Kitabı oxu: «Опора внутри тебя. Как восстановить связь между телом, чувствами и разумом»

© Велли К., 2026

© Гаста А., фотография автора на обложке, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Макет подготовлен редакцией «Прайм».

Введение

Многие жаждут найти рецепт успеха, перелистывая тонны книг и слушая бесконечные подкасты о богатстве и саморазвитии, о том, как заработать миллион, как управлять людьми. Но при этом упускают главное: настоящий путь к успеху – это умение брать ответственность за себя. Мы мастерски берем на себя ответственность за других и жаждем учить их, кем быть в жизни и как правильно ее выстраивать, лишь бы не брать ответственность за свою собственную.

Принятие ответственности – не приговор, а освобождение. Когда вы берете на себя обязательства перед собой, отпадает потребность искать одобрения извне. Если вы готовы поменять привычные реакции на осознанные поступки, то здесь найдете карту и компас. Не для того, чтобы жить по чужим правилам, а чтобы стать автором собственной жизни.

Вы узнаете, как шаг за шагом развивать привычки и методы, которые помогают справляться с трудными ситуациями, сохранять ясность и уверенность, даже когда вокруг – хаос и давление.

Вы научитесь приглушать голоса вокруг и слышать свой собственный, истинный голос. Научитесь выявлять, что тянет вас назад и как строить устойчивые привычки, которые приведут вас к желанным результатам без драм и самобичевания. Научитесь слышать сигналы тела и эмоций, отделять импульсы от осознанного решения и действовать так, чтобы сохранять и приумножать ресурс, а не расходовать его в борьбе.

Настоящая человеческая сила – в умении отвечать за себя, свои решения и свои эмоции. Она проявляется в том, чтобы признать свои ошибки, принять свои страхи и слабости и делать выбор, который ведет к росту и ответственности за собственную жизнь.

Взрослость – это не возраст, а способность быть своим опорным пунктом, держать собственные границы и видеть, где вы отдаете контроль над собственной жизнью другим.

Как все начинается

Мне два. Мама уезжает за границу в поисках возможности прокормить семью, выйти из круговорота долгов и безысходности.

В это время из маленького домика на краю села мы с отцом и 8-месячной сестрой переезжаем в дом к бабушке, где воспитанием по большей части начинает заниматься она.

Этот отрезок жизни я не помню, только по фотографиям и рассказам близких. Если вдруг меня спросят: «С какого возраста ты себя помнишь?» – я отвечу: «Примерно с 11 лет».

В этом случае забывание стало формой выживания. В работах Бессела ван дер Колка¹, психиатра и одного из ведущих исследователей в области последствий психологической травмы, описано, как мозг, столкнувшись с перегрузкой, отключает фиксацию воспоминаний. Потому что зафиксировать – значит прожить, а прожить то, что слишком тяжело, ребенок просто не в состоянии.

Это нейропсихологическая защита, включающаяся при ранней психоэмоциональной травме. И она срабатывает автоматически: не потому, что ребенок что-то осознает, а потому, что нервная система выбирает забыть, чтобы в целом пережить этот момент, чтобы выжить.

Проще всего, конечно, можно сказать в том числе и ради потехи собственного эго и оправдания собственного бездействия:

«Ну, ей просто повезло. У нее так сработало. У нее было все не так уж плохо».

Так мы, люди, часто делаем: думаем, что кто-то справился с трудностями, потому что у него оказалась «крепкая психика», обесцениваем чужую травму, ведь тогда не приходится задумываться о своей.

Если объяснить чужую силу случайностью – не надо будет ничего менять в себе.

Я пишу это не для жалости. Если, закрыв книгу, вы почувствуете только жалость ко мне, – я не справилась с задачей. Моя история – не трагедия, а инструкция к выходу из тупика. Начинается же он всегда с одного и того же – с нежелания брать ответственность за собственную жизнь.

