше. Знала, потому что тело помнило.

Я не замахнулся. Не размахнулся, как для удара. Просто опустил ремень — коротко, точно, между её разведённых ног. Прямо по припухшим губам.

Влажный шлепок.

Она выгнулась. Вскрикнула — резко, сорванно, и этот звук прокатился по шатру, ударился о ткань стен, вернулся ко мне эхом. Её бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но ремни держали крепко. Она только сильнее раздвинулась, и я увидел, как после удара из неё выступила новая влага — густая, прозрачная, блестящая.

— Начинай, Сильвана.

Она облизнула губы. Медленно. Язык прошёлся по пересохшей корочке, оставшейся от моей спермы, и это движение — простое, почти неосознанное — отозвалось в моём паху тупой, тяжёлой болью. Я хотел её. Хотел так, что пальцы на ремне побелели. Но я держался.

— Пожалуйста… — голос хриплый. Сорванный. — Пожалуйста, трахни меня. Хочу тебя внутри. Хочу, чтобы ты вошёл в меня жёстко, до конца…

Я покачал головой.

— Мало.

Она зажмурилась. Я видел, как на её скулах заходили желваки, как она стиснула зубы, сдерживая то, что рвалось наружу. Стыд. Злость. И — возбуждение. Особенно возбуждение.

— Что именно хочешь. Куда. Как. Какими словами ты себя называешь, когда мокнешь от ремня.

Слёзы выступили снова. Я видел, как они блеснули в уголках глаз, но не пролились. Она дёрнула бёдрами — вверх, вниз, пытаясь получить хоть трение о воздух, хоть что-то. Бесполезно. Воздух не даёт трения. Воздух только разжигает.

— Хочу, чтобы ты трахнул мою пизду, — сказала она. Голос дрожал, но слова были точные. Она умела. Она училась. — Жёстко. Глубоко. Чтобы растянул. Я уже вся мокрая, я теку из-за тебя, из-за того, что ты кончил мне на лицо и выпорол. Пожалуйста, Господин… используй меня. Я просто дыра, просто сука, которой нужно, чтобы её разъёбывали. Трахни. Вставь уже.

Что-то внутри меня дёрнулось. Услышать от неё эти слова — те самые, которые она ещё полгода назад не смогла бы произнести даже под пыткой, — было слаще, чем я готов был признать. Она не играла. Она говорила это потому, что это было правдой. Потому что она действительно так себя чувствовала в этот момент. И от этого член дёрнулся так, что я почувствовал, как ткань штанов стала тесной.

Я положил ладонь ей на лобок. Тёплый. Влажный. Большой палец скользнул по верхней части губ, развёл их, и я легко, почти издевательски, провёл по клитору. Она дёрнулась, будто от удара током. Вскрикнула. Я почувствовал, как клитор пульсирует под моим пальцем — быстро, часто, как второе сердце.

— Продолжай. Будешь говорить, пока я не окажусь в тебе по яйца. И даже тогда не заткнёшься, пока не разрешу.

Она зарычала. Настоящим рычанием — низким, гортанным, от которого у меня по спине прошла дрожь. И заговорила снова. Быстрее. Грязнее. Слова лились потоком, и в этом потоке уже не было стыда — только голод.

— Умоляю… Трахни меня. Хочу чувствовать, как ты входишь, как трёшь изнутри. Хочу, чтобы было больно и хорошо одновременно. Хочу, чтобы ты потом вынул и засунул мне в зад. Хочу обе дырочки заполненные тобой. Кончи в меня. Или на меня. Как захочешь. Только возьми уже. Пожалуйста, пожалуйста, блядь, Диамант…

Моё имя в её устах — сорванное, отчаянное — ударило в пах. Я больше не мог ждать. Не мог. Я забрался между её разведённых ног, и ремни натянулись, и она охнула, когда мои колени прижали её бёдра ещё шире.

Член уже ныл. Тяжёлый, полный, вены набухли, головка блестела — не от её смазки, от моей. Я провёл им по всей длине щели. Снизу вверх. Собирая влагу, чувствуя, как она скользит по члену, как обволакивает головку. Она застонала, пытаясь податься навстречу, но не могла — ремни держали. Только бёдрами дёргала, беспомощно, зло.

Я шлёпнул головкой по клитору. Легко. Она всхлипнула.

— Ещё. Последний раз. Кто ты сейчас?

— Твоя сука. Твоя связанная дыра. Вещь, которую ты можешь выебать и выбросить. Умоляю, трахни меня.

Я вошёл.

Одним длинным, жёстким толчком. До конца. До упора.

Она была горячей. Скользкой. Тесной — мышцы сжали меня по всей длине, обхватили, потянули, и я на секунду задержал дыхание, чувствуя, как головка упёрлась вглубь, как яйца шлёпнули по мокрой коже, как её тело приняло меня целиком. Она вскрикнула — сорванно, почти животно. Спина выгнулась дугой, ремни на запястьях и лодыжках заскрипели, натянувшись до предела. Я увидел, как на её животе проступил лёгкий бугорок — там, где я вошёл так глубоко, что почти вышел за пределы возможного.

— Вот так, — выдохнул я ей в лицо. Не двигаясь. Просто заполняя. — Чувствуешь, до куда дошёл?

Она кивнула. Слёзы текли по вискам, смешиваясь с засохшей спермой, и от этого её лицо стало мокрым, блестящим, почти чужим.

— Это ты выпрашивала. Теперь принимай.

Я начал двигаться.

Глубоко. Жёстко. Ускоряя темп с каждым толчком. Я вгонял до упора, вынимал почти полностью — так, что оставалась только головка, — и вбивал снова. Влажные хлопки заполнили шатёр. Смазка текла по моим яйцам, по её анусу, на простыню. Я держал её за бёдра, пальцы впивались в следы от ремня, и я чувствовал, как под моими руками её кожа горит — от порки, от трения, от меня.

— Громче стони. Пусть все слышат, как тебя ебут. Скажи, каково это — быть насаженной.

— Хорошо… — выдавила она. — Хорошо, Господин. Ещё. Пожалуйста, ещё…

Я ускорился. Удары бёдер о её разведённые ноги стали резче, громче. Одной рукой я нажал на низ её живота — сверху, прямо над лобком, — чтобы она ещё отчётливее чувствовала, как я вхожу. Она вскрикнула, когда давление усилилось, когда мой член внутри неё стал ещё ощутимее. Другой рукой я шлёпнул по уже красной груди. Потом сжал сосок и потянул — сильно, до предела, так, что она выгнулась ещё сильнее.

— Кончишь только когда разрешу. Попробуешь без спроса — выну и оставлю на краю до завтра.

Она кивала. Уже почти невменяемая. Я чувствовал, как она пульсирует. Как сжимается волнами. Как мышцы внутри неё начинают сокращаться в том особом ритме, который я знал слишком хорошо. Близко. Слишком близко.

Я вынул.

Резко. До конца. Она всхлипнула от пустоты — жалобно, зло, — и её дырочка на мгновение осталась приоткрытой. Розовой. Блестящей. Я видел, как она сокращается, пытаясь удержать то, чего в ней больше нет.

— Нет… не убирай…

— Тихо.

Я собрал пальцами её смазку. Много. Густо. Она текла так, что мои пальцы блестели. Я провёл ими по её промежности — вниз, к анусу, — и надавил на тугое кольцо. Палец вошёл относительно легко. Она была достаточно возбуждена, чтобы тело поддавалось без сопротивления. Второй палец — уже с усилием. Я растянул её, чувствуя, как кольцо сжимается вокруг моих пальцев, как она шипит и дёргается в ремнях, и как её бёдра пытаются сомкнуться, но не могут.

— Расслабь. Будешь давить на меня — будет больнее. А тебе ведь нравится, когда больно.

Она что-то прошептала — не разобрать. Я не стал вслушиваться. Приставил головку к анусу. Медленно, но без остановки, начал вдавливать. Кольцо сопротивлялось — тугое, горячее, — потом сдалось и соскользнуло по головке. Жар. Теснота. Почти судорожное сжатие. Она вскрикнула иначе — ниже, ломано, — и этот звук был не болью. Это был звук человека, который получает то, чего хотел, и одновременно боится этого.

Я продолжал входить. Сантиметр за сантиметром. Пока не оказался в ней полностью. Яйца прижались к её ягодицам, член вошёл до основания, и я почувствовал, как её тело содрогается вокруг меня — анус сжимает, киска пульсирует, и всё это вместе создавало ощущение, будто я внутри неё везде.

— Полная. Обе дыры отмечены. Теперь скажи спасибо.

— С-спасибо… — сквозь зубы. — Спасибо, что трахаешь меня в зад. Спасибо…

Я начал двигаться. Сначала короткие фрикции — только головкой, туда-сюда, — потом глубже. Анальные мышцы сжимали меня сильнее, чем вагина. Каждый выход почти до головки и обратный толчок заставляли её тело содрогаться, и я видел, как на её животе снова проступает тот самый бугорок — только теперь с другого угла. Одной рукой я нашёл её клитор и тёр жёстко, в том же ритме. Пальцами другой — вошёл спереди, двумя, и согнул их, трахая оба отверстия сразу. Она закричала. Настоящим криком — высоким, рваным, — и я почувствовал, как она сжалась вокруг моих пальцев и моего члена одновременно.

— Вот так тебя и нужно — связанную, со спермой на лице и после порки. Будешь кончать, когда я скажу. Сейчас двигайся навстречу. Насаживайся.

Она пыталась. Бёдрами, насколько позволяли ремни. Рычала. Плакала. Текла ещё сильнее — я чувствовал, как влага стекает по моим пальцам, которые были в ней спереди. Темп вырос. Я трахал её задницу жёстко, глубоко, шлепки кожи о кожу смешивались с её сорванными стонами и мокрыми звуками, и я уже не сдерживался. Не хотел.

— Ближе? Чувствуешь, как всё стягивает?

— Да… да, я сейчас… можно… умоляю, можно кончить…

— Держись. Ещё. Потерпи, сука.

Я убрал пальцы. Обхватил её за горло и вбился быстрее. Трение жгло. Она сжималась вокруг меня так, что почти больно. Её клитор под большим пальцем дёргался, и я чувствовал, как она балансирует на краю, как её тело рвётся туда, куда я пока не разрешал.

— Теперь. Кончай. И смотри на меня.

Она кончила.

С криком. Рваным, высоким, срываясь в хрип. Внутренности сжались в пульсирующих судорогах — мышцы сокращались, анус душил мой член волнами, вагина пульсировала вхолостую, — и она вся затряслась в ремнях. Пальцы ног поджались. Слёзы брызнули снова — но это были другие слёзы. Не от боли. От переизбытка. Я не останавливался. Продлевал. Трахал её через оргазм, пока она не начала скулить от сверхстимуляции, пока её тело не обмякло, пока она не перестала пытаться двигаться навстречу.

Только тогда я позволил себе.

Несколько жёстких, глубоких толчков — и я кончил в её задницу. Густые горячие спазмы. Каждый оставлял семя глубоко внутри. Я прижал бёдра, вдавил до конца, и на секунду остановился, чувствуя, как её тело продолжает сжимать меня в послеоргазменных судорогах.

Медленно вышел.

Анус остался приоткрытым на секунду — розовое кольцо, растянутое, блестящее, — потом сжался. Белёсая сперма сразу потекла наружу, смешалась с её смазкой и потекла ниже, к простыне, оставляя влажный след на внутренней стороне бедра.

Я провёл пальцами между её ног. Собрал влагу — смесь моей спермы, её смазки, пота. Засунул ей в рот.

— Вылижи. Всё.

Она пососала пальцы. Послушно. Глядя снизу вверх мокрыми глазами. Тело ещё подрагивало мелкой дрожью послеоргазменных волн, и я чувствовал эту дрожь через пальцы, через её губы, через язык, который скользил по моей коже.

Я сел на край кровати. Положил ладонь ей на внутреннюю сторону бедра — прямо на горячие полосы от ремня.

— Ты умничка, — сказал я. — На этот раз. Но в следующий ты начнёшь умолять о большем.

Она кивнула. Едва слышно:

— Да, Диамант.

Я остался рядом.

Не развязал ремни. Не укрыл. Не сказал больше ни слова. Просто сидел на краю кровати, чувствуя, как остывает пот на спине, как выравнивается дыхание, как возвращается та самая пустота, которая всегда приходила после. Я смотрел, как она лежит — использованная, меченая, всё ещё привязанная, с моим семенем, медленно стекающим между ягодиц, — и уже думал.

Думал о том, как именно сломаю её в следующий раз.

Думал о том, что она сказала: «Твоя сука. Твоя связанная дыра. Вещь, которую ты можешь выебать и выбросить». Думал о том, что она произнесла это без запинки. Без принуждения. Потому что сама хотела это сказать. Потому что это было правдой.

И думал о том, что где-то под всем этим — под ремнями, под слезами, под спермой и смазкой, — она осталась собой. Той самой девчонкой, которая когда-то смотрела на меня с ненавистью и плюнула в лицо. Той, что бросила мне в лицо: «Я люблю тебя». Той, что посмела поехать за мной несмотря на приказ. Той, что сейчас лежала связанная, но не сломанная.

Я не знал, что с этим делать.

И это бесило сильнее, чем всё остальное.

2

Я разрезал ремни. Не расстегнул — именно разрезал.

Нож скользнул по коже — не по её, по ремням, — и они лопнули один за другим. Запястья. Лодыжки. Я делал это молча, глядя на её руки, на красные борозды, на пальцы, которые даже сейчас, освобождённые, не разжались до конца. Сильвана не пошевелилась. Только когда последний ремень упал, безвольно осела на простыни, как тряпичная кукла, у которой разом перерезали все нити.

Нож выпал из моих пальцев. Глухо ударился о ткань шатра. Я не поднял его. Просто рухнул рядом, раскинув руки, и уставился в тёмный купол над нами.

Напряжение, державшее меня в стальном кулаке всё это время — с самой первой минуты, как я увидел её в своём лагере, — отступило. Не исчезло. Просто отпустило хватку. Оставило после себя звенящую пустоту и усталость, тяжестью разлившуюся по мышцам. Я лежал и слушал.

Её дыхание. Неровное. С присвистом. Чувствовал тепло, исходящее от её избитого тела. Оно проникало сквозь простыни, сквозь воздух, сквозь мою кожу, и заполняло меня изнутри чем-то, чему я не мог дать названия. Я не хотел это чувствовать. Но оно было там. И от него не было спасения.

Снаружи доносился приглушённый шум лагеря. Голоса стражников. Бряцание оружия. Треск костра. Чей-то пьяный смех. Всё это было далеко, за стенками шатра, и казалось почти нереальным. А здесь, внутри, был только наш собственный ад — душный, тесный, пропитанный запахом крови, пота и извращённого секса. Ад, который я сам построил. И в который она вошла добровольно.

Несколько минут мы лежали молча. Я не считал. Просто чувствовал, как тишина сгущается, как что-то живое, что дышит между нами. Я ждал. Чего? Не знаю. Может, что она скажет что-то. Может, что встанет и уйдёт. Может, что просто заснёт и оставит меня одного с этой пустотой.

Она заговорила.

— Ты, наверное, опять меня отвергнешь…

Голос был хриплый. Сломанный. Слова прорезали тишину, как нож — плоть. Я не повернулся. Продолжал смотреть в купол шатра, на тёмную ткань, на блики от ламп, которые дрожали на ветру.

— Но хоть ты и запретил говорить о чувствах… я люблю тебя, Диамант. Люблю.

Слова ударили наотмашь.

Не в грудь. Куда-то глубже. В то самое место, которое я считал давно выжженным дотла. Я вздрогнул. Всем телом. Каждая мышца отозвалась судорогой, каждая жила натянулась до предела. В горле мгновенно пересохло, словно я наглотался песка. В сознании вспыхнула картинка: Рокуэлл, залитый рассветным солнцем, витражные окна, её лицо — тогда ещё полное дерзкой жизни, — и эти же слова, сорвавшиеся с её губ. Тогда они пронзили меня ужасом. Паникой. Настоящим животным страхом, от которого хотелось бежать без оглядки. Я бежал. Бежал от них, как от чумы, как от проклятия, которое разъест меня изнутри, если я позволю ему проникнуть глубже.

А сейчас…

Сейчас я лежал на простынях в душном полумраке шатра, рядом с женщиной, которую только что избил и трахал всеми способами до полусмерти. И эти слова не пугали. Они звучали… правильно. Чудовищно, дико, но правильно. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что если это правильно — значит, я не тот, кем себя считал. Значит, во мне есть что-то, что может это принять. И значит, я не могу это контролировать.

Я заставил себя усмехнуться. Натянул на лицо привычную маску цинизма, как старую, потрёпанную перчатку. Она всегда спасала. Всегда отгораживала от чужой, ненужной мне правды. Я ухмыльнулся шире, чувствуя, как губы растягиваются в неестественной, фальшивой гримасе.

— Я тоже себя люблю, — процедил я, растягивая слова, надеясь, что голос звучит достаточно лениво и безразлично. — И тебе советую. Меньше будет разочарований.

Шутка повисла в воздухе. Тяжёлая, как камень, брошенный в воду. Я ждал. Ждал, что она фыркнет. Закатит глаза. Ответит какой-нибудь колкостью — как делала всегда. Как умела только она.

Тишина.

Она молчала. Просто лежала, всё так же глядя вверх, и это молчание давило на грудь, как могильная плита. Я чувствовал его физически — тяжесть, которая не давала дышать. И слова снова потекли сами. Потому что тишина была невыносима. Потому что я должен был что-то сказать, должен был заполнить эту зияющую пропасть между нами.

— Нет, серьёзно, — продолжил я. — Ты выбрала на редкость неудачный объект для обожания. Могу порекомендовать пару-тройку более достойных кандидатов. Например, вон, Роланд — он хотя бы не садист.

Я говорил и ненавидел себя за каждое слово. За эту дешёвую браваду, за этот жалкий лепет. Во рту было горько, как от желчи. Мне хотелось заткнуться. Но я не мог. Слова лились сами, словно прорвало какую-то плотину.

— Или, знаешь, может, тебе вообще завести себе кого-нибудь… помягче? — продолжал я, глядя в тёмный купол шатра. — Кого-нибудь, кто не будет оставлять на твоей спине такие узоры. Кто не будет трахать тебя до потери пульса.

Я слышал себя со стороны и не узнавал. Это был не я. Это был кто-то другой — жалкий, трусливый, прячущийся за словами. Но остановиться я не мог. Каждая следующая шутка была хуже предыдущей. Каждая следующая попытка отмахнуться — всё более отчаянной.

— Хотя, признаться, у меня это неплохо получается, — хмыкнул я. — Могла бы платить мне за такие услуги. Уверен, казна Леброна значительно увеличилась бы.

Мерзость. Какая же это была мерзость. Я сам себе был противен. Но это было единственное, что я умел. Единственное, что держало меня на плаву все эти годы. Единственное, что не позволяло утонуть в том, что она мне предлагала.

Я повернул голову и посмотрел на неё.

В полумраке её лицо казалось бледным пятном с тёмными провалами глаз. Она лежала неподвижно, всё так же глядя вверх. Ни слёз. Ни злости. Ничего. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. И я вдруг понял: она всё это время слышала не мои слова. Она слышала то, что я пытался ими скрыть.

От этой мысли стало нечем дышать.

Я замолчал. Резко. Так, что в ушах зазвенело. Слова застряли в горле, как кости, и я не мог их проглотить. Тишина навалилась с новой силой — теперь уже не давящая, а какая-то обнажающая. Словно с меня содрали кожу, оставив только оголённые нервы. Её слова не отравляли. Они обжигали, но это было… странно. Словно прижигали незаживающую рану. Словно то, от чего я бежал все эти годы, наконец догнало меня. И оказалось, что умирать от этого вовсе не больно. Больно было от того, что я слишком долго бежал.

Пальцы моей руки, лежащей между нами, дрогнули. Сначала сжались в кулак, сопротивляясь. Потом медленно, словно чужая конечность, потянулись к ней.

Я повернулся.

