Kitabı oxu: «9+3. История одной реабилитации»
Часть первая. Июль-сентябрь 2017 г.
Эпизод 1.
02 июля 2017 г. Реабилитация («Реба»).
В трезвости 9 дней.
Итог недели.
Меня зовут Катя, и я – алкоголик. Никогда не думала, что назову себя так. Мне пришлось. И это реальность , а не сериал о собраниях анонимных алкоголиков. Нахожусь в центре реабилитации четвертый день. Прекратила употребление девять дней назад. В голове шум, сплю плохо. Устаю даже от смеха или радостных эмоций. Не могу читать. Ничего не удерживается в голове. Часто плачу. Любой смех или обращение ко мне воспринимаю, как насмешку или укор. Выставляю защиту. Ни о чем толком не говорю. В горле постоянно ощущаю комок. Как при истерии. Чувства за неделю разные, каждый день по насыщенности, как месяц. Часто ссорюсь со своей соседкой, Леной. Во-первых, она старше, очень чувствительна и обидчива. Во-вторых, она здесь уже бывала. Мне кажется, ей проще. Она очень яркая, чувственная особа с прекрасным вкусом и харизмой. Я ей завидую. Мы разные. Она человек сердца, а я человек рассудка. Думаю, мы вряд сможем подружиться. Половину места в шкафу, на подоконнике и тумбочке занимает ее лосьоны, духи, плойки, утюжки и фены. Я с тушью белорусского производства и детским кремом в косметичке, чувствую себя скромно. Лена учит меня, как общаться на группе, как писать резюме, как вести себя с мужчинами. Она здесь многим нравится. Я это чувствую. Ее невозможно проигнорировать или не заметить. Лена говорит, что богата. У нее алкоголизм и трудоголизм. Она в разводе с мужем и в вечном поиске второй половины. Прекрасно готовит и легко общается. У нее был роман с наркоманом. Они встретились на ее прошлой реабилитации. Она влюбилась в тридцатилетнего парня. Привела его в порядок, вылечила хронический гепатит, заплатила за новые зубы, помогла открыть собственный реабилитационный центр и выводила в свет. Надо ли говорить, что он ее броси?
По чувствам весь день я испытывала злость, страх, неуверенность, сомнения и недоверие. Меня пугают окружающие. В группе есть бывшие зеки, больные гепатитом, наркоманы с большим стажем. Неуловимо лживые и жестокие. Страшно сказать, что сотрудники центра мало чем от них отличаются. Более здоровые физически, но не нравственно. Лучше одеты эти сотрудники или консультанты, как их здесь называют. Вот и вся разница.
Отношения с собой в тупике. Мне внушают, что у меня серьезная зависимость. А не просто бытовое пьянство. Неприятие, отрицание и сопротивление прочно поселились во мне. Усталость, головные боли, злость на себя. Замкнутость. Постоянные мысли о том, что все в городе и на работе знают, что я алкоголик. Вина и стыд. Отношения с другими сложные. Я немного раскрываюсь лишь с Леной. Других девушек в центре нет. Человек пятнадцать мужиков, пару из них с депрессией, штуки четыре – с алкоголизмом, остальные – звери. Личные консультации с психологами помогают выговорить то, что моя соседка устала слушать. Только на группах чувствую себя в безопасности, ибо обучение и лекции — моя стихия. Из нового опыта за неделю: благодарность Лене и желание помочь другим, если они обратятся за помощью. Желающих нет. Мои акции не высоки. Меня здесь считают зазнайкой и плаксой, и небезосновательно. Дефекты характера. Жалость к себе. Чувство вины. Слабоволие, депрессивность, эгоизм.
Какие черты я бы хотела изменить в себе? Гордыня, лень, эгоцентризм, перфекционизм, наивность, тщеславие, закрытость, безответственность и неуверенность. Ого, какой список грехов, и как мало времени. Всего два месяца. Мама обещала меня забрать в начале сентября. Я уже ее жду.
Эпизод 2.
23 июля 2017 г. «Реба»
В трезвости 30 дней.
Ну, вот и закончилась моя третья неделя на реабилитации (ее тут называют «Реба»). Как это описать? Иногда мне кажется, что мы в пионерском лагере, только для взрослых. Жизнь по расписанию, трехразовое питание, купание в бассейне, курение. Да, еще и лето. Наши два дома – я в маленьком живу, который с бассейном – стоят в дачном поселке рядом с озером. По выходным у соседей постоянные вечеринки с музыкой, танцами, смехом. И как тут не поддаться иллюзии отдыха?
