Kitabı oxu: «Тигровая лилия»

© Зверь К., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава I

Небо над Ямаррой, белым городом на берегу Эхейского моря, заволокло черными тучами. И все сразу стало серым – и просторные террасы, тянущиеся вдоль скал, как ласточкины гнезда, и многочисленные лестницы, вьющиеся между ними, и стены домов, разогревшиеся на утреннем солнце. Посерели фонтаны, и прозрачная вода превратилась в жидкое серебро, посерели статуи, тянущие руки к заливу, и голубой шелк морской воды превратился в серое рубище нищего.

Этим утром город плакал – и небо плакало вместе с ним.

Сменив повседневные белые одежды на траурные серые, город плакал о семье кожевника Ведхира – истерзанное тело его маленького сына Мехди принесли собиратели фруктов. На рассвете Мехди вместе с другими мальчишками отправился в предгорья; в этот ранний час птицы просыпались и вылетали из гнезд, чтобы напиться росы и набить опустевший за ночь желудок, и ямаррские мальчишки пользовались этим, чтобы набрать яиц. Когда солнце поднялось высоко, все товарищи Мехди вернулись в город, и лишь семья кожевника так и не дождалась своего сына.

А к полудню по Ямарре пронеслась печальная весть: собирательницы фруктов3, возвращавшиеся из леса, наткнулись возле ручья на изувеченный труп ребенка, и только по браслету на левой ноге смогли понять, что перед ними – пропавший Мехди.

Никто из перепуганных женщин не осмелился коснуться тела; один старый Нерим, единственный мужчина, охромевший воин, давным-давно оставивший службу, оказался достаточно крепок духом, чтобы завернуть мертвеца в собственный плащ и отнести в город.

Услышав о случившемся, к дому кожевника сбежались соседи, и вскоре улица огласилась скорбным плачем – громко рыдала Эле, жена кожевника, горько рыдали ее мать и сестры, и другие женщины, собравшиеся возле дома. Мужчины же в большинстве своем угрюмо молчали, старики печально качали головами и перешептывались промеж себя. Испуганные дети жались к матерям, глядя на лежащий на земле сверток, пропитанный кровью.

Словно проникнувшись общим настроем, заплакало и небо – серые тучи роняли скупые слезы на белые камни, и воздух стал гуще и как будто тяжелее. Но дождь все не начинался – небо как будто не торопилось разгонять собравшихся, уважая их горе. Как старый, многоопытный священнослужитель, оно смиренно давало семье кожевника попрощаться с сыном, не давая воли собственным чувствам и не укоряя охваченную отчаянием Эле за те слова, что бросала в небо эта бедная женщина, позабывшая себя от боли и гнева.

– Нужно похоронить его до захода солнца, Ведхир, – проговорил Нерим, коснувшись плеча кожевника. Хромой старик оставался единственным, кто не поддался ни гневу, ни горю, – прослуживший в городской страже многие годы, Нерим повидал достаточно крови, чтобы перестать бояться ее, и достаточно смерти, чтобы разучиться переживать из-за нее. – Мехди умер плохой смертью.

– Разве смерть бывает хорошей? – угрюмо откликнулся Ведхир, оборачиваясь. Нерим покачал головой:

– Не о том сейчас речь, кожевник. Уведи Эле в дом и взгляни на тело как следует.

Ведхир открыл рот, словно собираясь возразить, но осекся под холодным взглядом старого воина и отошел прочь, раздавая указания старшим сыновьям. С большим трудом обоим юношам удалось оторвать убитую горем мать от тела младшего сына. Эле долго не соглашалась уходить, но, наконец, матери и сестрам удалось уговорить ее покинуть крыльцо. Когда женщины скрылись в лавке, Нерим подошел к свертку и аккуратно развернул окровавленное полотно.

Толпа испуганно охнула, понеслись, как шелест листьев на ветру, тревожные шепотки. Одна из соседок, вскрикнув, лишилась чувств.

Ведхир опустился на корточки возле трупа, рассматривая рваные раны, и отцовское горе в его темных глазах ненадолго уступило место профессиональному интересу кожевника.

– Такие раны не нанести ножом, – сказал он негромко. – Скорее всего, Мехди задрали дикие звери, – полувопросительно-полуутвердительно добавил он, с надеждой оглядываясь на стоящего рядом Нерима. Старик не стал приседать – мешала хромая нога – и лишь снова покачал головой.

– Точно такие же раны были на теле Керо, – ответил Нерим. – И у Хеди, и у Семира. Тот, кто убил их всех, убил и твоего сына, Ведхир Веренди.

Толпа зашепталась снова – уже громче и раздраженнее. И все чаще на разные лады звучало слово «демоны».

– Хеди умерла, упав со скалы, – возразил Ведхир.

– Так нам сказала Первая мать, – подал голос один из стоявших рядом соседей, широкоплечий плотник. – Мол, Хеди упала со скалы, и ее тело изувечили падальщики.

– Смерть Керо свалили на разбойников, – добавил второй, молодой и загорелый рыботорговец. – Якобы они напали на него по дороге в лес и убили, не найдя в кармане ни одной монетки.

– А сын несчастной Амиры как будто свалился с лошади, взбрыкнувшей после того, как ей под ноги подвернулась змея! – воскликнула одна из оставшихся женщин, пышнотелая ткачиха. – Вот только отчего же тогда труп бедолаги Семира выглядел так же, как тело маленького Мехди?!

– Демоны убивают наших сыновей и дочерей, а Первая мать закрывает на это глаза! – крикнул кто-то.

– Значит, следует заставить ее открыть их, – хмуро заявил Ведхир, поднимаясь на ноги. – Если Первой матери не хватает духу взглянуть на то, что происходит у нее под носом, пусть не закрывает глаза тем, кто достаточно смел, чтобы смотреть и видеть.

– Первая мать все видит, Ведхир, – негромко проговорил Нерим.

– Первая мать смотрит на город сверху, Нерим, – ответил кожевник. – Она не смотрит на отдельных людей, и ей нет дела до горя одного или двух горожан.

– Она смотрит на нас. И видит твое горе.

– Тогда почему же она глуха к нашим словам? – раздраженно вскинулся Ведхир. Скорбь и гнев плескались в его душе, как морские волны, ища малейший зазор в каменной стене выдержки, чтобы вырваться наружу и обрушиться на тех, кто не успеет спастись. Слова старого калеки бились об эту стену с другой стороны, как камни, что бросают из шалости в ограду бычьего загона глупые мальчишки, и Ведхир уже набрал воздуха в грудь, чтобы выплеснуть злость и боль на голову бывшего стражника, – и осекся, наткнувшись на холодный, спокойный взгляд.

– Обернись и спроси ее сам, кожевник. – Нерим указал глазами ему за плечо.

Ведхир оглянулся и, отшатнувшись, отступил на шаг. Расступилась и притихшая толпа, освобождая пространство вокруг невысокой, крепко сбитой пожилой женщины с белоснежной косой, спускавшейся ниже пояса. Лишь трое человек остались стоять подле нее – разного роста, но в одинаковом облачении, похожем на одежды скальных охотников, пыльно-серого цвета – такого же, как тени на белых камнях.

Старая Руйо, Первая мать Ямарры, управлявшая городом с того самого дня, как был заложен его первый камень, – как давно она стояла на площади, глядя на собравшихся, как долго она слушала их гневные речи?

Когда люди расступились, на лице Руйо не дрогнул ни один мускул. Она лишь подняла руку, шевельнув пальцами, и один из «серых» подошел к свертку и присел на корточки, разглядывая убитого мальчика.

– Первая мать. – Ведхир поклонился с достаточной почтительностью, чтобы его жест не выглядел как оскорбление, однако его тон был далек от почтительного так же, как портовые ярусы города – от торговых ворот. – Ты пришла сюда без повязки на глазах, а значит, не нуждаешься в пояснениях.

– Я стара, но мои глаза еще видят, Ведхир Веренди. – Руйо кивнула.

– В пояснениях нуждаемся мы, Первая мать, – кожевник обвел рукой собравшихся. – Сколько еще слез должны пролить ямаррские матери, чтобы твое сердце дрогнуло? Как долго демоны будут убивать наших детей, прежде чем до Птичьей скалы долетят наши крики?

– На Птичьей скале всё слышат, Ведхир, – спокойно ответила Руйо, глядя кожевнику в глаза. – Мое сердце болит с того дня, как от когтей демонов погиб первый ямаррец.

– Тогда почему вы не ищете средства извести напасть?! – воскликнул торговец рыбой.

– Кто говорит, что мы не ищем, Ясул? – Руйо обернулась. – Птичья скала тратит немало сил и средств, чтобы найти способ избавить город от опасности. Но у нас слишком мало сведений.

– У нас есть четыре трупа! – крикнула ткачиха.

– Верно, – кивнула Руйо. – Но четыре трупа – это всё, что у нас есть. На них всех – одинаковые раны, но стали ли они причиной смертей или кто-то поживился свежим мясом уже после? Если однажды поутру садовник увидит, что ветви яблонь сломаны, кого ему следует проклинать? Сильный ветер, налетевший с моря, соседа, решившего поживиться плодами, или посланника, что остановился у колодца попить воды и не заметил, что его кобыла надумала подкрепиться спелым яблоком? Садовник проклянет ветер – и ветер опрокинет чужую лодку, садовник проклянет соседа – и семью того унесет болезнь, садовник проклянет посланника – и лошадь под ним оступится и сломает ногу; и что будет делать этот человек потом, если окажется, что ветви сломались сами, не выдержав тяжести яблок? Не имея достаточно сведений, я не хочу пускать ложные слухи. То, что говорят на Птичьей скале по поводу предыдущих смертей, – это то, что мы знаем наверняка. Мы могли бы найти сотни виновных по своему усмотрению, но какой от этого прок? Если назначить виновными разбойников, вы начнете подозревать всякого, кто прибывает в город по торговым делам. Если назначить виновными диких зверей, вы начнете истреблять их без счета. Если назначить виновными демонов, вы начнете истреблять всех, кто покажется вам одержимым. Кто поручится, что в погоне за демонами не пострадают невиновные? Кто поручится, что сердца горожан настолько чисты, что никто не назовет «демоном» старого должника или давнего обидчика?

Люди зашептались, переглядываясь. Никто не желал сознаваться в том, что слова Первой матери отозвались в его душе, но всякий ждал, что кто-то другой сознается в этом.

– Я живу на этом свете достаточно долго, – Руйо обвела глазами собравшихся, – и повидала достаточно разъяренных толп. Я не дам ямаррцам резать друг другу глотки, пока мы тщетно гоняемся за тенями, убивающими наших детей. Мы ищем, Ведхир. – Она перевела взгляд на кожевника. – Мы ищем. И мы найдем. Твой сын, как и все прочие, будет отмщен. А пока похорони мальчика как положено. – Вытащив из кармана кошель, туго набитый деньгами, Руйо протянула его Ведхиру.

Кожевник раздраженно вздохнул, но спорить не стал. Слова Первой матери остудили самые горячие головы, но раздражение толпы теперь напоминало похлебку в котле, переставленном на тлеющие угли: перестав выкипать, она, тем не менее, не остыла до конца и грозила вскипеть снова, если случайный ветерок раздует эти угли как следует. Повисшая тишина не принесла облегчения – сгустившийся воздух давил на плечи, и в безмолвии его тяжесть ощущалась особенно остро.

Забрав кошель, Ведхир подошел к свертку, угрюмо зыркнув на сидящего на корточках охотника. Тот, почувствовав чужое присутствие, оглянулся, придерживая капюшон, и поспешно встал, отступая на пару шагов. Сунув кошель за пазуху, кожевник начал заворачивать труп в ткань. Кое-кто из мужчин принялся помогать, кто-то, напротив, отошел в сторону, не желая мешать, оставшиеся не у дел зеваки мялись на месте, беспокойно переглядываясь и не понимая, уходить им или оставаться. Слова Руйо заставили каждого усомниться в себе, но никто не знал, как доказать другим чистоту собственной души. Горе Ведхира разделяли многие, но никто не знал, как помочь ему. Близость смерти, рыщущей вокруг города, наполняла сердца страхом, но никто не знал, как спастись от беды.

Это бессилие злило, терзало, требовало выхода. Как изголодавшийся зверь, оно металось над улицей, ища поживы, силясь найти кого-нибудь, кого можно было бы назвать виновным, но тщетно – Первая мать исчезла в толпе так же тихо и незаметно, как и появилась, и три ее серые тени сгинули вместе с ней.

– Первая мать надеется заткнуть наши рты золотом, – рыботорговец Ясул не выдержал первым, озвучив витавшую в воздухе мысль. – Будто бы золотая пробка в состоянии закупорить сосуд истины! Она говорит, что на Птичьей скале слышат наши голоса, – но, похоже, ямаррские власти не больно-то желают их слушать!

Его возмущение никто не стал поддерживать вслух, но многие откликнулись согласным ворчанием. Ощутив поддержку, Ясул уже набрал воздуха в грудь, но тут его плеча коснулась сухая рука старого Нерима.

