Kitabı oxu: «Неизбежность. Книга 5. Осознание»

Şrift:

Глава 1

Неизбежность. Книга 5. Осознание.

Это так красиво

Когда двое против всех и всего мира

Нам не хватит, ну и пусть сгорят дотла

Все мосты и города, где мы с тобой не вместе

Не вместе навсегда

Norma Tale - Красиво.

Глава 1

«Кто-то приходит, когда его не ждут. И это меняет всё»

Окраины Тэраса.

Восемь месяцев спустя

Сильвана

1

Прошло восемь месяцев.

Я не считала дни. Они сами утекали, как снег сквозь пальцы, оседали где-то позади, заметая дорогу, по которой я уехала. Иногда я ловила себя на том, что смотрю в окно и жду. Не его. Нет. Просто… жду. Как ждут перемены погоды. Как ждут, когда заживает рана, оставленная не ножом, а чем-то куда более глубоким.

Дом стоял на окраине Тэраса. Маленький, каменный, с просевшим крыльцом и печью, которая дымила, если ветер дул с востока. Но он был наш. Мой и отца.

Роланд нашёл его через каких-то своих знакомых, помог с бумагами, дал денег. Сказал, что так надо. Что мне нужно тихое место. Что море лечит.

Наверное, он был прав. Море действительно лечило. Просто не от того, от чего я надеялась.

Первые месяцы были самыми трудными.

Я просыпалась среди ночи и не понимала, где нахожусь. Тянулась рукой в пустоту, искала его — но рядом была только холодная простыня. Потом лежала, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит прибой. И в этом шуме мне слышался его голос. Не слова. Просто интонация. Та самая, с которой он говорил: «Ты моя».

И от этого становилось ещё тоскливее.

Я не плакала. За все месяцы — ни разу. Ни когда выходила из машины на побережье. Ни когда распаковывала вещи. Ни когда поняла, что оставила в Ниамате ту, прежнюю себя.

Слёзы просто не приходили. Будто внутри что-то пересохло. Будто я разучилась.

И это было страшнее любых рыданий.

Роланд и Лианна побыли с нами какое-то время.

Они сделали для меня всё, что могли. Нашли дом. Помогли с деньгами. Посидели со мной в те первые, самые пустые недели, когда я не могла есть, не могла спать, не могла говорить. Роланд шутил, как всегда. Лианна молчала, как всегда. И оба смотрели на меня так, будто я могла рассыпаться в любой момент.

Возможно, так и было.

А потом они вернулись в столицу. Роланд сказал, что им нужно обратно. Не потому, что хотели. А потому, что, как он выразился, «у этого психа совсем крышу снесёт, если я не вернусь». Он говорил о Диаманте. И в его голосе, под привычной насмешкой, я слышала то, что он не договаривал: он всё ещё любил его. Как брата. Как друга. Как человека, которого не бросают, даже когда он сам себя разрушает.

Я не стала спорить.

Проводила их до машины. Лианна плакала, обнимая меня. Роланд курил и смотрел на море. Потом потрепал меня по волосам, как ребёнка, и сказал:

— Если что — приезжай. Дверь всегда открыта. Ну, или окно. Ты же у нас по окнам мастерица.

Я улыбнулась. Впервые за долгое время.

Они уехали. Я осталась.

Вдвоём с отцом.

Мы жили тихо. Он чинил крыльцо. Я варила кофе. Он читал газеты, которые привозил из города. Я возилась в маленьком саду, который так и не вырос. По вечерам мы сидели у печи, и он рассказывал о Колтрейне — сказки, легенды, просто интересные истории.

Я слушала. Иногда — улыбалась. Иногда — просто смотрела в огонь.

Он никогда не говорил о Диаманте. Знал, что не нужно. И я была благодарна ему за это. Потому что если бы он спросил о нём — мне пришлось бы соврать.

А врать отцу я не хотела.

Те двое, что ехали за нами во второй машине, в столицу так и не вернулись.

Тибор и Гаральт числились дезертирами. Оба понимали, что за это полагается, и оба рассудили, что королевский гнев переживёт их отсутствие легче, чем их присутствие. Сарай на улице кожевников они с отцом сняли в первый же месяц. К осени у них стояла очередь: кому замок починить, кому клинок наточить, кому подогнать ножны по руке. Отец говорил, что в мастерской отдыхает: там никто не спрашивает, чей ты отец и почему у твоей дочери живёт кот с королевским именем.

Тибор женился в конце лета. Невеста приехала из-под Бьорна с двумя сундуками и с тёщей; свадьбу играли во дворе мастерской, на вертеле крутился целый баран, а Гаральт, который до того в рот не брал, к полуночи плясал с метлой. Тибор поднимал тост за тостом и каждый раз начинал одинаково: «Моя жена», будто до сих пор не мог поверить.

Иногда они приезжали к нам — пропахшие железом и маслом, с гостинцами вроде нового точильного камня. Тибор называл меня леди нарочно, чтобы позлить. Гаральт садился у печи, долго молчал, потом спрашивал, не нужно ли чего по хозяйству, и чинил, не дожидаясь ответа.

Про Диаманта при мне они не заговаривали. Только раз Гаральт обмолвился, что в столице, слышно, всё по-прежнему, и тут же замолчал. Я не стала спрашивать. Мне было легче не знать.

Я не смогла отпустить.

Это не было навязчивой мыслью. Не было болью, от которой невозможно дышать. Нет. Это было что-то тихое, как шум прибоя. Оно всегда было где-то рядом. В запахе дождя. В скрипе половиц. В том, как снег ложился на ветки.

Я не ждала его. Но и не забывала. Я просто жила. И каждый день помнила.

Помнила, как он улыбался, когда думал, что я не вижу. Как он пел у костра. Как его пальцы касались струн, а потом — моей шеи. Как он трахал меня так, что я забывала собственное имя. Как он, уже после, лежал рядом и молчал, и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Я помнила всё. И это никуда не уходило.