По-прежнему часто плачу, особенно на групповой терапии. Говорят, что психика нестабильна после длительного употребления. Не знаю… Пытаюсь прислушаться к себе, когда бываю одна, а это случается редко.
В центре принята такая шутка: «Что у тебя по чувствам?» Вроде как алкоголики и наркоманы со временем перестают ощущать, все притупляется, становится плоским и безжизненным. Поэтому мы ведем специальный дневник. Поэтому задаем друг другу этот вопрос.
Что у меня по чувствам? Почти ничего. Я будто потеряла связь с собой, и душа онемела. Страшнее всего – провалы в памяти. Недавно смотрели фильм со Скарлетт Йоханссон. Что-то фантастическое, где она бегала в комбинезоне с декольте. А на вечерней группе я не смогла вспомнить сюжет. Пусто в голове. Еще я пробовала читать, но не могу сосредоточиться на тексте, страниц десять пробежала глазами и устала. На следующий день открываю книгу и не помню прочитанного. Это уже не шутки. И мысли об алкогольном слабоумии корчатся внутри.
Группы с психологами меня разочаровали. Я здесь, чтоб в себе разобраться, понять, насколько все далеко зашло с алкоголем, мне профессиональная помощь нужна. А они обе, вот никакие. Одна из них, Алевтина, совсем молоденькая, курсе на третьем учится на психфаке, да еще из тех, кто здесь Ребу проходил. Зеленая еще. Вторая посильнее будет, но какая-то пресыщенная, что ли? Даст нам задание на группе, объяснит, что писать или делать, и в телефон втыкает. Решила проверить: может она Фрейда читает? Ага, как же! Ленту ВКонтакте листает. А на днях на личной консультации вообще предлагает: «Давайте за отдельную плату будем регулярно с Вами работать, чтобы был результат».
Я что, миллионерша, по-вашему? Я не работаю, сижу в закрытом центре, месяц пребывания здесь триста долларов стоит, а мама у меня терапевтом в поликлинике работает. Почему бы этой «психологине» не помочь мне без индивидуальных занятий, а???
О маме стараюсь не думать. Попрощались мы как-то скомкано, я рыдала, но не от тоски или страха, а от жалости к себе. Забавный случай был. Когда мы приехали на госпитализацию, нас в офисе встретил директор Центра, Алексей Вячеславович. Одет официально, еще и в белом халате, он производил солидное впечатление, говорил гладко и уверенно, держался профессионально. Лет за тридцать пять ему, еще и симпатичный, зараза. После маминого отъезда мы с консультантом оформляли документы, анкеты разные, заявления. Заходит директор: в шортах, футболке и вешает в шкаф белый халат, задает отрывистые вопросы сотруднику. На меня не смотрит, ноль внимания, будто я – пустое место, будто лишний фикус на окне. Меня как озарило: «Все, спектакль окончен». Притворяться больше не надо.
Консул, который меня принимал, тоже странный какой-то, я его Головастиком называю. Роста маленького, ноги кривые, лысоватая голова огромная, еще и руки дрожат. Я еще тогда подумала: « А им что, с похмелья на работу приходить можно?»
Мне потом объяснили, что тремор – последствие употребления. Еще один консультант из бывших наркоманов??? А тут вообще есть кто-то со здоровой психикой и спец. образованием? Головастик этот позже пытался стать моим персональным наставником. Я вроде как считалась его подопечной какое-то время. Да он же полный псих!
Подозрительный, вспыльчивый, не уважает женщин, обзывая их шлюхами и дурами, у него частые перепады настроения, я никогда не знаю, как он себя поведет во время консультаций... На хрен такой наставник нужен?
Позже я обратилась за помощью к директору, Алексею Вячеславовичу. Вроде есть у него высшее образование по психологии. Я не могу довериться неизвестно кому, в любом лечении нужен индивидуальный и профессиональный подход. У меня мама врач, я знаю, что говорю!