– Остынь, Ясул-нэ, – негромко велел калека. – Первая мать во много раз старше тебя. Она старше нас всех. Она уже была стара еще в те дни, когда я мальчишкой ступил на причал Ямарры. Она повидала многое – куда больше, чем ты или я. Утихомирь свое сердце, пока от его жара не сварилась рыба в твоих бочках. Не стоит одному повышать голос там, где прочие молчат, объятые скорбью. – Нерим указал глазами на дом Ведхира, откуда доносились негромкий плач и приглушенные голоса, – семья кожевника готовилась к похоронам младшего сына.

Ясул раздраженно дернул плечом, сбрасывая чужую руку, и, сплюнув, зашагал прочь. Сверху послышался недовольный рокот надвигающейся бури, и сомневающиеся зеваки начали расходиться, торопясь успеть домой до того, как начнется ливень. Некоторые поднялись в дом Ведхира, решившись предложить помощь – а может, и надеясь урвать кусочек на поминальной трапезе.

Нерим взглянул на небо и усмехнулся ему, как давнему другу.

– Вот бы еще на пару минуточек хватило твоего терпения, – проговорил он негромко, – чтобы хромой старик успел добраться до своей лачуги!

Над крышами сверкнуло. Нерим постоял, прислушиваясь, – гром донесся не сразу. Подсчитав что-то в уме, старик удовлетворенно кивнул.

– Успею.

И, усмехнувшись, поковылял вниз по улице.

Глава II

Дождь накрыл бухту прозрачно-серой пеленой, и белые камни, промокнув, потемнели до светло-серых. С крытой галереи, протянувшейся на нижнем ярусе Птичьей скалы, Ямарра напоминала старую ритуальную чашу, вырезанную из камня и когда-то покрытую росписью, но теперь облупившуюся и растерявшую былую красоту. Цветные крыши домов и торговые навесы, паруса рыбацких лодок, пережидавших непогоду у пирса, сады, разбитые на крышах и площадках, – все это сквозь дождь казалось мешаниной цветных пятен, расплывшихся фресками на серых скалах.

Когда-то Птичья скала служила домом лишь многочисленным пернатым, ловившим мошкару в воздухе и рыбу в прибрежных волнах, и, даже после того как здесь появились люди, птицы не сдали своих позиций, продолжая вить гнезда на крышах административных зданий, лепить их на стенах и балконах, прятать в каменных корзинах в руках у статуй рыбаков и виноградарей. Даже сейчас их звонкие голоса перекрывали шум дождя, предвещая скорое возвращение солнца.

Точно так же облепляли каменные стены бухты дома и рынки, склады и лавки, лечебницы и молельни Ямарры – по мере того как город разрастался, обтесывались и отвесные скалы, спускающиеся к самой воде; за годы существования Ямарра, как побеги плюща, поднялась от узкого каменного пляжа до самого верха, отвоевывая ярус за ярусом, и постепенно каменный колодец превратился в огромный амфитеатр, где в самом низу тянулись торговые и рыбацкие причалы, а на самом верху выросли ряды торговых складов, постоялых дворов для прибывающих купцов и целый улей чиновничьих контор, где оценивали и взвешивали, меняли и оставляли в залог, собирали подати и выдавали разрешения.

Птичья скала располагалась на левом краю скальной гряды, окружавшей бухту, – острый выступ, как огромный язык, выдавался вперед, нависая над проливом. На самом краю возвышалась безликая каменная фигура, протягивающая руки к морю, словно приветствуя прибывающие суда. По ночам в ее ладонях вспыхивало яркое пламя – маяк для тех, кто приплывал в Ямарру после захода солнца.

Отсюда, сверху, в ясную погоду можно было разглядеть то, что лежало дальше каменной стены, защищающей верхние подступы к городу, – горы, окутанные зеленью лесов, широкие торговые тракты и дальние пастбища. Сейчас все это скрывала мутная завеса дождя, позволявшая увидеть разве что противоположный край бухты.

У самого начала галереи Руйо остановилась, оглянувшись на сопровождавших ее стражей в серых одеждах.

– Неид, передай Старшей тени весть о смерти Мехди Веренди, – велела она. – Саив, сообщи в казначейство о том, что Первая мать оплатила его похороны. Пусть не тратят бумагу понапрасну.

Тени поклонились и направились дальше по лестнице, на верхние ярусы. Как только они скрылись за поворотом, Руйо перевела взгляд на оставшуюся тень и кивнула в сторону галереи:

– Идем, Джемайя. Расскажи мне, что ты успела разглядеть, пока зажившаяся на этом свете старуха остужала дурные головы.

Не дожидаясь ответа, Первая мать направилась вперед. Тень стащила капюшон, обнажая молодое лицо, встряхнула головой, высвобождая темно-каштановую косу, залоснившуюся под тканью от сырости. Откинув косу за спину, Джемайя поспешно догнала Руйо и сбавила шаг, подстраиваясь под чужую походку.

– Не так уж много, матушка, – сообщила девушка, все еще поправляя капюшон, не желавший лежать на плечах ровно. – А если отбросить все то, что мы уже знаем, – то и вовсе ничего.

– Совсем ничего? – спокойно уточнила Руйо.

– Ничего нового. Те же раны, те же когти.

– Суть повторяющейся новости в том, что она повторяется, – задумчиво проговорила Первая мать, глядя на бухту. – Если раз за разом тебе приходит письмо с одними и теми же словами, значит, вся суть его в том, чтобы ты прочитал его.

– Истинно так, матушка. Но я не думаю, что простых ямаррцев удовлетворит такой ответ. – Джемайя повернулась и взглянула в ту же сторону. Дождь лил все сильнее, водяная завеса из прозрачно-серой стала мутно-белой, и лишь самые яркие пятна по-прежнему угадывались сквозь нее.

– Другого у нас для них нет. – Руйо вздохнула. – По-прежнему нет.

– Тени делают все, что в их силах. – Джемайя качнула головой. – Стражи на входах в город предупреждены, все чиновничьи конторы держат уши торчком, а глаза – широко раскрытыми, поступающие сведения прочесывают даже не сетями – их уже процеживают сквозь ткань, как лекари – колодезную воду. Но ни один из обозов, приходящих в Ямарру, пока не привез никакой ценной информации.

– И ни одного трупа?

– Трупов хватало, – ответила Джемайя. – В город привозили как минимум троих: двое убитых – на один из обозов напали разбойники, – и одного, скончавшегося от застарелой болезни. На днях прибыл один искалеченный, нуждавшийся в помощи лекарей. Он свалился с лошади, как Семир, но на его теле не было ран от когтей, да и у произошедшего хватало свидетелей. Это был один из посыльных, чья лошадь на полном скаку споткнулась, потеряв подкову. Паренек вылетел из седла и сильно расшибся, ему оказали помощь на месте и привезли в Ямарру на одной из телег. У него сломано несколько костей, но умирать он, насколько я знаю, не намерен. – Девушка невесело усмехнулась.

– Значит, демоны убивают только ямаррцев… – Руйо прищурилась, вглядываясь в белую пелену.

– Пока что, – ввернула Джемайя, и Первая мать, не оглядываясь, кивнула.

– Пока что. В каком-то смысле это нам на руку. Если демоны убьют кого-то из пришлых, вести об их смерти могут разойтись далеко. Торговля пострадает, а нам это ни к чему. Зима по всем приметам обещает быть тяжелой, и городские зернохранилища должны заполниться доверху.

Джемайя едва заметно нахмурилась. Торговля всегда имела для Ямарры первостепенное значение. По сути, торговля служила единственным источником дохода для обитателей бухты – весь их огромный, многолюдный город на самом деле никогда не был городом в прямом смысле слова.

В те дни, когда ямаррская бухта носила другое имя, она служила пристанищем лишь мелким контрабандистам. Закрытая со всех сторон, она становилась идеальным убежищем – пара естественных гротов, где ныне располагались ремонтные доки для мелких лодок, использовалась в качестве схронов для ценных грузов; узкий каменный пляж позволял проводить обмен и переговоры на нейтральной территории, а не на палубе чужого корабля, где могла ждать засада; обгрызенные ветром, облизанные морскими волнами скалы обеспечивали сложный, но вполне преодолимый подъем наверх, в заросли, где можно было набрать пресной воды, раздобыть свежих фруктов и дичи.

Затем в бухту приплыли чужаки из дальних краев. И избрав это место своим новым домом, они принялись обживать и обустраивать его – полудикий пляж превратился в крупный порт, вокруг которого наросли дома, склады, меняльные лавки и рынки, лечебницы и постоялые дворы. Через леса и предгорья к отдаленным городам потянулись дороги, обросшие мытными дворами и казармами наемной охраны. Ямарра стала местом торговли и обмена, встреч и переговоров, но при этом не имела ни собственных шахт, ни достаточного количества полей, ни пастбищ, чтобы обеспечивать народ хлебом и мясом. Новости отсюда разносились как перелетные птицы – быстро и во все края, и по суше, и по морю, – и в Ямарре, как нигде, знали цену слухам и репутации. Даже самый маленький грязный слух мог обрубить крупный торговый канал.

А уж слухи о том, что в Ямарре завелся демон…

Джемайя задумчиво прикусила нижнюю губу, вспоминая о тех речах, что звучали возле дома кожевника.

«Кто поручится, что в погоне за демонами не пострадают невиновные? Кто поручится, что сердца горожан настолько чисты, что никто не назовет “демоном” старого должника или давнего обидчика?»

Сюда, в Ямарру, прибывали караваны из самых разных земель. Первая мать никому не делала поблажек, но никогда не вмешивалась в чужие разногласия – до тех пор, пока это не касалось ее города. Здесь, на суше, могли мирно побеседовать те, кто начал бы стрелять друг в друга при встрече в море. Такой возможностью разрешать возникающие разногласия периодически пользовались не только торговые кланы – иногда в переговорных залах Ямарры под видом купцов и курьеров встречались посланники тех или иных властей, пиратские главари и старейшины далеких островов.

Обвинить давнего недруга в том, что именно он привез в Ямарру демона, чтобы посеять хаос на улицах благословенного города и лишить противников места для торговли и переговоров, получить возможность невозбранно обмакнуть руки в его кровь и прослыть не злодеем, а героем, не давшим всем сторонам начать подозревать друг друга и тем самым предотвратившим масштабную торговую войну, грозящую перерасти в войну настоящую… От такого соблазна не откажется ни один человек, хоть сколько-нибудь сведущий в искусстве дипломатии.

Эту проблему следовало решать самостоятельно – и решать как можно скорее, пока слухи еще удается контролировать. Не каждую глотку получится заткнуть золотом, не до каждого сердца можно достучаться мудрыми словами…

Чтобы поймать одну тень, требовалась другая. Но даже они, Тени Первой матери, глаза, уши и руки старой Руйо, облаченные в серое стражи городского порядка, раз за разом оказывались бессильны. Всякий раз, когда обнаруживали очередной труп, установить причину смерти наверняка не удавалось.

Первый убитый, плетельщик корзин Керо, отправился в заросли за лозой – его изодранное тело нашли возле дороги, у самого леса, но тогда следы огромных когтей свалили на диких зверей. Ямаррские охотники вместе с Тенями трое суток прочесывали округу, но не сумели найти никаких следов и в конечном итоге сошлись на том, что потревоженное плетельщиком животное, кем бы оно ни было, предпочло убраться подальше.

Второй убитой стала Хеди, собирательница фруктов, отправившаяся вместе с подругами на свой нехитрый промысел в предгорья. Хеди ушла далеко, и остальные собирательницы, услышав в чаще рык, перепугались и вернулись в Ямарру без нее – а городские стражи, отправившиеся в указанное место, обнаружили тело девушки под скальным выступом. Все указывало на то, что Хеди сорвалась, испугавшись чего-то или кого-то, и уже была мертва к тому времени, когда ее мясом решили полакомиться. Была ли это та же тварь, что напугала ее, или просто какой-то падальщик, оказавшийся поблизости, – этого не мог сказать никто.

Третьей жертвой стал молодой Семир, мальчишка-посыльный, доставлявший срочные письма на своей кобылке. Он погиб совсем недалеко от города – на Семира и его кобылку наткнулся другой курьер, выехавший из Ямарры на рассвете той же дорогой. Лошадь обглодали до самых костей, Семира изрядно исклевали птицы-падальщики, так что понять, что произошло, практически не удавалось – может быть, кобылка Семира упала, сломав ногу, а мальчишка, вылетев из седла, разбил голову, и уже после, пока оба еще не успели остыть, на нежданный пир слетелись стервятники. А может быть, кто-то убил их обоих, чтобы письмо, скрытое в почтовой сумке, не добралось до адресата.

А может быть, демону снова захотелось крови.

Что произошло на ямаррской дороге перед рассветом, ведали только небо, облака и птицы. Но небо молчало, облака слишком быстро улетали дальше, а птицы, хоть и кричали во всю глотку, не владели человеческой речью.