Спустя три года мама вернулась. По рассказам близких, я ее не узнала. Она долго объясняла, что она наша мама. Я стояла и смотрела. Ни голос, ни лицо, ни запах – ничего не вызывало отклика. В моей системе координат ее просто не было. И вот она снова уехала, а мы остались с бабушкой.

И если я вообще что-то узнала о заботе, то только от нее. Она не говорила «я тебя люблю», но теплые руки, пахнущие выпечкой и укропом, обнимали нас по утрам, на столе всегда была простая, но вкусная еда, приготовленная по нашим с сестрой пожеланиям, она всегда находила доброе и веселое слово утешить или рассмешить.

Она не пыталась наставлять, просто всегда была рядом. И этого оказалось достаточно. Она дала не все, но этого хватило, чтобы иметь базовые представления о любви и заботе.

Когда мне исполнилось шесть, мы переехали в город.

Я, сестра и папа. Бабушка и привычная мне жизнь остались в селе. С этим переездом заканчивается один из хоть немного понятных этапов детства. Начался новый – где не было ощущения дома.

Это был дом маминых родителей. Он дышал тишиной, словно ждал, чтобы кто-то вернул ему голос, там все было чужим.

Комнаты были прохладные, с высокими потолками и тяжелыми шторами, в которых прятались пыль и тени. Комнаты казались такими огромными и неуютными, в них не было никакой мягкой мебели, кроме какого-то старого скрипучего раскладного дивана и двух старых стульев.

Единственное, что хоть немного придавало уюта моей комнате, был настенный ковер над раскладным диваном, на котором я, засыпая, обводила пальцем его узоры. Перед сном особенно сильно ощущалось давление пустоты этого дома.

Втроем мы начали обустраиваться, привыкать к жизни в городе. Отец поначалу хорошо справлялся со своей ролью родителя. Пусть мы и жили без особого достатка, но он старался. Брал на себя все, что мог: организовывал быт, следил за нами, на столе всегда был теплый ужин. Помню традицию походов на местный базар – по одну сторону руки отца я, по другую – сестра, и мы обе, слегка отставая, быстро топаем ножками, поспевая за ним. Набитый рюкзак с самыми необходимым из продуктов отец закидывал на спину, а после в программе было посещение местного буфета. Обязательно отдохнуть и съесть по хот-догу. Мы садились на корточки за старым базарным контейнером, съедали специально сначала невкусные края булочки и только в конце – лакомую сосиску. Мы всегда старались продлить это послевкусие как можно дольше.

Отец был не идеальным, но выполнял свою роль. Тогда этого было достаточно: я не чувствовала особой близости, но и пустоты тоже не было.

Я росла, и каждый год приносил перемены.

Одним солнечным августовским утром, одетая в пышную оранжевую юбочку, едва поспевая за отцом, я попадаю в незнакомое мне здание, где за тяжелой входной дверью в нос ударил резкий запах краски и макулатуры.

Я впервые переступила порог школы. Новый язык, чужая среда. Я не успела адаптироваться, как уже пришлось учиться защищаться.

Буллинг стал частью повседневности просто потому, что я не знала языка, на котором проходило обучение в школе. Если вам кажется, что взрослый мир жесток, я напомню: в детском мире та же жестокость, только без фильтров, без попыток казаться лучше. Там все происходит в лоб. Люди в целом склонны отторгать тех, кто на них не похож, и неважно, дети это или взрослые. Во взрослом мире мы называем это «конкуренцией» или «не вписался в коллектив», но суть остается той же: любой, кто отличается (в понимании коллектива), вызывает настороженность.

Просто взрослые научились прикрывать это словами и правилами. Дети еще нет. У них все проще: ты не говоришь на нашем языке – ты чужой, тебе открыто дадут понять, что ты не принят.