Алексей специализируется на гипнозе, некоторые у него на группах засыпают во время практики. Только сон и транс — не одно и то же. Консультации он проводит во дворе, на воздухе. Хотя бы меня выслушал. В первый раз это выгодно отличало его от остальных. Потом оказалось, что мои слова для него мало что значат. Отвечает всегда уклончиво, что срок реабилитации небольшой, что я пока не понимаю себя и не могу быть объективной. Допустим. Но что потом? Потом он якобы вводит меня в транс. Только мне не до транса. А потом просит нарисовать что-то и этот рисунок интерпретирует. Рисую я всегда одно: солнышко, тучи, радугу, как ребенок –не люблю я это дело. И его слова как сквозь вату до меня доходят, и отклика внутри никакого. Нет у нас контакта. Он очень отстраненный, холодный, закрытый. Оживляется только, когда ремонтирует свою развалюху – «Таврию» во дворе или общается с пацанами о футболе. Вариант тоже отпадает.
Есть еще Кошатник, старший специалист. У нас тут два кота живут при нашем доме. Он старшего очень любит, корм повкуснее покупает, к ветеринару возит. Он и сам похож на роскошного, холеного котяру. Высокий, красивый мужчина, постарше многих консулов, ездит на дорогой тачке, одевается со вкусом. Ну, думаю, хоть приятно будет пообщаться. Только ему все равно. Ни наставником он быть не хочет, ни в принципе – работать. Постоянно играет в телефоне, сидит в офисе, занятий почти не ведет. Что он тут забыл?? Ах, оказывается, он тоже из этих, из бывших наркоманов. А сюда ездит, чтобы оставаться трезвым и не срываться.
Занавес.
Эпизод 3.
10 августа 2017 г. «Реба»
В трезвости 1 месяц и 18 дней.
Еще раз о групповых занятиях в центре. Я очень их ждала, изучала расписание. Просто первые две – три недели новенький в карантине: привыкает, знакомится, больше с психологами работает и в комнате сидит, чем с группой общается. Считается, что новичок может не выдержать темпа реабилитации, если тело измучено употреблением. Ну да, с семи утра и до отбоя в десять вечера, ты постоянно занят. Есть прогулки, просмотр фильмов, купание в бассейне, тихий час не каждый день, но это больше по выходным. Группы до обеда – более официальные и обязательные для посещения, их ведет директор, старший консультант или штатный психолог. Это может быть лекция по химической зависимости, изучение «Двенадцати шагов анонимных алкоголиков (АА)», игровая терапия. После обеда – группа самопомощи, ее ведет «Дружина». Три ответственных наркомана, у которых есть знания, опыт и желание помогать персоналу. Смешная фраза получилась.
Они следят за дисциплиной, «стучат» консультантам, составляют расписание по уборке дома, дежурствам на кухне, распределяют менее престижные должности. У нас есть Старший зала, к примеру. Или Стирщик. Или Старший бани. Да, тут и сауна есть небольшая в доме. А что толку? Мне плохо становится, что в бане, что в сауне – ненавижу, когда жарко и душно. Вообще многие развлечения в центре рассчитаны на мужчин: баня, соревнование по футболу между двумя домами, тренажерный зал, пробежки, перекуры. Реабилитация – это мужской вид спорта. Может, для тех, кто был в армии или тюрьме, она дается легко. Для девушек все иначе.
Вот собирается группа в бассейн. Расписание может резко поменяться. На сборы десять минут. Ладно, допустим. Но после купания перерыв до следующего занятия четверть часа. Нужно пробиться в душ, успеть, чтобы в бойлере осталась горячая вода, постирать купальник, переодеться и бежать. Реабилитантов постоянно держат в тонусе.
А голову помыть и укладку сделать – это же целое приключение! Я легко могу встать задолго до подъема, спокойно принять душ, но фен можно включать только после семи утра. Значит, в один день с соседкой мы не успеем навести красоту. Нужно договариваться. Лена часто истерит, нервы у нее еще больше расшатаны, чем у меня.
Если вечером мыть голову, нужно заранее найти время и отпроситься у консультанта. Тут тоже есть риски. К примеру, ты в душе с намыленной головой, и в этот момент отключают воду – в это время идет полив или чистят бассейн. Ты об этом ни сном, ни духом. Приходится вылезать, вытираться и ждать, когда появится вода, но уже холодная. По чувствам – безнадежность.
Мы живем в постоянном стрессе, каждый день. Мне объяснили: если ты успешен на реабилитации, значит, легко выстроишь трезвую жизнь в обществе. А никому не пришло в голову, что у меня в социуме все в порядке? У меня хорошая работа (поправка, БЫЛА работа, найдем другую). Есть высшее образование, востребованная профессия, собственное жилье. Меня уважают коллеги, любят друзья. Я же не алкаш подзаборный. И не наркоман, который не помнит, когда в последний раз работал, потому как часть жизни ворует, а часть — сидит в тюрьме. Есть у нас такие личности. И, что особенно возмущает — они в центре на хорошем счету, их ставят в пример. Но для общества эти люди – изгои.