Но я жила.

Он снился мне.

Не часто. Раз в месяц. Иногда — реже. Но каждый раз это было так ярко, так осязаемо, что, просыпаясь, я не сразу понимала, где нахожусь. Его руки. Его голос. Его запах. Всё это возвращалось, как прилив. И отступало, оставляя после себя мокрый след.

Той зимой, под Новый год, я сидела у окна и смотрела, как падает снег.

Он был густым, тяжёлым, будто небо решило вывалить на землю всё, что копило годами. Дом дышал теплом. Печь потрескивала. Где-то в соседней комнате тикали часы.

Отца не было. Он уехал накануне, сказал, что вернётся до бури. Но буря пришла раньше. Я не тревожилась. Он был осторожен. И дороги пока что были проходимыми.

Просто сидела, укутавшись в плед, и слушала, как за окном воет ветер.

В такие вечера особенно остро чувствовалось одиночество. Не то, которое пугает. А то, которое напоминает: у тебя есть прошлое. И оно не отпускает.

Я налила себе чаю. Он был горячим, терпким, с привкусом мяты. Я пила медленно, глядя, как снежинки бьются в стекло, как ветер раскачивает голые ветви, как сугробы растут у крыльца. Где-то вдалеке, наверное в порту, гудел корабль. Низкий, протяжный звук, похожий на стон. И в этом стоне было что-то до боли знакомое.

Я не хотела думать о нём. Но, как всегда, не могла не думать. Снова и снова я вспоминала те вечера. В Рокуэлле. В Морвене. В лагере во время войны. Боль. Страсть. Любовь. И в этой памяти было столько тепла, что оно обжигало сильнее холода.

Я поставила чашку на подоконник. Подошла к печи, подбросила дров. Огонь вспыхнул, загудел, и по комнате разлился жёлтый, дрожащий свет. Я села на пол, ближе к теплу, обхватила колени. Кот, спавший на кресле, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, потом снова зажмурился.

За окном темнело. Буря набирала силу.

А я сидела и слушала, как воет ветер, как трещит огонь, как тикают часы. И не знала, что эта ночь изменит всё. Не знала, что он уже в пути. Не знала, что снег не остановит его. Не знала, что через несколько часов я услышу скрип тормозов. И выйду на крыльцо. И увижу его.

Но до этого ещё было время.

А пока — только снег. И я. И тишина, которую я научилась переносить.

2

Я готовила ужин.

Ничего сложного: овощи, немного мяса, хлеб, который ещё вчера привёз отец. Нож мерно стучал по доске, и этот звук был почти уютным. За окном уже окончательно стемнело, и снег валил так, что не видно было ни дороги, ни пейзажа вокруг. Только белая, дрожащая стена, в которой изредка мелькали тени деревьев.

Я включила телевизор.

Он стоял на кухне, на полке у окна. Экран мигнул, засветился, и по комнате поплыл негромкий голос диктора. Передавали погоду. Снова. Уже третий раз за вечер.

«…снежная буря усиливается. В ближайшие часы дороги будут заметены. Движение на восточных трассах будет закрыто. Водителям рекомендуется оставаться дома и не выезжать за пределы населённых пунктов…»

Я вытерла руки полотенцем, подошла к окну. Снег не просто падал. Он летел как сумасшедший, застилая всё. Ветер то стихал, то налетал с новой силой, и тогда стекло дрожало, как живое.

Я поёжилась. В такие вечера особенно остро чувствуется, что дом — это не просто стены. Это то, что отделяет тебя от белого, воющего небытия.

Телефон зазвонил.

Я вздрогнула. Потом усмехнулась — сама над собой. В этом доме, в этой тишине любой резкий звук казался событием.

— Да, — сказала я, прижав трубку к уху.

— Сильвана.

Отец. Голос глухой, с лёгким треском помех. Где-то рядом с ним шумел ветер.

— Ты где? — спросила я.

— В городе. Точнее, собирался выехать, а дорога уже встала. Вон, даже связь перебивается.

— Ты успеешь?

— Нет. — Он помолчал. — Я у Гаральта, в мастерской. Пережду бурю. Завтра с утра попробую вернуться.

Я выдохнула. Облегчение. И лёгкий укол одиночества.

— Хорошо, — сказала я. — Только не вздумай ехать ночью.

— Не вздумаю. — Он хмыкнул. — Я слишком стар, чтобы застревать в сугробе.

— Ты не старый.

— Знаю. Но осторожный.

Я улыбнулась. Он всегда так говорил, когда хотел меня успокоить.

— Дом в порядке? — спросил он.

— Да. Топлю печь. Ужин готовлю. Кот дрыхнет.

— Кот — умный.

— А я — нет?

— Ты — моя дочь. Поэтому точно не глупая. Просто иногда слишком смелая.

— Это комплимент?

— Это предупреждение. — В его голосе слышалась улыбка. — Не выходи из дома. Буря сильная. И если свет вырубится — не пугайся, свечи в верхнем ящике.

— Я помню.

— Вот и славно.

— И скажи Гаральту, чтобы не доставал настойку, — добавила я. — Я помню, чем это кончилось на свадьбе Тибора.

— Он уже достал, — вздохнул отец. — Но я держусь.

Мы помолчали. Слышно было, как за его спиной воет ветер, как хлопает какая-то дверь.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я тоже, — ответила я.

Он отключился.

Я ещё несколько секунд стояла, прижимая телефон к уху, хотя там уже шли гудки. Потом медленно опустила руку и оглядела кухню.

Тёплая. Тихонько булькал суп на плите. Телевизор всё ещё говорил о погоде. Кот спал, свернувшись клубком.