Парадоксально, но не важно, «лучше» ты или «хуже», «умнее» или «глупее», «выше» или «ниже», со светлой или темной кожей – шансы стать жертвой буллинга равны. И, к сожалению, в детстве с этим сталкиваться в разы больнее, чем во взрослом возрасте, когда мир выстроен из метафор и иллюзий. У детей еще нет завуалированных контекстов: удар принимается целиком и сразу, противник не имеет даже боксерской перчатки, а ты, в свою очередь, никакой экипировки. Такой удар, резкий, молниеносный толчок чувствуется напрямую телом, будто что-то пробивает насквозь, заставляя нервные окончания вздрогнуть, а сердце сжаться. Одновременно ощущается пустота вокруг, как будто мир сужается до точки контакта кулака и твоей кожи. В голове вспыхивает яркая вспышка боли: все тело включается, пытается перенаправить силу, но ее слишком много. Внутри только смесь удивления, злости, страха и адреналина, удар настолько сильный, что тебе кажется, боль, которую ты сейчас в моменте ощущаешь, не пройдет никогда.

С момента, как я поступила в школу, начинается этап формирования моей личности, по крайней мере отсчет оттуда, где я уже хорошо помню эмоции, диалоги, сцены в картинках.

Я начинаю понимать, анализировать ситуации и чувствовать, что такое «норма», а что точно нет.

Появляется ощущение «я», когда ты вдруг осознаешь, что ты есть и есть весь окружающий тебя мир, еще не можешь объяснить многое, но уже точно знаешь, когда тебе больно, страшно, весело, безопасно или обидно.

Я считаю, что именно с этого момента начинается взросление: с первых попыток понять, кто ты, почему ты это чувствуешь и почему все так.

Это тот этап, когда ты уже многое понимаешь, но при этом почти ничего не можешь изменить в силу своего возраста.

Будучи ребенком, ты не можешь поменять ни то, где ты оказался, ни то, что ты переживаешь, ни даже то, что окажется у тебя на тарелке. Это не твой выбор – это выбор и ответственность взрослых.

Но все же, где бы ребенок ни оказался, его сознание растет, он взрослеет. И именно на этом этапе, когда в тебе только начинает формироваться ощущение «я», когда твоему миру было бы неплохо быть хоть немного стабильным, надежным и понятным, можно столкнуться с первым взрослым разочарованием.

Впервые я увидела, как взрослый человек может утратить контроль над своей жизнью. Как он перестает быть точкой опоры, потому что сам больше не держится. Он не желает справляться с той ответственностью, которая падает на его плечи. Ответственностью не только за двух детей, которых нужно кормить, одевать, растить. Но и за дом, который нужно было строить. За роль мужа, которую он все еще формально исполнял, ведь тогда они с матерью еще не были в разводе. За роль сына, который должен поддержать в минуты боли и отчаяния матери. Роль брата, который должен защитить младших, а не самому ударять.

Это была комплексная, взрослая нагрузка, требующая воли, действий, включенности. Но отец не выбирает путь усилия, не ищет выхода, не строит опору, он просто остается на месте. Это не просто усталость. Это отказ.

Мое взросление шло параллельно с тем, как отец все больше перекладывал ответственность за свою взрослость на других, на обстоятельства, судьбу, жизнь, которая «не сложилась». Я наблюдала, как легко и почти незаметно человек может отказаться от роли взрослого не внешне, а по сути: больше не принимать решений, не отвечать за последствия, не быть в ответе даже за самого себя. В этот период он начинает убегать от реальности с помощью алкоголя, и все последствия этого выбора я ощущаю на себе…

Агрессия со стороны отца появляется без причин и без логики. В ней нет попытки объяснить, нет разбора, нет смысла. Есть только сила, направленная на тех, кто не может ответить, на нас с сестрой. Это не дисциплина, не строгость – это человеческая слабость. Агрессия со стороны отца появляется без повода и без структуры не как реакция на ситуацию, а как способ вернуть себе хоть какую-то иллюзию контроля, значимости, власти, которую он больше нигде не ощущает.