А теперь погиб маленький Мехди Веренди. На нем хватало царапин, висок был разбит, и, если бы не следы тех же самых когтей, угадывавшихся на изъеденном теле, могло бы показаться, что юный собиратель птичьих яиц опрометчиво полез на высокое дерево, приметив очередное гнездо, сорвался и упал, став такой же добычей падальщиков, как Хеди.

Но если это были дикие звери – или птицы, – то вели они себя слишком разумно, оказываясь рядом с умирающим еще до того, как тот успевал остыть, выбирая жертву так, чтобы момент ее смерти никто не видел, оказываясь то в лесу, то на дороге, то вдали от города, то непосредственно рядом… У всякого зверя и птицы есть территория, которую он считает своей. Если тварь одна, она не стала бы перемещаться так часто и так далеко. Если их много – кто-нибудь бы уже наткнулся на следы их существования. Но даже скальные охотники, самые отчаянные из ловцов, уходившие высоко в горы в поисках самой редкой и ценной добычи, не находили ничего странного и подозрительного.

Где оно могло прятаться? Как оно могло выглядеть? Почему оно терзало своих жертв когтями, словно те отчаянно сопротивлялись перед смертью? А если оно пожирало их уже после смерти, то к чему эти раны? Судя по следам зубов, существу не требовались дополнительные меры, чтобы разделаться с кобыльей тушей, а лошадиные жилы и шкура куда прочнее, чем человеческие…

– О чем шепчутся в Сером углу? – спросила Руйо, и Джемайя вздрогнула и оглянулась, сообразив, что ее молчание тянется уже неуместно долго.

«Серым углом» обитатели города называли самое затененное место в саду, куда никогда не заглядывало солнце, и белый камень круглый год казался серым. По поверьям, в таком углу пережидали солнечные дни ночные тени. «В каждом саду свой серый угол», – говорили ямаррцы, имея в виду: «в каждой семье свои секреты».

Серым углом Ямарры называли небольшое двухэтажное здание, прячущееся среди каменных выступов на дальнем краю Птичьей скалы – здесь обитали и обучались Тени Первой матери, здесь же хранились самые важные городские секреты, и сюда, в первую очередь, стекались самые важные слухи. Судьбы города решались не в чиновничьих конторах административных ярусов, а именно здесь, в месте, куда не проникали лучи солнца.

– О разном, матушка, – ответила Джемайя. – Мнения о том, что делать дальше, расходятся. Старшая тень предлагает решительные меры – например, провести полномасштабную облаву в самом городе.

Руйо усмехнулась и покачала головой, улыбнувшись устало и ласково, как пожилая мать великовозрастного сына, услышавшая о том, что он все еще способен на детские шалости.

– Каким образом Дейем предполагает выкурить демона из укрытия, не поднимая лишнего шума?

– Как заставить людей ничего не слышать и не видеть в ночь большой луны? – Джемайя усмехнулась в ответ. – Несколько дней перед этим утомлять их шумом и зрелищами. Дейем предлагает устроить праздничное шествие через весь город, привлекая лекарей и жрецов, чтобы собрать как можно больше зевак, и под прикрытием театрализованных представлений в честь богов здоровья и удачи провести ритуалы, способные открыть местонахождение демонов.

Улыбка Руйо слегка померкла. Первая мать покачала головой и снова взглянула на город.

– По-настоящему отчаянный план. Вполне в духе Дейема. Он всегда отличался горячим сердцем и не менее горячей головой. Пришлось выдать ему двойную порцию ответственности, чтобы он хоть немного научился усмирять свои порывы, и теперь я чувствую себя так, будто навешала на лапы горного орла железных грузил, чтобы хоть как-то удержать его от попыток долететь до солнца. Много ли Теней отбрасывает то же пламя, что и Старшую?

– Не так уж и много, матушка, – созналась Джемайя. – Затею Дейема поддерживают лишь самые юные – те, кто тяготится бессилием и бездействием, и горят жаждой действий – действий вообще, а не каких-то конкретных. Опытные же Тени полагают, что лишний шум в этом деле неуместен – слишком велик риск, что шума окажется слишком много и он долетит до ненужных ушей. Это приводит к спорам о том, до каких пределов стоит уповать на помощь богов.

Руйо вздохнула.

– Кажется, следует навестить Серый угол и напомнить некоторым Теням о том, что боги – любые боги – никогда не дают прямых ответов и никогда не оказывают помощь напрямую. Они могут вытащить из твоего кармана монету, чтобы, наклонившись поднять ее, ты заметил камень, лежащий на дороге, и не споткнулся. Они могут подбросить тебе под ноги удобную палочку, чтобы вытащить упавшее в трещину кольцо, дорогое твоему сердцу. Но не их вина, если ты не услышал звон выпавшей монетки и не сообразил оглядеться по сторонам в поисках подходящего инструмента. Если боги желают помочь нам в этой охоте, значит, оставляют подсказки, которых мы не видим. А если их не трогают слезы и мольбы тех, чьих родных убивают неведомые твари, – вряд ли их тронет дорогостоящий и многолюдный ритуал. Я прожила на этом свете не так много лет, чтобы постичь ход мыслей богов до конца, но достаточно, чтобы приблизиться к его пониманию. А что думаешь ты, Джемайя?

– О затее Старшей тени? – Девушка вопросительно склонила голову набок.

– О том, как поступить дальше.

– Мою тень отбрасывает то же пламя, что и вашу, матушка. Не имея точных сведений, мы не сумеем продумать облаву как следует. Может быть, демон глуп и шум спугнет его. Может быть, он умен и сумеет разгадать замысел – и затаится еще больше. А может быть, и вовсе нет никакого демона, но тот, кто наносит эти раны, окажется в толпе зевак, и кто-то еще пострадает от его рук. Можно гадать до тех пор, пока луна не утонет в море¹, можно подозревать весь мир – пока у нас нет ничего, что позволило бы заподозрить кого-то конкретного.

Руйо снова кивнула, словно ожидала услышать именно такой ответ.

– Ты уже знаешь, где следует искать дальше?

– Не совсем, матушка. Но я знаю того, кто сможет подсказать мне нужное место.

Первая мать прищурилась, всматриваясь в завесу дождя: ливень постепенно утихал, мутный белесый покров становился все прозрачнее, и цветных пятен на противоположном краю бухты стало как будто бы больше. Зеленые полосы растительности, кажущиеся в грозовом полумраке синевато-серыми, теперь проступали отчетливее, к холодным сизым оттенкам мокрого камня добавились теплые бежевые. Поблекшая под налетевшей бурей, Ямарра проступала снова, как морская тварь, сливающаяся с валунами при приближении хищника и становящаяся видимой, когда опасность уходила прочь.

Несколько мгновений Руйо смотрела на разноцветные пятна, словно выискивая глазами дом того, о ком говорила Джемайя. Затем медленно кивнула:

– Хорошо. Можешь идти – буря скоро пройдет.

Джемайя коротко поклонилась и, развернувшись, зашагала обратно по галерее к лестнице. Руйо проводила ее взглядом и снова посмотрела на Ямарру – и теперь в глазах Первой матери не осталось ни капли спокойного тепла, лишь холодное беспокойство.

Глава III

Город, зажмуривший окна от брызг дождя, поджавший навесы, спасаясь от ветра, теперь снова распахнул веки ставен, расправил крылья шатров, раскрылся навстречу выглянувшему солнцу, высушивая промокшее оперение.

Несмотря на сильный ливень, луж под ногами почти не осталось – вода не задерживалась на каменных мостовых, уходя вниз по затейливой системе сточных канавок, направлявших влагу в сады на крышах и палисадники на улицах. Паутина стоков служила своего рода кровеносными сосудами, соединявшими ярусы; влага, накапливавшаяся на верхнем уровне, стекала на нижний, и так до самого моря – городские уровни подпитывали друг друга, превращаясь в единое целое. Лишь после сильных ливней – таких, как сегодня, – на улицах оставались широкие, мелкие лужи, прогревавшиеся на солнце, и в них с одинаковым удовольствием плескались и птицы, и ямаррская ребятня.

Воздух недолго пробыл свежим и прохладным – выглянувшее солнце принялось высушивать промокшие камни, и улицы окутало влажное тепло, превращая их в бани.

Одежда мигом начала казаться тяжелее, коса неприятно липла к вспотевшей шее, и Джемайя стащила капюшон, встряхивая головой в тщетной попытке проветрить сопревшие волосы. Если на нижних ярусах, куда уже не доставали лучи опускающегося солнца, царила сырая, пахнущая морем прохлада, то здесь, на срединных уровнях, где располагалась большая часть жилых домов, оставалось уповать лишь на прилетающий с залива ветер. Но ветер, как назло, утих, и в воздухе повисла целая смесь запахов: мокрых цветов и сырых тканей, благовоний и жареной рыбы, влажной земли и застоявшихся водорослей.

А вскоре все прочие ароматы перебило зловоние сточных вод. Джемайя, поморщившись, огляделась, выискивая источник запаха. Так и есть – потоки воды повредили сточную трубу, проходящую между двух домов; по всей видимости, этот участок находился в процессе ремонта, часть капитальных стоков заменили временными, и под напором дождевой воды труба сместилась. Нечистоты разлились по земле, а дождь лишь разогнал их еще дальше. Обитателям нижних ярусов оставалось лишь посочувствовать – загрязненная дождевая вода дойдет до моря достаточно быстро, но за время своего путешествия успеет доставить немало неприятных минут тем, чьи дома окажутся возле ливневых стоков. Между тем оставшаяся зловонная лужа быстро просыхала на солнце, источая немыслимый запах, заставлявший прохожих морщиться и не позволявший обитателям соседних домов открыть окна после дождя.

Возле поврежденной трубы ковырялось несколько рабочих-навозников в одеждах из грубой и плотной ткани. Джемайя едва заметно нахмурилась, качнув головой. Все работающие на улицах «навозники» так или иначе заслуживали своей участи, но сейчас их вид вызывал у девушки некоторую жалость. Плотная ткань их одежд, провощенная для лучшей защиты, пропитанные уксусом тряпки, закрывавшие их лица, – в жарком и влажном воздухе такое облачение превращалось в инструмент пытки.

Джемайя уже почти миновала зловонное место, когда навстречу ей попалась пара молодых женщин. Одна из них несла корзину душистых трав, вторая укачивала на ходу ребенка, примотанного к ее груди расшитым платком. Терзаемые запахом, обе ямаррки точно так же оглянулись, выискивая его причину, и Джемайе пришлось посторониться, уступая им дорогу.

Молодая мать, заметив краем глаза вероятную помеху, вовремя обернулась, чтобы не столкнуться с попавшейся на пути Тенью.

Джемайя успела заметить, как покосились на нее обе женщины – точно с таким же презрением, с каким смотрели на «навозников», – и как мать инстинктивно прижала к себе покрепче дитя, словно закрывая от опасности. Однако Джемайя не стала ни обращать на это внимания, ни ускорять шаг, смиренно избавляя горожанок от своего общества.

Она уже давно избавилась от подобных слабостей.

Со стороны бухты налетел свежий ветерок. Ему достало силы, чтобы добраться до срединных уровней, так что он унес зловоние прочь, заменив морской солью, запахом свежей рыбы, просмоленной древесины и совсем чуть-чуть – сушеными травами.

Хмурая морщинка между бровей Джемайи разгладилась – аромат сушеных трав говорил о том, что нужный ей дом уже был совсем рядом.

Жилище того, с кем ей предстояло повидаться, и в хорошую погоду можно было легко отыскать по терпкому запаху душистых трав, сушеных веток и перепревших листьев, сушеных, жженых и сваренных. И даже сейчас, когда воздух насытился влагой, связки трав и цветов болтались под навесом у входа, распространяя резкий, сладковатый запах.

Хозяин дома отыскался тут же – устроившись на узкой лавочке возле крыльца, неловко вытянув одну ногу, он грелся на солнце, жмурясь, как кот, и подставляя теплым лучам обветренное, морщинистое лицо.

Старик не шелохнулся, даже когда Джемайя подошла совсем близко. Несколько мгновений девушка стояла неподвижно, из вежливости дожидаясь, когда он обратит на нее внимание. Но молчание затягивалось, и Джемайя учтиво поклонилась первой:

– Приветствую тебя, достопочтенный Нерим Керемар, да будут дни твои долгими и полными солнца.

– Этот старый калека мог претендовать на звание «достопочтенного» лишь в те дни, когда носил серое и Первая мать звала его своей тенью, – откликнулся хозяин, не открывая глаз. – Сейчас он всего лишь немощный старик, непригодный ни к какому стоящему делу. Поздоровайся нормально.

Джемайя усмехнулась:

– Здравствуй, Нерим-нэ.

– И тебе привет, охотница, – улыбнулся в ответ Нерим, наконец открывая глаза, и выпрямился, усаживаясь поудобнее. – Пришла пополнить свои запасы бальзамов?

– Нет, – Джемайя качнула головой, – бальзамы мне пока ни к чему.

– Ну, раз тебе не нужен бальзам для тела, значит, ты ищешь бальзама для души, – заключил Нерим и похлопал рукой по лавке. – Присядь. Ты ведь пришла спросить о том, где я нашел сына Ведхира Веренди, не так ли?

