Kitabı oxu: «Солнце в ее руках»

Глава 1

Дверь из матового стекла бесшумно закрылась за последним директором департамента. В переговорной повисла звенящая тишина, нарушаемая только тихим гудением кондиционера. Ледяной воздух дул прямо в затылок.

— Квартал закрыли удачно, — Игорь Дмитриевич откинулся в массивном кресле. Ослабил узел шелкового галстука. Посмотрел на меня тяжело, по-деловому. Отца в этом взгляде не было. — Что у нас по Аравии? Почему ферма еще висит на балансе? Никаких движений по сделке.

Я сцепила пальцы под столом. Ногти больно впились в ладони.

— Я приостановила продажу, — ответила, глядя ему прямо в глаза.

— Причина?

— Я сомневаюсь в правильности решения. Да, сейчас актив неликвидный. Тянет деньги. Но там есть инфраструктура, которую можно перепрофилировать.

— Соня, прекращай, — отец коротко, раздраженно стукнул костяшками по столу. — Я понимаю твои сантименты. Но Саиды больше нет. Пять лет прошло. Избавляйся от этой пыльной песочницы, пока она не сожрала годовой бюджет отдела.

Внутри всё сжалось. Имя матери, брошенное вот так, между финансовыми сводками, резануло по ушам. Отдать ферму, значило стереть последнее, что от нее осталось.

— Это не сантименты, а бизнес, — я подалась вперед, опираясь локтями о холодный камень столешницы. — Если поменять управляющего...

Ритмичный стук каблуков прервал меня на полуслове.

Дверь открылась. Запах тяжелого, нишевого парфюма тут же заполнил пространство. Елена. Моя мачеха. Личный ассистент Игоря Дмитриевича и женщина, которая умудрялась выглядеть в строгом деловом костюме так, словно собралась на красную дорожку.

Я внутренне подобралась. Сейчас она кивнет мужу, поддакнет, и на этом спор закончится. Та подошла к столу. Положила перед отцом синюю папку на подпись.

— А я думаю, София права, — спокойно произнесла она.

Я перестала дышать. На секунду мне показалось, что из-за кондиционера я просто оглохла. Перевела взгляд на мачеху. Гладкое лицо, идеальный макияж, ни тени насмешки.

— Что? — отец замер с ручкой в руке. Нахмурился.

— Я просмотрела отчеты из Аравии, — Елена оперлась бедром о край стола, скрестив руки на груди. — У места длинная история. Сбросить ферму сейчас значит тупо зафиксировать убыток. Если София считает, что может выстроить работу с управляющим и реанимировать актив... почему бы не дать ей шанс?

Пауза затянулась.

Я смотрела на Елену во все глаза, пытаясь найти подвох. Зачем ей это? Помочь падчерице, которую она никогда особо не жаловала? Выслужиться перед боссом? Сплавить меня из Москвы? Плевать. Мотив не имел значения. Брошенным спасательным кругом нужно было пользоваться.

— Три месяца, — быстро сказала я, перехватывая инициативу, пока отец не успел возразить. — Дай мне три месяца. Я поеду в Аравию сама. И если не выведу ферму в ноль, тогда продавай.

Отец переводил взгляд с меня на жену и обратно. Желваки на его лице дрогнули. Он захлопнул папку и бросил ручку на стол.

— Хорошо, — отрезал он. — У тебя три месяца, София. Заказывай билеты.

Неделю спустя…

Стеклянные створки терминала разъехались в стороны, и Дубай обрушился на меня влажной, удушающей тяжестью.

Воздух был плотным, как мокрая шерсть. Он моментально осел на коже липкой пленкой, забиваясь в легкие. Я инстинктивно сделала шаг назад, в спасительную зону кондиционеров аэропорта.

Вокруг бурлила незнакомая жизнь. Шелестели шинами дорогие автомобили, проносились чемоданы на колесиках, в ушах стоял непрерывный гул из десятков языков, где мягкая арабская вязь смешивалась с резким английским. Я никогда здесь не была. Этот мир был слишком ярким, громким для человека, привыкшего к серым панорамам, Москва-Сити.

— София?

Голос прозвучал музыкально, с легкой, едва уловимой хрипотцой.

Я обернулась. Женщина средних лет смотрела на меня с легкой полуулыбкой. Мы знали друг друга только по редким звонкам и комментариям в социальных сетях, но я узнала ее сразу. Саида. Тезка и лучшая подруга моей покойной матери.

Женщина была одета традиционно: черная, струящаяся абайя и аккуратно повязанный платок. Дьявол крылся в деталях. Тяжелый шелк переливался на свету, на запястье тускло блеснул платиновый циферблат «Картье», а в воздухе повеяло дорогим удом и пряностями. За томной, закрытой женственностью чувствовались огромные деньги и железная хватка.