Я была одна. И эта мысль не была горькой, но и не была сладкой. Просто факт. Как снег за окном. Как ночь, которая наступила слишком быстро.

Я выключила телевизор. Налила себе ещё чаю. Подошла к окну.

Там, за стеклом, бушевала белая стихия. Снег уже не падал — он летел, кружил, застилал всё. Дорога исчезла. Только сугробы, которые росли на глазах.

Дом скрипел. Старое дерево, осевшее под порывом ветра. Я провела ладонью по стеклу — оно было ледяное. Там, за окном, ничего. Только снег. Только тьма. Только белая, слепая ярость зимы.

Я прошла по дому, проверила замки. Больше по привычке, чем из страха. Здесь, на окраине, редко случались беды. Но отец всегда говорил: «Запертая дверь — это не трусость. Это уважение к собственному покою».

Я улыбнулась, вспомнив.

В гостиной было тепло. Печь гудела, как живая. Я подбросила ещё дров, посмотрела, как пламя лижет тёмные поленья. Кот проснулся, спрыгнул с кресла, потёрся о ногу. Я наклонилась, погладила. Он замурлыкал, как маленький моторчик.

— Ну что, — сказала я, — будем ждать.

Он не ответил. Только прищурился.

Я устроилась в кресле у печи, укуталась в плед. Взяла книгу, но читать не стала. Просто сидела, слушала, как воет ветер, как трещит огонь, как снег бьётся в окна.

Тишина не была пустой. Она была полной. Полной прошлого, воспоминаний, того, что я так и не смогла отпустить.

Часы тикали. Снег всё усиливался. И где-то глубоко, под рёбрами, росло смутное, беспричинное предчувствие. Такое, какое бывает перед грозой. Или перед чьим-то появлением. Похожее на то, что возникло в Колтрейне, в то утро, когда меня захватили люди Диаманта. Я тут же отогнала эту мысль.

Я не знала, чего жду.

Но ночь обещала быть долгой.

3

Я услышала его раньше, чем увидела.

Звук мотора. Низкий, злой, как рык зверя, пробирающийся сквозь вой бури. Он был чужой для этого места. Громкий. Резкий. Наглый для этой тишины, в которой я научилась жить.

Я остановилась у печи, не донеся полено до огня. Рука повисла в воздухе. Пальцы сжали дерево так, что кора впилась в ладонь. Сердце сжалось, а потом стукнуло — быстро, неровно, будто почуяло то, во что я не позволяла себе верить.

Нет.

Я не думала. Не смела. Но тело уже знало. Оно всегда знало раньше меня.

Скрип тормозов.

Короткий, визгливый, с металлическим воем. Так резко может остановиться только тот, кто не привык ждать. Кто не боится ни снега, ни тьмы, ни чужого покоя.

Я поднялась. Полено выпало из руки и стукнуло о пол — глухо, как удар сердца. Кот, дремавший в кресле, вскочил, прижал уши и метнулся под стол. Я не стала его успокаивать.

Медленно, как во сне, я подошла к двери. Отодвинула засов. Холодный воздух ударил в лицо, и снег ворвался внутрь, как белый дым. Он обжёг щёки, ресницы, горло. Я вдохнула — и не почувствовала холода.

Потому что уже знала, кого увижу.

Во дворе было светло от снега.

И в этой белой, дрожащей пелене стоял он.

Машина — чёрная, низкая, как хищник, припавший к земле, — ещё дымилась паром. Фары резали ночь, высвечивая кружащие снежинки. Дверца была распахнута. А он уже шёл ко мне.

Диамант.

Он выходил из бури, как порождение самой зимы. Высокий. Собранный. Снег путался в его чёрных волосах, оседал на плечах, на ресницах. Он был в том самом чёрном пальто, которое я помнила, с тёмным шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи. Ни перчаток. Ни шапки. Как будто холод не имел над ним власти.

Ярко-голубые глаза — те самые, от которых я когда-то не могла отвести взгляд, — смотрели прямо. Без смущения. Без вины. С той самой холодной, порочной красотой, которую невозможно было ни забыть, ни простить.

Идеальные черты лица, точёные скулы, губы, изогнутые в лёгкой усмешке.

Он был такой же, как всегда. Слишком красивый. Слишком уверенный. Слишком… свой.

Он остановился в шаге.

— Привет, — сказал он.

Просто.

Будто мы расстались вчера. Будто не было этих восьми месяцев. Будто он не выгонял меня. Будто я не уезжала. Будто ничего не случилось.

Я не могла пошевелиться. Смотрела на него, как смотрят на видение. Сердце частило. Несмотря на морозную свежесть, стало нечем дышать. Всё, что я похоронила за это время, поднималось разом — злость, боль, голод, тоска. Они вскипали во мне, как лава, и я не знала, что сделаю раньше: ударю его или разрыдаюсь.

Он смотрел на меня. Тем самым взглядом. Ленивым, цепким, с прищуром человека, который знает, что ему рады. Даже если в это не верят.

— На улице холодно, — произнёс он, не дождавшись ответа.

Я молчала.

— Но я так и быть разрешаю тебе зайти внутрь. — В голосе его была знакомая до мурашек насмешка. — И не говори, что не скучала. По глазам вижу, скучала.

Он шагнул вперёд. Толкнул меня плечом — не грубо, но так, что я качнулась. И вошёл в дом. Просто. Как будто имел на это право. Как будто этот дом был его.

Я осталась стоять в дверях. Снег залетал внутрь, ледяными крупинками касался лица, но я не чувствовала холода. Внутри всё кипело. Шок. Злость. И то самое, невысказанное, что я так долго пыталась задавить.

Он здесь. После всего. Без предупреждения. Без объяснений. Без единого «прости». И ведёт себя так, будто не прошло ни дня.

— Закрой дверь, — донеслось изнутри. — Или хочешь, чтобы дом замело?