– Именно так. – Джемайя осторожно, чтобы не задеть подвешенные пучки трав, присела рядом.

В дни своей юности Нерим Керемар носил серое так же, как теперь Джемайя, и был такими же глазами, ушами и, при необходимости, руками Первой матери. Чужак, в далеком детстве тайком приплывший в Ямарру на одном из торговых судов, он оказался на улице, промышляя мелким воровством. В Серый угол Нерим угодил тем же путем, каким туда попадали и прочие Тени: мальчишка-беспризорник, сирота, не нужный никому настолько, чтобы обрести новый дом, но слишком толковый, чтобы прозябать на нижних ярусах, он привлек внимание Первой матери – и Первая мать назвала его собственным сыном так же, как называла детьми всех, кто приходил в Серый угол.

Нерим долгие годы пробыл Тенью, прежде чем получил серьезные раны в одной из стычек с разбойниками. Ходили слухи, что под видом обычных бандитов на торговый караван, везший ценные грузы, напали наемники одного из крупных торговых чинов, пытавшегося таким образом сорвать важную сделку своего конкурента с властями Ямарры. Что произошло в ту ночь на горной дороге на самом деле, знали немногие – но та стычка лишила Нерима пары пальцев на левой руке, зато оставила взамен искалеченную ногу и шрам на лбу, рассекавший надвое левую бровь. Однако она не отняла у Нерима знания и накопленный опыт, так что командование Серого угла предлагало ему остаться в качестве помощника и наставника для молодых теней.

Однако Нерим был непреклонен.

– Хромая тень оскорбляет предмет, который ее отбрасывает, – говорил он. – Так что пришла пора этой старой ящерице выползти из теней на солнышко.

Поселившись на одном из срединных уровней, Нерим присоединился к собирателям фруктов – обычно этой работой занимались молодые женщины и старики, которым не хватало сил и храбрости лазать по деревьям и скалам за птичьими яйцами и дикими ягодами. Он посвятил свои дни сбору и заготовке целебных трав и варке различных бальзамов и мазей – тех, что использовали охотники, чтобы скрыть запах и защититься от мошкары; тех, что использовали лекари, чтобы облегчить боль и прояснить сознание, и даже тех, что обычно не продавались в открытую. Последние зелья дозволялось использовать лишь тем, кто получал особое разрешение, – старшим лекарям, высшим жрецам, а еще – Теням Первой матери. Может быть, Нерим и продавал их кому-то еще в обход клятв и разрешений, но прямых доказательств тому не было.

Джемайе не верилось, что Нерим мог бы злоупотреблять доверием Первой матери так сильно – достаточно и того, что она позволила ему унести из Серого угла полную голову рецептов и варить по ним снадобья для рядовых ямаррцев. Этого уже хватало, чтобы заработать на кусок хлеба и намазать этот кусок медом – к чему старому калеке излишняя алчность, если золото не срастит хромую ногу и не вырастит новые пальцы?

Зато девушка ничуть не сомневалась в другом – Нерим Керемар, умевший читать следы и готовить засады, мог увидеть то, что проглядели бы простые обыватели. Он знал, куда смотреть, а потому наверняка понял и запомнил больше, чем прочие собиратели фруктов, к тому же изрядно перепуганные зрелищем изувеченного трупа. А если учесть, что сильный ливень смыл большую часть следов, оставалось лишь благодарить богов, что именно Нерим оказался тем, кто наткнулся на тело Мехди.

Пока Джемайя устраивалась на лавке, старик подогнул раненую ногу, помогая себе рукой, и, взглянув на море и скалы, задумчиво проговорил:

– Буря не ушла далеко. Она еще вернется.

Джемайя подняла глаза, всматриваясь в чистое голубое небо.

– Кто сказал тебе об этом, Нерим-нэ?

– Моя нога. – Старик усмехнулся. – Потеряв способность убегать от дождя, взамен я обрел способность предчувствовать его приближение и теперь точно знаю, когда лучше остаться дома. Хорошо, что сегодня я решил прислушаться не к нытью правой ноги, а к собственным глазам, – а они сказали мне, что стоит пополнить запасы трав, пока в зарослях еще сухо. Мехди лежал возле тропы, ведущей в Змеиный овраг, – добавил он серьезнее. – Не самая натоптанная тропа, но все местные собиратели о ней знают – в Змеиный овраг почти не суются дикие звери, опасаясь наступить на очередную гадину, так что там пышно растут чернильник и заячий нос – некому их объедать. Но обычно в те места ходят собиратели постарше, уже умеющие смотреть под ноги и отличать ядовитых змей от безвредных.

– Мехди и его товарищи собирают птичьи яйца не первый год. – Джемайя задумчиво коснулась пальцем губы. – Наверняка они знали о том, что детям до определенного возраста запрещено приближаться к оврагу.

– Допустим, Мехди заблудился, – ответил Нерим. – А может быть, заигрался. А может быть, как это часто бывает, решил впечатлить товарищей своей храбростью. Ты ведь не думаешь, что никто из ямаррских детей не лазает в Змеиный овраг, строго соблюдая запреты, охотница?

Джемайя кашлянула, переводя взгляд на разноцветные крыши нижних ярусов. Юные Тени в первые годы обучения частенько совали носы в недозволенные места – знания и навыки, которые им давались, поднимали их над ровесниками настолько, что у некоторых от такой высоты начинала опасно кружиться голова, не позволяя трезво оценивать границы собственных возможностей. Тайком пройти испытание, предназначенное для Теней постарше, и тем самым утереть им нос, забраться туда, куда дозволяется входить только наставникам, утерев нос и им, – что может быть восхитительнее для подростка?

Всякий ребенок норовит ослушаться старших хотя бы тайком, и ямаррские дети в этом смысле не отличались от прочих; однако именно обитатели Птичьей скалы достигали в искусстве шалостей поистине впечатляющих высот.

Нерим, прекрасно понявший причину заминки Джемайи, со смешком покачал головой.

– Даже если предположить, что Мехди оказался на тропе абсолютно случайно, – продолжил он, не давая повиснуть неловкой паузе, – в его смерти было кое-что еще. Ты ведь осматривала его тело, охотница. Заметила что-нибудь странное?

Джемайя помолчала, вспоминая все, что успела увидеть у дома кожевника.

– Помимо следов когтей? Ушибы и царапины. Пробитая голова. Он как будто свалился с дерева.

– Как будто свалился, – кивнул Нерим. – И дыра в его черепе выглядела именно так, как должна была выглядеть рана от удара камнем. Но даже если допустить, что эту рану Мехди получил, сорвавшись с дерева, угодив головой на неудачно подвернувшийся камешек, – то уж точно он не стал бы сползать по дереву спиной, верно?

– Хочешь сказать, что царапины появились на нем позже? – Джемайя обернулась, поднимая брови. – Его тащили по земле?

– Царапины на его спине тянулись снизу вверх. Либо он сползал по стволу вперед лицом и вниз ногами, либо кто-то тащил его по земле за ноги, пусть и недалеко.

– Возможно, Мехди оказался слишком тяжелым для того зверя, который пытался его сожрать, – предположила Джемайя. – Он попытался уволочь тело, не смог и начал жевать на месте, а собиратели его спугнули.

Она взглянула на Нерима, как примерная ученица, ждущая реакции учителя, но старик отрицательно покачал головой.

– Ни один зверь не потащит добычу туда, где пахнет другим хищником. Особенно падальщики – эти вообще не большие любители делиться лакомым куском, ведь им и так не часто удается добыть что-нибудь свежее. Зачем зверю тащить Мехди к тропе, от которой пахнет человеком, да еще и не одним? Ведь не в Змеином овраге же падальщик собирался припрятать свой ужин?

– Значит… – Джемайя задумчиво нахмурилась, постукивая пальцем по губам, но, спохватившись, убрала руку от лица, мысленно обругав себя за то, что так и не избавилась от дурацкой детской привычки. – Значит, тот, кто убил Мехди, так или иначе хотел, чтобы его обнаружили – и как можно скорее, пока трупом не занялись настоящие падальщики. Кто-то приметил его на дереве, швырнул камень, чтобы сбить, оттащил к тропе… и зачем-то изгрыз его труп? – Она осеклась и снова перевела взгляд на старика. – Что-то не сходится, Нерим-нэ.

– А никто и не говорит, что все было именно так, охотница, – ответил тот. – Впрочем, никто и не говорит, что так быть не могло. Но в одном ты, судя по всему, права – кто бы ни убил Мехди, он хотел, чтобы мы нашли его.

– Для дикого зверя подобное желание странно. Остается злодей – из мира людей или из мира духов.

– Порой не знаешь, кто из них страшнее, – вздохнул Нерим. – Доводилось мне повидать первых, оказывающихся страшнее вторых…

– И все же исключение одного варианта из трех – это уже какой-то результат, – заметила Джемайя. – Ловить тень проще, когда понимаешь, какой предмет ее отбрасывает, а обнаружив тень, можно понять, в какой стороне искать предмет.

– Вижу, что в Птичьей скале еще не растеряли основной премудрости, – Нерим снова улыбнулся, – но я тебе вот что скажу, охотница: порой истинную опасность таит не предмет, а тот источник света, из-за которого рождается его тень. Об этом иногда забывают даже в Сером углу.

Девушка согласно кивнула.

Керо нашли у дороги – там, где его нельзя было не заметить. Семира – возле самых ворот, да еще вместе с лошадью, и не увидеть два изувеченных тела мог лишь глухой слепец, не способный расслышать карканье падальщиков и не чующий запаха мертвечины. Мехди ушел в лес – но его специально подтащили поближе к нахоженной тропе. Из ровного ряда выбивалась разве что гибель собирательницы Хеди – та ушла слишком глубоко в заросли. Но ее не стали утаскивать далеко от того места, где прочие женщины слышали рык – ведь именно туда в первую очередь отправились бы искавшие Хеди охотники. Таинственному злодею оставалось лишь не мешать им в поисках.

Зачем их убивали? Ответ напрашивался сам собой – чтобы тела находили. Кто-то очень хотел вселить в сердца ямаррцев страх и ненависть.

Демоны используют эти чувства в качестве пищи, чтобы набраться силы. Люди – в качестве инструмента для достижения собственных корыстных целей.

Кем же был этот странный убийца – демоном или человеком?

Следы когтей заставляли думать о демоне. Но и человеку могло быть выгодно, чтобы о демоне думали в первую очередь.

– Что ты посоветуешь делать дальше, Нерим-нэ? – спросила Джемайя. – Тени в Сером углу до сих пор шепчутся об умелом охотнике Нериме Керемаре – может быть, у него найдется, о чем шепнуть на ухо одной из них?

Старик задумчиво потеребил кончик косы. Ямаррские Тени убирали волосы двумя способами: одни отращивали косы, недлинные – чуть ниже плеч – и туго заплетенные, порой дополнительно обрабатывая их маслами, чтобы ни один волосок не выбился в неудачный момент и чтобы противник не сумел ухватиться за них в бою; другие же попросту брили головы налысо, избегая подобных проблем вовсе. Нерим относился к числу первых и, даже покинув Серый угол, не избавился от старой привычки. К тому же теперь, когда ему не приходилось участвовать в рукопашных схватках, длина волос перестала иметь значение, и потому серебряная коса старика была в добрых два раза длиннее, чем медная коса Джемайи.

– В последний раз я выходил на охоту много лет назад, – усмехнулся Нерим, – сейчас я всего лишь немощный старик, растерявший былую хватку. Но если ты хочешь совета, Джемайя, то я скажу тебе так – не стремись делать за других их работу. Не пытайся обточить неприступную скалу быстрее, чем это сделают ветер и волны. Не старайся вырастить дерево быстрее, чем это сделают дождь и солнце. Есть вещи, которые нам неподвластны. На данный момент противник сильнее вас. Хитрее вас. Умнее вас. Он водит вас за нос, постоянно оказываясь на шаг впереди. А знаешь, почему не всегда хорошо идти первым?

– Идущий вторым уже точно знает, где лежат камни и торчат ветки, – со смешком ответила Джемайя, вспоминая известную присказку юных Теней.

– Именно так. Если враг несется быстрее тебя – позволь ему ощутить вкус победы, позволь взлететь на крыльях триумфа, пусть он на радостях перестанет смотреть под ноги и потеряет бдительность. Не оскорбляй его гордыни, позволь ему упиться ею допьяна, так, чтобы у него закружилась голова. Позволь ему совершить ошибку – и рано или поздно он даст себя обнаружить.

– Но до тех пор он будет убивать, Нерим-нэ, – улыбка Джемайи погасла. – Скольких еще он убьет, пока мы будем ждать?

– А скольких он убьет, пока вы будете впустую гоняться за Тенями? – рассудительно поинтересовался Нерим. – Если каждый раз при разливе реки размывает дорогу, ты постараешься построить мост. Но у тебя всего две руки и пять бревен. Чем тебе поможет знание о том, что дорогу может размыть, пока ты строишь мост, если тебе негде взять ни дополнительных рук, ни дополнительных бревен? Ты лишь будешь в два раза медленнее и в три – невнимательнее, потому что голова твоя будет забита переживаниями. Делай свое дело, охотница, а дело богов оставь богам.