— Саида, — выдохнула я, чувствуя, как напряжение долгого перелета немного отпускает.

Мы обнялись сдержанно, но тепло. От нее пахло розовой водой и чем-то неуловимо домашним.

Пятнадцать минут спустя мы сидели в прохладном лаунж-кафе аэропорта. Официант бесшумно поставил перед нами высокие стеклянные стаканы со льдом и гранатовым соком. Стенки бокалов мгновенно покрылись испариной.

— Жара просто нечеловеческая, — я приложила холодный стакан к запястью, пытаясь остудить пульсирующую вену. — И влажность. Как вы тут вообще дышите?

Саида мило рассмеялась. В уголках ее карих глаз собрались добрые морщинки.

— Ты привыкнешь, детка. Дай себе пару дней. Аравия тебе понравится, вот увидишь. Она у тебя в крови.

Я скользнула взглядом по своему отражению в темном стекле панорамного окна. Каштановые, слегка вьющиеся волосы, смугловатая от природы кожа, высокие скулы. Наверное, дело было во внешности. Я легко сошла бы за местную, если бы не глаза. Не темные, как у матери, а прозрачно-зеленые, цвета жестких пальмовых листьев. Глаза папы.

— Сомневаюсь, — я сделала глоток и ледяной сок прокатился благостью в сухое горло. — Я здесь только ради фермы. Хочу понять, стоит ли Тамр аз-Захаб хоть чего-то, или папа прав, и это просто кусок мертвой земли.

При упоминании фермы Саида чуть опустила глаза. Тонкий палец с идеальным прозрачным маникюром задумчиво обвел кромку стакана.

— Тамр аз-Захаб... — она произнесла название нараспев. — Я выросла там вместе с твоей мамой. Мы бегали босиком по раскаленной земле. Давно туда не заезжала. Времени совсем нет. Моя сеть магазинов съедает меня без остатка.

Я понимающе кивнула. Бренд «Подружка» — сеть магазинов эко-косметики, которую Саида вывела не только на рынки всего Ближнего Востока, но и Европы. Я видела ее цифры в финансовых отчетах конкурентов. У нее была империя. То, что женщина такого уровня вообще лично приехала в аэропорт ради дочери подруги детства, говорило о многом.

— Как ты справляешься? — спросила я, искренне интересуясь. — Управлять таким бизнесом на два континента...

— Тяжело, — Саида пожала плечами, и шелк ее абайи зашуршал. — Особенно сейчас. Запросы на органику растут, Европа требует натуральные составы, а найти чистое сырье без примесей с каждым годом всё сложнее. Сплошная синтетика. Но, справляемся.

Она вдруг тепло посмотрела на меня, отгоняя рабочие мысли.

— Забудь пока о цифрах. Как долетела? Ты выглядишь бледной. Московская зима вытягивает из вас все соки. Хотя бы загоришь.

— Полет прошел нормально, — я откинулась на спинку кресла. — Просто устала. И... немного страшно ехать туда одной.

— Финики там раньше были самые сладкие во всем регионе, — Саида нежно накрыла мою руку своей. Кожа у нее ощущалась прохладной и очень мягкой. — Твоя мать любила это место. Посмотри на всё своими глазами. А если будет совсем тяжело, ты знаешь мой номер.

Дорога от аэропорта вымотала меня окончательно. Когда арендованный джип с хрустом затормозил на гравийной площадке, солнце уже стояло в зените. Жара не спадала, а наоборот казалось усиливалось. Стоило открыть дверцу, тот тут же затопил салон сухим воздухом, колючим и пахнущим раскаленной пылью.

Я оперлась о горячий металл машины, оглядываясь.

«Тамр аз-Захаб». Золотой финик. Память матери рисовала цветущий оазис, но реальность била разочарованием. Ряды финиковых пальм уходили к горизонту, их стволы выглядели иссушенными. Некогда роскошные зеленые кроны покрывал толстый слой серой пыли. Главный дом из светлого камня покосился, краска на деревянных ставнях облупилась и пошла трещинами. Система орошения, судя по пересохшим арыкам, давно не работала. Три месяца. Отец дал мне это время, чтобы превратить это кладбище в актив.

— Ситти? (Госпожа?) — раздался хриплый, надтреснутый голос.

От тени веранды отделилась фигура. Пожилой мужчина неспешно спускался по ступеням, тяжело опираясь на сучковатую трость. Бади. Старый друг деда. Он давно вышел на пенсию, но, судя по всему, продолжал присматривать за домом, пока ферма медленно умирала.

Я шагнула ему навстречу, поправляя воротник льняной блузки, которая уже липла к лопаткам.