Я сглотнула. Руки дрожали. Не от холода. От него. От его присутствия. От того, как легко он вошёл в мою жизнь — и как легко она, оказывается, снова ему подчинилась.

Я медленно закрыла дверь. Задвинула засов. И шагнула внутрь.

4

Колени тряслись, голова шла кругом. Я держалась за стену, чтобы не потерять равновесие — не от холода, от него. От того, как легко он вошёл в мой дом. В мою жизнь. В меня.

Он уже стоял посреди кухни, как хозяин, который вернулся после долгой отлучки и теперь оценивает, не развалилось ли всё без него. Снег таял на его пальто, оставляя на полу тёмные капли. Он не спеша оглядывался — по-хозяйски, лениво, с той самой усмешкой, от которой у меня в груди всё закипало. Скинул пальто и не глядя бросил его на кресло.

— Мило, — сказал он. — Уютно. Печка. Кот. Прямо идиллия.

Кот, будто поняв, что говорят о нём, высунул нос из-под стола и тут же спрятался обратно.

Я сжала кулаки.

— Зачем ты здесь? — спросила я.

Он не ответил. Вместо этого подошёл к плите, заглянул в кастрюлю.

— Овощи, — протянул он. — Мясо. Хлеб. Идеальный ужин для примерной домохозяйки. Только вот беда — домохозяйка у нас, как выяснилось, с норовом.

— Ты не имеешь права…

— А как же. — Он потянулся, снял крышку, вдохнул. — Я голоден. Дорога была долгой. Снег, буря, ни одного приличного трактира. Пришлось ехать к тебе.

— Пришлось? — Я шагнула к нему. — Ты приехал, потому что тебе пришлось?!

— Ну, — он пожал плечами, — не потому же, что соскучился.

— Тогда уезжай, — сказала я. — Прямо сейчас. Садись в свою машину и уезжай.

— В бурю? — Он приподнял бровь. — Как негостеприимно.

— Мне плевать на гостеприимство.

— А на меня?

— Особенно на тебя.

Он усмехнулся.

— Врёшь, — сказал он. — Если бы тебе было плевать, ты бы уже вытолкала меня за дверь. Точнее, попыталась. Но ты стоишь и смотришь. И злишься. А это значит только одно.

— И что же?

— Ты всё ещё моя.

Я задыхалась.

— Я не твоя! — выкрикнула я. — Я давно не твоя! Я уехала! Ты сам меня выгнал!

— Я не выгонял. Я отправил тебя в Морвен.

— Под охраной! Как преступницу!

— Как женщину, которая не умеет сидеть на месте. — Он пожал плечами. — И, как видишь, я был прав. Ты даже до Морвена не доехала.

— Потому что не хотела!

— А я не хотел, чтобы ты уезжала совсем. — В его голосе, впервые за вечер, прорезалось что-то похожее на серьёзность. — Но ты снова всё сделала по-своему. Ну сколько можно?

Я смотрела на него. Внутри всё бушевало. Он говорил так, будто это я была виновата. Будто это я сбежала. Будто это я сломала всё.

— Ты не имел права, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Ни тогда. Ни сейчас. Ты выбросил меня, как вещь. Как игрушку, которая надоела. И это уже не в первый раз.

— Я не выбрасывал.

— А как это называется? — Я шагнула к нему. — «Мне никто не нужен»? «Завтра ты уедешь»? Это не выбрасывание?

— Это была защита, — он не отвёл взгляда.

— Защита? — Я рассмеялась. Зло. Нервно. — Ты защищал меня, отсылая прочь? Или себя?

Он молчал.

— От чего ты бежал, Диамант? — продолжила я. — От меня? От того, что я видела тебя сломленным? От того, что я нужна тебе?

— Я не бежал.

— Ты бежал. И бежишь до сих пор. Только теперь тебе некуда.

Он смотрел на меня.

В его глазах, под слоем холода, что-то дрогнуло. Но он не ответил. Просто подошёл к столу, рухнул на стул, закурил. Так, будто этот ужин, этот дом, этот вечер — всё было устроено ради него. Будто я ждала его всё это время, чтобы теперь подать на стол.

— Можешь накладывать, — сказал он, откидываясь на спинку. — И не забудь вино. Если, конечно, у тебя есть что-нибудь, кроме кислятины.

Я не выдержала.

Бросилась на него. Всё, что копилось месяцами — гнев, боль, одиночество, невысказанные слова, — рванулось наружу. Я ударила его. Кулаком. В грудь. Потом ещё. Ещё. Я била как сумасшедшая, не разбирая куда.

— Садист! — кричала я. — Насильник! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Он не оттолкнул. Только перехватил мои запястья, сжал, удерживая. Хватка была крепкой, но не грубой. Он не давал мне вырваться, но и не причинял боли. Просто держал. И смотрел. И в этом взгляде, спокойном, как ледяная вода, было что-то, отчего я выдохлась быстрее, чем от собственных ударов.

— Ненавижу, — повторила я, уже тише.

— Знаю. — Он чуть сжал мои руки. — Но ты всё ещё здесь. И, судя по глазам, рада меня видеть.

— Ты ошибаешься.

— Я никогда не ошибаюсь.

Я рванулась. Он не отпустил. Только притянул ближе, так, что мои кулаки упёрлись ему в грудь. Я почувствовала его запах — мороз, кожа, его одеколон. И от этого голова пошла кругом.

— Пусти, — шепнула я.

— Нет. — Он смотрел на меня в упор. — Сначала посмотри на меня.

— Я смотрю.

— Нет. Ты злишься. А я хочу, чтобы ты увидела.

— Что?

— Что я здесь. Что я приехал. Что ты не одна.

Я стояла, не шевелясь. Внутри всё дрожало. Его лицо было так близко, что я видела, как снежинка тает на его реснице. Как блестят его глаза. Как приоткрыты губы, те самые, которые я столько раз целовала.