– Не самый-то добрый совет, Нерим-нэ, – вздохнула Джемайя, вставая с лавки. – Но все равно спасибо тебе.

– Другого у меня для тебя нет, – развел руками Нерим. – Разве что могу дать еще один, маленький, – не выходи вечером из-под крыши. Моя нога чует, что буря вернется на закате.

Глава IV

В Ямарру пришла смерть.

Она явилась на рассвете и постучалась в ворота – нагло, самодовольно, не размениваясь на долгие приветствия.

Смерть приходила в город в самых разных обличиях – в облике пиратов, собравших достаточное количество кораблей, чтобы решиться на набег; в облике немощного нищего, пришедшего в город за подаянием и притащившего с собой опасную болезнь; в облике нечистых на руку торговцев, прятавших в ящиках с тканями запасы дурманных трав; в облике фанатичных проповедников, призывавших убивать иноверцев, в облике дикого зверя, подхватившего бешенство, в облике крыс, мух, саранчи и в десятках других воплощений.

В это утро смерть пришла в Ямарру в облике дюжины крепких вооруженных молодцев. Их предводитель, нестарый, но наполовину поседевший мужчина, потребовал аудиенции у городских властей, сообщив, что «дело, заставившее его отряд явиться сюда, не терпит отлагательств».

Руйо согласилась принять его так же, как соглашалась принять каждого, кто являлся в Ямарру, независимо от формы, в которой поступала просьба о встрече, – нейтральный статус города открывал возможности для переговоров с любой стороной, к тому же большинство наемников имели довольно слабые – а порой и откровенно специфические – представления об этикете. Тех же, кто являлся с угрозами и требованиями по указке торговых кланов и преступных сообществ, порой удавалось переубедить и перекупить, избегая лишнего кровопролития.

В торговых – да и преступных – кругах было известно, что Первая мать никогда не отказывается от переговоров.

Впрочем, всякий, кому доводилось попасть в приемный зал Птичьей скалы, помнил о том, что плитки под ногами рассекает затейливая вязь канавок, быстро отводящих грязную воду, льющуюся при мытье полов, и прочие жидкости. Такие же канавки – пусть и не такие красивые, пусть и не так щепетильно вписанные в мозаику пола, – обычно протягивалась в полах скотобоен, лечебниц и пыточных.

Сама Первая мать встречала гостей, сидя на каменном троне, чья резная спинка одновременно являлась частью барельефа, украшающего стену зала, – из-за этого и без того немаленький трон казался еще больше, а Руйо, устроившаяся на накрытом узорчатым покрывалом сиденье, выглядела хрупкой и слабой женщиной, занимавшей чужое место. Такой трон больше пристал бы кому-то другому – высокому, могучему, полному жизненной силы; казалось, что на самом деле Ямаррой правит широкоплечий воин, суровый и решительный владыка, а пожилая женщина, задумчиво опирающаяся на один из подлокотников, – всего лишь его старая мать, дожидающаяся сына из победного военного похода.

Это впечатление усиливалось и тем, что рядом с троном стояли только двое – Дейем Фах, Старшая тень, поджарый мужчина лет сорока, ничуть не похожий на того, в чьих руках находится безопасность всей Ямарры, и Аким Даманаш, верховный казначей, пожилой чиновник, смуглый и тощий, как высохшее дерево, сжимающий тонкими пальцами резной деревянный планшет с миниатюрной чернильницей так, словно опасался, что его вот-вот вырвет из рук ветер. Как будто всех прочих, более достойных, более внушительных, более молодых, забрал с собой тот самый истинный правитель, оставив в помощники матери тех, кто не годился на поле боя. В тенях своего часа дожидалась еще пара младших слуг, но они-то уж точно не представляли собой никакой угрозы.

Те, кто привык решать вопросы грубой силой и нуждался в ее немедленной демонстрации для начала разговора на равных, частенько поддавались этой иллюзии. И эта простая проверка существенно экономила время, отсеивая самых горячих, самых глупых, самых наглых – всех тех, с кем не было ни возможности, ни смысла договариваться. Не все, кто заходил в этот зал, покидали его собственными ногами – за тем, попадется ли очередной гость на уловку Первой матери, всякий раз следило не меньше двух дюжин Теней, таившихся по всему залу, скрытых от глаз простых обывателей.

Джемайя заняла привычное место – на одном из балконов, выступающих из барельефа, где во время торжественных приемов важных гостей располагались хоры и герольды. С этого балкона, расположенного почти что над самым троном, можно было спрыгнуть в случае необходимости и прикрыть Первую мать от нападения, отсюда открывался прекрасный обзор на весь зал, и, что было особенно ценно, – отсюда можно было разглядеть лица гостей, анализируя их реакцию.

Так что рассмотреть того, кто потребовал немедленной аудиенции у городских властей, Джемайя смогла как следует – он вошел в зал первым и направился к трону так, будто уже не раз бывал здесь. Высокий, крепкий, загорелый, этот мужчина был еще не стар – во всяком случае, уж явно не старше Дейема, – но седых прядей в его длинных волосах, небрежно стянутых шнурком, уже насчитывалось куда больше, чем черных. Шагнув в зал, предводитель коротко огляделся, а по дороге к трону бросил пару таких же коротких взглядов на боковые балконы и углы, явно отмечая потенциальные огневые позиции и удобные места для засад. Конечно, вряд ли он мог заметить всех прячущихся в зале Теней, но, когда гость задел взглядом балкон над троном, Джемайя рефлекторно задержала дыхание, словно боясь, что он все-таки увидит ее.

На его лице не отразилось ровным счетом ничего, но девушке отчего-то показалось, что он если не заметил, то как минимум почувствовал чужое присутствие.

Он не купился на уловку Руйо.

Остальной отряд держался в шаге от командира, соблюдая строевой порядок. Остановившись возле ступеней, ведущих к трону, гости не стали преклонять колено или кланяться – они уселись на пятки, сложив на коленях руки так, как это делали уроженцы южных краев. Такой жест уже сам по себе служил проявлением уважения – усевшийся оказывался ниже собеседника, признавая чужую власть.

Руйо, принимая правила безмолвной дипломатической игры, сделала жест слугам, и те обнесли вошедших блюдами с фруктами и виноградом. Джемайя с некоторым облегчением отметила, что по ягодке или дольке взял каждый из них. На дипломатическом языке согласие угоститься значило, что гость не ждет подвоха или яда – а значит, ему нечего скрывать, – и готов разделить трапезу с хозяевами, а значит, готов играть по здешним правилам. «Мы пришли без дурных намерений и хотим поговорить» – вот как толковался этот жест.

– Вы достаточно настойчиво требовали разрешения повидаться со мной, – проговорила Руйо, первой нарушив висящую в зале тишину. – Что ж, вы видите меня. Мои уши открыты для вас. Какая нужда заставила вас явиться сюда?

– Приветствую тебя, достопочтенная Руйо, Первая мать Ямарры. – Предводитель прижал руку к груди и склонил голову – без излишнего пиетета, но все же достаточно уважительно, чтобы это не походило на издевку. – Нужда, заставившая нас проделать долгий путь, не наша нужда – это нужда вашего славного города.

Джемайя внимательно прислушивалась к каждому слову, вылавливая малейшие шероховатости. Незнакомец изъяснялся на эхейском торговом языке² довольно грамотно, но огрублял согласные звуки и слегка обрезал гласные – такой акцент был характерен для южан.

– У Ямарры много нужд, – спокойно ответила Руйо. – О какой именно вы говорите?

– Мое имя – Алар-Аглеш ар-Кешшар. – Предводитель поднял голову, слегка улыбнувшись. – Мы с товарищами промышляем охотой на зверей, которые не по зубам обычным охотникам. До нас долетели слухи, что именно такой зверь завелся в окрестностях Ямарры, и он уже пролил достаточно крови. Мы пришли сюда, чтобы предложить вам свою помощь, Первая мать.

Джемайя нахмурилась, поджимая губы. Со своей позиции она не видела лица Руйо, – впрочем, зная Первую мать, наверняка ее выражение ничуть не изменилось, – но догадывалась, о чем та думает. И вопрос, который вертелся на языке и у самой Джемайи, прозвучал незамедлительно:

– Откуда вы пришли, достопочтенный ар-Кешшар?

– Из Менкара, – ответил охотник. – Мы собирались отправиться вместе с караваном уважаемого торговца шелками Разема Дебо, но задержались в городе, закупая припасы, поэтому прибыли в Ямарру с опозданием.

Джемайя задумчиво коснулась пальцем губ. Караван Дебо прибыл в Ямарру вчера вечером, отряд Алара – сегодня на рассвете. Мехди отправился за яйцами на рассвете, к полудню его уже нашли мертвым и похоронили через пару часов, когда утих дождь. Значит, о гибели Мехди в Менкаре знать не могли.

Выходит, про смерти и раны от когтей стало известно раньше? Когда – после смерти Хеди, после смерти Семира? Дошла ли эта информация до властей Менкара и если да, то почему не поднялся шум?

– В Городе червей знают о происходящем здесь? – голос Руйо по-прежнему звучал спокойно, но Джемайя могла представить, как напрягаются сухие пальцы Первой матери на подлокотнике кресла, как совсем чуть-чуть, едва заметно выпрямляется ее спина.

– Пока нет, – ответил Алар. – Я не стану утомлять тебя бесполезной ложью, достопочтенная, заверяя, будто бы мои действия продиктованы исключительно душевной болью за твой народ. Ты повидала достаточно наемников, так к чему мне делать вид, что я чем-то отличаюсь от них, когда на самом деле это не так? Наемные охотники, кочующие из города в город, слышат и видят многое, а слухи и сведения не тянут карман – их можно отнести далеко-далеко. Пусть твоя душа будет спокойна – в Менкаре немногие знают о том, что здесь происходит, да и у них болтливые рты и излишне чуткие уши залиты нашим серебром. Мы решили прийти сюда и избавить вас от напасти до того, как слухи о ней достигнут ушей высокопоставленных менкарцев…

– …чтобы запросить за свои услуги еще больше, – закончила Руйо все так же спокойно.

Алар усмехнулся:

– Именно так.

Джемайя по-прежнему ничем не выдавала себя и не видела Первую мать, но ей отчего-то показалось, что Руйо улыбается сейчас – холодно и равнодушно, показывая, что оценила чужую шутку, но не нашла ее смешной.

– Мне нравится твоя прямота, достопочтенный ар-Кешшар, – проговорила Руйо, помолчав. – Правда, я боюсь, что нравится она здесь только мне, – теперь в голосе Первой матери чувствовалась совсем другая улыбка, искренняя и насмешливая, адресованная в первую очередь Дейему, которому сейчас наверняка приходится прилагать определенные усилия, чтобы ничем не выдать собственных эмоций. – Но в целом ты прав – я повидала достаточно наемников. Достаточно, чтобы утомиться от пустой болтовни и начать ценить тех, кто сразу переходит к делу. В какую сумму ты оцениваешь услуги своего отряда?

– Мы охотимся, разбиваясь на группы, – ответил Алар. – По десять золотых за каждого убитого зверя всем членам группы и по сто золотых каждому после того, как напасть будет побеждена окончательно.

– А что насчет надбавки за ваше молчание?

– На то, чтобы запечатать девять ртов и девять пар ушей, у нас ушло двадцать семь серебряных монет. Думаю, будет справедливо, если я попрошу сумму вдвое большую. – Алар позволил себе улыбнуться.

– А если мы откажемся? – поинтересовалась Руйо, и охотник пожал плечами.

– Мы уйдем из Ямарры и отправимся дальше, предоставив вам справляться с бедой по вашему разумению. В этом мире хватает всяких тварей, чтобы наш брат-охотник не сидел без заработка. Если вы переживаете о том, не отправлюсь ли я обратно в Менкар, чтобы сорвать серебряные печати со ртов и ушей, – то на этот счет можете быть спокойны. Мы воины, а не разбойники, Первая мать, и не опускаемся до мелочного шантажа. К чему ускорять события? Слухи так или иначе расползаются по свету и без нашей помощи, а уж у Города червей тем более хватает повсюду и ушей, и глаз. Возможно, завтра в Ямарру явятся другие охотники. Возможно, такие же умелые, как мы. – Алар оглянулся на рассевшихся за его спиной товарищей, молчаливо наблюдающих за переговорами. – А возможно, и нет. Возможно, ваша проблема решится прямо завтра, а возможно – растянется до тех пор, пока ваши люди не выйдут на улицы, требуя ответа, и не разорвется последний торговый договор. Возможно, вы потеряете к тому времени дружбу менкарцев, а возможно, беда настигнет и их. На все воля небес, достопочтенная Руйо. Ты мудра и проницательна, и я уверен, что ты сможешь сделать правильный выбор.

– Разумные слова, Алар ар-Кешшар, – ответила Руйо. – Вижу, ты немало обдумывал их по дороге сюда. Теперь моя очередь обдумать их. Мы обсудим твое предложение и дадим ответ позже.