Её глаза блестели в темноте. Она смотрела на меня. Всегда смотрела. Даже когда я не заслуживал этого взгляда. Я подвинулся. Молча. Резко. Обнял её за плечи, притягивая к себе. Не грубо, как делал это всегда, а… почти нежно. Словно боялся, что она сломается в моих руках. Хотя сломал её я сам. Собственными руками.

Она не сопротивлялась. Её тело — горячее, вздрагивающее от боли — прижалось ко мне. Я почувствовал, как её лоб уткнулся мне в плечо. Моя ладонь скользнула по её спине, нащупывая свежие багровые полосы от ремня. Я медленно провёл по ним кончиками пальцев. Чувствуя каждую неровность. Каждую припухлость. Каждую каплю запёкшейся крови.

Это была карта моей жестокости, высеченная на её коже. Это я сделал с ней. Я — чудовище, которому она только что призналась в любви. И, Боги, какая же это была горькая, невозможная, всепоглощающая ирония.

Я молчал. Все слова, которые мог бы сказать — насмешки, грубость, ледяное презрение, — застряли в горле. Впервые за долгое время я не знал, что сказать. И поэтому просто держал её. Вдыхал её запах — смешанный с запахом крови, пота и дыма. Вёл пальцами по следам, которые оставил сам. Словно пытаясь стереть их. Словно пытаясь заново написать какую-то другую, невозможную для нас историю.

Где-то глубоко внутри, в той самой ледяной скале, что окружала моё сердце, росла трещина. Я слышал, как она расширяется — тонкий хрустальный звон. И в эту трещину проникало что-то тёплое. Живое. Пугающее до чертиков.

Я прижал её крепче. Уткнулся подбородком в её макушку. Её волосы пахли дымом и чем-то ещё — тем самым терпким, цветочным запахом, который преследовал меня во снах. Она не сказала больше ни слова. И я был благодарен ей за это. Потому что если бы она повторила те слова снова — я бы, наверное, разлетелся на куски прямо здесь. На этих проклятых простынях.

А может, именно этого я и хотел.

Глава 3

Глава 3.

Зверь И Страх .

«Зверь не боится ничего. Кроме одного: потерять то, что считает своим. И в этот момент он понимает, что это не слабость. Это — единственное, что делает его живым».

Сильвана

1

Я проснулась от боли.

Не от той, что выдёргивает из сна резко, как удар хлыста. А от той, что накатывает медленно, волнами, стоит лишь пошевелиться. Она жила в каждом сантиметре тела: в запястьях, где кожа до сих пор хранила память о ремнях; в бёдрах, разведённых вчера так широко, что мышцы ныли даже в покое; в груди и животе, исполосованных ремнём. И между ног — там, где всё горело, пульсировало и саднило так, будто меня разорвали изнутри и собрали заново. Неправильно. Наспех.

Но я была не одна.

Это осознание обрушилось резче боли. Тёплая тяжесть поперёк талии. Чужое дыхание — медленное, ровное — касалось затылка, и от этого простого ощущения по позвоночнику пробежала дрожь, не имевшая ничего общего с холодом. Его рука лежала на моём животе. Собственнически. Даже во сне. Я чувствовала жар его кожи спиной, ягодицами, ногами — мы лежали вплотную, переплетённые, как двое утопающих, выброшенных на один берег.

Он не отослал меня.

Я повторила это про себя, пробуя слова на вкус, и они отозвались в груди чем-то до боли сладким. Он не отправил меня прочь. Не выставил за полог с ледяным «тебе пора». После всего, что я сказала. После тех трёх слов, что сорвались с губ в темноту, когда я лежала избитая, обесчещенная, пустая и полная одновременно.

«Я люблю тебя, Диамант».

В Рокуэлле эти слова стоили мне всего. Он разбил меня ими, как разбивают ненужную вазу. А здесь… Здесь он просто прижал меня к себе и молчал. И от этого молчания было страшнее, чем от любой насмешки.

Я не шевелилась. Боялась, что любое движение разрушит этот хрупкий, невозможный миг. Просто лежала и слушала его дыхание. Вдыхала запах — пота, дыма, вчерашнего вина и чего-то ещё, того самого, что всегда сводило меня с ума.

Боль в теле не утихала, но теперь она ощущалась иначе. Как напоминание. Как доказательство того, что вчерашняя ночь не была сном. Что он снова был во мне — во всех смыслах, в каких мужчина может быть в женщине. Что я позволила ему сделать с собой всё, чего он хотел, и просила ещё. И что я была счастлива.

Наконец он шевельнулся. Я почувствовала, как напряглись мышцы его руки, как он медленно потянулся. Его ладонь скользнула по моему животу — ниже не стала, но от этого простого движения внутри всё сжалось.

— Уже проснулась, — произнёс он. Не спросил.

Голос хриплый со сна, низкий, и от его звука у меня пересохло во рту.

— Да, — ответила я, не оборачиваясь. — А ты, кажется, ещё нет.

— Я всегда просыпаюсь раньше. Просто не всегда об этом заявляю.

— Значит, ты лежал и притворялся?

Он усмехнулся — я почувствовала это кожей, лёгкую вибрацию, прошедшую от его груди к моей спине.

— Я наслаждался тишиной. Ты, к сожалению, её нарушила.

— Прости, — фыркнула я. — В следующий раз буду просыпаться молча.

— В следующий раз, — повторил он, и в голосе прорезалась та самая интонация, от которой у меня подогнулись пальцы на ногах, — ты, возможно, вообще не уснёшь.

Я улыбнулась, хотя он не мог этого видеть. Потом повернулась в его руках, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Движение отозвалось болью в избитых бёдрах, но я не поморщилась. Не хотела доставлять ему удовольствия видеть мою слабость. Хотя знала: он и так всё видит. Всегда.

Его глаза были открыты. Ярко-голубые, слишком ясные для человека, который проснулся минуту назад. Они смотрели на меня пристально, с тем самым выражением, в котором смешивались ленивое любопытство и тёмное, голодное предвкушение.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехала телега, — заметил он.

— Спасибо. Ты умеешь делать комплименты.

— Я честен. — Он протянул руку и провёл кончиками пальцев по моей щеке, по припухшим губам, по подбородку. Лёгкое прикосновение, но от него по телу разлился жар. — Вчерашняя ночь оставила на тебе следы. Мне это нравится.

— Знаю, — выдохнула я.

Его пальцы скользнули ниже — по шее, по ключице, остановились на том месте, где начинались багровые полосы от ремня. Он обвёл одну из них. Медленно. С каким-то странным, почти нежным вниманием. Я закусила губу, чтобы не застонать. Его прикосновения к свежим следам были одновременно мучительными и невыносимо приятными.

— Болит? — спросил он.

— Да.

— Хочешь, чтобы я остановился?

Я посмотрела ему в глаза. Внутри всё дрожало — от боли, от желания, от той пугающей, всепоглощающей тяги, что всегда возникала рядом с ним.

— Нет.

Он кивнул. Его ладонь легла на мою грудь, сжала осторожно, словно проверяя, выдержу ли я. Я выдержала. Только дыхание сбилось, и ресницы дрогнули.

Мои руки, до этого смирно лежавшие между нами, ожили. Я провела ладонями по его груди — горячей, твёрдой, — чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы. Провела по животу, потом чуть ниже. Он не остановил. Только взгляд стал темнее. Я скользнула пальцами под простыню, туда, где его плоть уже наливалась тяжестью. Кончики пальцев коснулись гладкой, горячей кожи. Он вздохнул — едва слышно, но я услышала.

И вдруг его рука перехватила моё запястье.

— Стой.

Я замерла. Подняла на него взгляд, не понимая. Он смотрел на меня с той самой ухмылкой, в которой было больше тьмы, чем веселья.

— Две минуты, — сказал он. — Мне надо отлить.

Слова прозвучали буднично, грубо, но в его устах даже это казалось чем-то почти интимным. Он начал отстраняться, приподнимаясь на локте, и мир качнулся. Меня пронзило острое, иррациональное чувство потери — будто он сейчас уйдёт и больше не вернётся. Будто этот момент рассыплется, как пепел, и останется только пустота.

Я вцепилась в его предплечье.

— Подожди.

Он замер. Посмотрел на меня сверху вниз, и в его глазах мелькнуло удивление — быстрое, почти неуловимое.

— Что?

Сердце билось где-то в горле. Кровь шумела в ушах, заглушая все разумные мысли. Я открыла рот и сама не поняла, как слова сорвались с языка:

— Сделай это на меня.

Тишина. Он не двигался. Только смотрел. И от этого взгляда — тяжёлого, испытующего — мне хотелось провалиться сквозь землю и одновременно прижаться к нему сильнее.

— Что? — повторил он, но теперь в голосе было не непонимание, а что-то иное. Тёмное. Опасное.

Я сглотнула. Губы дрожали, но я заставила себя выдержать его взгляд.

— Или… в меня. Внутрь.

Он выдохнул. Его пальцы всё ещё держали моё запястье, и я почувствовала, как они сжимаются — не больно, но достаточно крепко, чтобы я поняла: он решает.

— Ты понимаешь, о чём просишь? — спросил он, и голос опустился до низкого, вибрирующего шёпота, от которого у меня волоски на руках встали дыбом.

— Понимаю.

— Нет, — он наклонился ближе, и его губы почти коснулись моих. — Ты не понимаешь. Ты просишь меня о том, о чём не просит ни одна женщина, если она в здравом уме. Ты просишь о самом грязном, что можно сделать с телом. И ты делаешь это утром, после того, как я вчера выпорол тебя до крови и трахнул во все дыры.

— Значит, я не в здравом уме, — прошептала я, не отводя взгляда. — Но я всё равно прошу.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успела пожалеть о своих словах. Успела почувствовать, как жар стыда поднимается от щёк к вискам, как внутри всё сжимается от страха, что он сейчас рассмеётся, оттолкнёт, высмеет.

Но он не засмеялся.

Вместо этого поднял руку, провёл ладонью по моему лицу — по щеке, по подбородку, по губам, — заставляя меня запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза.

— И почему, — произнёс он, и голос звучал почти лениво, но я слышала в нём натянутую, как тетива, угрозу, — я должен это сделать?

Я облизнула пересохшие губы. Слова давались с трудом, но я заставила себя говорить. Потому что знала: с ним нельзя показывать слабость. Даже когда сама стоишь на коленях.

— Ты сам приказал мне говорить о своих фантазиях. Всех. Без исключения. Помнишь? Это было одно из твоих правил. «Если ты чего-то хочешь — говори. Честно. Без стыда. Без оговорок».

Это твои слова, Диамант.

Он не ответил сразу. Только большой палец его руки прошёл по моей нижней губе.

— Я помню, — сказал он наконец. — Но одно дело — фантазии. И совсем другое — просить о таком, едва проснувшись, с моими следами на теле и моим вкусом во рту.

— А разве не ты учил меня, что фантазии существуют для того, чтобы их воплощать? — Я выдержала его взгляд, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Ты же сам говорил, что грань между желанием и стыдом — это просто линия, которую нужно перешагнуть. И что только переступив её, можно понять, кто ты на самом деле.

Его глаза сузились. В них мелькнуло что-то — не злость, нет. Скорее удовлетворение. То самое, какое бывает у учителя, когда ученик наконец превосходит его ожидания.

— Какая прилежная ученица, — протянул он. — И как быстро ты усвоила мои уроки. Иногда мне кажется, что ты родилась для этого. Для всего этого. А иногда… — он наклонился ближе, и его губы коснулись моего уха, обжигая дыханием, — иногда мне кажется, что ты родилась именно для меня.

По телу пробежала дрожь — острая, сладкая, невыносимая. Я чувствовала его запах, его жар, его близость, и всё, чего я хотела, — это чтобы он не останавливался. Чтобы он сделал то, о чём я просила. Чтобы он сделал всё.

— Так почему же ты медлишь? — спросила я, и голос прозвучал тише, чем я хотела. — Боишься, что я не выдержу? Или боишься, что выдержу — и попрошу ещё?

Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо.

— Я ничего не боюсь, — произнёс он. — А ты, судя по всему, забыла своё место.

— Тогда напомни мне, — выпалила я. — Сделай то, о чём я прошу. Или признай, что тебе не хватает духа.

Его рука снова легла мне на шею. Пальцы сомкнулись. Он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись.

— Осторожнее, маленькая сучка, — прошептал он. — Ты играешь с вещами, которые не понимаешь.

— Тогда объясни, — ответила я, не отводя взгляда. — Или покажи.

Он смотрел на меня долго. Потом вдруг усмехнулся — не зло, а почти весело, с тем самым мальчишеским блеском в глазах, который появлялся у него в редкие моменты, когда он позволял себе быть не только королём, но и человеком.

— У меня был такой опыт, — сказал он, и голос стал ниже, интимнее. — И не раз. Это… особое удовольствие. Не для всех. Требует полного подчинения. Полного доверия. И полной готовности принять не только жидкость, но и всё, что она означает. Унижение. Покорность. Принадлежность.

— Я всё это уже приняла, — прошептала я. — И ты это знаешь.

Он провёл костяшками пальцев по моей скуле — почти нежно.

— Знаю, — признал он. — Но подобные развлечения не для всех женщин. Некоторые ломаются. Некоторые теряют себя. А некоторые, наоборот, обретают. Вопрос в том, кем станешь ты.

— А кто, по-твоему, я сейчас? — спросила я.

Он медлил, разглядывая меня, будто видел впервые.

— Женщиной, которая просит меня о том, чего сама не в силах объяснить. И в этом, признаться, есть своя прелесть.

— Тогда дай мне то, чего я прошу. Хотя бы раз. Я хочу почувствовать себя твоей настолько, насколько это вообще возможно. Хочу, чтобы между нами не осталось ни одной границы, ни одного «нельзя». Хочу быть… — я запнулась, подбирая слова, — пропитанной тобой. Изнанкой и снаружи.

Он молчал. Потом медленно выдохнул и провёл ладонью по моему лицу — по щеке, по подбородку, по губам, — заставляя меня запрокинуть голову и смотреть ему прямо в глаза. Его большой палец скользнул по моей нижней губе, оттянул её вниз, приоткрывая рот.

— Скажи это ещё раз, — приказал он шёпотом. — Глядя мне в глаза. И объясни, почему я должен сделать это с тобой.

Я не отвела взгляда.

2

— Я хочу, чтобы ты обоссал меня.

Слова сорвались с языка раньше, чем я успела их обдумать. Ровно. Глядя ему прямо в глаза. Без запинки, без стыда, без той внутренней дрожи, которая должна была бы меня остановить. Я слышала собственный голос со стороны — чужой, низкий, охрипший, — и удивлялась тому, как спокойно он звучит. Как будто я говорила о чём-то обыденном. Как будто просила налить мне воды.

— Я хочу, чтобы ты встал передо мной, взял член в руку и пустил струю мне на лицо. На лоб, на щёки, на губы. Я хочу открыть рот и ловить её языком. Хочу, чтобы она стекала по подбородку на грудь, между грудей, на живот. Хочу, чтобы от меня воняло твоей мочой. Чтобы кожа была липкой от неё. Чтобы каждый раз, когда я сглатываю, я чувствовала твой вкус у себя во рту.

Он молчал.

Пальцы всё ещё лежали на моей шее, у основания горла, и я чувствовала, как они сжимаются чуть сильнее с каждым моим словом. Не душили, напоминали о себе. Просто давали понять, что он слушает. Что каждое слово падает в него, как камень в воду, и он считает круги.

— Продолжай, — приказал он.

Я сглотнула. Горло пересохло, но я заставила себя говорить дальше. Потому что остановиться сейчас означало бы отступить. А я не могла отступить. Не после того, как сама начала это.

— Потом я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — продолжила я, и голос всё-таки дрогнул. Не от стыда. От возбуждения. — Чтобы ты размазал эту мочу по моей пизде своим членом. Чтобы трахал меня жёстко, насухо, пока я не начну течь ещё сильнее. Я приму. Я хочу чувствовать, как ты наполняешь меня изнутри. Как горячая жидкость растекается во мне, пока ты не вынешь.

Его глаза стали почти чёрными.

— Встань, — произнёс он.

Я поднялась. Ноги дрожали, но я встала. Он тоже поднялся — медленно, не сводя с меня глаз.

— Сними всё.

Я стянула через голову рубашку, в которой уснула. Сбросила на пол. Осталась обнажённой — избитой, в красных полосах от вчерашнего ремня, с синяками на бёдрах и запястьях. Я не пыталась прикрыться. Не отводила взгляда. Просто стояла и позволяла ему смотреть.

— На колени, — приказал он. — У кровати. Спину прямо. Руки за спину.

Я опустилась. Грубый ковёр впился в колени — вчерашние следы от ремней отозвались тупой болью, но я не поморщилась. Сцепила руки за спиной, как он велел, и выпрямилась. Его член оказался прямо перед моим лицом — тяжёлый, горячий, с выступившей на головке каплей. Пахло им. Мускусом, солью, вчерашним потом. Запахом, который я узнала бы даже в темноте.

Он взял член в руку. Не торопясь. Сжал у основания, направил на меня. Я видела, как напряглось его предплечье, как вздулись вены под кожей. Видела, как он смотрит — сверху вниз, с той самой ухмылкой, в которой больше тьмы, чем веселья.

— Открой рот, — сказал он.

Я открыла. Широко. Язык вытянула.

— Пока только на лицо, — произнёс он, и в голосе прорезалась та самая тёмная, издевательская ласка. — Захочешь, чтобы я кончил в тебя, — попросишь отдельно.

Он выдохнул, чуть напрягся. Прошла секунда. Другая. Я не дышала. Внутри всё сжалось в ожидании — тугой, горячий узел где-то под рёбрами.

Потом первая струя ударила мне прямо в лоб.

Горячая. Настолько горячая, что я вздрогнула всем телом. Жидкость потекла по лицу — по переносице, по вискам, по щекам. Я зажмурилась, но тут же заставила себя снова открыть глаза. Смотреть. Не отворачиваться. Струя сместилась ниже — на губы, на язык. Я поймала её ртом. Вкус резкий, солёный, с горечью, от которой рот наполнился слюной. Я глотала, но не успевала — жидкость лилась по подбородку, по шее, стекала между грудей, по животу, на лобок.

Он водил струёй по моему телу. По соскам. По рёбрам. По животу. Я чувствовала, как она щекочет кожу, как горячие дорожки ползут вниз, к промежности, смешиваясь с моей собственной смазкой, которая уже начала выступать от возбуждения. Затем на бёдра. На колени. Потом снова на лицо — на губы, в рот. Я давилась, глотала, кашляла, но не закрывалась. Смотрела ему в глаза и пила.

Наконец струя иссякла. Он встряхнул член, стряхивая последние капли мне на грудь. Я стояла на коленях — мокрая с головы до пояса, липкая, дрожащая. Моча стекала по телу, капала с сосков, с подбородка, собиралась в ямке между ключицами. Пахло резко, терпко — его запахом, смешанным с моим собственным возбуждением.

— Посмотри на себя, — произнёс он, и голос был низкий, довольный. — Обоссанная, мокрая, с моим запахом по всему телу. И при этом сжимаешь бёдра так, будто тебя уже трахают.

Я не ответила. Просто смотрела на него. Внизу горело, пульсировало, текло. Я хотела, чтобы он вошёл в меня прямо сейчас. Чтобы опрокинул на пол, развёл ноги и взял так, как умел только он.

— Нравлюсь тебе такая? — спросила я хрипло.

Он усмехнулся — довольно, хищно.

— Ещё как.

Неожиданно он опустился передо мной на корточки. Одной рукой взял за подбородок, приподнял лицо. Другой провёл по груди, собирая мочу, поднёс пальцы к моим губам.

— Оближи, — приказал он.

Я послушно провела языком по его пальцам, собирая с них всё до последней капли. Вкус всё тот же — терпкий, солёный, его.

— Умница, — прошептал он.

И вдруг резко, одним движением, опрокинул меня на спину.

Ковёр жёстко ударил в лопатки. Я не успела даже вскрикнуть, как он уже оказался между моих ног, развёл их широко, до боли в и так натруженных мышцах, и наклонился к промежности.

— Теперь я хочу попробовать, какая ты на вкус, — произнёс он. — У тебя там, должно быть, целое озеро.