— Ты придурок, — выдохнула я.

— Знаю. — Он улыбнулся. — Поэтому и приехал.

Он отпустил мои руки. Медленно. Будто нехотя. Я осталась стоять, всё ещё сжав кулаки, но уже не бросалась. Просто смотрела на него, пытаясь понять, что чувствую. Злость не ушла. Она всё ещё кипела под кожей. Но где-то под ней, как подземная река, текла та самая запретная радость, которую я не могла признать.

Он здесь. После всего.

— Если ты наконец закончила меня бить, — сказал он, — давай поужинаем и поговорим.

Я не ответила.

— Ты пугаешь кота, — добавил он. — И заставляешь меня голодать.

Я смотрела на него. Он улыбался.

И я поняла, что проиграла.

5

Я стояла, сжимая кулаки, и смотрела на него.

Он сидел за моим столом, в моём доме, с таким видом, будто все эти месяцы я только и делала, что ждала его к ужину. Злость всё ещё кипела во мне, но я понимала: спорить бесполезно. Он не уедет. Не в эту бурю. Не сейчас. Он приехал, и теперь его не выставишь, как надоедливого гостя.

— Надеюсь, ты подавишься, — сказала я, направляясь к плите.

— Какая забота, — отозвался он. — Ты всегда умела выражать чувства.

Я с грохотом поставила тарелки на стол. Он даже не вздрогнул. Только откинулся на спинку стула, наблюдая за мной с той самой ленивой усмешкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Мясо у тебя, смотрю, подгорело, — заметил он. — Впрочем, я не удивлён. Ты всегда была вспыльчивой. Даже еда боится твоего характера.

— Заткнись.

— А хлеб чёрствый? — Он приподнял бровь. — Или ты его специально для меня берегла?

— Я вообще не для тебя готовила.

— А для кого? — Он обвёл кухню взглядом. — Для кота?

Я резко обернулась.

— Для отца, — сказала я. — Если тебе так интересно. Он должен был вернуться сегодня, но остался в городе из-за бури.

— А, — Диамант кивнул, будто это всё объясняло. — Значит, ужин на двоих, и я занял его место. Очень кстати. Правда, боюсь, он не обрадуется.

— Ничего не кстати. Ты вообще не должен был здесь быть.

— И тем не менее, — он развёл руками, — я здесь. Сижу. Жду еды. Как старый друг семьи.

— Ты не друг.

— А кто? — Он ухмыльнулся. — Родственник?

Я задохнулась от возмущения.

— Ты…

В этот момент кот, до того тихо сидевший под столом, вдруг прыгнул.

Прямо на меня. Взлетел по ноге, по спине и устроился на плече, вцепившись когтями в воротник.

— Диамант, прекрати! — выкрикнула я.

Кот не шевельнулся.

А вот человек за столом поперхнулся.

Я обернулась. Он смотрел на меня. Секунда. Другая. А потом — захохотал. Громко. Открыто. Так, как смеялся редко, — по-настоящему, не сдерживаясь. Его плечи тряслись, голова откинулась, и в этом смехе было столько всего — удивление, восторг, какая-то безумная радость, — что я на мгновение забыла о злости.

— Ты назвала кота в мою честь? — выдохнул он, не переставая смеяться.

— Нет!

— Назвала! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ты назвала кота Диамантом!

— Это просто совпадение!

— Совпадение? — Он заржал ещё громче. — Ты живёшь с котом, которого зовёшь моим именем! Ну, Сильвана, это даже для тебя слишком!

Я чувствовала, как горят щёки.

— Он… он чёрный, — бормотала я. — И наглый. Поэтому.

— Поэтому ты назвала его в честь меня? — Он всё ещё смеялся. — Или потому, что он спит с тобой?

— Он спит в ногах!

— Ну да, конечно.

— И он не в твою честь! — Я развернулась, пряча лицо. — Я… я не знаю, почему это имя пришло в голову. Просто у него такой взгляд. Как у тебя. Будто он здесь главный.

— Значит, точно в мою честь. — Он откинулся, довольный, как сытый змей. — Кот-Диамант. Звучит.

— Это не смешно.

— Это лучший комплимент, который ты мне сделала за всё время нашего знакомства.

— Я не делала тебе комплиментов!

— Сделала. Косвенно. Котом.

Я сжала ложку так, что пальцы побелели. Кот, будто почувствовав, что его обсуждают, заурчал и потёрся о мою щёку. Я осторожно сняла его, посадила на подоконник. Он обиженно спрыгнул и ушёл в гостиную.

— Не смей, — сказала я, не оборачиваясь.

— Что?

— Не смей делать из этого что-то.

— Я и не делаю. — Он всё ещё ухмылялся. — Это уже что-то. Готовое. Наглое. С усами.

— Замолчи.

— И имя ему дала ты. Не я.

— Я не специально.

— Ну да. Так я и поверил.

— Диамант…

— Что? — Он приподнял бровь. — Я весь внимание.

— Зачем ты приехал?

— Ужинать.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он взял вилку, подцепил кусок мяса. — Дорога долгая. Проголодался.

— Ты проехал через всю страну, в бурю, на своей чёртовой машине, — сказала я. — И хочешь, чтобы я поверила, что дело в еде?

— А что, еда у тебя и правда неплохая, — он прожевал. — Почти съедобная.

— Почти?

— Ну, — он пожал плечами, — соль бы не помешала. И, может, чуть меньше ненависти.

— Ты её заслужил.

— Возможно. — Он не спорил. — Но я всё ещё голоден. И ты тоже. Так что можешь наложить и себе.

Я медленно выдохнула. Спокойно. Ещё раз. Ещё. Потом наложила еду. Села напротив.

— Я готовила для отца, — сказала я, глядя ему в глаза. — Он должен был вернуться. Но буря спутала планы.