– Как скажете, – кивнул охотник. – Нам все равно не помешает отдохнуть и перекусить с дороги – путь от Менкара неблизкий, а мы порядочно торопились, не тратя время на привалы.

– В таком случае я больше вас не задерживаю, – проговорила Первая мать, и охотники разом поднялись на ноги и, поклонившись, расступились. Алар, развернувшись, направился к выходу, и его ватага зашагала следом, выдерживая все тот же боевой порядок.

Разбойники не держатся так слаженно, отметила про себя Джемайя. Разбойники даже в самой дружной банде всегда остаются грабителями и убийцами, полагающимися только на себя. Жизнь, ценность которой измеряется деньгами, быстро отучает от доверия – вчерашний друг может всадить тебе в спину нож, если ему покажется, что при дележе добычи ты положил себе на один медяк больше.

Но эти бойцы двигались как единое целое, как те, кто привык к определенным порядкам и до определенных пределов был уверен в своих товарищах. Так двигаются воины, прошедшие бок о бок не одну битву. Возможно, до того как Алар и его охотники начали промышлять наемной охотой, они состояли у кого-то на службе. У кого-то достаточно высокопоставленного, чтобы участвовать в серьезных сражениях, а не в мелких сварах между торговцами средней руки.

Может быть, все проще и Алар ар-Кешшар – сын какого-то влиятельного торговца или правителя, лишившийся права на титул и положение и теперь зарабатывающий на кусок хлеба вместе с товарищами, отправившимися в изгнание вместе с ним?

В любом случае на рядового разбойника он не походил. А значит, следовало быть осторожнее.

Когда двери за охотниками закрылись, в зале воцарилась тишина – и тем оглушительнее показался окрик Дейема:

– Поддерживать в зале сумрак больше нет нужды! Пусть солнце осветит каждый угол!

Послышались тихий шелест одежд и негромкие шаги – Тени покидали свои посты и уходили боковыми коридорами и потайными лестницами, освобождая зал от лишних ушей.

Джемайя рефлекторно шевельнулась, но мысли, занимавшие ее голову, оказались слишком тяжелы, чтобы сдвинуться с места. А еще тяжелее оказалось любопытство. Нерим сказал вчера – дай противнику упиться гордостью, тот совершит ошибку и покажется сам. Алар не произвел впечатления человека настолько глупого и настолько гордого, чтобы явиться в город еще до того, как успела остыть зола погребального костра Мехди Веренди, но что, если?..

– Я смотрю, в некоторые углы следует заглянуть с лампой, чтобы рассеять царящую там тьму? – недовольный голос Старшей тени заставил Джемайю вздрогнуть. Виновато кашлянув, девушка выбралась из своего укрытия и, ловко цепляясь за выступающие части барельефа, спустилась вниз, представая перед Руйо и ее помощниками. Ребячество, конечно, – но потайная лестница от верхней площадки уходила вглубь здания, и для того, чтобы спуститься в зал, пришлось бы делать крюк – а за это время старшие наверняка решили бы, что Джемайя просто сбежала от очередного выговора.

– Если я говорю, что в зал следует впустить солнечный свет, это значит, что освещен должен быть каждый угол, Джемайя Хенна, – выразительно проговорил Дейем, глядя на девушку сверху вниз.

Руйо усмехнулась, покачав головой, и поудобнее устроилась на троне.

– Пусть остается, Дейем.

– Но, матушка… – обернулся тот.

– Так мы, по крайней мере, будем знать наверняка, сколько именно ей удалось подслушать, – улыбка Первой матери стала шире, и Джемайя виновато потупилась. Дейем раздраженно вздохнул, но спорить не стал. Однако весь вид Старшей тени ясно говорил о том, что на языке у него вертится немало колких слов, и они непременно сорвались бы, если бы внимания сейчас не требовали другие, более важные вопросы.

– Аким, – Руйо повернулась к казначею, – ты слышал, какую цену запросил этот охотник. Что скажешь?

– Скажу, что на фоне текущих расценок на рынке слухов, да еще с учетом сложившейся ситуации, названная сумма выглядит более чем приемлемой, Первая мать. А учитывая, сколько сейчас требуют за молчание шантажисты – по крайней мере, те, кому хватает ума и наглости продавать свои знания непосредственно ямаррскому Дому бумаг, – я бы и вовсе сказал, что такая сумма больше смахивает на дружескую помощь за пару бутылок вина, нежели на попытку нажиться на нашей беде. Что же до расценок на его услуги зверолова – здесь, пожалуй, можно было бы поторговаться, если бы речь шла о любом другом городе. Но Дом бумаг потратил слишком много сил и средств, чтобы наладить партнерские связи с червячниками – никто не захочет рисковать сейчас, особенно если ненужных рисков можно избежать.

Руйо нахмурилась и кивнула, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику трона.

Менкар испокон веков служил центром шелкопрядения – сами менкарцы самодовольно именовали себя «шелковой столицей», имея на то все основания. Разведение шелковичных червей являлось для них основным источником дохода – именно здесь выводились определенные виды шелкопрядов, дававшие нити особого качества, и именно здесь ткались особые ткани и процветало искусство вышивки шелком по шелку. Естественно, монополия в таких узких областях позволяла менкарцам назначать любые цены за свои товары и услуги мастеров, но в то же время делала их подозрительными и недоверчивыми. Они свято берегли свои секреты, они строго следили за тем, чтобы ни одна личинка шелкопрядов редких пород не покидала пределы города, а те, кто занимался разведением ценных насекомых, уделяли внимание даже тому, откуда дует ветер, какие цветы цветут в тот или иной срок, как ярко светит солнце и как часто идет дождь. В некоторые части города не впускали не только приезжих, но и самих менкарцев, не состоящих в шелководческих артелях, или тех, кто имеет дело с приезжими и может принести какую-нибудь грязь или заразу, – торговцев, трактирщиков или лекарей.

Контракты с Городом червей были лакомым куском для любого торгово-транспортного узла, будь то город в глубине материка или порт. Ямарра не могла похвастаться удобным расположением – существовали и другие города-порты, расположенные ближе, а более короткая дорога была куда выгоднее – таким образом и уменьшались сроки поставок, и снижались шансы нападения на караван в пути. Но Руйо смогла убедить червячников заключить контракт именно с Ямаррой, потратив на это немало времени, сил, средств и слов – и сладких, как мед, и жестких, как стальной клинок. Условия, выдвинутые червячниками, тоже были достаточно жесткими и далеко не во всех аспектах выгодными. Если прибыль от торговли шелками делилась согласно уговору, то информация о возможных кознях недоброжелателей и выгодных заказах для менкарских мастеров поставлялась ямаррским Домом бумаг бесплатно, «ради укрепления взаимной дружбы и заверения в чистоте намерений».

Конечно, конкуренты не оставляли попыток перебить этот контракт, стремясь предложить червячникам более выгодные условия, – так что любое пятно на безупречной репутации Ямарры могло заставить власти Менкара передумать.

– Крючкотворцы из Дома бумаг не хотят рисковать, – хмуро проговорил Дейем, – но если вы спросите меня, матушка, то я не поручусь, что мы сумеем избежать рисков, соглашаясь на предложение этого охотника. Кто знает, что за лицо прячется под маской этого показного благородства? Может быть, он не так уж хорош как зверолов – просто услышал выгодный слух и поспешил воспользоваться ситуацией, пока сюда не слетелись другие наемники. А может быть, – Дейем прищурился, – он и сам приложил руку к этим убийствам, чтобы заставить нас заплатить, зная о том, как ценны для нас связи с червячниками и как наш город дорожит своей репутацией.

– А может быть, он просто пришел с той же стороны, откуда дул ветер, принесший беду в наш город, – спокойно ответила Первая мать, поднимая глаза. – Тот, кто убивает наших сограждан, не мог возникнуть из ниоткуда. Он откуда-то явился сюда – что мешает охотникам ар-Кешшара пройти той же дорогой, если предположить, что наш враг – существо из плоти и крови, а не демон?

– Ты доверяешь ему, матушка, – полувопросительно-полуутвердительно ответил Дейем, поднимая брови.

– Ничуть. – Руйо качнула головой. – Но и обвинять его пока не в чем. Наш город, как ты верно заметил, дорожит своей репутацией. Даже завзятые преступники являются сюда, зная, что с ними не погнушаются разговаривать. Если мы схватим того, кто пришел сюда якобы нам на помощь, без всяких доказательств, это скверно скажется на нашей репутации. Слухи разлетаются днем так же быстро, как птицы, – но по ночам они разлетаются еще быстрее. Еще хуже будет, если выяснится, что мы ошиблись и Алар-Аглеш – действительно тот, за кого себя выдает.

– Можно арестовать их так, что никто не узнает, матушка. Всю дюжину.

– Любое слово, сказанное вслух, нельзя остановить, Дейем. В любой темный угол рано или поздно заглянет солнце. – Руйо снова покачала головой, и в ее голосе послышалась застарелая усталость: – Мы – заложники собственного положения. Порой, чтобы сберечь собственную честь, приходится идти на поступки бесчестные – но честные поступки ради той же цели требуют еще больше сил и средств.

– Значит, если мы хотим вывести Алара на чистую воду, следует нанять его. – Дейем, помедлив, неохотно кивнул. – Я отправлю в Менкар одну из Теней. Пусть послушает, о чем шепчутся в своих темных углах червячники. И еще кого-то следует приставить к этим охотникам – пусть слушает, о чем шепчутся в темных углах они.

Джемайя, все это время послушно не встревавшая в разговор, коротко вздохнула и сделала шаг вперед:

– Матушка, – позвала она, заставив всех троих участников беседы обернуться, – позвольте мне.

Руйо вопросительно оглянулась на Дейема, и тот кашлянул.

– Я бы предпочел кого-нибудь постарше и поопытнее, матушка. И понадежнее, – добавил он выразительно, переводя взгляд на девушку. – Почему это должна быть ты, Хенна?

– Возможно, мне и впрямь не хватает возраста и опыта, – ответила та, выдержав взгляд Старшей тени, – но в этом и есть мое преимущество. Я молода. Я женщина. И я не так уж красива – в Сером углу есть девушки куда более привлекательные. Алар – гордый человек, к тому же он старше меня. Он сочтет меня легкой добычей, не избалованной мужским вниманием.

– Рассчитываешь его очаровать? – Дейем насмешливо фыркнул.

– Я не настолько сильна в подобных чарах, – Джемайя покачала головой, не поддавшись на укол, – но всего вышеперечисленного хватит, чтобы он ослабил бдительность и доверился мне больше, чем доверился бы соглядатаю-мужчине. В конце концов, на роль акеси выбирают животное похуже. – Она улыбнулась, глядя в глаза Старшей тени. Дейем помрачнел и отвел взгляд.

– Я не говорил, что… – начал он и осекся, снова поднимая глаза на Джемайю. – Ты уверена? Акеси – добыча не только для хищников, Хенна.

– Я знаю, – кивнула девушка.

«Акеси» – так называли особых животных в тех краях, откуда приплыли основатели Ямарры. Животных, служивших приманкой для крупных и опасных хищников, резавших скот. На роль акеси выбиралась самая худая овца, коза или телушка, и несколько дней ее откармливали особой смесью дурманных трав, насыщающих плоть и кровь ядами. Позже жертву-акеси выпускали пастись там, где обитал искомый хищник. Ослабевшее животное, с трудом держащееся на ногах, казалось легкой добычей, хищник набрасывался на него, пожирал отравленное мясо и слабел сам – и тогда становилось проще выследить и убить его.

Но словом «акеси» называли не только жертвенных коз и овец.

Так же звали жрецов и заклинателей, охотившихся на опасных демонов. На роль акеси выбирался тот, кому недоставало сил для открытой борьбы, тот, кто обладал силой раньше, но позже утратил ее, или просто больной и немощный жрец, проживший на этом свете слишком долго. Он точно так же отравлял свое тело и разум дурманом, обрушивал мысленные стены, защищавшие его душу, становясь лакомой добычей для демонов, – и когда порождения тьмы овладевали его телом, другие жрецы, умелые и сильные, уничтожали тварь или запечатывали навеки.

Но сейчас никто не мог с уверенностью сказать, что за неведомый убийца орудовал в окрестностях города – зверь, алчущий крови, или демон, алчущий душ. Вызываясь на роль акеси, Джемайя рисковала и тем, и другим.

Они все это понимали – и хмурящийся Дейем, и молчаливая Руйо, и неловко мнущийся рядом с троном казначей, – но никто из троих не спешил возражать, предоставляя это право другому.

Джемайя мысленно улыбнулась, понимая, что именно делает Первая мать. Она и сама понимала, что Аким Даманаш не будет встревать в этот спор, потому что не имеет права голоса в этом вопросе. Оставался Дейем, которому пришлось бы наступить на горло собственной гордости и попытаться убедить Джемайю в том, что она не так уж плоха, и тем самым искупить все то, что он говорил о ней ранее, за все годы, проведенные ею в Сером углу.