Его пьяное возвращение домой превращается в игру «всем замереть». Ни одного громкого слова, ни одного лишнего движения. Любой шорох мог обернуться ударом. Бил руками, ремнем, тем, что оказывалось под рукой, с силой, с размахом, не проверяя, не попал ли по рукам, голове или лицу, толкал со всей силой. Запах перегара начинает вызывать в теле такую же реакцию, как сирена – все сжимается внутри, тело откликается сильным напряжением, стараясь сделать вид, что тебя нет, пытаясь раствориться, спрятаться, как будто это даст хоть какую-то защиту. Больше всего пугает не сам удар, а то, что никто не встанет между вами, никто не скажет «хватит», никто не остановит.

Каждый вечер превращается в ожидание: пройдет мимо или задержится, ударит или просто скажет что-то, от чего станет холодно внутри. Утром никто не спрашивает, что случилось, как будто ничего не произошло, как будто синяк – это не след насилия, а случайно оставленная метка во время игры на детских площадках. А приходя в школу, на вопрос учителя: «Как ты получила ссадину на лице?» – ты интуитивно бормочешь, что получила ее, когда свалилась случайно с велосипеда.

О том, что учителя подозревали, я узнала, уже будучи взрослой, точнее, догадываюсь. Отец очень извилисто умудрялся играть на публику роль хорошего отца-одиночки, вызывая к себе жалость и поддержку от других.

Тоже интересный психологический прием, к которому прибегают многие, таким способом находя себе достоверное доказательство, что они действительно «бедные и несчастные» и только им досталась такая тяжкая доля.

Если вы ловите себя на том, что часто проговариваете негативные сценарии или намеренно подчеркиваете свое тяжелое состояние, ожидая в ответ сочувствия и поддержки, это может быть тревожным сигналом. Чаще всего за таким поведением стоит привычка перекладывать ответственность за свое состояние на других. То же самое важно замечать и в поведении окружающих, потому что они имеют на нас большое влияние и порой мы, сами того не замечая, становимся похожи на наше окружение, впитываем не самые лучшие сценарии поведения.

Все это приходится терпеть только потому, что ты ребенок. Потому что у тебя нет права уйти, нет возможности ответить, нет ресурса поставить границу.

Все, что происходит с тобой в эти годы, – не следствие твоих решений, а результат решений других. В этом и есть главный, единственный, страшный парадокс детства: ты живешь внутри чужих выборов, пожинаешь их плоды, несешь их боль и ничего не можешь изменить. Это, пожалуй, единственный этап в жизни человека, когда он действительно бессилен перед тем, что с ним происходит.

Единственный период, когда твое бездействие или положение можно хоть как-то оправдать, – это детство. Все, что происходит с тобой после, с того самого момента, когда ты становишься взрослым (то есть берешь ответственность за свою жизнь на себя), – уже не вопрос обстоятельств. Это вопрос твоей готовности что-то с ними делать. Место, где ты живешь, образ жизни и события, которые с тобой случаются, – теперь все это переходит в зону твоего выбора.

И здесь мы, люди, оказываемся в равных условиях.

Да, старт у всех разный: никто не выбирает, в какой семье родиться и какой опыт получить первым – теплый или травматичный. Зато мы можем выбирать, будучи взрослыми. И этот статус не определяется возрастом, или социальной ролью, или этапом, не обязательно ждать восемнадцати лет, важно одно – самоощущение. Однажды ты просто начинаешь понимать, что готов выбирать сам, принимать решения сам, делать так, как захочешь. В этот переломный момент становится понятно: уже нельзя делать вид, что твоя жизнь – это не твои решения. Теперь ты влияешь на то, как должна сложиться твоя судьба. Важно вовремя для себя поймать это чувство, будет это в пятнадцать или тридцать. Главное – осознать, что теперь ты несешь за себя ответственность, выполняешь функции взрослого. А кто-то так и продолжает обвинять кого-то другого, чего-то ждать, перекладывать свою ношу на окружающих – это верный путь в никуда.