Перед отбоем проводят вечерний самоанализ. Заметила, что к концу дня все выдыхают, расслабляются, атмосфера становится душевнее, что ли? Раз за разом появляется уверенность: ужасное сегодня закончилось, завтра будет по-другому. Но мы все еще здесь. Что может измениться?
На самоанализе подводишь итог дня. Выбираешь три значимых события: почему они запомнились, какие чувства и мысли вызвали. Была ли тяга по дню. Происшествий у нас мало, записи неотличимы, и правды, как человек провел день на реабилитации, уже не узнать. Спасибо моему дневнику! Помогает не свихнуться и предотвратить убийство.
Пополняю лексикон выздоравливающего алкоголика. Дожилась. Первое незнакомое слово – тяга. Болезненное, навязчивое, непреодолимое желание употребить химическое вещество. Знакомо. Время на работе тянулось, как патока, как смола. И я часы, минуты считала – вот уже скоро доберусь до дома, сяду на кухне и выпью первый бокал. При мысли о коньяке, у меня каждая клеточка внутри подпрыгивала и ручки потирала: скорее бы, скорее!!! А ведь дело не в опохмеле. Когда была в офисе, раньше семи вечера выпить не получалось. В первые годы употребления, конечно же. Потом работа больше не мешала мне пить в любое время суток.
Второе слово, алекситимия, означает болезнь замороженных чувств. Зависимый лишается эмоций, и ощущения возрождаются только во время употребления. Кстати, каждый раз эйфория все меньше и меньше. А дозы веществ неуклонно растут. Вспоминаю механизмы формирования зависимости. За отличное настроение отвечают дофамин, серотонин, эндорфины. Пока я пьяна, мне хорошо. Много пью – больше радости, а похмелье затем все ужаснее. С наркотиками та же история. Получается, запасы «гормонов счастья» истощаются?
На лекциях узнала о пяти основных чувствах: гнев, радость, грусть, страх и любовь. Остальное – оттенки. Из специальной таблички выбираю подходящие эмоции. Обычно ощущаю тревогу, боязнь, беспокойство, ужас, панику.
Каждый день прислушиваюсь к себе. Что по чувствам? Отчаяние, возмущение и надежда. Боюсь и подумать, как выжить в центре больше двух месяцев. Жду маму. Она приедет, обязательно приедет и заберет из этой тюрьмы. Остался 31 день.
Еще испытываю тоску и одиночество, хотя вокруг постоянно толкутся люди. Я редко бываю наедине с собой, даже в ванной, обязательно кто-то дверь дергает, орет: «Давай быстрее, тут очередь». Это тоже часть реабилитационного процесса??
Из-за обстановки и отношения сотрудников, меня саму накрывает паранойя. Помню, в прошлый понедельник где-то прорвало канализацию, на пару часов отключили свет и воду. И я решила, что это консультанты специально все подстроили. Ну, бред же!
Заметила, что утром самочувствие намного хуже, особенно, если плохо спала. Дают нам с Леной какие-то таблетки на ночь, название не помню. Все равно просыпаюсь и часами гоняю мысли, что никогда отсюда не выйду, упекут на полный курс лечения – девять месяцев – а потом еще три месяца на группы сюда приезжать. Вот так и сходят с ума… Иду в туалет, бужу Лену, возвращаюсь, пью воду, через полчаса снова в туалет. И так полночи. Могу два литра воды выдуть, а сна нет никакого. После подъема голова тяжелая, как в шлеме, мысли крутятся, ни одну словить не могу и до конца додумать. В такие дни еще труднее сосредоточиться и запомнить информацию. Бывает, целые часы выпадают из прожитого дня – не помню, что делала.
Перечитала. Да. «Записки сумасшедшего» меркнут на фоне моих дневников. Катя, возьми себя в руки! Ты – абсолютно нормальный человек. Просто в таком окружении и условиях трудно сохранять рассудок. Когда ты выйдешь, то обо всем забудешь и начнется обыденная, размеренная, трезвая жизнь. Вот увидишь. Все будет хорошо.
Эпизод 4.
Август 2017 г.