Дейем принял условия этого молчаливого поединка и тоже не торопился открывать рот.

Досчитав до тридцати, Джемайя первой нарушила висящую в зале неуютную тишину:

– Вода утекла – значит, сделка одобрена³.

Дейем едва заметно выдохнул. Счет в этом поединке остался в его пользу – он смог сохранить лицо, и никто не посмел бы укорить его за то, что он предоставил Первой матери решать на правах старшей принять окончательное решение. Судя по глазам Руйо, она тоже это поняла – и не одобрила такой уловки. Но материнский выговор решила придержать до лучших времен.

– Хорошо, – проговорила Первая мать, глядя на Джемайю. – Ступай. Но будь предельно осторожна.

– Спасибо, матушка. – Девушка поклонилась и, развернувшись, направилась было к дверям – но, спохватившись, обернулась.

– Матушка…

– Тебе нужно что-то еще? – откликнулась Руйо.

– Мне могут понадобиться бальзамы или припасы и… – Джемайя на мгновение запнулась, но почти сразу же продолжила: – …оружие.

Ресницы Руйо дрогнули. Она тоже уловила эту заминку. Джемайя мысленно выругала себя за слабость.

В такие моменты она всей душой ненавидела себя и ту дурную кровь, что текла в ее жилах.

– Аким, дай мне планшет, – попросила Руйо. Казначей оторвал от сшитой стопки пару верхних листов и передал Первой матери планшет с чернильницей. Разорвав листок пополам, Руйо небрежно записала на клочке несколько слов и, не поднимая головы, требовательно протянула руку Дейему. Тот вытащил из-за пояса нож. Забрав оружие, Первая мать кольнула острием палец и оставила на бумажке алую точку.

– Возьми. – Руйо протянула записку Джемайе. Девушка благодарно поклонилась еще раз и, забрав бумажку, зашагала к выходу.

Глава V

К полудню ветер улегся; он с самого утра носился над бухтой, как проказливое дитя, трепал навесы, дергал ветки, стряхивая на головы прохожим скопившуюся на листьях росу, хлопал ставнями, заставляя просыпаться в неурочное время, норовил сорвать с веревок чужое белье – а потом, утомившись от собственных проказ, затих и задремал, пригревшись на солнце.

От земли поднимался теплый воздух, сладко пахнущий сеном и медуницей, деловито жужжали шмели, перелетавшие от цветка к цветку, откуда-то сверху доносились визгливые крики чаек. В Ямарре во время штиля в ноздри начинала бить целая смесь запахов – специй и благовоний, преющих на солнце водорослей и копченой рыбы, цветов и древесных смол, свежей известки на стенах домов и плесени в городских канавах.

Но здесь, наверху, вдали от городской стены, пахло совсем иначе. И, когда ветер не приносил сюда запах моря, можно было и вовсе забыть о том, что оно рядом. Здесь пахло сухой травой и луговым разноцветьем, иссохшим конским навозом, остающимся в дорожной пыли после того, как пройдет очередной караван, болотной тиной, нарастающей в лужах, не успевших высохнуть после дождя…

Джемайя любила Ямарру – несмотря ни на что, – но все же за пределами города-бухты дышалось совсем иначе. И если другие Тени, выбираясь из привычного каменного муравейника, начинали чувствовать себя неуютно, то Джемайя ощущала свободу – не ту захватывающую, стылую, колючую свободу, которая наполняет морские просторы, но теплую, уютно-безмятежную свободу, которую обещали луга и леса.

Здесь, вдали от недовольных взглядов и шепотков, становилось спокойно. И Джемайя сбросила капюшон, высвобождая косу, прильнувшую к вспотевшей шее. На солнце темно-каштановые волосы сверкнули начищенной медью.

Полноценной дороги, что тянулась бы от ямаррских ворот до Чаши, небольшой каменной крепости на отдаленном уступе, не существовало – туда вело лишь несколько неприметных тропок, известных только местным.

Раньше, задолго до того как ямаррская бухта обросла домами и рынками, Чаша служила домом для тех, кто впоследствии возвел здесь город. Приплывшие в бухту переселенцы предпочли разбить лагерь наверху, поближе к источникам еды и чистой воды, подальше от тех мест, где высаживались контрабандисты. Место отыскалось самое подходящее: от нахоженных троп, ведущих вниз, в бухту, – тех самых, что позже стали первыми городскими лестницами, – до Чаши можно было легко дойти пешком, даже с полной корзиной рыбы или фруктов; до лесных зарослей было достаточно близко, чтобы не утомиться по пути, но не настолько близко, чтобы постоянно опасаться нападения диких зверей, к тому же с обрыва открывался прекрасный вид на море и вход в бухту, так что ни один корабль не смог бы подобраться незамеченным. Лишь ненастной ночью и в тумане бухта скрывалась из виду – но в такую погоду большие корабли не смогли бы причалить к берегу, а небольшие, маневренные шлюпки, не боящиеся камней, не вместили бы настолько большой отряд, чтобы с ним не смогли справиться часовые.

Долгое время Чаша служила переселенцам первым домом, обрастая постройками и крепкой стеной, опоясывающей лагерь по периметру. Проклюнувшаяся на ямаррской земле чахлым ростком в несколько шатров, Чаша со временем превратилась в круглую крепость, окруженную гладкой стеной почти в четыре человеческих роста, – отсюда и возникло ее название.

Позже, когда Ямарра разрослась до полноценного города, Чашу оставили – и теперь она служила перевалочным пунктом и точкой сбора для скальных охотников, отправляющихся на дальний промысел, а в межсезонье ее в качестве тренировочной площадки использовали молодые Тени, учившиеся читать следы, находить путь в зарослях и отличать целебные травы от ядовитых.

Сейчас в Чаше расположился отряд Алара ар-Кешшара. Охотник попросил дозволения разместиться где-нибудь за пределами города, чтобы его товарищи могли прочесывать окрестности, не приближаясь к городским воротам без крайней нужды. Они бы оставили на входе собственные запахи и принесли на ногах и одежде запахи чужие – а любой посторонний запах мог помешать охоте. Особенно если учесть, на какого умного и коварного зверя она шла.

Руйо позволила Алару занять Чашу – и отчего-то Джемайе это не нравилось. Чаша никогда не казалась ей уютной настолько, чтобы воспринимать ее как дом, но почему-то тот факт, что в привычном, хорошо знакомом месте завелись чужаки, колол и раздражал, как мелкая заноза.

Ворота в крепость вели только одни – две широкие створки, способные пропустить телегу, и в них же – две створки поменьше, не выше человеческого роста. Это позволяло контролировать приток и отток посетителей и при необходимости могло немало облегчить оборону крепости – или же наглухо запереть в ней тех, кто решил укрыться внутри.

О том, что в Чаше имелся еще один выход, потайной, знали только Тени – и то лишь те, кто прошел обучение до конца и те, кому можно было доверить подобные сведения. Джемайя, прожившая на этом свете чуть больше двух десятков лет, уже была достаточно взрослой – но, увы, в глазах старших Теней еще не начала считаться достаточно благонадежной, чтобы просвещать ее относительно уязвимостей Чаши.

Пришлось воспользоваться парадным входом и постучать в дверь бронзовым молотком так, будто это не Джемайя была ямарркой, а засевшие внутри охотники – пришлыми, а совсем наоборот.

Одна из створок приоткрылась практически сразу – охотники не поленились озаботиться караулом. Возникший в проеме воин – высокий, широкоплечий, с широким шрамом, рассекающим левую щеку, – больше походил на ловца зазевавшихся путников, чем на ловца зверей. Он молча воззрился на Джемайю, дожидаясь объяснений, и девушка мысленно фыркнула. Похоже, эти чужаки и впрямь начали чувствовать себя здесь как дома.

– Приветствую тебя, охотник, – вежливо поклонилась Джемайя, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно спокойнее. – Меня прислала Первая мать. Где я могу найти вашего командира?

Здоровяк смерил ее взглядом снизу вверх – как будто оценивал, можно ли наесться такой худосочной девицей, – и, убедившись, что пищевой ценности стоящая перед ним незнакомка не представляет, равнодушно откликнулся:

– Алар в крепости. Парней гоняет. Идем, я провожу.

Джемайя открыла рот, чтобы поблагодарить его, как подобает, но охотник уже развернулся и пошел в крепость, не оборачиваясь. Пришлось оставить благодарности при себе и поспешить следом.

В Чаше все оказалось так, как и всегда, – охотники не стали наводить здесь свои порядки, да и личных вещей у них с собой было совсем немного. Те, кто привык жить на ногах, никогда не таскали с собой лишнего. Пока Джемайя и ее равнодушный провожатый шли через центральную площадку, служившую одновременно и тренировочным полем, и местом сборов, девушка украдкой оглянулась по сторонам. Охотник, встретивший ее возле ворот, оказался единственным часовым – никто не дежурил ни на верхних ярусах, ни внизу. Крепость могла показаться вовсе необитаемой, если бы не еще один охотник, устроившийся в теньке на ящике, затачивая нож оселком, да четверо других – эти, разбившись на пары, отрабатывали приемы ближнего боя на противоположном краю площадки, там, куда лился яркий свет. Присмотревшись, Джемайя заметила, как каждый из бойцов старается заставить другого развернуться лицом к солнцу, чтобы оказаться в более выгодном положении.

– Алар! – рявкнул провожатый, подойдя ближе. – К тебе гости!

Поединщики мигом прервали свой смертоносный танец и оглянулись на Джемайю. Та вытянула шею, высматривая командира ловчего отряда.

Алар обнаружился чуть дальше, возле каменного колодца, сложенного возле стены. Вода поступала в крепость из лесной реки, направляемая через потайные каналы, – тот, кто занимался укреплением Чаши, позаботился о том, чтобы в случае осады у жителей хотя бы какое-то время оставался источник влаги. Колодец выглядел так же, как и городские фонтаны в Ямарре, – украшенный каменным барельефом, он как будто вырастал из стены. Чудовищная каменная морда, изрыгающая водяную струю в каменную же чашу, изображала древнего бога рек и ручьев, младшего брата бога соленых морей, первого, кто решил поделиться водой с людьми, – так, по крайней мере, рассказывали наставники юным Теням, впервые приходящим в крепость. Веру в этого бога привезли с собой основатели Ямарры – а позже забыли и его имя, и его самого.

Склонившийся над чашей охотник выглядел так, будто пришел помолиться древнему богу в жаркий день и испросить пары капель живительной влаги. Он был раздет по пояс, и Джемайя отметила про себя, что все шрамы на его широкой, рельефной спине оставлены или ножом, или когтями – но среди них нет шрамов от плетей, выжженного клейма или следов от его сведения.

Это были шрамы не беглого раба и не закоренелого преступника – но опытного воина.

С фырканьем умывшись, охотник выпрямился и обернулся – и едва заметно улыбнулся, заметив Джемайю. Убрав с лица мокрые пряди, он сделал пару шагов вперед и остановился, скрестив руки на груди, показывая, что не собирается идти дальше.

«Подойди сама», – явственно говорила эта поза.

Коротко вздохнув, Джемайя подошла ближе и поклонилась.

– Пусть солнце освещает каждый твой день, Алар-Аглеш ар-Кешшар, – проговорила она. – Я – Джемайя Хенна, и меня прислала сюда Руйо, Первая мать Ямарры.

– И какие же вести ты принесла нам с побережья? – Алар вопросительно склонил голову набок, глядя на девушку сверху вниз.

– Мне поручено сопровождать вас, достопочтенный ар-Кешшар. – Джемайя, не смутившись, взглянула на него в ответ. Глаза у охотника оказались светлые, бледно-карие, на загорелом лице кажущиеся еще светлее. – Законы Ямарры строги, а нравы достаточно своеобразны – к нам прибывает множество гостей из самых разных краев, и Первая мать следит за тем, чтобы никто из них не был оскорблен неуважением. Она сочла, что вам пригодится помощник, разбирающийся в местных обычаях, хорошо знающий окрестности и способный указать лучшие лавки для покупки припасов.

– Иными словами, нам подсунули соглядатая, чтобы мы ненароком не влезли, куда не просят, не попались на глаза кому-нибудь не тому и не оскорбили кого-нибудь не того. – Алар кивнул, и остальные охотники расхохотались. Джемайя едва заметно поджала губы.

– Тогда почему они не прислали нам кого-нибудь посерьезнее, чем пигалица, которую легко можно связать и бросить в сарай, чтобы не путалась под ногами? – со смешком поинтересовался широкоплечий охотник-караульный.

– Видимо, решили, что девочку не обидят, – ввернул еще один, вызвав новую вспышку смеха. – В самом деле, она одна, а нас здесь целая дюжина – ее разве что на один котел похлебки хватит…

– Ну, будет, будет вам. – Алар покачал головой, улыбаясь уголком рта. – Иначе Первая мать решит, что в наших краях вовсе не имеют понятия о хороших манерах. Меня интересует другое. – Улыбка охотника погасла, и янтарные глаза снова уставились на девушку. – Скажи мне, Джемайя Хенна, как широко простираются полномочия, выданные тебе Первой матерью? Ты собираешься сопровождать нас только во время вылазок в город или в самом деле рассчитываешь присоединиться к нашей охоте?