— Значит, мне повезло, — он улыбнулся.

— Тебе всегда везёт.

— Не всегда. — Он смотрел на меня. — Иногда я сам создаю своё везение.

— И сейчас?

— И сейчас.

Он продолжал есть. Неторопливо. С удовольствием. Будто действительно приехал ради ужина.

И я, глядя на него, поняла, что злюсь уже не так сильно. Что-то тёплое, предательски тёплое, разливалось под рёбрами. Я ненавидела это чувство. И не могла от него избавиться.

— Зачем ты приехал? — спросила я снова.

Он поднял на меня взгляд.

— Ты знаешь, — сказал он.

— Нет.

— Знаешь.

— Я хочу услышать.

Он медленно откинулся на спинку стула, не сводя с меня глаз.

— Тогда, — сказал он, — я скажу. Но после ужина.

Я сжала вилку.

— Ты невыносим.

— И это тебе нравится.

Я не ответила.

Но отчего-то не могла отвести взгляд.

Диамант

1

Я откинулся на спинку кресла и закурил.

Втянул носом аромат вишнёвых сигарет. Он заполнял кухню, смешивался с запахом еды и снега, и на какое-то мгновение мне стало почти уютно.

Почти.

Потому что напротив сидела она — злая, взъерошенная, с горящими глазами. И это было лучше любого огня.

— Давай так, — сказал я, выпуская дым. — У тебя три попытки угадать, зачем я приехал. Если угадаешь — с меня приз.

— Мне ничего от тебя не надо, — отрезала она.

— Ну, — я усмехнулся, — это ты сейчас так говоришь. А потом передумаешь.

— Не передумаю.

— Посмотрим.

Кот — тот самый, с моим именем, — осторожно выглянул из-за стула.

Я поманил его. Он недоверчиво повёл усами, но подошёл. Я погладил. Он заурчал, потёрся о мою руку. Потом, осмелев, прыгнул на стол и сунул морду в мою тарелку.

— Ну и наглец, — сказал я. — Весь в тебя.

Сильвана сжала губы, но промолчала. Только взгляд стал ещё злее.

— Убери его, — попросила она.

— Он ест твой ужин.

— Пусть. У него хотя бы аппетит хороший.

— Это твоя тарелка.

— Уже нет.

Кот, будто поняв, что его не прогонят, деловито вылизывал мясо. Я смотрел на него с умилением, которое, признаться, сам от себя не ожидал. Впрочем, я всегда любил животных. Больше, чем людей.

— Как назвала, так и живёт, — заметил я. — Берёт своё. Не спрашивая.

— Это не про тебя.

— Конечно, не про меня. Меня хотя бы мясо из чужой тарелки не интересует.

— Зато интересует всё остальное.

— Что именно?

— Всё, что плохо лежит.

Я засмеялся. Негромко, но искренне.

— А ты, смотрю, за эти месяцы научилась огрызаться ещё лучше, — заметил я.

— У меня был хороший учитель.

— Разумеется.

Кот, доев, запрыгнул мне на колени, свернулся клубком. Я почесал его за ухом. Он зажмурился, как от высшего блаженства.

— Ему нравится, — сказал я.

— Он просто голодный.

— Или чувствует родственную душу.

— Ты и кот — это уже слишком.

— А по-моему, идеально. — Я выпустил дым. — Один берёт еду, второй — женщин. Оба чёрные. Оба с характером.

— Ты неисправим.

— И это уже не в первый раз за вечер.

— Потому что ты не меняешься.

— А зачем? Мне и так неплохо. Я вроде уже говорил об этом.

Она не выдержала.

— Как ты вообще узнал, где я? — спросила она, и в голосе звенела плохо скрытая боль.

Я затянулся. Выпустил дым. Посмотрел на неё.

— Роланд, — ответил я.

Она перестала есть.

— Роланд? — повторила она. — Он рассказал?

— Не сразу. — Я стряхнул пепел. — Пришлось… постараться.

— Ты пытал его?

— Нет. — Я усмехнулся. — Просто задал вопрос. И он понял, что я не отстану.

— Предатель, — прошептала она.

— Не вини его. — Я покачал головой. — Он не хотел говорить. Держался до последнего. Но когда узнал, зачем мне это, — раскололся.

— И зачем же? — Она подняла на меня глаза.

Я выдержал её взгляд.

— Потому что я люблю тебя, — сказал я.

Тишина.

Кот перестал мурлыкать. Снег за окном, кажется, перестал идти. Только сердце колотилось о рёбра — громко, как барабан.

Она смотрела на меня. А я — на неё.

И мне не хотелось ни шутить, ни язвить, ни прятаться за цинизмом.

Я сказал правду. И теперь ждал, что она с ней сделает.

Глава 2

Глава 2

Скажи Ещё Раз

«Она сказала „да“. Он сказал „люблю“. Кот сказал „мяу“. Всё было решено»

Сильвана

1

Я смотрела на него.

Он сидел в моём кресле, в моём доме, курил и смотрел на меня так, будто только что не сказал того, от чего у меня всё внутри перевернулось. Его слова всё ещё висели в воздухе, как дым.

«Потому что я люблю тебя».

Просто. Жёстко. Как приговор.

В голове было пусто. Совсем. Ни одной связной мысли. Только звон. И его голос, который звучал снова и снова, как заевшая пластинка.

Я поднялась. Подошла к нему.

Он не шевелился, только следил за мной взглядом, в котором плясали отблески огня. Я остановилась перед ним. Протянула руку. Прижала ладонь к его лбу.

Он приподнял бровь.

— Жара нет, — сказала я, убирая руку. — Значит, твоё безумие прогрессирует.

Он хмыкнул.

— И с чего ты взяла, что я безумен?

— А как ещё объяснить то, что ты несёшь? — Я скрестила руки. — Говорила же, что пьянство и беспорядочные половые связи не доведут тебя до добра. Вот и результат.