— Ассаламу алейкум, Бади, (Мир тебе) — мягко произнесла я по-арабски. Акцент, поставленный матерью еще в детстве, никуда не делся. — Ана София. Ибнат Саида. (Я София. Дочь Саиды).

Старик замер. Его дубленая, изрезанная глубокими морщинами кожа вокруг глаз дрогнула. Он приложил сухую ладонь к груди и склонил голову, выказывая уважение. Но в его потемневшем взгляде я прочитала только глухую обреченность.

— Ахлан ва сахлан, ситти, (Добро пожаловать) — тихо ответил он. — Где же управляющий? Мы ждали его.

— Управляющего не будет, — я выпрямилась. — Я приехала принять дела. С сегодняшнего дня я здесь за главную.

Резкий, рвущий уши лязг металла прервал нас. Звук донесся из-под дальнего навеса, где стоял древний, выцветший грузовик с открытым капотом.

Из-под днища машины торчали длинные мужские ноги в грубых рабочих ботинках и потертых джинсах. Снова раздался скрежет, за которым последовала короткая, хлесткая фраза на арабском:

— Ялла, йа шайтан! Хазихи аль-аджля ля тадур! (Давай, дьявол! Эта шестеренка не крутится!)

Голос был низким, грудным. Он вибрировал в раскаленном воздухе. Бади тяжело вздохнул и постучал тростью по земле.

— Фарадж. Вылезай. Хозяйка приехала.

Скрипнула роликовая доска. Из-под грузовика неспешно, словно нехотя, выкатился мужчина. Он сел прямо на пыльную землю, небрежно бросив тяжелый гаечный ключ у ног, и вытер руки промасленной ветошью.

Я замерла, почувствовав, как сбился ритм дыхания.

Он был слишком крупным для разваливающейся мастерской. Темные, жесткие волосы взмокли от пота и прилипли к смуглому лбу. На точеной, хищной скуле чернел след мазута. В нем была классическая, породистая арабская красота, от которой перехватывало горло; резкие черты лица, прямой нос и густые брови. Но привлекательность эта была дикой, грубоватой. От него пахло агрессивной физической силой, бензином и первобытным мужским потом.

Мужчина поднялся на ноги. Пространство вокруг словно сжалось, подстраиваясь под его габариты. Фарадж окинул меня долгим, неторопливым взглядом, задержавшись на расстегнутой верхней пуговице блузки, а затем на моих идеальных городских туфлях, стоящих в рыжей пыли. В его почти черных глазах мелькнула откровенная, царапающая насмешка. Не утруждая себя тем, чтобы понизить голос, он бросил Бади на арабском:

— Иза канат хазихи хийя аль-мудира, фа-наху фи мусиба. (Если эта — начальница, то мы в дерьме). — Хийя са-тахраб бада аввал касрат зуфр. (Она сбежит после первого же сломанного ногтя).

Он отвернулся, собираясь закинуть ветошь на капот, уверенный, что рафинированная европейка из Москвы не поняла ни слова. Я почувствовала, как внутри тугим узлом сворачивается злость, мгновенно выжигая усталость от перелета.

— Нахну фи мусиба би-сабаб аль-амаль ас-саййи, ва-лайса би-сабаб азафири, (Мы в дерьме из-за плохой работы, а не из-за моих ногтей) — мой голос прозвучал так же ровно и холодно, как на совете директоров в Сити. Чистый, академический арабский.

Спина Фараджа напряглась. Он замер. Огромная мышца под грязной футболкой дернулась. Медленно, очень медленно он обернулся. Насмешки в его глазах больше не было. Только темное, острое, как бритва, внимание.

— Аттавака мин механикики ан йуслих аль-аалят, ва-лайса ан йукаййим мудираху, (Я ожидаю от своего механика, что он будет чинить машины, а не оценивать начальство) — я шагнула к нему, намеренно сокращая дистанцию. Запах нагретого металла и мазута ударил в нос. Я вздернула подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. — До тех пор, пока я здесь, ты либо работаешь, Фарадж, либо ищешь другое место.

Тишина стала такой плотной, что в ней отчетливо слышалось жужжание одинокой мухи.

Фарадж смотрел на меня, не мигая. Никаких извинений за свой прокол. Ни капли смущения. Только жесткий, оценивающий взгляд человека, на чью территорию зашли без спроса.

Я отвернулась первой. Жара давила на виски, перелет вытянул последние силы. Тратить их на воспитание местного механика в первый же день я не собиралась.

— Чертов шовинист, — процедила я сквозь зубы на русском, сузив глаза.

Думала, на этом раунд окончен, но Фарадж вдруг сжал челюсти. Твердые линии его лица стали еще резче. Он посмотрел на меня снизу вверх, спокойно, с едва заметной усмешкой в уголках губ и произнес в спину:

— Не могу с тобой согласиться.