Его язык коснулся меня.

Он не дразнил. Не начинал мягко. Просто провёл языком снизу вверх, от самого входа к клитору, собирая всё, что натекло за эти минуты, — мою смазку, его мочу, капли пота. Вкус, должно быть, был грязный, непристойный, но он не отстранился. Наоборот — застонал мне в плоть, и этот стон вибрацией отдался в самой глубине моего живота.

Я выгнулась дугой. Его язык работал быстро, жёстко, не оставляя времени на передышку. Он обводил клитор, сжимал его губами, всасывал — и я вскрикнула, хватаясь руками за его волосы. Он не остановился. Погрузил язык внутрь, вылизывая меня изнутри, жёстко, глубоко, потом снова вернулся к клитору и начал терзать его — сильно, безжалостно, в том самом ритме, который всегда сводил меня с ума.

— Диамант... — сорвалось с губ.

Он поднял на меня взгляд. Его губы блестели от моей влаги, подбородок был мокрым, и в этом было что-то до того порочное, что я чуть не кончила от одного этого зрелища.

— Не сдерживайся, — сказал он, не отрываясь от меня, и его дыхание обожгло клитор. — Кончи на мой язык. Я хочу, чтобы ты захлебнулась собственным криком.

Он снова впился в меня ртом. Язык работал безостановочно — то быстрые, короткие движения по клитору, то долгие, глубокие проникновения, то жёсткое посасывание, от которого перед глазами вспыхивали белые пятна. Его пальцы вцепились в мои бёдра, удерживая их разведёнными, не давая сомкнуться. Я извивалась под ним, стонала, всхлипывала, тянула его за волосы, но он не останавливался.

Оргазм накатил внезапно — резкий, ослепительный, как удар молнии. Я закричала, выгнувшись так, что оторвала лопатки от пола. Внутри всё сжалось в пульсирующих судорогах, бёдра тряслись, а он всё продолжал терзать клитор, вылизывая каждую каплю, продлевая агонию до тех пор, пока я не начала всхлипывать от переизбытка.

Только тогда он отстранился.

Я лежала на полу. Обессиленная. Дрожащая. С его мочой на лице и груди, с его слюной и собственной смазкой на бёдрах. Не могла пошевелиться. Только смотрела в потолок шатра и пыталась вернуть дыхание.

Он поднялся. Вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня сверху вниз — и в этом взгляде было что-то, от чего у меня снова всё сжалось внутри. Удовлетворение. Голод. И что-то ещё — тёмное, собственническое, что он не скрывал.

— А теперь скажи, — произнёс он, и голос его был хриплый, но довольный. — Скажи, как ты хочешь, чтобы я трахнул тебя после всего этого.

Я не отвела взгляда.

Диамант

1

Я смотрел на неё сверху вниз — мокрую, дрожащую, с моей мочой, размазанной по лицу, груди и животу, с припухшим от моего языка клитором, с бёдрами, блестящими от собственной смазки, — и не мог вспомнить, когда в последний раз хотел трахнуть женщину так сильно, как хотел её прямо сейчас.

Просьба всё ещё звучала у меня в голове. Она произнесла это без запинки, глядя мне в глаза. О моче на лице. О струе внутрь. О том, как она будет сжиматься вокруг меня, пока я наполняю её. И от этих слов у меня пересохло во рту.

Не потому, что я был шокирован. Меня давно ничем не удивить. А потому, что она просила именно о том, о чём я сам думал уже какое-то время, но не решался предложить. Боялся спугнуть. Боялся, что это окажется для неё слишком даже после всего, что между нами было. И вот она стояла на коленях и сама просила. Сама. Без принуждения. Без моих подсказок.

Я смотрел на неё, и в груди разливалось тёмное, тяжёлое удовлетворение — как у человека, который долго вытачивал клинок и наконец увидел, как тот режет.

— А теперь скажи, — произнёс я, и голос звучал хрипло, — как ты хочешь, чтобы я трахнул тебя после всего этого.

Она подняла на меня глаза. Мокрая. Растрёпанная. С обоссанным лицом и горящим взглядом. Красивая до одури. Сломанная ровно настолько, чтобы принадлежать мне целиком.

— Я знаю, что ты любишь сзади, — ответила она, и голос был тихий, но твёрдый. — Но после вчерашнего анальный будет слишком болезненным. Даже для меня. Поэтому... — она облизнула губы, — если ты не возражаешь против обычного способа, я бы предпочла его.

Я усмехнулся. Опустился перед ней на корточки, взял за подбородок, заставляя смотреть мне прямо в глаза.

— «Обычного»? — повторил я. — То есть ты, женщина, которую я вчера выпорол до крови и трахнул во все дыры, сейчас стоишь передо мной в моей моче и просишь «обычный» секс? В миссионерской позе, полагаю? С нежными поцелуями и взглядами в глаза?

Она усмехнулась — дерзко, несмотря ни на что. Мокрая прядь прилипла к щеке, и я поймал себя на том, что мне хочется убрать её. Не сделал. Только смотрел.

— Ну, если ты настаиваешь на нежности, — ответила она, — я, так и быть, поглажу тебя по голове. Но, зная тебя, ты скорее вгонишь член по самые яйца и будешь трахать, пока я не сорву голос.

Хм.

Я провёл большим пальцем по её нижней губе, собирая капли мочи. Потом засунул палец ей в рот. Она сосала его — без приказа, сама. Язык обвился вокруг пальца, горячий, влажный, и от этого у меня дёрнулся член. Она смотрела мне в глаза, и в этом взгляде была не покорность. Было знание. Она знала, что делает со мной. Знала, что я хочу её. И знала, что я не откажусь.

— А ты меня знаешь, — сказал я. — Приятно, когда женщина учится.

— У меня был хороший учитель, — ответила она, не отрывая от меня взгляда.

Я вытащил палец, вытер о её щёку и выпрямился.

— Тогда встань. И ложись на кровать. На спину. Ноги разведи.

Она поднялась. Ноги у неё дрожали — от боли, от возбуждения, от всего сразу, — но она держалась. Подошла к кровати, легла. Развела бёдра. Не стесняясь. Знает, что я вижу всё. Набухшие половые губы, блестящие от смазки и мочи. Припухший клитор. Тёмное отверстие, которое уже сжималось в ожидании. И между ягодиц — покрасневший, всё ещё растянутый анус, из которого вчера вытекало моё семя.

Я подошёл к кровати. Член был тяжёлый, налитый до боли. Головка блестела. Я забрался между её ног, положил ладони ей на колени и развёл ещё шире — до тех пор, пока она не вскрикнула.

— «Обычный способ», — произнёс я, глядя ей в глаза, — это когда женщина лежит подо мной и принимает всё, что я ей даю. Ты готова принять всё?

— Да, — выдохнула она.

— Громче.

— Да, Господин.

Я приставил головку к её входу. Она была горячая. Мокрая. Головка скользнула внутрь почти без сопротивления. Я вошёл одним длинным, жёстким толчком — до самого конца, до упора. Яйца шлёпнулись о её ягодицы. Она вскрикнула, выгнулась, вцепилась ногтями в мои плечи, и я почувствовал, как под ними выступает кровь.

— Вот так, — прошептал я ей в губы, не двигаясь. — Чувствуешь, как глубоко? Это ты хотела? «Обычный способ»?

— Да... — всхлипнула она. — Да, блядь, да...

Я начал двигаться.

Не медленно. Не нежно. Я трахал её так, как она и предсказывала: жёстко, глубоко. Её киска сжималась вокруг меня — горячая, мокрая, тесная, — и каждый раз, когда я входил, раздавался влажный хлюпающий звук, от которого у меня темнело в глазах. Я держал её за бёдра, впиваясь пальцами в свежие следы от ремня, и вколачивался так, будто хотел выбить из неё всё, что осталось от вчерашней боли.

Она стонала. Громко, не сдерживаясь. Её ноги обвились вокруг моей талии, пятки упёрлись в поясницу, подтягивая меня ближе с каждым толчком. Груди тряслись в такт движениям, мокрые от мочи и пота. Я наклонился и провёл языком по соску. Кожа была солёная, с тем самым терпким привкусом, который теперь заполнял весь шатёр.

— Тебе нравится? — спросил я, не сбавляя темпа. — Нравится, когда тебя трахают в мокрую от мочи пизду?

— Да... — стонала она. — Нравится... нравится, когда ты во мне... когда ты такой...

— Какой?

— Жёсткий. Грубый. Как будто хочешь разорвать меня.

— Потому что хочу, — выдохнул я ей в шею. — Хочу, чтобы ты запомнила, кто тебя трахает. Хочу, чтобы ты чувствовала мой член ещё неделю после того, как я из тебя выну.

Я ускорился. Влажные шлепки тел смешивались с её стонами и моими хриплыми выдохами. Кровать скрипела под нами, спинка билась о стенку шатра. Я вбивался в неё всё глубже, всё жёстче, чувствуя, как внутри неё всё сжимается, как она начинает дрожать, как её пальцы впиваются в мою спину до крови.

Она вскрикнула, когда я вошёл особенно глубоко, и её киска судорожно сжалась вокруг меня. Я увидел, как её лицо исказилось от наслаждения, как слёзы потекли из глаз, как губы приоткрылись в беззвучном крике. Она кончила — сильно, с рваным выдохом, впившись ногтями в мои плечи. Её внутренности пульсировали вокруг моего члена, сжимались волнами, выталкивая смазку, которая потекла по моим яйцам и на простыню.

— Рано, — рыкнул я, не останавливаясь. — Я не разрешал.

— Прости... — всхлипнула она. — Прости, я не могла...

— Могла. Но не захотела. За это получишь ещё.

Я не дал ей передышки. Продолжал трахать её — жёстко, глубоко, чувствуя, как её тело всё ещё содрогается от оргазма. Она стонала, скулила, цеплялась за меня, но я не сбавлял темпа. Сжималась и дрожала, но я вколачивался дальше, растягивая её удовольствие и боль до предела.

Потом я вынул. Резко, без предупреждения. Она вскрикнула от пустоты, но я уже переворачивал её на живот, рывком ставил на колени, задирал бёдра вверх и снова входил сзади — одним толчком, до конца. Она кричала в подушку, сжимая простыню кулаками. Я держал её за бёдра и вбивался так глубоко, что слышал, как её стоны превращаются в сплошной сбивчивый вой.

Я трахал её жёстко, безжалостно, вколачиваясь в мокрую, разгорячённую пизду, пока её крики не сорвались в хрип. Она кончила снова — на этот раз я почувствовал, как её внутренности сжались до судорог, как она задрожала всем телом и рухнула грудью на кровать, не в силах держаться.

— Ещё раз, — приказал я, не останавливаясь. — Кончи для меня ещё раз. Я не выну, пока не почувствую, как ты заливаешь мой член.

— Я не могу... — стонала она. — Пожалуйста... я больше не могу...

— Можешь. И будешь.

Я продолжил. Вбивался в неё так, что кровать ходила ходуном. Одной рукой сжал её ягодицу, другой нащупал клитор и начал тереть его — жёстко, быстро, в такт толчкам. Она закричала — высоко, отчаянно — и кончила в третий раз, содрогаясь всем телом, выкрикивая моё имя вперемешку с грязными ругательствами.

Только тогда я позволил себе.

Вынул почти до конца и вбился последний раз — глубоко, до самого основания. Семя выплеснулось горячими толчками, заполняя её до краёв. Я держал её за бёдра, не давая отстраниться, пока последняя капля не вытекла. Потом медленно вышел.

Она рухнула на кровать. Тяжело дыша. Её бёдра дрожали. По ним текла белая жидкость, смешанная с её смазкой.

Я лёг рядом. Повернул её лицо к себе и усмехнулся.

— Знаешь, — произнёс я, переводя дыхание, — я, конечно, понимаю, что научил тебя многому. Но не думал, что в список моих заслуг войдёт ещё и обучение сквернословию.

Она посмотрела на меня мутными от слёз глазами, но в них уже разгорался знакомый огонёк. Тот самый, который я ненавидел. Тот самый, который не мог выбить из неё даже вчера, когда она корчилась под ремнём.

— Ты научил меня не только этому, — ответила она хрипло. — Но это — одно из самых приятных твоих достижений.

— Не сомневаюсь, — я провёл пальцем по её припухшим губам, собирая слюну и слёзы. — Не так давно ты и слова такого не знала. А сегодня орёшь «блядь» так, что весь лагерь, наверное, в курсе, чем мы тут занимаемся.

— Пусть знают, — выдохнула она, прикрывая глаза. — Мне плевать.

— Вот как? — я усмехнулся. — А что скажешь, если завтра весь лагерь будет называть тебя не иначе как «та самая, что орёт под королём»?

— Скажу, что они завидуют, — пробормотала она. И в голосе была усталая, но знакомая дерзость.

Я засмеялся, чувствуя, как после оргазма отпускает напряжение. Она лежала рядом — разбитая, мокрая, — и всё равно умудрялась отвечать с вызовом. За это я её и держал. За это и не мог отпустить.

— Ты неисправима, — сказал я.

— А ты не хочешь меня исправлять, — ответила она, не открывая глаз.

Я не стал спорить. Потому что она была права.

Сильвана

1

Я вышла из шатра, когда солнце уже стояло высоко.

Тело болело так, будто меня всю ночь пинали сапогами. Каждый шаг отдавался в бёдрах, в пояснице, в затёкших запястьях. Между ног саднило, и я чувствовала, как остатки его семени, смешанные с моей собственной влагой, до сих пор липнут к внутренней стороне бёдер. Я не стала мыться. Не потому, что не хотела. А потому, что знала: он не приказывал смывать. И от этой мысли по телу снова расползся тот самый тёмный, постыдный жар.

В лагере пахло дымом, углём и близким дождём. После ночной атаки всё постепенно возвращалось к жизни: солдаты чинили палатки, таскали ящики, точили оружие. Пар от походных кухонь поднимался к небу, смешиваясь с угольным смогом. Я шла медленно, стараясь не хромать, хотя каждое движение отдавалось болью в избитых рёбрах.

Меня заметили.

Сначала — косые взгляды. Потом — короткие кивки. А потом, когда я проходила мимо группы солдат, сидевших на бочках у полевой кухни, один из них — тот самый, со шрамом через бровь, что вчера наливал мне вино, — вдруг окликнул:

— Гляньте-ка, живая. А мы уж думали, король тебя до смерти заездил.

Рядом с ним заржали. Молодой парень с перебинтованной рукой, тот самый, что вчера спрашивал про гвардейцев в Рокуэлле, подхватил:

— Да ладно, по ней видно — она довольна. Вон как улыбается. Или это гримаса от боли?

Я остановилась. Посмотрела на них, приподняв бровь.

— Одно другому не мешает, — ответила я, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо.

Солдаты переглянулись. Потом тот, со шрамом, ухмыльнулся и поднял кружку:

— За короля! И за тех, кто под ним выживает!

Раздался дружный смех. Мне протянули кружку — щербатую, с чем-то мутным на дне. Я взяла, не раздумывая. Сделала глоток. Жидкость оказалась дешёвым пойлом — горьким, обжигающим горло. Я не поморщилась.

— Живучая, — заметил кто-то. — А говорили, что король её запер в шатре и не выпускает.

— Выпускает, — ответила я. — Когда ему надоедает.

— А ты сама-то как? — спросил парень с перебинтованной рукой. Он смотрел на меня уже без вчерашней робости, даже с каким-то мальчишеским любопытством. — Ну, после всего… ты как вообще?

Я молчала, глядя в кружку. На дне мутного пойла плавали какие-то тёмные хлопья, и я вдруг подумала, что за последнее время привыкла пить и есть всё, что дают, не задавая вопросов. Это тоже была часть адаптации. Часть выживания.

— Жива, — сказала я наконец. — Иногда этого достаточно.

Они кивнули с таким видом, будто поняли больше, чем я сказала. Потом кто-то сунул мне кусок хлеба с вяленым мясом, и я не отказалась. Ела стоя, среди них, слушая их байки о прошлых походах.

— А я тебя вчера не сразу признал, — вдруг сказал один из солдат, с рыжими усами и обожжённой бровью. — Думал, может, ты из этих… ну, которые за офицерами таскаются. А потом смотрю — сидишь у костра, как у себя дома, и вино хлещешь, как мужик.

— А как, по-твоему, должен выглядеть человек, который приехал на войну? — спросила я, откусывая хлеб.

— Да хотя бы испуганно, — хмыкнул он. — Но не ты. Ты, видать, из тех, кто пугает сам.

Я не удержалась от улыбки. Не потому, что он польстил. А потому, что он был прав. Страх во мне давно перестал быть чем-то, что я показывала. Он стал топливом. Тем, что заставляло идти вперёд, когда всё внутри кричало остановиться.

— Я часто бывала в Старом городе, когда жила в Колтрейне. Ну, до того, как Диамант… в общем, до того как попала в подвал Инквизиции, — сказала я. — Там, если будешь бояться, тебя сожрут раньше, чем ты успеешь добежать до ворот.

— Это где такой? — оживился кто-то из задних рядов.

— В Колтрейне, — повторила я. — Там узкие улочки, грязные канавы и люди, которые не умеют проигрывать.

— Так ты не из Сианона? Диамант тебя из самого Колтрейна привёз? Ты бунтарка, что ли? — прищурился рыжий. — Из тех, что там против короля шли?

Я почувствовала, как на меня снова устремились взгляды — уже не такие дружелюбные, но всё ещё не враждебные. Скорее оценивающие. Я знала этот взгляд. Так смотрят на человека, который может быть опасен, но пока не показал, друг он или враг.

— Была, — ответила я. — Пока не поняла, что война — это не романтика.

— И что же тебя заставило понять? — спросил парень с перебинтованной рукой.

Я молчала, глядя в огонь. Вспомнила подвалы Рокуэлла. Вспомнила Диаманта, стоящего в свете факелов, с ледяным спокойствием палача. Вспомнила его слова: «Боль — это просто язык, на котором говорит правда». Тогда я ненавидела его. И ненавидела себя за то, что эти слова находили во мне отклик. Теперь — просто приняла. Как принимают погоду.

— Жизнь, — ответила я. — И один человек.

Солдаты переглянулись, но расспрашивать не стали. Каждый из них понимал, что есть вещи, о которых не рассказывают за кружкой дешёвого пойла. Потом рыжий хлопнул себя по колену и заявил:

— А у нас в третьем отряде есть парень, который раньше в цирке работал. Так он на спор глотает горящие тряпки. Хочешь посмотреть?

— Зачем? — удивилась я.

— Ну а вдруг ты тоже так умеешь? — он подмигнул. — С тебя бы не удивились.

— Я умею только втыкать ножи в тех, кто на меня нападает, — ответила я. — Но это не очень зрелищно.

— О, это как раз зрелищно! — оживился парень с перебинтованной рукой. — Устроишь показательный бой?

— С кем? С тобой?

Он замялся, покраснел, а остальные заржали.

— Да он тебя боится, — заметил седой со шрамом. — Оно и правильно. Я бы тоже не полез против женщины, которую король трахает и до сих пор не убил. У неё, поди, и рука твёрдая, и яйца железные.

— Может, просто не стоит меня злить, — ответила я, но улыбнулась.

— Вот-вот, — кивнул седой. — Ты, главное, скажи нам, если кто из наших тебя обидит. Мы ему мигом…

— Вы ему мигом? — приподняла бровь я. — А как же король?

— А король ему ещё быстрее голову снесёт, — хмыкнул рыжий. — Так что мы даже стараться не будем. Просто посмотрим.

Я засмеялась — впервые за день. Легко. Искренне. Солдаты поддержали, и на какое-то время вокруг меня был не военный лагерь, а шумная, тёплая компания, в которой не было ни злости, ни похоти, ни страха. Только усталые люди, пытающиеся выжить. Такие же, как я. Только у них не было клейма на животе и ошейника под рубашкой.

Когда я наконец распрощалась с ними и пошла дальше, Роланд уже ждал меня.

Он стоял у одной из палаток, скрестив руки, и смотрел на меня с тем самым выражением, в котором всегда смешивались тревога и ленивая насмешка. Лицо усталое, под глазами тени, но он улыбнулся, когда я подошла.