— Логично. — Он выпустил дым. — Но, боюсь, ты ошибаешься.

— В чём?

— В диагнозе.

Я прищурилась.

— То есть ты хочешь сказать, что нормален?

— Для психа — вполне. — Он усмехнулся. — Но в целом — да. Я нормален. Настолько, насколько это возможно для человека, который восемь месяцев пил и трахался, пытаясь забыть одну упрямую суку.

Я сглотнула.

— Не называй меня так.

— А как? — Он наклонил голову. — Любимая? Невеста? Будущая жена?

— Ты сошёл с ума.

— Уже было.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Он затянулся, выпустил дым. — И, поверь, я бы не поехал через всю страну в такую бурю, чтобы признаваться в любви, если бы был не в себе. Ну, или поехал бы. Но не с такими намерениями.

Я смотрела на него.

Потом отвернулась. Подошла к столу. Коснулась края. Дерево было тёплое от огня. Реальное. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Едва заметно, но дрожали.

Всё это было по-настоящему. И он был настоящий. И его слова — тоже.

Меня начала трясти. Не от холода. От осознания.

Восемь месяцев я жила с этой пустотой внутри. И теперь он сидел здесь и говорил то, что я не надеялась услышать.

— Ты правда это сказал? — спросила я, не оборачиваясь.

— Я редко повторяю, — донеслось сзади. — Но для особо одарённых, а возможно, ещё и глухих — повторю.

Пальцы впились в столешницу.

— Я люблю тебя, Сильвана.

Воздух исчез.

Я прижала ладонь к груди.

Сердце билось так, будто хотело вырваться. Внутри всё переворачивалось, ломалось, собиралось заново. Я не знала, плакать мне или смеяться. Не знала, верить или бежать. Я вообще ничего не знала.

Но потом — поняла.

Это правда. Не сон. Не бред. Не очередная жестокая игра. Он сказал. Он приехал. Он здесь. И смотрит на меня так, как не смотрел ни на кого. Как смотрят на человека, без которого невозможно дышать.

И я вдруг осознала, что всё это время — я не жила. Я ждала. Не его. Нет. Я ждала вот этого мгновения. Его голоса. Его глаз. Его слов. Я ждала, что он вернётся и снова сделает меня своей.

Не потому, что я слабая. А потому, что без него я — лишь половина.

Я повернулась.

Он всё ещё сидел в кресле, но теперь не курил. Забытая сигарета догорала в его пальцах. Он смотрел на меня. И в этом взгляде, поверх его вечной насмешки, я видела то, что он так долго прятал.

Любовь.

Не ту, что в книжках. Не ту, что обещает покой. А ту, что жжёт. Что не отпускает. Что делает всё вокруг безумным. Нас.

Я сделала шаг. Потом ещё. Подошла. Опустилась перед ним на пол, прямо к его ногам. Взяла его руки. Они были тёплые. Реальные. Его.

— Скажи ещё раз, — шепнула я.

Он наклонился. Свободной рукой убрал прядь с моего лица.

— Я люблю тебя, — сказал он.

2

Ноги держали плохо. Всё внутри дрожало, и я не знала, как унять эту дрожь. Она шла откуда-то из глубины — из тех мест, которые я все эти месяцы училась не трогать. Из тех мест, где жили его руки, его голос, его запах. Из тех мест, где я прятала его так тщательно, что сама почти поверила: там пусто.

Я встала, подошла к окну. Оперлась ладонями о подоконник. Стекло было ледяное, но я не чувствовала. За окном бушевала буря. Снег бился в стёкла, будто хотел попасть внутрь. Деревья гнулись. Дороги не было видно. Только белая, воющая пустота.

Я смотрела в эту пустоту и думала: вот так же было внутри меня. Всё это время. Белая, воющая пустота. И только сейчас, когда он сидел позади, в моём кресле, с моим котом на коленях, она начала наполняться. Опасно. Больно. Живо.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Голос прозвучал тихо, но он услышал. Я знала. Он всегда слышал.

— До сих пор, — продолжила я. — Безумно. Так, что не могу дышать, когда тебя нет. Так, что эти месяцы были не жизнью, а… ожиданием. Я не забыла. Не отпустила. Не смогла.

Я замолчала. Слова давались тяжело. Выходили рваными, как дыхание человека, который слишком долго молчал.

Я вспомнила, как лежала ночами, глядя в потолок. Как слушала прибой и слышала в нём его голос. Как просыпалась от того, что тянулась к нему — а рядом была только холодная простыня. Как выходила на крыльцо и смотрела на дорогу. Не ждала. Нет. Просто смотрела. Просто дышала. Просто жила.

Жила. Слово было неправильным. Я выживала. Как выживают после того, как от тебя отрезали половину.

— Я не смогла, — повторила я шёпотом, и слова упали в тишину, как камни в воду.

— Но я боюсь.

Он не перебил. Я знала, что он слушает. Чувствовала его взгляд между лопатками. Тяжёлый. Внимательный. Так смотрят на человека, который стоит на краю.

— Боюсь, что ты снова отвернёшься. Снова уйдёшь. Снова выгонишь. Что это твоя очередная жестокая игра. Что ты просто хочешь проверить, можно ли вывернуть меня наизнанку ещё сильнее. Что тебе скучно и ты приехал за развлечением. Что скажешь «люблю», а потом снова исчезнешь.

Я сглотнула. В горле пересохло.

— Я не переживу этого, — сказала я. — Не в этот раз. Я слишком устала. Слишком много раз падала. И каждый раз поднималась только потому, что верила: ты вернёшься. А теперь ты здесь. И я не знаю, что страшнее — поверить или снова остаться ни с чем.