Это ключевой момент. Во многом именно от готовности взять ответственность зависят твой успех и реализация в жизни.

Если в детстве качество жизни определяли исключительно родители уровнем ответственности, которую они могли взять на себя, то качество жизни твоих детей будет зависеть уже от тебя.

Быть взрослым – значит брать ответственность. За свою жизнь, свои реакции, свое будущее.

Поймите меня правильно, я не говорю, что путь у всех одинаковый. Мы все выросли в разных условиях: кто-то в безопасности и заботе, кто-то в хаосе и боли. У кого-то была прочная психологическая опора с самого начала, а кто-то вообще не знал, что это такое. Но выбор – брать ответственность илинет – есть абсолютно у каждого. И он не зависит от стартовых условий. В этом мы равны с теми, кто рос в более выгодной среде.

Вероятно, читая это, вы подумали: «Да это же абсурд! У других изначально были лучшие условия: кому-то оплатили учебу, кто-то получил деньги на стартап, у кого-то были связи». Но уже на этом этапе ты снимаешь с себя ответственность, отбирая у себя право добиться успеха в жизни, веря, что у них было больше шансов, но это не так. Твои шансы равны шансам любого другого человека, даже если твой путь выглядит иначе, сложнее или длиннее, возможностей и перспектив в жизни от этого не становятся меньше.

Мир полон примеров, когда человек из полной, обеспеченной семьи не реализует и половины своего потенциала не потому, что не мог, а потому, что не захотел, не стал брать ответственность за свою жизнь, переложив ее на других. В конечном итоге, получалось не у того, кто все имел, а у того, кто больше пробовал.

И так же много историй, где тот, кто вырос в ограничениях, вырывается вперед, потому что внутри что-то не дало сдаться. И историй со вторым началом куда больше и они куда масштабнее тех историй, что начались с легкого старта. Это что-то и есть уровень ответственности, который он смог на себя взять. Хотя казалось, у первого, по представлениям большинства и убеждениям в голове, должно было получиться то, что получилось у второго.

Речь не о деньгах и не о статусе. Речь о том, кем ты выбираешь быть с момента, когда впервые осознаешь, что теперь можешь выбирать. С этого момента перестает иметь значение, где ты начал. Великое будущее не требует великого прошлого.

В один пасмурный зимний вечер, очередной раз придя со школы, обнаружив пустой холодильник и голодную сестру, я спустилась в подвал, нашла картошку и пару луковиц. Пожарила картофель, добавила кусочки лука для аромата – подглядела, как готовил папа. У него это блюдо получалось лучше всех на свете, и не кривя душой скажу, что лучше его жареной картошки я в жизни ничего не ела и вряд ли когда-то поем. Золотое правило, которое по секрету рассказал отец: «Не солить картошку сырой, иначе будет прилипать к сковороде и дольки картофеля превратятся в кашу, только в конце и оставить 5–6 минут под крышкой». Дом наполнился насыщенным вкусным ароматом. Вместе с сестрой мы поужинали и стали ждать, когда отец придет и затопит печь, но он так и не пришел…

Вооружившись налобным фонариком, я вышла в сарай, притащила в дом пару брусков древесины, насобирала немного мелких веток – я потратила целый коробок спичек в попытках разжечь дрова. Как я была рада, когда у меня это получилось! С первой ответственностью за свою жизнь я справилась! Во-первых, мы легли не голодными, а во-вторых, мы не замерзнем.

Такие эпизоды в моей жизни стали чем-то обыденным и даже спокойным, так как когда не было отца, жизнь становилась безопасной. Нести ответственность за себя и сестру было куда легче, чем нести ее и за отца. Когда отца не было сутками, я отлично справлялась с базовыми задачами, а картошка стала главным блюдом детства – до сих пор люблю ее в этой вариации всей душой.