— Ну и вид, — произнёс он вместо приветствия. — Как будто тебя переехал трактор. И не один.

— Вы сговорились, что ли? Диамант утверждал, что это была телега. И тебе доброе утро, Роланд, — огрызнулась я, останавливаясь рядом.

— Уже день, — поправил он. — Ты, видимо, не заметила.

— Я заметила. Просто не было сил выйти раньше.

Он хмыкнул, но взгляд остался цепким. Осмотрел меня с головы до ног — не пошло, а как осматривают раненого на поле боя, оценивая степень повреждений. Задержался на запястьях, где всё ещё краснели следы от ремней. На шее, где остались синяки от его пальцев. На походке, которая всё равно выходила чуть скованной, как бы я ни старалась.

— Ты хоть понимаешь, как выглядишь со стороны? — спросил он негромко.

— Понимаю, — ответила я.

— И как?

— Как женщина, которая провела ночь с мужчиной, который её трахает так, что она не может ходить. И которая вернётся за добавкой.

Роланд покачал головой. Не осуждающе, а с той самой усталой иронией, с какой смотрят на безнадёжно больного, который отказывается от лечения.

— Ты сама себя слышишь? — спросил он.

— Слышу.

Мы замолчали. Мимо проходили солдаты, и я ловила на себе их взгляды — теперь уже не враждебные, а скорее любопытные. Кто-то кивнул мне, кто-то улыбнулся. Роланд заметил это и приподнял бровь.

— Ты, гляжу, уже нашла общий язык с местными, — заметил он.

— Они неплохие, — пожала плечами я. — Когда не сжигают людей заживо и не насилуют пленных.

Он не ответил на провокацию. Только посмотрел на меня, и в его глазах было что-то тяжёлое, что он не произносил вслух.

— Куда ты идёшь? — спросил он наконец.

— Не знаю. Просто хотела проветриться. Побыть не запертой в четырёх стенах.

— Понимаю, — кивнул он. — Тогда прогуляемся. Если ты, конечно, не против компании.

Я не была против.

Мы пошли вдоль рядов палаток. Я старалась не хромать, но Роланд, конечно, всё видел. Он замедлил шаг, подстраиваясь под меня, и это было так ненавязчиво, так по-дружески, что у меня на мгновение защемило в груди. Я не привыкла к этому. К тому, что кто-то просто идёт рядом, не требуя ничего взамен. Не проверяя, не наказывая, не ожидая подчинения. Просто идёт.

— Ты не обязан со мной нянчиться, — сказала я.

— А я и не нянчусь, — ответил он. — Просто мне скучно, а с тобой весело. Ты хотя бы ругаешься забавно.

— Я вообще-то умею быть приятной собеседницей.

— Это когда? — он покосился на меня с ухмылкой. — Когда ты вчера швырялась вином в Диаманта? Или когда заявила мне, что я должен отпустить тебя на войну?

— Я не швырялась вином, — возразила я. — Это он выбил у меня кружку.

— Ну да, конечно. Ты просто стояла с видом королевы и ждала, когда он тебя накажет.

Я фыркнула, но не стала спорить. Потому что он был прав. Я ждала. И дождалась.

Мы прошли мимо кузницы, где двое солдат спорили о чём-то, размахивая молотами, мимо конюшен, откуда пахло сеном и лошадиным потом, мимо шатра, где лежали раненые, и откуда доносились приглушённые стоны. Я невольно замедлила шаг, прислушиваясь. Что-то внутри тянуло туда — не из любопытства, а из какого-то извращённого чувства сопричастности. Словно, разделив с ними их боль, я могла бы хоть немного оправдать всё, что сделала. Или хотя бы понять.

— Не заходи, — тихо сказал Роланд. — Там не то, что стоит видеть женщине. Даже такой, как ты.

— Я видела и хуже, — ответила я.

— Знаю. Но это не значит, что нужно это повторять.

Я замолчала. Он был прав. И всё же что-то во мне не отпускало. Может, чувство вины. Может, потребность в искуплении. А может — просто привычка искать боль, потому что только в ней я чувствовала себя живой.

— Ты слишком много берёшь на себя, — произнёс Роланд, будто прочитав мои мысли. — Это не твой крест, Сильвана.

— А чей же?

Он остановился. Я тоже. Мы стояли посреди лагеря, и вокруг нас кипела жизнь — солдаты, лошади, дым, звон металла, — но между нами вдруг повисла тишина, плотная, как туман.

— Зигфрида, — ответил Роланд, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Зигфрида, который решил, что развод Диаманта с его ненаглядной дочкой стоит жизни тысяч людей. Ты здесь ни при чём. И не смей взваливать на себя вину за то, что начал этот коронованный дурак.

Я сглотнула. Его слова ударили сильнее, чем я ожидала. Потому что в них была правда — грубая, неприкрытая, та самая, которую я слишком долго прятала от себя. Я привыкла быть виноватой. Привыкла нести ответственность за всех — за отца, за Теда, за Колтрейн, за людей, которых не смогла спасти. Но здесь, в этом лагере, среди чужих солдат и чужой войны, я была никем. Просто женщиной, которую трахает король. И от этого было и легче, и страшнее одновременно.

— И что ты чувствуешь? — спросил он, глядя мне в глаза. — После всего. После того, что он с тобой делал. После того, что ты сама просила. Что ты чувствуешь?

Я выдержала его взгляд. Ответ был у меня на языке. Гадкий. Неудобный. Раздирающий изнутри.

— Я упала, Роланд, — сказала я, и голос прозвучал глухо. — Ниже некуда. В самую грязь. В то, о чём я раньше даже думать не могла. И знаешь что?

Он молчал.

— Мне это нравится. Я не хочу останавливаться.

Он не отвёл взгляда. Не скривился. Не начал читать мораль. Просто смотрел на меня — спокойно, с той самой грустной мудростью, которая была у него всегда, сколько я его знала.

— Ты понимаешь, что он сожрёт тебя? — спросил он тихо.

— Понимаю, — ответила я. — И жду этого.

Он медленно выдохнул и покачал головой.

— Я не буду тебя отговаривать. Не потому, что мне всё равно. А потому, что ты уже всё решила. И потому, что я не вправе лезть в то, чего сам до конца не понимаю.

— А ты понимаешь хоть что-то из этого? — спросила я.

— Я понимаю, что вы двое — безумцы, — усмехнулся он, но в голосе не было веселья. — И что, возможно, только вы и можете друг друга выносить.

Я улыбнулась — невесело, но искренне.

— Спасибо, Роланд.

— За что?

— За то, что не осуждаешь.

Он пожал плечами.

— У меня нет на это права. Я не жил твою жизнь. И не знаю, что творится в твоей голове. Но, — он помедлил, глядя на меня серьёзно, — постарайся хотя бы не сдохнуть. Хорошо?

— Постараюсь, — пообещала я.

Мы пошли дальше — медленно, молча, но теперь между нами не было недосказанности. Было странное, почти родственное спокойствие. Я знала: он рядом. И от этого становилось чуть легче.

Совсем чуть-чуть.

Диамант

1

Я стоял у стола, разглядывая карту, разложенную поверх вороха донесений.

Масляные лампы горели ровно, наполняя шатёр тёплым, дымным светом. Снаружи доносился привычный шум лагеря: бряцание оружия, окрики караульных, далёкий стук молотов в кузнице. Всё как обычно. Но под этой обыденностью зрело то самое напряжение, которое я научился распознавать задолго до того, как оно превращалось в кровь.

Я провёл пальцем по линии восточного фланга, где карта была исчеркана пометками Вейса. Линии обороны, расположение орудий, предполагаемые пути атаки. Все эти значки и стрелки казались почти нелепыми на фоне простой истины: Зигфрид придёт. Рано или поздно. И тогда всё решится не за этим столом, а в грязи, под дождём, среди криков и лязга стали.

За пологом послышались шаги. Я не поднял головы.

— Ваше Величество.

Голос сухой, собранный. Полковник Маркус Вейс — человек, которого я ценил за прямоту и нелюбовь к пустым разговорам. Он вошёл и застыл у входа, ожидая позволения.

— Говори, — бросил я, не оборачиваясь.

— Разведка вернулась. Зигфрид стягивает силы к восточному флангу. Похоже, готовит удар.

— Похоже или готовит?

— Готовит, — поправился Вейс. — Донесения сходятся. У него было время оправиться после ночного провала. И есть повод.

— Повод? — я наконец повернулся и посмотрел на него.

— Мы сожгли его людей заживо, — произнёс Вейс. — Зигфрид не из тех, кто прощает публичные унижения. Он станет мстить. И месть его будет громкой.

Я усмехнулся. Медленно, с тем самым холодным весельем, которое всегда появлялось при упоминании этого имени.

— Старик всю жизнь воюет так, будто личная обида — это повод сжечь полмира, — произнёс я, выпуская дым от сигареты, которую успел прикурить. — Не удивлюсь, если он уже приказал вышить мой портрет на знамёнах, чтобы плевать в него перед сном.

Вейс не улыбнулся. Он вообще редко улыбался.

— Он хочет крови, — продолжил полковник. — И, судя по всему, не ограничится вылазкой. Возможно, попытается прорвать восточный край. У него есть паровые големы. Мы их ещё не видели в деле, но, по донесениям, это серьёзная сила.

Я отложил карту. Сигарета тлела между пальцев, дым вился к потолку, растворяясь в полумраке.

— Паровые големы, — повторил я задумчиво. — Старые игрушки. Громоздкие, медленные. Но, признаю, эффективные против толпы. Особенно если толпа безоружна.

— У нас есть орудия, способные пробить их броню, — возразил Вейс. — Но нужно время, чтобы развернуть их.

— Значит, готовь позиции. Восточный фланг укрепить. Выставь дополнительные караулы и снайперов. Если Зигфрид решит сунуться — он должен умыться собственной кровью.

— Будет исполнено.

Вейс коротко поклонился и вышел. Я снова остался один. Сигарета догорела. Я потушил её в бронзовой чаше и подошёл к столику у стены, где уже были расставлены тарелки, кувшин с вином и три кружки. Я не собирался устраивать пир. Просто ужин. Но даже в этом был свой расчёт: если Зигфрид решит ударить ночью, он должен видеть, что король Леброна не прячется в бункере, а сидит при свечах, как человек, у которого нет причин бояться.

Свечи уже горели. Я зажигал их сам, одну за другой, наблюдая, как огоньки разгоняют тени. От них пахло воском и чем-то сладковатым — не то мёдом, не то сушёными травами. Этот запах напоминал о доме. О Морвене. О тех вечерах, когда я был мальчишкой и ещё не знал, что однажды стану тем, от кого люди отводят глаза.

Глупости. Мальчишка давно умер. Остался я.

Через час в шатёр вошёл Роланд.

— Ты выглядишь так, будто собираешься ужинать, а не воевать, — заметил он, оглядывая накрытый стол.

— Одно другому не мешает, — ответил я, не оборачиваясь. — Война войной, а ужин по расписанию.

— С каких пор у тебя появилось расписание?

— С тех пор, как в моём лагере появилась женщина, которая не умеет вовремя жрать.

Роланд хмыкнул и подошёл ближе. Он был спокоен, но в плечах сквозила та особая собранность, которую он всегда носил с собой, даже когда улыбался. Его кожаный доспех поскрипывал при каждом движении, и этот звук я знал с детства — как знал и то, что Роланд никогда не снимает оружие, даже когда садится за стол.

— Ты говорил с Вейсом? — спросил он.

— Говорил.

— Зигфрид готовит удар.

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

Я повернулся к нему.

— Ужинать, — сказал я. — А потом, возможно, разнесу его големов в щепки. Если они, конечно, появятся.

Роланд покачал головой, но спорить не стал. Он знал меня слишком хорошо, чтобы задавать вопросы, на которые я всё равно не отвечу. Вместо этого он прошёл к столу, налил себе вина из кувшина, сделал глоток и поморщился.

— Это что, то самое, что привозил тот купец из Сианона? — спросил он.

— Оно самое.

— Кислятина.

— Зато крепкое, — я усмехнулся. — После третьей кружки перестаёшь замечать.

— После третьей кружки перестаёшь замечать вообще всё, — парировал Роланд. — Включая то, что тебя сейчас зарежут.

— В этом и смысл.

Полог снова откинулся.

Она вошла.

Сильвана выглядела так, будто весь день собиралась с силами, чтобы просто переступить порог. Я заметил, как осторожно она ступает, как держит спину, как тени под её глазами стали глубже. Но взгляд был прежний — цепкий, живой, с той самой дерзостью, которая не гасла даже после всего.

— А вот и наша королевская шлюха, — произнёс я. — Ты не заблудилась?

Она не смутилась. Прошла к столу, опустилась на стул напротив меня, посмотрела прямо в глаза.

— Решила, что если король приглашает на ужин — надо идти. Вдруг это последняя нормальная еда перед очередной битвой.

— Не надейся, — усмехнулся я. — Ужин будет скучным. А битва, возможно, даже не состоится.

— Значит, у нас есть шанс просто поесть? — она приподняла бровь.

— У тебя — да. У меня — вряд ли.

Роланд сел рядом с ней, пододвинул ей кружку, плеснул вина. Она взяла её, поднесла к губам, сделала глоток. Я смотрел, как она пьёт, как двигается её горло, как тёплый свет свечей ложится на её ключицы. И не мог не отметить, насколько по-разному мы с Роландом воспринимаем всё происходящее. Роланд — как человек, который давно смирился с безумием мира. Сильвана — как женщина, которая сама стала частью этого безумия.

Свечи горели ровно, отбрасывая тёплые блики на их лица. Еда была простая — жареное мясо, хлеб, вино, — но пахла так, что даже я почувствовал голод.

— За что пьём? — спросил Роланд, поднимая кружку.

— За Зигфрида, — ответил я, усмехнувшись. — За его обиду. И за то, чтобы она стоила ему головы.

— Мрачно, — заметила Сильвана, но свою кружку подняла.

— Зато честно, — ответил я.

Мы выпили. Вино было терпкое, с лёгкой горчинкой. Я смотрел на Сильвану поверх края кружки и думал о том, что она всё ещё пахнет мной. Что под этим платьем, надетым наспех, всё ещё остались следы моего семени, моей мочи, моих ударов. И от этой мысли по телу снова расползся тёмный, собственнический жар.

Она поймала мой взгляд и не отвела. Только уголок её губ дрогнул в той самой улыбке, которую я знал слишком хорошо. Улыбка женщины, которая понимает больше, чем говорит.

Я отвёл взгляд первым. Только потому, что сам захотел. И, поднося кружку к губам, поймал себя на мысли, что, вопреки всему, мне, возможно, удастся провести этот вечер спокойно.

Ирония заключалась в том, что я почти в это поверил.

Сильвана

1

Ужин неожиданно оказался почти мирным.

Свечи горели ровно, наполняя шатёр тёплым дрожащим светом. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и вином. Снаружи доносились привычные звуки лагеря, но здесь, внутри, они казались далёкими, приглушёнными, как шум моря за толстыми стенами. Я сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и ловила себя на том, что улыбаюсь — не через силу, не по привычке, а по-настоящему.

— Расскажите ещё что-нибудь про ворона, — попросила я, отпивая вино. — Ну, про Моргана.

Роланд оживился. Откинулся на стуле, задумчиво пожевал губу, будто выбирая историю из множества.

— Морган был не просто вороном, — начал он. — Морган был паршивцем. Хитрым, злопамятным и на редкость изобретательным. Мы с Диамантом его спасли, выходили, а он в благодарность устроил нам такой ад, что ни один придворный не смог бы.

— Не преувеличивай, — бросил Диамант, не поднимая головы. Он резал мясо с тем невозмутимым видом, который сводил меня с ума. — Ад устроили мы. Он лишь помогал.

— Он помогал с энтузиазмом, — парировал Роланд. — Особенно когда речь шла о том, чтобы что-нибудь стащить. Он крал всё, что блестело. У старухи-кухарки утащил серебряную ложку. У жреца — какой-то крючок с рясы. А однажды принёс в твои покои, — он ткнул пальцем в Диаманта, — кольцо с рубином. Мы потом неделю не могли понять, чьё оно.

— Оказалось, графини фон Эльс, — добавил Диамант, не глядя на нас. — Она три дня рыдала, что это подарок покойного мужа, а кольцо в это время лежало у меня под подушкой.

Я засмеялась.

— И что вы сделали?

— Пришлось подбросить обратно, — ответил Роланд. — Через окно. Ночью. В её спальню. Это была самая нервная ночь моего детства. Если бы нас поймали, твой отец, — он снова указал на Диаманта, — не просто бы высек. Он бы лично проследил, чтобы нас четвертовали на главной площади.

— Не четвертовали, — поправил Диамант. — Повесили бы. За проникновение в покои графини.

— Тем более.

Я снова засмеялась. Смех получился лёгким, почти беззаботным, и от этого стало чуть страшно. Потому что я давно не смеялась так. Особенно здесь. Особенно рядом с ним.

— А как Морган ругался? — спросила я, подаваясь вперёд. — Вы же его научили. Расскажите подробнее.

Роланд усмехнулся, явно довольный вопросом.

— О, это было искусство. Мы начинали с простого. Повторяли при нём то, что слышали от конюхов. «Дурак», «болван», «чтоб тебя». Морган запоминал с первого раза. У него была потрясающая память и какой-то особый талант к интонациям. Он не просто повторял — вкладывал в слова столько презрения, что даже бывалые стражники вздрагивали.

— Он как-то назвал меня «гнилой задницей», — вставил Диамант, и я увидела, как уголок его рта дрогнул в улыбке. — Причём в тот момент я пытался его напоить. Стоял с блюдцем воды, а он посмотрел на меня и выдал. Отчётливо, по слогам: «Гни-ла-я зад-ни-ца».

Я прыснула.

— И что ты сделал?

— Обиделся, — ответил Диамант, пожимая плечами. — Мы не разговаривали два дня.

Роланд заржал.

— Да, я помню. Ты ходил по замку с таким лицом, будто ворон оскорбил твою честь перед всем королевством. А Морган сидел на балке и смотрел на тебя сверху вниз. Буквально.

— Он был невыносим, — признал Диамант. — Но мы его любили.

Я слушала, подперев подбородок ладонью, и не могла оторваться. Перед глазами вставала картина: два мальчишки в огромном замке и чёрный ворон с подбитым крылом, который стал им лучшим другом. Их тайной. Их маленьким бунтом против мира взрослых, который душил их правилами и церемониями.

— Он прожил с нами довольно долго. Умер буквально перед моим отъездом в Колтрейн, — тихо сказал Диамант. — Мы похоронили его в лесу, где и нашли. Подальше от людей. От их злобы и любопытства.

В его голосе проскользнуло что-то, что он редко показывал. Я не стала на этом задерживаться. Просто улыбнулась и подняла кружку.

— За Моргана, — сказала я.

— За Моргана, — повторили они хором, и мы выпили.

Вино было терпкое, с лёгкой горчинкой, но после этих историй казалось теплее. Я смотрела на них — на Диаманта, расслабленного, почти домашнего, и на Роланда, который наконец перестал хмуриться, — и думала о том, что война где-то совсем рядом, но на мгновение отступила. Этот вечер, украденный у неё, останется со мной надолго.

— Знаешь, — сказал Роланд, потягивая вино, — а из вас двоих вышли бы неплохие родители для какого-нибудь злобного попугая.

— Это комплимент? — уточнила я.

— Это предупреждение.

Диамант усмехнулся, не поднимая глаз.

— Роланд просто боится, что если у нас появится птица, она научится ругаться лучше него.

— Невозможно, — отозвался Роланд. — Меня не превзойти.

— Морган был лучше, — заметил Диамант.

— Морган был гением. Это другое.

Я засмеялась, слушая их перепалку. В груди было тепло — от вина, от свечей, от этих разговоров, в которых не было ни страха, ни боли, ни войны. Хотя бы на час.

Диамант поднял на меня взгляд. В его глазах, в отблесках свечей, мелькнуло что-то — не то одобрение, не то удивление. Будто он сам не ожидал, что этот вечер получится таким.

— Тебе идёт, когда ты смеёшься, — произнёс он негромко.