Директор центра написал, что вечером мы поговорим с Катей. Первый месяц ребятам не дают общаться с родными, они в карантине, привыкают к процессу. Мы не общались полтора месяца… Последнее, что я запомнила, это сморщенное личико, когда Катюша пыталась улыбнуться.
– Ты же заберешь меня через два месяца, мама? Правда?
– Да, Катя, заберу. Ты только постарайся, вылечись.
Но нас обеих ждала неизвестность: как она справится, смогут ли ей помочь? Не до конца уверена в Катюшке – капризная она у меня, своенравная – я твердо пообещала вернуться в сентябре.
Как же она довела себя в этот раз. Откуда у нее столько ненависти к себе? Откуда только силы берутся для этой пытки? Мне не рассказывают. Мы редко обсуждаем запои: Кате стыдно, а мне – еще больше. Хотя, разве кто-то из нас виноват?
В последнее время дочь прерывает запой перед моим приездом. Но о помощи она просит поздно, и в последнюю очередь у меня. Стыд сковывает ее, делает безмолвной и замкнутой. Часто по ночам я перебираю нашу жизнь, ее детство, какой прилежной и ответственной девочкой она росла, как ей нравилось учиться. Я всегда гордилась ею, она была самой лучшей, единственным и любимым ребенком. Сколько сил я потратила, чтобы защитить, оградить и сделать жизнь легче и лучше, чем была у меня. Что пошло не так? Что можно было изменить?
Когда я приехала к ней, запой длился третью неделю. Поводом стала потеря любимой работы. Но уволили ее из-за прогулов. Значит, сорвалась раньше. Катюша, с ее одержимостью карьерой, по сути, очень одинокий человек. Постоянного мужчины у нее нет, все какие-то временные, несерьезные. Близких подруг только две, еще с института дружат. Из хобби – чтение и учеба. Разве это может как-то отвлечь? А так вся жизнь заполнена работой, недавно на повышение пошла, так долго ждала этого, столько сил вложила. И все сама же разрушила? Как так?
В этот раз ей было физически плохо: бледная, осунувшаяся, с одышкой, пульс частит, аппетита нет. Очень устала, хочет выспаться, а заснуть не может. Мы идем к аптеке, за снотворным и успокоительным, рецепты я выписала, врач, как-никак. Посреди дороги Катюша садится на корточки: «Мама, мне нужно передохнуть». Меня окатило волной жалости и боли: ну, сколько можно медленно себя убивать?!! Самое страшное, что это повторяется снова и снова. Я вижу, что моя девочка не справляется сама. Ей нужна помощь.
С чего начался этот кошмар для меня? Полтора года назад я гуляла по парку. Была весна, я недавно вернулась из отпуска, была полна сил и желания радоваться. Я услышала звонок, и на экране высветился номер Наты, лучшей подруги моей Катерины. Я взяла трубку, и прежний мой мир рухнул.
Наташа что-то зло и отрывисто бормотала, чувствовалось: она напугана. Связь прерывалась, я попросила ее говорить громче. После паузы Ната произнесла: «Ольга Владимировна, послушайте. Это очень серьезно. Ваша дочь пьет!» Помню, я даже рассмеялась от облегчения – такими нелепыми показались мне эти слова. Моя интеллигентная, утонченная, хрупкая девочка никак не вязалась с образом подзаборной опухшей алкоголички. Ну, кто не выпивает в свой День рождения, в гостях или по праздника? Помнится, Катюша вино любит белое.
Ната упрямо и отрывисто перечисляла: «Нашла ее на полу в ванной в отключке. Катя теперь носит в сумке бутылку спиртного и «прикладывается» заходя в туалет. Говорит, что выпивает по две бутылки коньяка в день. Третью неделю не была на работе, у нее курсы повышения квалификации. Там ее давно никто не видел и на экзамен она не явилась…» Каждое слово отзывалось в сердце тоской и болью.
Наташа тогда очень помогла моей девочке, я всегда ей буду благодарна. Она договорилась о больничном листе, и Катюшу госпитализировали в психиатрическую больницу. Вышла она через две недели другим человеком. Сразу нашла специалиста и закодировалась на шесть месяцев. Начала принимать антидепрессант. Сдала экзамен и вернулась на работу, где никто ничего не узнал. Целый месяц она жила у Наты на квартире, та присматривала за ней. Когда она окрепла, то вернулась к себе домой. Я не могла нарадоваться ее успехам. И вот опять.