Отец тоже быстро понял, что мы сами хорошо справляемся, поэтому иногда оставлял дома деньги, и уже мы с сестрой ходили на рынок и выполняли роль отца с рюкзаком на спине. В целом все, что я могла изменить в том возрасте и с теми возможностями, которые у меня были, я меняла. Кроме одного – я никак не могла изменить периодические избиения, запах перегара в доме и угрозы жизни.

Почему мать нас так и не забрала, я до конца не поняла. Уже взрослой я выслушала ее объяснения, причины, обстоятельства. Ребенок во мне не может их принять и простить. Взрослая – понимает, принимает и прощает, испытывая сострадание к чужой несчастливой судьбе. Как и отец, она, очевидно, не справилась с грузом ответственности: работа, необходимость кормить семью, две маленькие дочери на руках в чужой стране, где каждая минута требовала всех ее сил.

Позже она призналась: отец манипулировал, угрожая нам.

Я помню тот прохладный осенний вечер, тусклый желтый свет в комнате и звонок. Во время очередного скандала по телефону отец сказал, что убьет нас. Сделает так, что это будет похоже на несчастный случай: включит газ и дети погибнут, а доказать ничего будет нельзя. Мы думали, после таких слов мать точно заберет нас. Но она лишь ответила: «У тебя не хватит духу».

Ужас, охвативший мое сердце, невозможно передать. Но что я могла поделать?

Возможно, ее ответ и был тактикой против манипулятора. Но мы упустили одну деталь: пьяный рассудок не отдает отчета своим действиям.

В тот вечер, засыпая в слезах и не зная, проснемся ли утром, я окончательно, с жуткой ясностью осознала: спасать меня никто не придет. И было еще страшнее понять другое: я и сама сейчас абсолютно беспомощна.

Год за годом матери не было рядом. Мы росли с отцом. Ее редкие приезды на пару дней ничего по сути не меняли. Спустя годы, уже взрослой, я услышу от матери почти те же слова, что и от отца: ей было невыносимо тяжело, судьба обошлась с ней жестоко, она ничего не могла изменить. Но по правде говоря, те, кто действительно ничего не мог изменить, – это мы с сестрой. Два маленьких ребенка.

Став взрослой, в ответ на одно из ее покаяний я ощутила не жалость, а холодную ясность. Я сказала ей лишь одно: наш отец был твоим выбором. Наша жизнь складывается из решений, которые мы принимаем. Осуждать тебя за тот выбор я не могу – кто знает, что на него повлияло. Но наше нынешнее, не самое теплое общение – это просто последствие того выбора. Закономерный результат.

Я оставляю эти строки здесь не просто так. Если вы – родитель и ваши дети не стремятся к общению или ваши отношения лишены тепла, попробуйте быть честными с собой. Спросите, от каких именно ваших решений протянулась нить к сегодняшнему дню. Ребенок рождается, любя вас без условий и причин. А будущим родителям я хочу посоветовать: запомните это.

Мне 16. Страх больше не воспринимается как нечто острое или неожиданное. Он стал фоном. Как шум в старом радиоприемнике, который невозможно полностью заглушить. Я больше не жду, как в детстве, что станет безопасно. Не надеюсь, что однажды все вдруг изменится, кто-то возьмет ответственность за свои поступки, скажет «прости», сделает иначе. Я просто научилась жить с этим, потому ничего не могу изменить.

Это состояние невозможно назвать спокойствием, это скорее притупленная тревога, которая въелась в стены дома.

Ты просыпаешься уже в напряжении, даже если за ночь не произошло ничего страшного, но на всякий случай ножи или другие острые предметы уже прячешь, потому что знаешь, что придет пьяный отец в непредсказуемом состоянии: может, повезет и сразу ляжет спать, а может, начнет кричать, требовать, обвинять, выискивать повод для скандала, может, просто вцепится в первое, что попадется под руку. Так было уже не раз. Ты закрываешься в своей комнате, но прислушиваешься к каждому шороху.