Я моргнула, не зная, как ответить. Комплименты от него всегда заставали врасплох — редкие, неожиданные, оттого ещё более обжигающие.

— Осторожнее, — вмешался Роланд, потягивая вино. — Ещё пара таких фраз, и она решит, что ты стал мягче.

— Я не становлюсь мягче, — отозвался Диамант, не глядя на него. — Просто констатирую факт.

— Ну да, — хмыкнул Роланд. — Факт есть факт. Особенно когда этот факт сидит за твоим столом и ест твой хлеб.

— И пьёт твоё вино, — добавила я, поднимая кружку.

— Вот именно. Так что пользуйся, пока он добрый. Обычно за такое он отрезает пальцы.

— Правда? — я притворно округлила глаза. — А я думала, он просто выставляет за дверь.

— Пальцы — это для своих, — пояснил Диамант с той самой ленивой ухмылкой. — Для чужих — дверь. Для тебя — особый случай.

— И что же мне грозит? — поинтересовалась я, отпивая вино.

— Тебе — всё, — ответил он, и голос опустился до низкого, интимного тона.

Роланд демонстративно закатил глаза.

— Вы опять за своё, — простонал он. — Я, конечно, всё понимаю, но можно хотя бы за столом без этих ваших взглядов?

— Каких взглядов? — спросил Диамант, не сводя с меня глаз.

— Вот этих, — Роланд махнул рукой между нами. — Как будто вы сейчас либо поубиваете друг друга, либо начнёте срывать одежду. И то, и другое я уже видел, и оба зрелища так себе.

— И кто, по-твоему, победил? — спросила я.

Роланд хмыкнул, глядя в кружку.

— Судя по тому, что вы оба сидите здесь и ужинаете как ни в чём не бывало, — ничья.

Я улыбнулась.

А потом Роланд отставил кружку и хлопнул ладонью по столу.

— А хочешь историю получше? — спросил он, и в его глазах загорелся мальчишеский огонёк, который я видела у него только в редкие моменты. — Про то, как наш великий король впервые прокатился на скейте.

Диамант поднял голову с тем выражением, которое обещало Роланду долгую и мучительную расплату.

— Не смей, — произнёс он.

— Смею, — отозвался Роланд, ничуть не смутившись. — Значит, слушай. Ему было двенадцать. Мы тогда гостили в поместье графа Дерроу — старого хрыча, который коллекционировал всё, что движется, и половину того, что не движется. У него в подвале стояли ящики с каким-то заморским хламом. И среди этого хлама — доска. Длинная, узкая, с колёсиками. Мы тогда решили, что это щит. Ну, знаешь, для катания с горы. Диамант, конечно, решил испытать первым.

— Я был уверен, что это щит, — вставил Диамант, не поднимая глаз от тарелки. — Логично было предположить.

— Логично, — согласился Роланд. — Только вот щит не имеет колёсиков, гений. В общем, он встал на эту доску, оттолкнулся и поехал. И надо же было такому случиться, чтобы прямо на его пути оказалась леди Барбара фон Хольц.

— Кто? — переспросила я.

— Леди Барбара, — с удовольствием повторил Роланд. — Престарелая фрейлина королевы-матери. Бабки Диаманта, если по-простому. Матери его отца. Старуха была глухая, как пень, и передвигалась с двумя тростями. И, что самое главное, терпеть не могла детей. Всех. Особенно нас.

— Мы не были детьми, — возразил Диамант. — Мы были подростками.

— Ты был двенадцатилетним подростком на доске с колёсиками, — отрезал Роланд. — Не перебивай. В общем, Диамант летит на этой штуке по коридору, а леди Барбара как раз выходит из своих покоев. Он пытается затормозить, но не знает как. И врезается в неё. Прямо в живот. С разбегу.

Я прыснула.

— И что случилось?

— А случилось вот что, — Роланд подался вперёд, явно наслаждаясь моментом. — Леди Барбара падает. Трости разлетаются в стороны. Она орёт так, что стекло в окнах звенит. Не от боли — от ярости. А Диамант… Диамант, вместо того чтобы извиниться, встаёт, отряхивается и говорит: «Осторожнее, бабуля. Надо смотреть по сторонам. Особенно при вашем росте».

— Это была правда, — вставил Диамант. — Она была маленькая. Как гном.

— Она была не маленькая, — возразил Роланд. — Она была просто старой и сгорбленной. Но не в этом суть. Суть в том, что леди Барбара поднимается, подбирает трости и начинает его лупить. Прямо по голове. Одной тростью. Потом второй. И приговаривает: «Ах ты, негодяй! Ах ты, выродок! Да я тебя, да я тебя…» И тут появляется королева-мать.

Я затаила дыхание.

— И что она сделала?

— Она посмотрела на это всё, — Роланд широко улыбнулся, — и сказала: «Барбара, дорогая, вы не могли бы бить его чуть ниже? Голову ещё жалко — вдруг из него что-нибудь выйдет».

Я расхохоталась. Диамант не изменился в лице, но уголок его рта предательски дрогнул.

— И что было потом? — спросила я, вытирая выступившие от смеха слёзы.

— Потом леди Барбара сказала, что подаст прошение королю о нашем изгнании из поместья, — ответил Роланд. — А Лагерт, выслушав всё это, приказал высечь нас обоих. Меня — за то, что не остановил. Диаманта — за то, что не извинился.

— Я извинился, — возразил Диамант.

— Ты сказал: «Осторожнее, бабуля». Это не извинение. Это насмешка.

— Я не сожалел. Она меня ударила первой.

— Вот именно поэтому тебя высекли.

Я не могла перестать смеяться. Картина стояла перед глазами так ярко, будто я сама там была: маленький Диамант, весь в пыли, с разбитым носом, и рассвирепевшая старуха с двумя тростями. И королева-мать — бабушка, а не мать, — которая вместо того, чтобы вступиться, предложила бить его пониже.

— А что стало с леди Барбарой? — спросила я, отсмеявшись.

— Ничего, — ответил Роланд. — Умерла через десять лет, во сне. Говорят, до последнего дня вспоминала «того мальчишку на колёсах». И каждый раз крестилась.

— Наверное, она меня ненавидела, — задумчиво произнёс Диамант.

— Она тебя боялась, — поправил Роланд. — Потому что ты был первым человеком, который врезался в неё и не извинился.

Диамант усмехнулся и покачал головой, но ничего не сказал. Я смотрела на него — и в этот момент он казался мне почти обычным. Не королём, не садистом, не чудовищем из чужих кошмаров. Просто человеком, у которого было детство. Смешное, нелепое, живое.

Роланд доел, откинулся на стуле и потянулся. Потом поднялся, одёрнул камзол и посмотрел на нас с той самой усмешкой, в которой всегда пряталась братская нежность.

— Ладно, — произнёс он, — благословляю вас, дети мои. И да пребудет с вами сила… ну, или хотя бы смазка.

Я поперхнулась вином.

— Роланд! — возмутилась я, но смех уже рвался наружу.

Диамант не смутился. Он медленно поднял кружку, отсалютовал Роланду и произнёс с тёмной, тягучей интонацией:

— Смазкой мы не пользуемся, Сильвана от природы легко возбуждается. А вот твоего благословения нам не хватало.

— Ну, теперь будет, — отозвался Роланд, направляясь к выходу. — Пользуйтесь, пока я не передумал.

Он уже взялся за полог, когда снаружи раздался крик.

Не тот, к которому привыкаешь в лагере. Не пьяный выкрик, не спор у костра, не окрик караула. Другой. Высокий, сдавленный, оборвавшийся на середине. Так кричат, когда в горло входит сталь.

Я так и не допила глоток. Кружка осталась у губ. Следом — второй крик. Третий. И вдруг, как по команде, лагерь взорвался звуками: лязг оружия, топот десятков ног, чей-то рёв, полный боли и ярости. Где-то грохнуло — не то взрыв, не то удар металла о металл, — и земля под ногами едва заметно дрогнула.

Диамант вскочил первым. Я не успела даже слова сказать, как он уже был у входа. Его лицо изменилось мгновенно — из расслабленного, почти домашнего стало тем, которое я видела в битве: собранным, холодным, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме расчёта и ярости.

— Роланд, — бросил он, не оборачиваясь. — Останешься с ней. Защищай её.

— Но… — начал Роланд.

— Это приказ.

Голос был железный. Я знала этот голос. Он не оставлял места для споров.

Диамант выскользнул из шатра, и полог качнулся, впустив внутрь запах дыма и ночного холода. Я осталась сидеть за столом, сжимая кружку, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле.

Снаружи уже гремело.

2

Тишина в шатре давила. Каждый новый звук снаружи — лязг стали, чей-то крик, далёкий грохот — резал по нервам, заставляя вздрагивать всем телом. Я металась из угла в угол, как загнанный зверь, не в силах ни сесть, ни остановиться, ни хотя бы заставить себя дышать ровно.

Роланд стоял у входа, скрестив руки, и следил за мной взглядом. Он не пытался меня усадить. Знал, что бесполезно. Только время от времени поглядывал на полог, будто прикидывая, сколько ещё продержится оборона.

— Сядь, — сказал он наконец.

— Не могу.

— Понимаю. Но ты хотя бы перестань метаться. От твоего шагания у меня уже рябит в глазах.

Я резко остановилась и повернулась к нему. В груди бушевало то самое чувство, которое я слишком хорошо знала: смесь страха, злости и бессилия. Оно поднималось откуда-то из живота, сжимало горло, мешало думать.

— Почему мы просто сидим здесь? — выдохнула я. — Там бой. Там он. А мы…

— А мы делаем то, что он приказал, — спокойно перебил Роланд. — Ждём.

— Ждём?! — я вскинула руки. — Роланд, ты слышишь, что там происходит? Это не вылазка. Это полноценная атака!

— Я слышу.

— И тебе не хочется пойти туда?

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах было то же самое, что чувствовала я: тревога, напряжение, подавляемое желание действовать. Но он держался. Держался так, как умеет только тот, кто не раз смотрел в лицо хаосу.

— Хочется, — признал он. — Но у меня приказ. И у тебя, между прочим, тоже.

— К чёрту приказ! — выпалила я.

— Нет, — отрезал он. — Не к чёрту. Потому что если я его нарушу и с тобой что-то случится, Диамант не просто убьёт меня. Он сделает это медленно. Возможно, на протяжении нескольких недель. И, поверь, я не хочу давать ему такой повод.

Я сжала кулаки. Он был прав, и от этого становилось только хуже.

— Он умеет за себя постоять, — продолжил Роланд, уже мягче. — Лучше, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Ты это понимаешь не хуже меня.

— Я знаю, — выдохнула я. — Я своими глазами видела, как этот мальчик один уложил шестерых здоровых разбойников.

Роланд фыркнул.

— Мальчик? — переспросил он с лёгкой усмешкой. — Если бы Диамант услышал, как ты его называешь, он бы обиделся. А когда он обижается, страдают все вокруг.

— Пусть обижается, — буркнула я. — Главное, чтобы живой остался.

— Останется, — сказал Роланд, но в голосе его я услышала ту же самую мольбу, что билась у меня внутри. — Этот ублюдок живучее таракана. Ты же знаешь.

— Знаю, — прошептала я.

Мы замолчали. Снаружи снова грохнуло — ближе, чем раньше. Земля дрогнула, и свечи на столе мигнули. Я снова начала мерить шагами пространство, но теперь уже не так яростно. Просто ходила, потому что не могла иначе. Потому что движение — единственное, что хоть немного заглушало эту проклятую беспомощность.

— Расскажи что-нибудь, — попросила я. — Что угодно. Только не молчи.

Роланд усмехнулся.

— Ты как моя мать, — сказал он. — Та тоже не выносила тишину. Вечно просила отца рассказывать ей сказки, даже когда за окном выл ветер.

— И что он рассказывал?

— Да разное. Про рыцарей, про драконов, про идиотов, которые лезут в пекло без оглядки. — Он покосился на меня. — Тебе бы понравилось.

Я невольно улыбнулась, хотя внутри всё дрожало.

— Ты сейчас назвал меня идиоткой?

— Ну, если ты узнала себя в описании — я не виноват.

— Роланд!

— Что? — он развёл руками с невинным видом. — Я просто сказал про сказки. А уж кого ты там видишь — дело твоё.

Я фыркнула. Напряжение не ушло, но стало чуть легче. Как будто эта глупая перепалка дала мне возможность хоть на секунду отвлечься.

— Знаешь, — сказала я, снова начиная ходить, — если бы я не знала тебя лучше, я бы решила, что ты меня боишься.

— Боюсь, — тут же ответил Роланд. — Очень. Ты, когда злишься, похожа на кошку, которую окунули в бочку с водой. Непредсказуемая и очень опасная. Это я ещё во время нашей первой встречи в пыточной заметил.

— Это лучший комплимент за вечер.

— Это не комплимент, а предупреждение. Не подходи ко мне с этой стороны.

— С какой?

— С любой.

Я не удержалась от короткого смешка. Роланд улыбнулся, но глаза остались серьёзными. Мы оба знали: это просто игра. Способ не сойти с ума, пока снаружи рвётся мир.

— Смотри на это с другой стороны, — продолжил Роланд, лениво потягиваясь, будто мы сидели в таверне, а не в эпицентре боя. — Если ты выживешь этой ночью, у тебя будет потрясающая история для внуков.

— Внуков? — я приподняла бровь.

— Ну, или для кого-нибудь, кто согласится слушать. Но с такими темпами у тебя, скорее всего, будут только вороны.

— Опять вороны, — фыркнула я. — Вы с Диамантом просто одержимы.

— Это Морган виноват. Он был не просто птицей, а наставником. Учил нас жизни. И ругательствам.

— И что же самое ценное он вам преподал?

Роланд задумался на секунду, прищурившись.

— Никогда не сраться с теми, кто сильнее. И никогда не поворачиваться спиной к тем, кто слабее. Потому что слабые бьют в спину.

— Мудрый ворон.

— О да. Особенно когда научился выкрикивать это в лицо стражникам.

Я снова засмеялась, но смех оборвался, когда снаружи раздался новый звук. Не крик. Не лязг. Что-то другое — низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировала земля под ногами. Он был похож на стон огромного зверя, просыпающегося где-то в глубине.

Я обернулась на звук. Роланд тоже.

— Что это? — прошептала я.

Он не ответил. Но лицо его изменилось — стало жёстким, собранным, тем самым лицом человека, который за секунду до боя уже всё решил.

— Оставайся здесь, — сказал он.

— Нет.

— Сильвана…

— Я сказала — нет.

Я рванула к выходу раньше, чем он успел меня остановить.

Ночь встретила меня огнём.

Я выскочила из шатра и на мгновение ослепла. Лагерь пылал. Оранжевые языки пламени лизали небо, подсвечивая мечущиеся тени, и в этом свете всё казалось нереальным, как сцена из кошмара. Пахло гарью, раскалённым металлом, кровью. Воздух был плотный, обжигающий, и каждый вдох драл горло.

А потом я увидела их.

Паровые големы.

Они надвигались с восточного края — огромные, неуклюжие, но до ужаса неотвратимые. Металлические корпуса блестели в отблесках огня, из сочленений вырывался пар, свистел, окутывал их белыми клубами. Каждый шаг отдавался глухим ударом, от которого дрожала земля. На их спинах, как горбы, сидели операторы в белых масках, а в передних конечностях, похожих на растопыренные пальцы, горели сопла огнемётов.

Один из големов выбросил струю пламени в сторону палаток. Взвился столб огня, и по лагерю прокатился крик — не человеческий, а общий, разноголосый, полный ужаса и ярости. Кто-то бежал, кто-то падал, кто-то пытался отстреливаться из паровых винтовок, но пули отскакивали от брони, как горох от стены.

Рядом свистнула ракета — на угольной тяге, с дымным хвостом, — и врезалась в скопление телег, разметав их в щепки. Взрывная волна ударила меня в грудь, едва не сбив с ног. Я видела, как солдаты Зигфрида выскакивают из дыма — в белых масках, с электрическими дубинками в руках. Они двигались быстро, слаженно, добивая раненых и прорываясь вглубь лагеря.

Один из них обернулся ко мне, но в этот момент из-за палатки вылетел солдат Диаманта и снёс его с ног.

Я не думала. Тело сработало раньше разума. Я бросилась вперёд — туда, где у опрокинутой телеги лежал упавший солдат. Его меч валялся рядом, в грязи, и я выхватила его, чувствуя, как холодная рукоять ложится в ладонь. Тяжесть знакомая. Правильная. Словно клинок ждал меня.

— Сильвана!

Роланд вынырнул откуда-то сбоку. Лицо жёсткое, в руке — обнажённый клинок, по которому уже стекала чья-то кровь. Он заслонил меня собой, развернувшись лицом к наступавшим.

— Уходим! — рыкнул он. — Диамант приказал тебе оставаться в шатре!

— К чёрту приказы! — выкрикнула я, оглядываясь. — Где он?!

— Ты не поможешь ему, если сдохнешь!

Он схватил меня за плечи и встряхнул — сильно, до звона в голове. Я вцепилась в его запястья, попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Ты слышишь меня? — шипел он мне в лицо. — Если с тобой что-то случится, он уничтожит всё. Понимаешь? Всё — и Зигфрида, и своих, и себя. Поэтому, блядь, уходим!

Я не успела ответить.

Из дыма, как призрак, выскочил солдат в белой маске. Электрическая дубинка со свистом рассекла воздух и обрушилась на Роланда. Удар пришёлся в висок. Он качнулся. Глаза закатились. Рухнул на землю, как подкошенный, — тяжело, беззвучно, с глухим стуком доспеха.

— Роланд!

Я бросилась к нему, но новый солдат встал на моём пути. Я не остановилась. Взмахнула мечом — неумело, но отчаянно — и клинок рассёк ему плечо. Он вскрикнул, отшатнулся, и я ударила снова. Ещё раз. Ещё. Меня окружали. Я билась, как училась когда-то в Старом городе: грязно, быстро, без правил. Отбросила одного, второго. Кто-то попытался схватить меня за волосы — я развернулась и врезала локтем в маску. Хрустнуло. Солдат отлетел. Но их было больше.

Удар пришёл сзади.

Мир взорвался белым. Колени подкосились, меч выпал из пальцев, и я рухнула на землю, хватая ртом воздух. Перед глазами плыло. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только жгучую боль в затылке и глухой звон в ушах.

Кто-то схватил меня за волосы и рывком поднял на колени. Я застонала, попыталась дёрнуться, но тело не слушалось.

— Ну-ка, ну-ка, — раздался голос над самым ухом. Низкий, гнусавый, с лёгким акцентом. — Это та самая шлюха Диаманта?

Чужие пальцы сжали мой подбородок, задирая лицо к небу. Я не могла сфокусироваться. Только размытые вспышки огня да белые маски, плывущие перед глазами.

— Та самая, — ответил кто-то. — Живая лучше, чем мёртвая. Бери.

Меня рывком подняли.

А потом мир исчез.

Диамант

1

Я вышел из шатра и шагнул в войну.

Ночь встретила меня огнём. Лагерь горел. Оранжевые языки пламени вздымались к небу, лизали палатки, пожирали деревянные орудийные платформы, выли вперемешку с криками. Пахло гарью, раскалённым железом, свежей кровью и горелым мясом. Всё это ударило в ноздри, разлилось по телу горячей волной, и я почувствовал, как внутри просыпается то, что я слишком долго держал взаперти.

Зверь.

Он поднял голову, обнажил клыки и вдохнул. Глубоко. Жадно. Впервые за долгие недели я не сдерживал его. Не загонял обратно. Позволил ему смотреть моими глазами, дышать моими лёгкими, двигать моими руками. И зверь был счастлив.

Первый солдат выскочил из дыма слева. Белая маска, электрическая дубинка, чужая кровь на рукаве. Он заметил меня слишком поздно. Я перехватил его руку, сломал запястье — сухой хруст, как треск ветки под сапогом, — и вбил его собственную дубинку ему в горло. Разряд прошёл через тело, запахло горелой плотью, и солдат рухнул, дёргаясь, с маской, оплавившейся на лице. Я не остановился.