Я спрашивала у Кати насчет Наты, сможет ли она помочь и в этот раз? Я взяла всего несколько дней за свой счет, а на восстановление могут уйти недели. Оказывается, вывести человека из запоя – это долго, дорого и трудозатратно. Нужны специальные капельницы для дезинтоксикации, обязательно седативные препараты, так как мучает бессонница. А еще метаболические средства для поддержки сердца, антидепрессанты, витамины, гепатопротекторы и не только. Лучше все это подбирать в стационаре, под присмотром специалистов, да и Катя точно трезвой будет на период лечения. Катюша с трудом встала на ноги и набрала номер подруги. Она говорила униженно, заискивая, с непривычными подвывающими нотками: со мной она применяет другую тактику. Она становится мягкой, вкрадчивой, заботливой девочкой, играя на моих материнских чувствах. Так я понимаю, что сейчас она будет меня просить. На Наташу не подействовал ни тон, ни слова. Думаю, стадия жалости и сочувствия у нее закончилась. До меня доносились отдельные слова. Ее ответ был коротким и презрительным: «Кать, выбирайся сама! Есть центры специальные. А я устала». И тогда мы начали искать подходящее заведение.
И вот я сижу перед монитором, жду, пока со мной свяжется консультант на смене. Вроде бы сегодня Костя, хороший мальчик, он еще в первый день Катюшу оформлял. Он мне отвечает гораздо чаще, чем Алексей Вячеславович. Старается успокоить. Директор тот еще жук. Когда приходит время оплаты, он постоянно на связи, напоминает, детали уточняет. Как я пишу или звоню, чтобы о Катином состоянии узнать, так он всегда на группе. Сколько же он этих групп ведет? Да, у меня тоже есть сомнения, правильно ли я поступила. Дня не проходит, чтобы я не вспомнила о моей доченьке в закрытом центре. Она у меня такая неприспособленная, упрямая, своевольная. Как она там, какие отношения с коллективом, подружилась ли с кем-то, помогает ли психотерапия?
Звонок – и на экране мой ребенок, Катюшка: улыбается, чуть напряжена. Понятно, что она в офисе не одна. Общение без консультантов в центре не положено. Разговор поначалу скомканный, перебиваем друг друга, столько сказать всего нужно, а время ограничено. По душам мы не поговорили. Просто я поняла, ей стало физически лучше, больше всего общается с Леной, соседкой, к психологу и на групповые занятия ходит. Никаких открытий: «Мама, я тут столько всего поняла! Мне столько нужно проработать в себе!» Не чувствую тепла или благодарности. Она расплакалась в конце. Весь разговор, как тревожный звоночек, звучал вопрос: «Ты приедешь за мной? Ты заберешь меня, мама?». Похоже, это все, на чем она держится, все, чем интересуется.
Я не услышала от Катюши никаких планов на будущее: какую работу она хочет найти, чем будет заниматься во время поисков, на что жить? Научилась ли она контролировать свое состояние, поняла ли, что приводит ее к запоям, сможет ли справляться с этим в одиночку? Главное – выйти! Прочь из центра! Только бы выбраться отсюда! Так я ощутила ее послание мне, больше похожее на вопль.
После нашего разговора я разрыдалась. Кот Тишка, подошел ко мне и начал облизывать лицо, утешитель мой. Потом мы сидели рядом, смотрели на закат за окном. Внезапно я разозлилась.
Мне мало Катиного желания уйти. Она ничему не научилась, ни капельки не изменилась. Даже не спросила, есть ли у меня деньги и где я их беру для оплаты лечения? Мы с ее бабушкой уже влезли в сбережения «на черный день». А из центра только и раздаются просьбы: переведите Кате деньги на сигареты, у Кати закончились снотворные препараты, Катю проконсультировал наш нарколог и т.д. И это все помимо ежемесячной оплаты реабилитации!
И все же так спокойнее. Моя девочка трезвая и больше не засыпает на полу в ванной. Она не одна. Ей оказывают помощь. Она со всем справится.
Я обратилась к тому, кто знает больше всех нас – я начала молиться. Своими словами, от сердца, я просила, как мать может просить за ребенка. Большего я сделать сейчас не в силах. Так теперь проходят мои дни: в слезах, молитвах, надежде, перекрывающей страх и постоянных переживаниях. «Господь даёт каждому крест по его силам — сколько кто может снести». Значит, я продолжаю верить и идти вперед.