Я вспомнила ту ночь в Урабасе. Как он ворвался, пьяный, злой. Как брал меня. Как я прижималась к нему после и говорила, что стерплю всё. А он молчал. А потом сказал, что отсылает меня прочь. И тогда я поняла, что можно умереть от чужого безразличия.

Я не хотела умирать снова. Но и без него я не жила.

За окном выл ветер. В доме было тихо. Только огонь в печи потрескивал, как живой.

Я стояла, вцепившись в подоконник, и не оборачивалась. Потому что боялась увидеть его лицо. Боялась, что он улыбается. Или, наоборот, что в его глазах — скука. Что он уже придумывает, как бы поязвительнее ответить. Что всё это — только слова. Дым. Пустота.

Он молчал.

Долго. Так долго, что я уже начала думать, что он встал и ушёл. Что пока я стояла и выворачивала себя наизнанку, он просто взял и вышел — в бурю, в ночь, в свою чёртову машину. Потому что он всегда так делал. Уходил, когда становилось слишком. Слишком честно. Слишком больно. Слишком близко.

Но потом я услышала, как он поднимается.

Шаги. Медленные, тяжёлые. Он подошёл ближе. Остановился за спиной. Я почувствовала его присутствие, как жар от огня. Ближе, чем было позволено. Ближе, чем я могла выдержать.

— Тогда придётся идти на крайние меры, — сказал он.

Я замерла.

Обернулась.

Он стоял в шаге от меня. Лицо спокойное, но в глазах — то самое, от чего у меня перехватило дыхание. Не усмешка. Не холод. Что-то другое. Твёрдое, как сталь.

— Какие? — спросила я.

Он не ответил.

Вместо этого опустился передо мной на одно колено.

Мир остановился.

Я смотрела на него — на Диаманта Валентайна, короля трёх империй, главу Инквизиции, человека, который заставлял города гореть и людей умирать, — стоящего на одном колене в моей кухне, на дощатом полу, между печью и столом. Кот, спрыгнувший с кресла, сидел в стороне и смотрел на нас обоих, как на сумасшедших.

А он смотрел на меня.

Снизу вверх.

Так, как не смотрел никто и никогда.

И я поняла, что сейчас он скажет что-то, что изменит всё. Что бы это ни было. И что я не готова. Но что я всё равно это услышу. Потому что не могу иначе. Потому что я ждала этого — все эти месяцы, всю жизнь, всегда.

Диамант

1

Я опустился на одно колено.

Медленно. Не потому, что нервничал. Нет. Я не нервничал. Я никогда не нервничал. Просто хотел, чтобы она запомнила. Этот момент. Этот жест. Меня — у её ног.

Она смотрела сверху вниз, и в её глазах было столько всего, что я на секунду забыл, зачем вообще затеял этот разговор. Впрочем, нет. Не забыл. Просто дал себе секунду.

Пол был холодный. Доски скрипели под коленом. Где-то за окном завывал ветер, снег бился в стёкла, и в этом вое было что-то почти торжественное. Будто сама буря затаила дыхание, чтобы посмотреть, что я сделаю.

Я взял её за руку. Пальцы у неё были холодные, как у человека, который слишком долго стоял у окна. Я сжал их.

— Выходи за меня, — сказал я.

Без пафоса. Без цветов и прочей ерунды. Просто. Так, как умел.

Она молчала.

— Замечу, — продолжил я, — что я не привык стоять на коленях. Делаю это в первый и последний раз. Насладись зрелищем и поторопись с ответом.

Она всё ещё смотрела на меня. В её глазах что-то дрожало. То ли слёзы, то ли безумие. Я так и не научился различать.

— Но если согласишься, — добавил я, — сама знаешь, жалеть не придётся. Так что, Сильвана Этвуд, мятежница из Колтрейна? Хочешь быть женой тирана? Станешь моей королевой?

Она выдохнула.

Потом вдруг дёрнулась вперёд, бросилась на меня так, что я еле успел удержать равновесие. Мы оба рухнули на пол — я на спину, она сверху. Колено отозвалось болью, но я не заметил.

— Да! — выкрикнула она. — Да! Я люблю тебя, павлин самовлюблённый! Псих! Придурок! Я люблю тебя! Тысячу раз да!

Я засмеялся. Не сдержался. Она висела на мне, вцепившись, как в последний шанс, и кричала эти слова, как проклятия. И это было лучшее, что я слышал за последнее время.

— Ну, — сказал я, прижимая её к себе, — если ты так настаиваешь.

— Заткнись! — Она ударила меня кулаком в плечо. — Просто заткнись и поцелуй меня!

Я подчинился.

Впервые за всё время — по-настоящему. Глубоко. Жадно. Так, как целуют, когда уже нечего терять. Её губы были солёные от невыплаканных слёз, но она отвечала. Ещё как отвечала. Её пальцы вцепились в мои волосы, притягивали ближе, будто она боялась, что я исчезну.

Я не собирался. Больше — нет.

Мой язык ворвался в её рот, столкнулся с её языком, и она застонала — низко, гортанно, так, что у меня всё сжалось внизу живота. Я прижал её крепче, одной рукой сжал её затылок, другой — талию. Она была тонкая. Слишком тонкая. Я чувствовал под пальцами её рёбра, её позвоночник, её хрупкость, которую она так отчаянно прятала за дерзостью.

— Ты похудела, — сказал я, отрываясь от её губ.

— Восемь месяцев без тебя, — выдохнула она.

— Плохо питалась?

— Плохо жила.

Я снова поцеловал её. Жёстче. Глубже. Она застонала мне в рот, и я почувствовал, как её бёдра подались навстречу. Она хотела меня. Так же, как я хотел её. Все эти месяцы, все эти дни, все эти бессонные ночи — всё вело к этому.

— Ты хоть понимаешь, что я чувствовал, когда ты исчезла? — шепнул я, не отрываясь от её губ.

Pulsuz fraqment bitdi.