Следующий попытался замахнуться. Я ушёл вбок, схватил его за шлем, дёрнул на себя и ударил коленом в лицо. Хрустнуло. Кровь брызнула на белую маску, на мои сапоги, на землю. Я бросил тело и пошёл дальше, чувствуя, как в груди нарастает тот самый тёмный, пьянящий ритм, который всегда предшествует пику.

Ещё один. Я не тратил клинок. Просто схватил его за горло, сжал — и смотрел, как он дёргается, как его руки судорожно цепляются за мои, как жизнь уходит из глаз, затухая, как угли под дождём. Это было почти нежно. Почти интимно. Я чувствовал, как под пальцами бьётся его пульс, как хрип вырывается из раздавленного горла, как тело обмякает, превращаясь в бесполезный кусок мяса. Отпустил. Перешагнул.

Передо мной вырос голем.

Огромный, металлический, с паром, вырывающимся из сочленений, как дыхание доисторического чудовища. Его огнемёт развернулся в мою сторону. Я видел, как в недрах сопла разгорается оранжевое пламя, как воздух вокруг дрожит от жара. Я упал вправо, перекатился через плечо, чувствуя, как пламя проносится в сантиметрах от спины. Вскочил. Взбежал на опрокинутую телегу, оттолкнулся — и влетел на спину голема, туда, где сидел оператор в белой маске. Тот не успел даже крикнуть. Я вогнал клинок ему в бок, провернул, вырвал и столкнул тело вниз. Голем дёрнулся, потерял управление, завалился набок, сминая под собой палатки и людей. Я спрыгнул за секунду до того, как его корпус ударился о землю, подняв столб пыли и искр.

Зверь ликовал.

Он не знал ни страха, ни усталости, ни жалости. Он хотел ещё. Хотел рвать, ломать, вырывать из тел тот последний хрип, который звучит как самая честная музыка. И я позволял ему. Потому что впервые за долгое время чувствовал себя живым.

Я шёл сквозь бой, как нож сквозь гнилую ткань. Всё, что попадалось на пути, — солдаты в белых масках, паникующие, вопящие, пытающиеся спастись, — превращалось в кровавое месиво. Я рубил, колол, ломал. Чужая кровь заливала лицо, текла по губам, и я слизывал её, чувствуя вкус железа и соли. Это было отвратительно. Это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило жить.

Одному я распорол живот — медленно, смакуя, — и смотрел, как его внутренности вываливаются на землю, как он хватается за них руками, как его лицо искажается от непонимания: почему так? почему я? Потом вогнал клинок ему в рот, обрывая вопрос. Другого поднял за волосы, заставил встать на колени и перерезал горло — не одним движением, а медленно, давая ему почувствовать, как лезвие входит в плоть, как из раны хлещет горячая кровь, как собственный крик превращается в бульканье. Отпустил. Он рухнул лицом вперёд, и земля жадно впитала его кровь.

Третий пытался бежать. Я догнал его, сбил с ног, прижал лицом к грязи и вогнал клинок между лопаток. Он дёрнулся, всхлипнул и затих. Я вытер лезвие о его спину и пошёл дальше.

Бой шёл повсюду. Мои солдаты дрались отчаянно, прижатые к огню, но не сломленные. Я видел, как они рвутся в контратаку, как втыкают штыки в белые маски, как голыми руками стаскивают врагов с големов. Я видел, как горит мой лагерь, и не чувствовал ни злости, ни горя. Только азарт. Только голод.

Ракета с воем пронеслась над головой. Врезалась в баррикаду. Взрыв разметал обломки, и я пошёл вперёд, переступая через тела, чувствуя, как горячий пепел оседает на волосах.

Второй голем рухнул не так изящно. Его оператор, обезумев, направил огнемёт в самую гущу — и поджёг своих. Вопль десятков голосов слился в один сплошной вой, от которого у меня по спине пробежала дрожь наслаждения. Люди горели, как факелы, бежали, падали, катались по земле, и я стоял, наблюдая за этим, как за спектаклем, поставленным специально для меня.

— Красиво, — прошептал я, улыбаясь.

Потом поднял обломок копья и метнул. Он пробил стеклянный колпак кабины, вошёл оператору в лицо, и голем замер, как сломанная кукла. Из его сочленений повалил чёрный дым.

Схватка была выиграна.

Я понял это за секунду до того, как последний голем рухнул на колени. Его броня была изуродована снарядами, пар вырывался из пробоин с шипением, и он замер, как издыхающий зверь, а потом завалился набок, вминая в землю всё, что было под ним. Крики стихли. Солдаты Зигфрида отступали — кто-то бежал, кто-то сдавался, кто-то уже лежал в грязи, глядя в небо мёртвыми глазами.

Я стоял посреди всего этого, тяжело дыша, с клинком, скользким от крови, и слушал, как бьётся сердце.

Закрыл глаза. На мгновение мир исчез. Остался только я, запах крови, жар огня — и та самая, почти оргазмическая волна, что поднималась откуда-то из недр, заполняла грудь, распирала рёбра, заставляла губы растягиваться в безумной, пьяной улыбке. Это была не похоть. Это было чище. Глубже. Это была власть. Власть над жизнью и смертью. Власть, которую я брал сам, своими руками, не спрашивая разрешения.

Я открыл глаза.

Передо мной стояли пленные. Их было немного — пятеро, может, шестеро. Солдаты Зигфрида, из тех, кто выжил. Они стояли на коленях, с руками, связанными за спиной, в порванных белых мундирах, с масками, сорванными с лиц. Страх сочился из них, как пот. Они смотрели на меня, и в их глазах я видел то, ради чего всё это было. Признание.

Я подошёл ближе. Остановился перед ними, оглядывая, как оглядывают скот перед бойней. Один из них — совсем молодой, с разбитой губой и трясущимися руками — поднял на меня глаза. В них было столько ужаса, что я на мгновение задержал на нём взгляд.

— Ну, — произнёс я, и голос прозвучал почти ласково, — и зачем вы пришли в мой лагерь?

Он не ответил. Просто смотрел, и по его щекам текли слёзы, смешиваясь с кровью и грязью.

— Молчишь, — я усмехнулся. — Понимаю. Слова — это для смелых. А ты, судя по всему, не из таких.

Я повернулся к Вейсу, который ждал приказа с каменным лицом.

— Оставшихся, — произнёс я, и голос прозвучал ровно. — Закопать живьём. Вниз головой.

Тишина. Даже огонь, кажется, на мгновение затих.

— Ваше Величество... — начал Вейс, но осёкся, встретив мой взгляд.

— Это не пытка, — пояснил я, вытирая клинок о полу мёртвого солдата у моих ног. — Это урок. Пусть видят. Пусть знают, что бывает с теми, кто приходит в мой лагерь без приглашения.

— И пусть Зигфрид увидит, — добавил я, не сводя глаз с пленных. — Когда его солдаты будут торчать из земли, как гнилые корни, он поймёт, что связался не с тем человеком.

Я развернулся и пошёл к своему шатру.

Тело всё ещё гудело от боя. Кровь — чужая, горячая — остывала на коже. Запах гари и железа стоял в ноздрях, но сквозь него я чувствовал другое. Её запах. Ждущий. Манящий.

Я улыбнулся — медленно, предвкушающе.

Сейчас я войду в шатёр. Сейчас я увижу её. И сделаю с ней всё, что захочу. А она примет. Потому что умеет. Потому что создана для этого. Потому что, когда я вхожу, пахнущий смертью и огнём, она смотрит на меня так, как не смотрит никто: без страха. С голодом.

И от этой мысли зверь внутри довольно рыкнул.

Я откинул полог.

2

Запах ударил сразу — не крови, не гари, а чего-то иного. Той самой тишины, которая бывает только после беды. Свечи ещё горели, бросая на стены дрожащие тени, но в шатре было пусто. Не так, как бывает, когда человек выходит на минуту. А так, как бывает, когда его уже нет.

Сердце ударило в рёбра. Я выскочил наружу, оглядываясь.

Сделал шаг. Потом ещё. И увидел его.

Роланд лежал на земле, недалеко от входа, лицом вниз, с раскинутыми руками. Его клинок валялся рядом, в луже чужой крови. Он не двигался.

В первый миг я похолодел. Не от страха — от чего-то более глубокого, того, что поднимается из недр и сковывает дыхание ледяной коркой.

— Роланд.

Он не ответил. Я бросился к нему, перевернул на спину. Голова безвольно мотнулась, и я увидел его лицо: бледное, в крови, с рваной раной у виска, откуда натекала тёмная лужица. Но грудь вздымалась. Дышит. Живой.

— Роланд, — повторил я, но теперь уже тише.

Его веки дрогнули. Он застонал, приоткрыл глаза, и в них, сквозь муть боли, проступило узнавание.

— Валентайн… — прохрипел он. — Я… не выполнил приказ.

— Заткнись.

— Её взяли… — продолжил он, не слушая. — Они выскочили… из дыма. Я не успел. Она выбежала… я не смог её остановить…

— Я сказал: заткнись.

Но он, казалось, не слышал. Губы шевелились, с трудом выталкивая слова:

— Прости… я должен был…

— Ты должен был не сдохнуть, — перебил я, склоняясь над ним. — Ты это сделал. Остальное — потом.

Он слабо усмехнулся — бледно, почти безжизненно.

— Она сражалась, — прошептал он. — Как дикая кошка. Они её оглушили… со спины… я видел, как её тащили.

Я стиснул челюсти. Внутри всё кипело — не та боевая ярость, что гнала меня через лагерь, а другая. Холодная. Острая, как обломок стекла. Она растекалась по венам, сковывала мышцы, превращала воздух в свинец.

— Им нужна была она, — сказал я, и голос прозвучал чужим. — Живая.

— Да, — выдохнул Роланд. — Они не убили. Потащили.

Я поднялся.

Зверь внутри молчал.

Это пугало больше всего. Тот самый, что ещё несколько минут назад ликовал, купаясь в крови, теперь притих, как загнанный пёс. Он не рычал. Не требовал. Он ждал. И я понимал почему. Потому что то, что я чувствовал сейчас, было сильнее ярости. Сильнее жажды. Это был страх.

Не за себя. За неё.

Я повернулся к Роланду. Тот всё ещё лежал на земле, тяжело дыша, и было видно, как ему плохо. Но он не жаловался. Никогда не жаловался.

— Врача! — выкрикнул я, не оборачиваясь.

Подбежал ординарец — бледный, перепуганный, с трясущимися руками.

— Ваше Величество…

— Врача к Роланду, — приказал я. — Немедленно. И если он не выживет, я лично вскрою глотку каждому, кто будет стоять рядом.

Ординарец метнулся прочь. Я снова присел рядом с Роландом, положил руку ему на плечо, сжал.

— Слышишь меня? — спросил я. — Ты мне нужен. Живой. Понял?

Он скосил на меня мутный взгляд.

— Тебе нужна она, — прошептал он.

— И ты, — ответил я, и сам не узнал свой голос. — Поэтому не сдохни. Извинениями ты не отделаешься.

— А если выживу? — он слабо улыбнулся.

— Тогда наказание будет… изысканным.

Он моргнул. Потом ещё раз. В его мутных от боли глазах появилось что-то похожее на панику.

— Ты… — Роланд облизнул пересохшие губы, и в голосе прорезался почти комичный ужас, — ты же не в том смысле, в котором я подумал?

Я приподнял бровь.

— А в каком смысле ты подумал?

— В том самом! — он попытался приподняться на локте, но застонал и рухнул обратно. — С твоими… изысканными наказаниями. Я не женщина, Диамант. И не мазохист. Учти это, когда будешь меня наказывать.

Я не удержался от усмешки. Короткой, но настоящей.

— Не мазохист? — переспросил я. — А кто тогда столько лет терпит мои выходки?

— Это вынужденная мера, — простонал Роланд. — Я не мазохист, я — жертва обстоятельств.

— Звучит как оправдание.

— Звучит как предупреждение.

Я покачал головой. В груди, под слоем льда и ярости, на мгновение шевельнулось что-то тёплое. Я смотрел на него — бледного, окровавленного, но всё ещё пытающегося шутить, — и понимал, что если бы он сдох, я бы не простил себе. И, возможно, не простил бы ему.

— Ладно, — произнёс я, не сводя с него глаз. — Наказание будет… подходящим. Для жертвы обстоятельств.

— Это как? — подозрительно спросил он.

— Заставлю тебя слушать мои лекции о власти. Много. Очень много. Без возможности сбежать.

Роланд слабо фыркнул.

— По-моему, это наказание для тебя.

— Может быть, — ответил я. — Но ты же не бросишь меня одного страдать.

— Нет, — он прикрыл глаза, и в голосе была усталость, но не без тёплой ноты. — Куда я денусь.

— Вот и славно.

Я снова сжал его плечо. Потом поднялся. Врач уже бежал через лагерь. Но прежде, чем он подошёл, я наклонился к Роланду и тихо произнёс:

— Спасибо.

Он не открыл глаз. Только уголок его губ дрогнул.

— За что? Я облажался.

— За то, что пытался её защитить. За то, что живой.

Он не ответил. Но я знал: он услышал.

Я выпрямился, посмотрел по сторонам. Внутри всё горело холодным, яростным огнём.

Я верну её. Чего бы это ни стоило. И когда верну — заставлю Зигфрида молить о смерти так, как не молил ещё никто.

Глава 4

Глава 4

Две Клетки

«Крепость называли неприступной. Но она не знала, что значит "неприступная", пока не увидела, как он смотрит на неё. Стены можно разрушить. Это — нет».

Сильвана

1

Я пришла в себя не сразу.

Сначала боль — глухая, растекающаяся по затылку. Потом острая, в рёбрах, когда я попыталась приподняться. Потом ноющая, в запястьях, будто их слишком долго держали в одном положении. Я полежала неподвижно, пережидая, пока волна отступит. Потом снова открыла глаза.

Комната. Небольшая, но не камера. Никаких решёток на стенах, никакой сырости. Узкое окно с кованой решёткой, но за ним — не тьма каземата, а свет. Дневной. Бледный, горный. Кровать с чистым бельём. Стол у стены. Кувшин с водой. Таз. На стене — гобелен с охотой на оленя: выцветшие нити, тёмно-зелёные и багряные, олень с запрокинутой головой и свора собак у горла.

Чисто. Даже уютно, если не считать холода.

Это была не пыточная. Это была клетка для ценной птицы.

Я села. Движение далось с трудом, но я заставила себя. Голова кружилась, во рту было сухо, как после долгой лихорадки. Я спустила ноги на пол — холодный камень обжёг босые ступни, и от этого стало чуть яснее.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, что с Диамантом, с Роландом, с лагерем.

Но первое, что я сделала, — не встала и не бросилась к окну. Я провела рукой по своему телу. По бёдрам. По животу. По шее.

Кожа была чистой.

Клеймо и ошейник — на месте. Но кожа... не была липкой. Не была мокрой. Без следов его семени, его слюны, его мочи. Без той невидимой, но ощутимой печати, которую он оставлял на мне каждую ночь. Без запаха — того самого, от которого у меня подгибались колени и просыпалась та, кем я стала.

Меня отмыли.

Кто-то раздел меня, вымыл, причесал, уложил в чистую постель. Кто-то смыл с меня всё, что делало меня его. Всё, что связывало меня с ним, осталось в той палатке, среди дыма, крови и огня.

Я сжала челюсти.

Первая мысль — не «где я?». Не «что со мной будет?». Не «как отсюда выбраться?».

Первая мысль: «Они смыли его с меня».

И от этого накатило не отчаяние, не страх, а глухая, тёмная злость. Та самая, что поднимается из низа живота, растекается по венам, заставляет пальцы сжиматься в кулаки. Злость на них — на всех, кто посмел прикоснуться ко мне без его приказа. Злость на себя — за то, что позволила себя взять. Злость на этот чистый, безликий холод, который заменил его тепло.

Я встала.

Ноги держали плохо. Колени дрожали, и я оперлась о край кровати, пережидая, пока мир перестанет качаться. В висках стучало, в ушах звенело, но я заставила себя сделать шаг. Потом ещё один. К окну.

Оно было узкое, с частым переплётом, и стекло в нём — мутное, с зеленоватым отливом. Я добралась до него, вцепилась в подоконник, прижалась лбом к холодной поверхности. Стекло обожгло, но я не отстранилась. Даже закрыла глаза на мгновение, позволяя холоду проникнуть глубже — туда, где всё ещё тлело.

За окном были горы.

Высокие, тёмные, со снежными шапками на вершинах. Склоны уходили вниз, в долину, где среди облаков и тумана угадывались очертания леса. Где-то далеко, на самом краю видимости, поднимался дым — тонкий, серый, размазанный ветром. Может, деревня. Может, лагерь. Может, его.

Я не знала, сколько прошло времени с той ночи. Может, день. Может, два. Может, неделя. Тело не помнило, а разум отказывался считать.

Я знала только одно: я далеко. Далеко от лагеря. От боя. От него.

И всё же — я чувствовала его.

Где-то в глубине, под этим проклятым чужим мылом, под чистотой, под холодом, под болью. Он был во мне — не запахом, не следами, а чем-то более глубоким. Тем, что нельзя смыть ни водой, ни временем.

Я открыла глаза, глядя на горы, на снег, на бесконечное серое небо.

— Диамант, — прошептала я.

Не как мольбу. Как заклинание.

Диамант

1

Я стоял посреди шатра.

Кровь на моих руках успела потемнеть и подсохнуть, стягивая кожу, как грязные перчатки. Одежда пропиталась ею насквозь, и от каждого движения в воздух поднимался запах железа, смешанный с гарью. Я не разделся. Не умылся. Не пошевелился, чтобы хоть как-то вернуть себе человеческий облик. Потому что внутри всё ещё горел огонь. Тот, который не гасится водой.

Свечи догорели почти до основания. Их огоньки вздрагивали, отбрасывая на стены длинные рваные тени. На столе — остывшая еда, три кружки. Три. Я помнил, кто из них пил. Помнил, как она подносила свою к губам, как двигалось её горло, как тёплый свет ложился на её ключицы. Помнил её улыбку — ту самую, ради которой я, кажется, и устроил этот проклятый ужин.

Я подошёл к столу. Протянул руку. Коснулся её кружки. Глина была холодной. Разумеется. Она не могла быть тёплой. Но на мгновение мне показалось, что я чувствую след её пальцев, что вот-вот она войдёт, сядет на своё место, подожмёт под себя ногу и скажет что-нибудь дерзкое.

Тишина.

Я сжал кружку. Потом медленно развернулся и подошёл к кровати. Простыни были сбиты. Пропитаны нами. Нашим запахом, нашей ночью, всем тем, что мы делали друг с другом до того, как мир взорвался. Я провёл рукой по ткани — там, где она лежала. Память. Не тепло. Просто память.

Я сел на край кровати, опустил голову, закрыл глаза. Передо мной встало её лицо. Не то, каким я видел его в последний раз — за ужином, с улыбкой, — а то, с каким она выбежала из шатра. Я не видел этого. Но представлял. Ярость в глазах. Губы, сжатые в упрямую линию. Рука, выхватывающая меч у упавшего солдата. Их было слишком много. А она — одна.

Внутри всё сжалось.

— Ты не могла остаться, — прошептал я в пустоту. — Не могла.

Тишина не ответила.

Я злился. Не на солдат Зигфрида, не на Роланда, не на судьбу, подкинувшую эту ночь. Я злился на неё. На Сильвану. На эту невыносимую, упрямую, сводящую с ума женщину, которая дважды сделала всё наперекор. Первый раз — когда сбежала из Морвена, чтобы притащиться на войну, которую я не хотел ей показывать. Второй — когда выбежала из шатра, вместо того чтобы сидеть и ждать.

Я приказал. Я, её король, её Господин, её… кто бы я ни был. И она снова плюнула на мои слова. Дважды. Дважды она поставила себя под удар. И дважды я не смог её остановить.

Я ненавидел её за это. Ненавидел её безрассудство, её дерзость, её неспособность подчиняться даже тогда, когда это вопрос жизни и смерти. Её вечное «к чёрту приказы», которое она бросала мне в лицо с таким вызовом, будто не понимала, что за этим стоит. Будто не понимала, что я приказываю не для того, чтобы унизить, а для того, чтобы защитить. Защитить её. От всего этого.