Порой сердце сжималось при виде отца, спящего на пороге, от переживаний, что он заболеет. Мы с сестрой пытались поднять его и дотащить до кровати, укрывая потеплее. Ведь он тоже заботился о нас, когда находил силы периодами хоть немного налаживать ситуацию, не пить пару недель, находить подработку, но этого хватало ненадолго.

Оказывается, чтобы выбраться из ямы, которую ты копал себе годами, десятилетиями, тебе придется практически столько же из нее выбираться, сначала прекращая копать (многие думают, этого достаточно), но впереди еще много работы. Затем необходимо утрамбовывать дно, чтобы было на что опереться. После чего шаг за шагом используют все, что есть под рукой: землю, камни, доски, собственные руки, чтобы сделать уступы, за которые можно зацепиться, и только так, медленно, с постоянным напряжением и потерей сил поднимаются вверх, принимая, что грязь останется на одежде, а процесс будет долгим и изматывающим, но единственно возможным. Но в конце тебя ждут солнечный свет и ясность обретения нового себя.

А внутри давно, еще в десять лет, появилось странное ощущение. Как будто то, что я чувствую, не должно быть. Ощущение, что я не хочу так жить. Будучи подростком, я искренне не понимала, почему взрослые люди вокруг меня так несчастны, но при этом ничего не меняют.

Они каждый день жаловались на жизнь, на судьбу, на страну, на обстоятельства, друг на друга. Почему-то всегда кто-то был виноват: сосед, начальник, кризис, молодежь, «не те времена». Но ни разу я не услышала, чтобы кто-то вслух сказал: «Это я выбираю оставаться в этом», «Это я позволяю с собой так обращаться».

Они предпочитали жаловаться громко, обвинять уверенно, страдать прилюдно, но только не брать на себя ответственность и помогать себе. На самом деле у них было куда больше шансов и возможностей изменить свою жизнь, чем у меня, ребенка. Я не могла сменить свою обстановку. Меня не брали на работу. Я не могла снимать жилье. Я не могла официально решать за себя.

Я не могла даже подать жалобу в полицию. Были постоянные мысли, но мне объяснили: если я обращусь в полицию, меня все равно вернут домой. К отцу. Скажут: «Это семейное», «разберутся», «он все-таки родитель». Я точно понимала: мне здесь нехорошо. А если тебе где-то нехорошо – надо уходить. Бежать, выползать, вытаскивать себя.

Мне совсем не хотелось быть похожей на тех, кто меня окружал.

Алкоголь пили все. Взрослые, потому что иначе, по их словам, было невозможно, потому что уставали, потому что не видели выхода.

Подростки пили потому, что не знали других примеров, потому, что так делали все вокруг с самого детства. Все жили по инерции.

Бедность отражалась не только в холодильнике, но и в самих людях, в их выражениях, в манере говорить и думать.

Она проявлялась в историях, которые они рассказывали, и в мечтах, которых уже почти не оставалось. Бедность была в мыслях, в желаниях, в привычке ограничивать себя, в постоянном внутреннем сжатии и недоверии к жизни. Дефицит был не в еде или одежде, а в эмоциях, в способности мечтать, вере в возможность перемен.

Это был дефицит чувств, смыслов, вдохновения, способности смотреть дальше, чем сегодняшний день, и верить в другое.

Ключевое здесь то, что им так жить-то и не хотелось. В такой жизни нет ничего плохого или осуждаемого. Если тебя все устраивает, ты действительно ощущаешь себя целостным и действительно не хочешь никаких изменений, если чувствуешь себя счастливым в такой среде. Но все их нутро кричало, что они хотели бы другой жизни, но ничего невозможно изменить. Причем это были физически здоровые люди, без ограничений в движении, без тяжелых обстоятельств, которые делали бы перемены недосягаемыми.