А она…

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была почти приятной. Хотя бы что-то реальное.

Но под злостью — глубже, там, где не место ни ярости, ни гордости, — я понимал. Они забрали бы её в любом случае. Если бы она осталась в шатре, как я приказал, — они бы ворвались внутрь. Роланд был ранен. Охрана сметена. Солдаты Зигфрида прорывались через восточный фланг, целенаправленно, как нож сквозь масло. Им нужна была она. Они знали, где искать. Знали, кто она. Знали, что она — единственное, чем можно ударить по мне так, чтобы я почувствовал. И она бы попала к ним в руки в любом случае.

Я знал это. И от этого злость на неё становилась только горче. Потому что некуда её было деть. Некого винить. Кроме себя. Я не обеспечил её безопасность. Не предвидел. Не раздавил Зигфрида раньше, чем тот успел протянуть свои грязные лапы к моему.

Я виноват. Не она.

Эта мысль обожгла, как пощёчина. Я открыл глаза, глядя на сбитые простыни, и снова увидел её. Как она сидела у костра. Как смеялась с солдатами. Как смотрела на меня через стол — с этим своим вечным вызовом, с этой проклятой нежностью, которую она не умеет прятать.

«Я люблю тебя, Диамант».

Её слова. Они всплыли в памяти неожиданно, как утопленник, отказавшийся лежать на дне. Вчера ночью, в темноте, среди запахов крови и секса, она произнесла это так просто, будто сказала, что ей холодно. И я не оттолкнул. Прижал к себе и молчал. Потому что не знал, что ответить.

А теперь эти слова висели в пустоте, как приговор.

Я заставил себя встать. Резко. Слишком резко. Комната качнулась, но я устоял. Подошёл к столу, опёрся на него обеими руками, глядя на остывшую еду, на три кружки, на свечи, догорающие в лужицах воска.

— Соберись, — произнёс я вслух. — Соберись, ты, жалкий, слюнтяйский ублюдок.

Голос звучал хрипло, как скрежет металла. Но помогал. Совсем чуть-чуть. Внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Страх не ушёл. Он остался — глубоко, под рёбрами, как ледяной ком. Но я запер его там, задавил волей, как давил всё, что мешало выживать. Эмоции — для слабых. А я не имел права быть слабым. Не сейчас.

Полог откинулся. В шатёр вошёл Вейс. Остановился у входа, вытянулся. Лицо каменное, как всегда. Только в глазах — та самая настороженность, которую я слишком хорошо знал. Он боялся. Не меня. Моей реакции.

— Ваше Величество, — произнёс он. — Доклад.

Я не поднял головы.

— Говори.

— Потери уточняются, но предварительно — около шестидесяти убитыми и ранеными. Сожжено три платформы, часть восточных укреплений. Големы уничтожены. Пленные… — он запнулся. — Пленные допрошены. Те, кто выжил.

— Трофеи? — спросил я глухо.

— Оружие, боеприпасы. Несколько ракетных установок. Один голем не добит, но его можно восстановить. Инженеры уже работают.

Я машинально кивнул. Все эти цифры, все эти отчёты не значили ничего. Они проходили сквозь меня, как дождь сквозь решето. Я поднял голову и посмотрел на Вейса.

— Где она?

Он молчал. Это молчание было страшнее любого ответа. Оно длилось секунду, две, три. И с каждой секундой внутри меня что-то рушилось.

— Ты слышал вопрос, — произнёс я. Голос был тихий. Слишком тихий.

— Слышал, Ваше Величество, — ответил Вейс.

— Тогда отвечай.

Он выдержал мой взгляд. В его глазах мелькнуло то, что я редко у него видел: не страх, а сожаление.

— Её взяли, — сказал он наконец. — Люди Зигфрида. Во время атаки. Судя по всему, это была цель их вылазки. Не лагерь. Она.

Я молчал. Внутри всё заледенело.

— Они ушли через восточный сектор, — продолжил Вейс. — Воспользовались паникой и дымовой завесой. Свидетели говорят, что её тащили к големам. Живой.

Живой.

Это слово ударило, как пощёчина.

Живой. Пока что.

Я встал. Каждое движение давалось с трудом, будто воздух загустел. Подошёл к столу. Взял её кружку. Сжал в руке — так, что глина треснула.

— Найти её, — произнёс я, не глядя на Вейса.

— Ваше Величество…

— Найти её, — повторил я, и голос прозвучал как удар. — Живой. Или мёртвой. Но найти.

Вейс вытянулся.

— Будет исполнено.

Он развернулся и вышел. Полог опустился, отрезав меня от остального мира.

Я остался один. Кружка в моей руке треснула. Осколок впился в ладонь, но я не разжал пальцев. Кровь — своя и чужая — капала на пол.

— Я найду тебя, — прошептал я в пустоту. — И когда найду…

Я не закончил.

Слова были не нужны. Темнота знала.

Сильвана

1

Я вернулась к кровати.

Ноги держали плохо, но я заставила себя дойти. Села на край, упёрлась ладонями в колени, закрыла глаза. В комнате было тихо. Только дыхание, только шорох ткани, только далёкий вой ветра за окном.

И тогда я позволила себе вспомнить. Всё. Рваное. Как сон. Как падение в ледяную воду.

Дым. Огонь. Гул паровых големов, от которого дрожала земля. Этот звук я не забуду никогда — низкий, вибрирующий, проникающий в кости. Крики. Лязг стали. Запах горелого мяса и раскалённого металла, от которого рвотный ком подступал к горлу. Я видела, как горели палатки. Как люди, объятые пламенем, бежали и падали. Как тени плясали на стенах, и в этом аду всё казалось нереальным, будто я смотрела на мир сквозь мутное стекло.

Лицо Роланда. Его глаза, искажённые яростью. Его руки на моих плечах — сильные, до боли. Его голос, хриплый, отчаянный: «Ты не поможешь ему, если сдохнешь!» Я хотела ответить. Хотела крикнуть, что мне всё равно, что я не могу стоять и ждать, пока где-то там, в огне, он сражается один. Но слова застряли в горле.

А потом пришёл удар. Сзади. Белая вспышка. Звон в ушах — пронзительный, глушащий всё. Я не сразу поняла, что падаю. Просто колени подогнулись, мир накренился, и земля ударила в лицо. Меч выпал из пальцев. Я не чувствовала ни рук, ни ног — только жгучую боль в затылке и холод, растекающийся по телу.

Чьи-то руки схватили меня за волосы. Рывок. Голова запрокинулась, и перед глазами поплыли тени. Голос — низкий, гнусавый, с лёгким акцентом: «Это та самая шлюха Диаманта?» И второй, спокойнее, почти равнодушно: «Живая лучше, чем мёртвая».

Я помню, как вцепилась в чью-то руку. Как попыталась дёрнуться, вырваться, укусить. Но тело не слушалось. Меня подняли, потащили, и мир рассыпался на осколки.

Дальше — провал.

Я не помню, как меня везли. Только тряску, от которой тошнило, и холод, пробиравший до костей. Чужой запах — машинное масло, пот, дым. Он был повсюду: на руках, которые меня держали, на тряпке, которой мне то ли закрывали рот, то ли вытирали кровь с лица. Этот запах пропитал одежду, волосы, кожу. Он был чужой. И от этого внутри всё сжималось в тошнотворный ком.

Но я помню мысль. Одну и ту же. Повторяющуюся, как молитва. Как заклинание, которое я шептала про себя снова и снова.

«Он жив. Он жив. Он жив».

Я цеплялась за неё, как за верёвку над пропастью. Пока меня несли, пока связывали, пока тащили по каменным коридорам, я повторяла про себя эти два слова. И они держали меня. Не давали провалиться в темноту. Не давали сдаться. Потому что, пока он жив, всё остальное не имеет значения.

Я открыла глаза.

Слёз не было. Только сухость в горле и всё та же злость. Глухая, тёмная, выжигающая изнутри. Она была со мной с первой секунды пробуждения — и не уходила. Я не пыталась её гасить. Наоборот — держалась за неё, как за оружие. В этой комнате, в этом чужом, чистом, холодном месте, злость была единственным, что осталось моим.

Они смыли его с моей кожи. Они раздели меня, вымыли, уничтожили его запах. Но они не могли смыть то, что было глубже. То, что он оставил не на теле, а во мне. В том месте, куда не дотянутся ни чужие руки, ни вода, ни время.

Я всё ещё была его.

И буду оставаться ею, пока дышу.

Я до хруста сжала кулаки. Боль отрезвляла. Она возвращала меня сюда, в этот холодный каменный мешок, где мне предстояло выжить. Не ради себя. Ради него.

Он придёт. Я знала это так же твёрдо, как то, что солнце встаёт на востоке. Он разнесёт эти стены, разорвёт каждого, кто встанет у него на пути, и найдёт меня. Где бы я ни была. Что бы со мной ни сделали.

А пока он идёт — я буду жить. Назло им. Назло этой клетке. Назло страху, который пытался просочиться в меня вместе с холодом.

— Я выживу, — произнесла я вслух.

Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он разнёсся по комнате, отразился от каменных стен, вернулся ко мне, как чужая клятва.

Я подняла голову. Посмотрела на гобелен с охотой — на оленя с запрокинутой головой, на собак, рвущих ему горло. И улыбнулась. Криво. Зло. Но по-настоящему.

— Пока он жив, жива и я.

Слова упали в тишину. Я сидела на краю кровати, с прямой спиной, с горящими глазами, и слушала, как бьётся сердце. Медленно. Ровно. Упрямо.

Жива.

Диамант

1

Я вышел из шатра.

Небо на востоке уже серело, разбавленное дымом и пеплом. Лагерь приходил в себя после боя: солдаты разбирали завалы, таскали раненых, тушили догорающие палатки. Пахло гарью, мокрой землёй и смертью. Но я не смотрел по сторонам. Я шёл вперёд, и все расступались.

Вейс ждал меня у места казни. Пленный стоял на коленях. Тот самый, с разбитой губой и трясущимися руками, которого я заметил ещё среди прочих. Его мундир был разорван, лицо перепачкано кровью и грязью, но глаза — живые, широко распахнутые от ужаса — не отрывались от меня. Он знал. Знал, зачем я иду. Знал, что пощады не будет.

Я подошёл медленно. Не потому, что наслаждался. А потому, что хотел, чтобы каждая секунда этого приближения врезалась в него, как нож. Хотел, чтобы он почувствовал, как уходит время. Как сужается мир до одной точки — до меня.

Я опустился перед ним на корточки. Наши глаза оказались на одном уровне. От него несло потом, страхом и мочой. Он уже успел обмочиться. Я это заметил. И улыбнулся — одними губами, почти ласково.

— Ты знаешь, кто я, — произнёс я тихо, почти доверительно.

Он не ответил. Только кадык дёрнулся, когда он сглотнул.

— Знаешь, — повторил я. — Поэтому ты сейчас будешь говорить. И если ты не ответишь на мои вопросы... — я сделал паузу, позволяя тишине дожать его, — участь твоих товарищей покажется тебе сладкой сказкой.

Он молчал. Губы дрожали, по лицу текли слёзы, смешиваясь с кровью из разбитой губы. Но он молчал.

Я вытащил нож.

Это был короткий, тонкий клинок, который я всегда носил с собой. Не для боя. Для работы. Для таких вот тихих, интимных разговоров. Я взял его за правую руку. Он попытался отдёрнуть, но двое солдат навалились сзади, прижали к земле. Я не торопился. Разогнул его указательный палец, положил на грязный деревянный чурбан, услужливо подставленный Вейсом.

— Это была моя женщина, — сказал я, глядя ему в глаза. — Та, что вы забрали. Её зовут Сильвана. И сейчас ты расскажешь мне, куда её увезли.

Он всхлипнул. Замотал головой, как будто этим можно было что-то изменить.

Я ударил. Нож отсёк палец у основания. Кровь хлестнула на чурбан, на землю, на мои сапоги. Пленный закричал — высоко, по-звериному, срываясь в вой. Солдаты, стоявшие вокруг, вздрогнули. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то отступил на шаг. Я не обратил внимания.

— Куда? — повторил я спокойно.

Он выл. Давился слюной и кровью. Я взял его за средний палец. Он попытался сжать кулак, но я разогнул его с лёгким хрустом.

— Слушай меня внимательно, — произнёс я всё тем же ровным голосом. — У тебя десять пальцев. Потом — зубы. Потом — глаза. Потом я начну срезать кожу. И ты всё равно скажешь. Вопрос только в том, насколько тебе будет больно до этого.

Он захлёбывался. Трясся всем телом, как в лихорадке. Но не говорил.

Я отрезал второй палец.

Крик был такой, что где-то вдалеке заржали кони. Солдаты позади меня зашептались. Я слышал, как один из них — молодой, с перебинтованной рукой — судорожно выдохнул и отвернулся. Даже Вейс, стоявший в двух шагах, побледнел под своим загаром. Но я не остановился. Я взял его за безымянный палец и помедлил, глядя ему в глаза.

— Ты будешь умирать долго, — пообещал я. — Очень долго. И каждый твой крик будет музыкой для меня. Но если ты скажешь, где она, — я подарю тебе быструю смерть. Это хорошая сделка. Лучше, чем ты заслуживаешь.

Он сломался.

— Альтхорн! — выкрикнул он сквозь рыдания. — Крепость Альтхорн! В горах! Зигфрид... он лично велел привезти её туда! Живую! Пожалуйста... пожалуйста, хватит...

Я отпустил его руку.

Альтхорн.

Это название всплыло из памяти, как камень со дна реки. Старая крепость в горах. Почти на границе, но это территория империи Тэрас. Зубчатые стены, отвесные скалы, один-единственный путь, простреливаемый с трёх сторон. Её строили ещё до того, как мой прадед сел на трон, и с тех пор она ни разу не была взята. Ни штурмом. Ни осадой. Ни предательством.

Неприступная.

Зигфрид знал, что делал.

Я медленно выпрямился. Посмотрел на пленного сверху вниз. Тот всё ещё всхлипывал, прижимая к груди искалеченную руку, и его трясло так, что зубы стучали.

— Сжечь, — произнёс я.

Солдаты молчали.

— Ваше Величество... — начал Вейс.

— Я сказал — сжечь, — повторил я, не оборачиваясь. — Живьём. Остальных — как я и приказывал. Закопать заживо, вниз головой.

Пленного подхватили. Он кричал, бился, пытался уползти, но его тащили к врытому в землю столбу. Я слышал его мольбы, его клятвы, его обещания служить мне вечно, если я только позволю ему жить. Слышал, как он зовёт мать. Как выкрикивает что-то неразборчивое, захлёбываясь слезами. Я не оборачивался. Я смотрел, как разгорается костёр.

Пламя занялось быстро. Сухой хворост, пропитанный маслом, вспыхнул, как порох. Языки огня лизнули ноги пленного, поползли выше, к бёдрам, к животу. Он закричал — уже не по-человечески, а так, как кричат звери, попавшие в капкан. Потом крик перешёл в вой. Потом — в бульканье. Запах палёной плоти разлился над лагерем. Густой, сладковатый, тошнотворный. Я вдохнул его полной грудью и почувствовал, как внутри что-то медленно, очень медленно начинает распрямляться. Та самая пружина, сжатая с момента, когда я вошёл в пустой шатёр.

Рядом с первым столбом солдаты уже тащили остальных пленных к свежевырытым ямам. Тех, кому предстояло умереть не в огне, а в земле. Их заталкивали в могилы — вниз головой, как я приказал. Ноги торчали из земли, дёргались, стучали в воздухе. Кто-то пытался ползти, извивался, как червь, но лопаты уже бросали землю. Комья падали на тела, погребая их заживо. Я стоял и смотрел. Смотрел, как дёргаются ноги. Как гаснет крик под слоем почвы. Как земля перестаёт шевелиться.

И с каждой секундой этого зрелища внутри становилось тише. Спокойнее. Яснее.

Это было то, что я умел. То, в чём я был хорош. То, что возвращало меня к себе.

Смерть. Боль. Ужас. Они успокаивали. Они напоминали мне, кто я такой.

Я развернулся к Вейсу. Тот стоял в двух шагах, бледный, но собранный. В его глазах я видел не осуждение — понимание. Он знал, что я делаю. И знал, зачем.

— Альтхорн, — произнёс я. — Собери всё, что у нас есть об этой крепости. Карты, планы, донесения, легенды — всё. Мне нужно знать каждый камень, каждый переход, каждый тупик.

Вейс не шевельнулся.

— Ваше Величество, — сказал он ровно, — крепость Альтхорн считается неприступной. Она не была взята ни разу за триста лет.

Я посмотрел на него. Долго. Не мигая.

— Если ты не подчинишься, — произнёс я тихо, — ты окажешься там же, где и они.

Я кивнул в сторону ям, где последняя пара ног ещё слабо шевелилась под слоем земли. Вейс побледнел ещё сильнее. Но выдержал мой взгляд.

— Я не отказывался, Ваше Величество, — ответил он. — Я лишь предупреждаю.

— А я не спрашиваю, — отрезал я. — Исполняй.

Он вытянулся.

— Будет исполнено.

Я повернулся и пошёл к шатру. Позади меня догорал человек. Пахло горелым мясом, и в ямах затихали последние стоны. Всё это было как далёкий фон, как декорация к чужой пьесе.

А я шёл вперёд.

Альтхорн.

Я знал, куда идти.

Сильвана

1

Дверь открылась.

Я не обернулась. Стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на горы. На снежные вершины, на серое небо, на далёкий дым, который ветер размазывал по горизонту, как грязное пятно. Я знала, что кто-то вошёл. Слышала шаги. Но не двигалась. Пусть смотрит. Пусть говорит. Пусть думает, что я сломана.

Шаги приближались. Тяжёлые, уверенные. Запах пришёл раньше слов: дорогой табак, кожа, что-то сладковатое — не то духи, не то лекарство. Неприятный. Чужой. Он заполнил комнату, вытеснил остатки воздуха, прилип к коже, как масло.

— Оставьте нас, — произнёс голос.

Низкий. С хрипотцой. Голос человека, который привык, что ему подчиняются ещё до того, как он закончил фразу. За спиной послышались удаляющиеся шаги. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Я медленно повернулась.

Зигфрид стоял посреди комнаты. Он был немолод. Лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы, аккуратная борода, лицо с резкими, но благородными чертами, какие бывают у старых вояк, привыкших к власти и почестям. Одет просто, но дорого: тёмный камзол, мягкие сапоги, перстень с печаткой. Глаза — серые, холодные, с прищуром охотника, который долго выслеживал добычу и наконец загнал её в угол.

Он смотрел на меня с тем самым выражением, с каким смотрят на трофей. Оценивающе. Спокойно. Без похоти, но с интересом.

— Вот ты какая, — произнёс он. — А я всё гадал, что за женщина смогла привязать к себе это чудовище.

Я не ответила. Просто смотрела на него, не отводя глаз.

— Я много слышал о тебе, — продолжил он, делая шаг ближе. — О единственном слабом месте распутного, кровожадного мальчишки, который занял трон Леброна. Говорят, ради тебя он сжигает людей заживо. Говорят, ты спишь в его постели. Говорят, он трахает тебя, как шлюху, а ты возвращаешься за добавкой.

Он остановился в двух шагах от меня. Прищурился.

— Скажи, это правда?

Я улыбнулась — медленно, краешком губ.

— А вы пришли убедиться лично? — спросила я. — Или просто любите слушать чужие сплетни?

Зигфрид усмехнулся. Не зло. Скорее с любопытством.

— У тебя острый язык, — заметил он. — Это хорошо. Значит, ты не сломана. Пока.

— И не буду, — ответила я. — Можете не тратить время.

— Не зарекайся, — он обошёл вокруг меня, как обходят статую на выставке. — Всем известно, как Диамант с тобой обращался. Поставил клеймо. Бил. Насиловал. Унижал перед всем двором. Ты забыла об этом? Или, может, он так тебя обработал, что ты уже не отличаешь боль от любви?

Я не дрогнула.

— А вы, я смотрю, хорошо осведомлены о наших постельных делах, — произнесла я с лёгкой насмешкой. — Не ожидала, что король Зигфрид интересуется такими подробностями. Может, вам тоже хочется попробовать?

Он остановился. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, а скорее удивление. Он не ожидал, что я буду нападать.

— Дерзкая, — сказал он. — Но дерзость здесь тебе не поможет.

— Поможет, — возразила я. — Она уже помогла мне выжить.

Зигфрид замолчал, разглядывая меня. Потом прошёл к столу, провёл пальцем по краю кувшина, будто проверяя, на месте ли вода.

— Моя служанка отмыла тебя, — произнёс он небрежно. — От следов его спермы. И кое-чего ещё.

Он смотрел на меня с тем самым охотничьим прищуром. Ждал реакции. Ждал стыда, смущения, слёз. Я улыбнулась шире.

— Правда? — спросила я. — И как, понравилось? Она, наверное, долго тёрла. Его семя въедается в кожу, знаете ли. Особенно если он кончает глубоко.

Зигфрид приподнял бровь. Впервые за разговор в его лице появилось что-то похожее на уважение. Или на брезгливость.

— Ты говоришь о своём унижении так, будто гордишься им, — заметил он.

— А чего мне стыдиться? — я пожала плечами. — Я — женщина, которую хочет король. Пусть даже ценой собственной чести. А вы — старик, который воюет с молодым мужчиной, потому что тот не захотел спать с вашей дочерью. По-моему, это вам должно быть стыдно.

Его лицо не изменилось. Только глаза стали чуть холоднее.

— Моя дочь — принцесса, — произнёс он. — А ты — шлюха с клеймом.

— И тем не менее он выбрал меня, — ответила я. — А её отослал обратно. Интересно, что это говорит о вашей дочери?

Тишина. Зигфрид смотрел на меня долго. Потом улыбнулся — тонко, как лезвие.

— Ты умеешь бить словами, — признал он. — Но слова не защитят тебя от того, что будет дальше.

— А что будет? — я сделала шаг к нему, сокращая расстояние. — Пытки? Боль? Я прошла через такое, что ваши палачи покажутся мне мальчишками, впервые взявшими в руки кнут.

— Не сомневаюсь, — отозвался он. — Но у меня есть кое-что получше. Время. И терпение.

Он подошёл к окну, встал рядом, глядя на горы.

— Подумай сама, — продолжил он спокойно. — Что тебя ждёт, если ты останешься с ним? Он не женится на тебе. Не сделает королевой. Рано или поздно он остынет. Найдёт другую. А ты останешься тем, чем была: шлюхой с клеймом, которую он выбросит, как надоевшую игрушку.

Я молчала. Он бросил на меня быстрый взгляд и продолжил:

— Я же предлагаю тебе другое. Свободу. Имя. Состояние. Ты красива, умна, умеешь держать удар. Такие женщины, как ты, могут подняться высоко. Если, конечно, захотят.

— И что взамен? — спросила я.

— Немногое. Ты расскажешь мне всё, что знаешь о Диаманте. Его слабости. Его привычки. Его планы. Это всё.

Он повернулся ко мне лицом. Глаза его были спокойные, почти дружелюбные.

— Подумай, Сильвана. Он использовал тебя. Сломал. А я могу дать тебе новую жизнь.

Я слушала его, и внутри поднималось что-то тёмное. Не злость — то, что было глубже. Та самая тьма, которую Диамант разбудил во мне и которую я перестала бояться. Она растекалась по венам, как густое вино, и от неё становилось почти весело.

— Вы действительно думаете, что я предам его? — спросила я, глядя ему в глаза.

— Каждая женщина имеет цену, — ответил он.

— Возможно, — я улыбнулась. — Но моя цена — не деньги и не свобода.

— А что же?

— Он.

Я шагнула к нему, сокращая расстояние до одного шага.

— Хотите, я расскажу вам кое-что? — спросила я, и голос прозвучал ниже, чем я ожидала. — О том, что бывает с теми, кто пытается встать между мной и им.

Зигфрид молчал.

— У меня был жених, — продолжила я. — Хороший мальчик. Честный. Правильный. Он решил, что может меня вернуть. Что я всё ещё принадлежу ему. Он пришёл за мной. Перерезал целую деревню. Думал, что спасает меня.

Я выдержала паузу. Внутри всё горело — не от страха, а от того самого тёмного, пьянящего чувства, которое я слишком хорошо знала.

— А потом пришёл Диамант, — сказала я. — Убил его людей. И с одного удара уложил его самого. Просто. Быстро. Даже не запыхался.

Я смотрела Зигфриду прямо в глаза и улыбалась.

— А я стояла. И смотрела. И радовалась.

Зигфрид не отшатнулся. Но в его глазах что-то дрогнуло. Не страх. Понимание. Он смотрел на меня так, будто впервые видел не просто пленницу, а нечто иное. Нечто, что нельзя ни купить, ни сломать.

— Поэтому не надейтесь, что сможете использовать меня против него, — сказала я уже ровно. — Я скорее умру, чем предам его. А болью меня не сломить.

Он долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой.

— Ты и правда достойная шлюха малолетнего дьявола, — произнёс он.

Я улыбнулась — широко, почти радостно.

— Вообще-то это очень лестный комплимент, — ответила я. — Но вот за «малолетнего» Диамант вас точно убьёт. И на возраст не посмотрит.

Зигфрид сжал челюсти. В его серых глазах полыхнула злость — сдерживаемая, но настоящая. Он не привык, чтобы с ним так говорили. Не привык, чтобы женщина, стоящая перед ним в чужом платье, с клеймом на теле и без капли страха в голосе, смеялась ему в лицо.

— Посмотрим, — произнёс он наконец. — Посмотрим, как ты запоёшь через пару недель.

Он развернулся и пошёл к двери. У самого выхода остановился, но не обернулся.

— Еду тебе принесут. Воду тоже. Если захочешь яду — только скажи. Сэкономишь мне время.

— Я не тороплюсь, — ответила я. — Мне спешить некуда.

Он вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.

Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри разгорается что-то горячее, злое, живое. Не страх. Азарт. Он думает, что я сломаюсь. Пусть думает.

А я пока буду ждать. И каждую ночь, лёжа в этой чистенькой, чужой постели, буду представлять, как Диамант входит в эту дверь. Как его клинок поёт в воздухе. Как кровь Зигфрида заливает этот каменный пол. И от этих мыслей внутри становилось тепло.

Тьма отступила.

Теперь она была не внутри меня. Она была мной.

Диамант

1

Шатёр Роланда был меньше моего, но пахло в нём так же: кровью, травами и тем особым, кисловатым запахом, какой бывает только в жилище раненого. Сам он лежал на походной кровати — бледный, с перебинтованной головой, но уже в сознании и, судя по взгляду, вполне способный язвить.

— Выглядишь хуже, чем я, — заметил он, когда я вошёл.

— Я прекрасен всегда, — ответил я, усаживаясь на стул. — Даже в крови. Особенно в крови.

— Да-да, — Роланд скривился. — Твоя скромность, как всегда, ослепляет. Напомни, сколько портретов ты заказал в прошлом году?

— Три. Один — в полный рост, для тронного зала. Остальные — для личных покоев. Художник сказал, что я лучший натурщик, которого он видел.

— И ты ему поверил?

— Я платил ему за правду.

— Ты платил ему за то, чтобы он не сбежал с ужасом.

Я усмехнулся. Роланд тоже — но смех оборвался коротким стоном: рана дала о себе знать. Он поморщился, прикрыл глаза, и на мгновение в шатре повисла та самая тишина, которая всегда приходит после боли.

— Итак, — произнёс Вейс, деликатно кашлянув. Он всё это время стоял у стола с разложенной картой, ожидая, пока мы закончим перепалку. — Крепость Альтхорн.

Я поднялся и подошёл к столу. Карта была старая, но подробная. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила, аккуратные пометки, сделанные чьей-то рукой много лет назад. Крепость была изображена с высоты птичьего полёта: три кольца стен, внутренний двор, донжон в центре, башни по углам.

— Три оборонительных кольца, — начал Вейс, проводя пальцем по линиям. — Внешняя стена — самая высокая, с бойницами и площадками для стрелков. Вторая — ниже, но толще. Внутренняя — почти декоративная, но за ней цитадель. Если прорвёмся за первую стену, встретят на второй. Если дойдём до третьей — там уже рукопашная.

— Где могут держать Сильвану? Хотя бы теоретически? — спросил я.

— Скорее всего, в донжоне. Или в восточном крыле. Там есть комнаты, которые использовали для... гостей.

Он запнулся на последнем слове. Я не уточнял, что он имел в виду.

— Подходы? — я смотрел на карту, не поднимая головы.

— Восточный — отвесная скала. Взять штурмом невозможно. Западный — единственная дорога, которая простреливается с трёх башен. Северный склон — каменные осыпи. Слишком круто для осадных орудий, но, возможно, доступно для малого отряда.

— Возможно?

— По донесениям, там есть старая козья тропа. Узкая, не больше двух человек в ряд. И в любой момент может быть перекрыта.

— Значит, тропа — наш шанс, — произнёс я.

Вейс нахмурился.

— Это самоубийство, Ваше Величество. Даже если разведчики подтвердят, что тропа проходима, гарнизон наверняка знает о ней. Достаточно одного поста — и мы потеряем весь отряд.

— Мы, — повторил я, поднимая на него взгляд. — Значит, ты уже считаешь, что отряд будет.

— Разведчики отправятся в любом случае. Но основной отряд...

— Я лично поведу его, — перебил я.

Тишина. Вейс не шевельнулся. Роланд приподнялся на локте, не обращая внимания на боль.

— Ты с ума сошёл, — произнёс он.

— Возможно.

— Диамант, ты король. Если тебя убьют там...

— Если меня убьют там, — повторил я, глядя на карту, — значит, я был недостаточно хорош. Но этого не случится.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Зато я знаю другое: я не собираюсь сидеть в лагере и ждать, пока кто-то другой спасёт мою женщину. Это сделаю я. Лично.

Роланд откинулся на подушку, тяжело выдохнув. По его лицу было видно: он хотел спорить, но знал, что бесполезно.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Но я еду с тобой.

— Ты едва шевелишься.

— К тому времени, как вы соберётесь, я уже буду в форме.

— Ты сейчас на горшок без помощи не сядешь, — заметил я.

— Не твоя забота, как я справляю нужду, — огрызнулся Роланд.

Вейс, явно чувствуя себя лишним, снова кашлянул.

— Я подготовлю разведчиков, — сказал он. — И начну отбор людей для отряда. Если Ваше Величество лично возглавит вылазку, я подберу лучших.

— Подбери тех, кто умеет лазать по скалам и молчать в темноте. И самое главное — тех, у кого есть опыт подрывников, — приказал я. — Остальных не надо.

— Будет исполнено.

Он вышел. Полог качнулся, впустив внутрь запах дыма и сырой земли. Мы остались вдвоём. Роланд молчал. Я чувствовал его взгляд — цепкий, изучающий, несмотря на слабость. Он всегда так смотрел, когда хотел сказать что-то, что мне не понравится.

— И не вздумай ехать без меня, — произнёс он наконец.

— Я уже слышал.

— Я повторяю на случай, если ты решил, что я брежу.

— Ты всегда бредишь.

— Но не в этот раз.

Я не ответил. Просто смотрел на карту, на линии стен, на пометки, на старую козью тропу, которая могла стать либо спасением, либо братской могилой.

— Помнишь, как мы в детстве хотели сбежать в горы? — спросил вдруг Роланд.

— Помню. Ты тогда упал в ручей и простудился.

— А ты сказал отцу, что это была моя идея.

— Это была твоя идея.

— Но благородный человек взял бы вину на себя, — заметил Роланд с лёгкой обидой.

— Благородный человек не дожил бы до десяти лет в этом замке, — парировал я.

Он тихо засмеялся, но смех оборвался кашлем. Я подал ему кружку с водой. Он отпил, поморщился, вернул кружку.

— Знаешь, что я думаю? — произнёс он, глядя в потолок.

— Обычно ты думаешь не вовремя. Но говори.

Роланд замолчал. Потом перевёл взгляд на меня.

— Ты влюбился.

Я промолчал. На секунду в шатре стало тихо. Только потрескивал фитиль лампы, да где-то снаружи перекликались караульные.

— Что? — переспросил я, хотя расслышал.

— Влюбился, — повторил Роланд спокойно. — В Сильвану. По-настоящему. Не как в игрушку. Не как в рабыню. Как в женщину.

Я усмехнулся — натянуто, с той самой ленивой пошловатостью, которая всегда спасала меня в таких разговорах.

— Конечно, влюбился, — произнёс я, растягивая слова. — В женщину, которая кончает от порки и умоляет, чтобы я трахнул её жёстче. Это же идеальный роман. Может, нам ещё обменяться клятвами на крови?

— А разве вы ещё этого не сделали? — спросил Роланд.

Я покосился на него.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты — садист. Она — мазохистка. Вы идеально подходите друг другу. Осталось только признать, что это не просто совпадение.

— Это удобно, — ответил я. — Удобно, когда женщина любит боль. Не нужно тратить время на прелюдии и нежности.

— А мне кажется, ты просто боишься нежностей.

— А тебе не кажется, что ты слишком много говоришь для раненого?

— Мне кажется, что это единственный момент, когда ты не можешь меня ударить.

Я усмехнулся.

— Не обольщайся. Я могу ударить и раненого. Я же садист, ты сам сказал.

— Знаю, — Роланд снова улыбнулся — бледно, но мирно. — Поэтому и пользуюсь моментом.

Я поднялся. Сделал шаг к выходу, но остановился.

— Я не влюбился, — произнёс я, не оборачиваясь.

— Разумеется, — отозвался Роланд. — Ты просто едешь в неприступную крепость, чтобы вытащить её оттуда. Исключительно потому, что она хорошо сосёт.

— Именно.

— Ну, тогда всё в порядке.

Я вышел.

Позади остался шатёр, раненый друг и слова, которые я не хотел слышать. Но они застряли в голове. Как заноза.

2

Я вернулся в свой шатёр, когда ночь уже перевалила за середину.

Внутри было темно. Только одна масляная лампа ещё горела, бросая на стены дрожащий, умирающий свет. Я сбросил плащ, плеснул в кружку вина, сделал глоток. Потом ещё один. Алкоголь обжёг горло, но не прогнал того, что сидело в груди с момента, как я вышел от Роланда.

И тут я услышал дыхание.

Чужое. Тихие, неровные вдохи — со стороны моей кровати. Я медленно повернулся.

Она лежала там, закутавшись в мои простыни, как в собственные. Светлые волосы разметались по подушке. Плечи обнажены. Глаза — широко распахнутые, с той смесью страха и предвкушения, которую я слишком часто видел у женщин. Та самая блондинка. Невеста барона. Имя её я, как обычно, не помнил. Кажется, начиналось на «Л». Или на «М». Или вообще на какую-то букву, которую я не потрудился запомнить.

— Ваше Величество, — прошептала она, приподнимаясь на локте. — Простите, что пришла без приглашения. Я просто... я не могла оставаться одна. После всего, что случилось.

Я смотрел на неё, не двигаясь.

Она была хорошенькая. Свежая. Испуганная ровно настолько, чтобы это выглядело мило. Кожа блестела в полумраке, плечи дрожали то ли от холода, то ли от возбуждения. Она пришла, потому что знала: после боя, после крови, после смерти мужчина либо хочет напиться, либо хочет трахаться. И решила, что второе — её шанс.

И, возможно, она была права.

Я не чувствовал к ней ничего. Ни влечения, ни отвращения. Только пустоту, которую хотелось хоть чем-то заполнить. Пусть даже этим. Пусть даже телом, которое ничего не значило.

— Раз уж пришла, — произнёс я, делая шаг к кровати, — используй своё время с пользой.

Она замешкалась. Потом облизнула губы — медленно, стараясь быть соблазнительной. Вышло неплохо. По-провинциальному, но неплохо.

— Что вы хотите, Ваше Величество? — спросила она, опускаясь на колени у края кровати.

— Рот, — ответил я коротко.

Она поняла. Её пальцы, тонкие и прохладные, легли на мой пояс. Она расстегнула его медленно, театрально, как будто играла роль. Я наблюдал за ней без интереса, но член уже отреагировал — сам, по привычке, по памяти тела, которому всегда было мало. Она стянула штаны, освободила меня, взяла в руку. Ладонь была холодная, и я поморщился.

— Согрей сначала, — бросил я.

Она засуетилась, сжала пальцы, начала двигать рукой, пытаясь вызвать твёрдость. Потом наклонилась, провела языком по стволу — от основания до головки. Медленно, слишком медленно, как будто боялась испачкаться. Я взял её за затылок и притянул ближе.

— Без церемоний, — произнёс я. — Открой рот. Возьми до конца.

Она открыла. Головка скользнула ей в рот. Она застонала — то ли от неожиданности, то ли от страсти. Я не стал разбираться. Просто подал бёдра вперёд, насаживая её глубже. Она закашлялась, упёрлась руками в мои бёдра, но я не отпустил. Держал крепко, направляя, задавая ритм.

— Соси, — приказал я. — И смотри на меня.

Она подняла глаза. В них блестели слёзы, тушь уже текла по щекам, но она слушалась. Втягивала щёки, двигала языком, пыталась подражать женщинам, которых видела в борделях или на постоялых дворах. У неё получалось посредственно. Но для того, чтобы спустить напряжение, сойдёт.

Я смотрел на неё сверху вниз и чувствовал, что внутри — ничего. Ровно ничего. Только механическое удовольствие от тёплого, мокрого рта, скользящего по члену. Я не чувствовал ни злости, ни страсти, ни желания. Только усталость и лёгкую, циничную скуку.

— Глубже, — произнёс я, надавив на её затылок.

Она поперхнулась, но взяла. Я почувствовал, как головка упёрлась в её горло, как мышцы сжались вокруг меня. Она всхлипнула, из глаз брызнули слёзы, но не отстранилась. Молодец. Не всё потеряно.

Я начал двигаться. Жёстко. Не давая ей времени на передышки. Входил в её рот, как в свободную дыру, не заботясь о том, удобно ли ей, дышит ли она, может ли вообще что-то соображать. Она давилась, слюна текла по подбородку, по груди, падала на пол. Её стоны превращались в сдавленное бульканье, но она всё ещё старалась.

В голове, против воли, мелькнула мысль: Сильвана бы сейчас...

Я оборвал её. Не позволил себе закончить.

— Быстрее, — приказал я.

Она ускорилась. Её губы покраснели, растянулись, по щекам текли чёрные дорожки. Я закрыл глаза и сосредоточился на ощущениях: тёплый язык, влажные губы, тугие стенки горла. Это работало. Кровь бежала быстрее, внизу живота разгорался тот самый грубый, животный жар, который не имел ничего общего с чувствами.

— Хорошо, — выдохнул я. — Ещё. Возьми всё.

Она сделала, как велено. Я кончил ей в горло — резко, без предупреждения, с силой вдавив её голову до конца. Она захлебнулась, задрожала, но проглотила. Я почувствовал, как её горло сжалось вокруг меня, выпивая всё до последней капли.

Когда я вышел, она упала на пол, хватая ртом воздух. Слюна и сперма стекали по её подбородку, лицо было красным, мокрым, жалким. Она смотрела на меня, и в её глазах была та самая преданность, которую я ненавидел больше всего.

— Спасибо, Ваше Величество, — прошептала она.

— Иди, — ответил я.

Она поднялась, натянула платье, собрала волосы и выскользнула из шатра, не сказав больше ни слова. Полог опустился. Тишина вернулась.

Я лёг на кровать. Простыни пахли ею. Дешёвыми духами. Чужим телом. Но под этим запахом, где-то в глубине, ещё оставался другой. Тот, который я не мог вытравить ни вином, ни чужими губами. Её запах. Сильваны.

Я закрыл глаза. Передо мной встало её лицо. Не такое, каким я видел его в последний раз, а другое — в полумраке, с припухшими губами и глазами, горящими вызовом. Она смотрела на меня так, как не смотрел никто. Даже когда стояла на коленях. Даже когда я делал с ней вещи, после которых другие женщины плакали.

Pulsuz fraqment bitdi.

5,0
1 reytinq
1,45 ₼