– Как я уже сказала, вам не помешает кто-то, кто знает окрестности, достопочтенный ар-Кешшар.

– В таком случае я вынужден повторить вопрос, заданный моими товарищами, – из голоса Алара исчезло всякое веселье. – Почему нам не прислали кого-то посерьезнее? Того, кто действительно не помешает нам?

Джемайя глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Нет. Злиться сейчас нельзя. Совсем нельзя. Не стоит забывать, зачем она…

«Порченая! Тебе не место здесь!..»

…зачем она пришла сюда.

– Я – Тень Первой матери, достопочтенный Алар ар-Кешшар. Я достаточно хорошо разбираюсь в искусстве охоты – как на двуногих, так и на четвероногих. Если ты желаешь проверить мои навыки в деле – я готова хоть сейчас продемонстрировать их тебе. Испытай меня. – Глаза Джемайи смотрели прямо в глаза Алара: болотная зелень против морского янтаря.

– Испытать?.. – задумчиво протянул охотник, помолчав. – Что ж, это будет справедливо. Но если меня не устроит твое владение клинком, Джемайя Хенна, ты отправишься обратно в Ямарру и передашь достопочтенной Руйо мою смиренную просьбу прислать мне настоящего охотника. Какие клинки ты предпочитаешь? – деловито уточнил он, прежде чем девушка успела возразить.

Джемайя молча вытащила из-за ножен, висящих за спиной, два коротких парных меча, крутанула, перехватывая лезвиями назад, и протянула охотнику.

Алар забрал их, разглядывая, взвесил в руках и, кивнув каким-то своим мыслям, отдал оружие обратно – и, обернувшись, позвал:

– Шиам! Она твоя, – указал он глазами на Джемайю.

Девушка едва заметно нахмурилась, рассматривая молодого охотника, вышедшего вперед, – похоже, тот был самым юным в отряде. Худощавый, жилистый, невысокий, он заметно отличался от остальных присутствующих на площадке и уж точно уступал в габаритах самому Алару. Похоже, командир охотников не воспринял ее слова всерьез.

Что ж. Тем лучше.

Остальные мужчины рассредоточились по площадке, образуя некое подобие круга, – Джемайя отметила, что все они встали так, чтобы ни она сама, ни ее противник не сумели покинуть освещенную часть площадки и оказаться в тени и тем самым получить преимущество. Сейчас, когда солнце било в глаза обоим, они находились в равных условиях – но стоит кому-то из них первому оказаться в тени, и исход поединка будет решен.

Клинки Шиама отличались от клинков Джемайи разве что чеканным рисунком, украшавшим лезвия, – рукояти его мечей были такими же простыми и удобными, без единой лишней детали. Южане обычно предпочитали оружие позатейливее, так что, по всей видимости, свои мечи Шиам раздобыл не в родных краях, а где-то дальше, на Севере.

Сделав мысленную пометку, Джемайя вышла в круг, занимая позицию; они с Шиамом встали так, чтобы солнце освещало их обоих сбоку и изначальные условия были равными.

Несколько мгновений оба противника неподвижно стояли на месте, выжидая, кто сорвется с места первым. Джемайя еще успела подумать, что, может быть, молодой охотник дожидается сигнала от старшего, – но Шиам почти сразу же сместился в сторону, плавно, бесшумно, и, как только Джемайя скользнула прочь, метнулся в сторону противоположную, не давая противнице завершить шаг и перенести вес на другую ногу.

Девушка успела среагировать и отступила назад, отводя пробный выпад одним клинком и блокируя второй удар другим. Они с Шиамом закружили по площадке, обмениваясь ударами, но не ради того, чтобы с первых же секунд пролить кровь, – пока что оба лишь вынуждали друг друга развернуться к солнцу лицом, чтобы занять более выигрышную позицию.

Джемайя очень быстро поняла, что Алар неспроста выбрал ей в противники именно Шиама. Она решила, что охотник попросту недооценил ее, – и таким образом недооценила его самого, а вот Алар, судя по всему, многое понял с первого же взгляда. Шиам был почти что одного с ней роста, длина рук и ног у них практически не отличалась, а худоба не позволяла юноше получить преимущество в инерции замаха. Тактика боев с двумя клинками у разных народов если и различалась, то не настолько, как отличалась бы тактика одного ножа против двух или пары коротких мечей против боевого топора.

Однако вскоре стало ясно, что Шиам ощутимо выигрывает в скорости реакции – он успевал блокировать удары Джемайи, и ложные, и истинные, и наносил свои. Он атаковал, вынуждая ее поворачиваться к солнцу лицом, и постоянные попытки удержать более-менее выгодную позицию привели к тому, что Джемайя быстро оказалась в положении обороняющейся. Она лишь отражала чужие атаки, но не могла атаковать сама.

Так не могло продолжаться долго – Шиам попросту измотает ее и заставит ошибиться.

Поднырнув под очередной замах, Джемайя на долю секунды оказалась у противника за спиной, ударила – но лезвие ее меча налетело на чужое, высекая искры. Шиам ударил в ответ, и девушка отпрыгнула в сторону, тут же смещаясь дальше, уходя от слепящих лучей.

Шиам все больше казался темным, размытым силуэтом – глаза уставали от яркого света, полуопущенные веки ныли от напряжения. Впрочем, движения юноши тоже потеряли былую остроту, а атаки становились резче и злее – свет точно так же мешал и ему, и Шиам удвоил усилия, стараясь вынудить Джемайю ошибиться побыстрее, пока ее ошибка еще могла сыграть в его пользу. Он наверняка понимал, что уставшие глаза могут и не уловить мелких промашек – а крупную его противница не допустит.

Он ждет от нее ошибки? Что ж, значит, Джемайя ошибется.

И она ошиблась – уходя от очередного удара, Джемайя оказалась лицом прямо к солнцу.

И на один удар сердца зажмурившись, закрывая глаза от невыносимого сияния, нырнула в море мигом обострившихся звуков.

В шелест ветра где-то над стенами крепости.

В крики птиц, парящих в вышине.

В шорох одежды и пыли под чужими ногами.

В свист лезвия, рассекающего воздух.

И выставила руку вперед, блокируя чужой удар – и тут же нанесла второй: практически наугад, туда, где должна была располагаться чужая шея, открывшаяся при замахе.

На следующий удар сердца послышался металлический лязг, а на третий все звуки затихли. Открыв глаза, Джемайя обнаружила, что ее меч едва не хлебнул чужой крови – Шиам, чудом увернувшийся от лезвия, на мгновение застыл. Его светло-карие глаза, почти такие же, как у Алара, уставились в глаза Джемайи – и плещущийся в них азарт сменился злостью.

На себя, попавшегося в простую ловушку, и на ту, кто эту ловушку расставил.

Почти сразу же Шиам ударил снова – а затем еще раз, и еще, и еще, заставляя Джемайю отступить сначала на один шаг, затем на другой, а затем и на третий. Он бил, бил, бил, позабыв о всяких правилах, позабыв о ярком солнце. От постоянных блоков у девушки заныли пальцы, а вот Шиам как будто обрел свежие силы, и следующий его удар едва не оставил ее без оружия, а третий и вовсе едва не лишил руки.

Не давая ей передышки, Шиам замахнулся снова – и замер, когда на его запястье сомкнулись чужие пальцы.

– Достаточно, – резко бросил Алар, невесть когда успевший оказаться рядом.

– Алар… – начал паренек, высвобождая руку.

– Я сказал – достаточно. Уймись.

– Ты же сам велел испытать ее, – угрюмо откликнулся Шиам, опуская оружие.

– Я велел испытать, а не убить, – холодно проговорил вожак.

– Я не собирался…

– Tahr-mehr au-rakshi, kama-ne sha charaghash, – рыкнул Алар. Шиам мигом растерял весь боевой задор и, смиренно кивнув, убрал мечи в ножны. Обернувшись к Джемайе, он неохотно протянул руку, безмолвно благодаря за поединок по воинскому обычаю. Девушка, помедлив, сжала его пальцы.

В Ямарру прибывали торговцы и гости из самых разных краев, в том числе и с Юга, но никто из них не говорил на подобном диалекте – сухом, рычаще-шипящем, похожем на шелест гальки, перекатывающейся по иссохшей земле. Обилие резких, рычащих звуков было свойственно южным языкам, но в тех наречиях, которые доводилось слышать Джемайе, гласные звучали иначе – мягче, плавнее, они перетекали друг в друга, как смола, расплавленная на жарком солнце. А так, резко и отрывисто, будто сохраняя дыхание, говорили разве что пустынные кочевники, привыкшие общаться сквозь ветер, горстями бросавший в лицо песок. Возможно, старшие Тени, более опытные, смогли бы распознать, на каком языке прозвучала фраза. Джемайя же не поняла ни слова.

– Полагаю, вы увидели все, что хотели, достопочтенный ар-Кешшар? – девушка вопросительно повернулась, не давая повиснуть неловкой паузе.

– Скажем так – я увидел то, что ты согласилась мне показать. – Охотник фыркнул. – Не исключаю, что позже ты решишься показать больше, – он смерил ее взглядом и снова улыбнулся уголком рта, – но и того, что я увидел сейчас, пока что достаточно. Можешь остаться.

Проглотив рвущийся с языка ответ, Джемайя кивнула. Ее положение здесь по-прежнему оставалось шатким, и не стоило позволять ему заваливаться от малейшей шпильки. Алар все еще не воспринимает ее всерьез, но не нужно вестись на его провокации.

– В таком случае я готова отправиться на охоту немедленно, – ответила Джемайя спокойно. Алар усмехнулся.

– Если готова – отправляйся, я не стану тебя удерживать, – откликнулся он таким же спокойным тоном. – А мой отряд покинет крепость не раньше заката.

Охотники рассмеялись. Джемайя нахмурилась.

– В таком случае я подожду вас здесь.

– Это было бы очень кстати, знаешь ли, – Алар ничуть не смутился, – раз уж тебя прислали сюда как ту, кто знаком с окрестностями. Потому что у меня очень, очень много вопросов. Идем, – махнул он рукой, – побеседуем там, где солнце не будет слепить глаза.

Развернувшись, охотник направился к одной из лестниц, ведущих на второй ярус крепости. Джемайе ничего не оставалось, как последовать за ним.

Остаток дня прошел за разговорами и рисованием карт – Алар велел набросать подробный план окрестностей и нанести туда все важные точки, которые Джемайя могла вспомнить. Девушка догадывалась, что это тоже была своего рода проверка – не только ее компетентности как проводника, но и тех рамок, в пределах которых она была согласна поставлять сведения.

Они устроились в одном из жилых помещений – из всех комнат, расположенных на втором ярусе, Алар выбрал ту, что выходила окнами на дорогу к Ямарре. Впрочем, не считая бумаг и чернильницы на столе и походного мешка, небрежно брошенного на койку, здесь не было ничего, что выдавало бы чужое присутствие. Боевые шрамы и охотничья привычка не оставлять лишних следов, лишних запахов, яркий южный акцент и такие же южные понятия о вежливости – все это складывалось в определенный образ. Слишком продуманный, чтобы не вызывать подозрений.

А значит, Алар и его ватага либо хорошо – даже слишком хорошо, играли, пытаясь произвести определенное впечатление, либо же не играли вовсе.

Помимо самого вожака, к импровизированному совещанию присоединились еще двое охотников – матерых, покрытых такими же рваными шрамами. Они наперебой задавали вопросы, тыкали пальцами в карту, заставляя Джемайю пояснять и дорисовывать, дорисовывать и пояснять…

В первую очередь Алара интересовали источники воды – если охотиться зверь мог где угодно, перемещаясь по всей округе в поисках нужной добычи, то ручей или озеро никогда не покидали насиженных мест. В верховьях рек и ручьев вода была чище, да и удобные спуски к ней встречались не везде. Посещающий одно и то же место хищник оставлял слишком много следов и запахов, поэтому любая достаточно умная тварь будет искать место, где можно безопасно утолить жажду, не боясь, что противник сумеет подкараулить ее в засаде или подкрасться незаметно.

К тому моменту, когда внутренний двор крепости утонул в тени, Джемайя порядочно охрипла, а кончики ее пальцев потемнели от чернил. Она как раз потянулась обмакнуть перо снова, когда Алар отодвинул чернильницу в сторону.

– Достаточно, – объявил он. – Этого хватит на первое время. Скоро вернется дневной отряд, и не помешает подготовиться к ночной вылазке.

Как узнала в процессе совещания Джемайя, охотники Алара работали по простой, но эффективной схеме. Двенадцать воинов разбивались на два отряда – один отряд выходил на охоту днем, второй – ночью, не давая хищникам передышки. Отряды разбивались на две группы по три человека и двигались параллельным курсом, чтобы при необходимости взять зверя в клещи, перерезая часть путей к отступлению. Сам ар-Кешшар возглавлял то один отряд, то другой, в зависимости от того, где в нем больше нуждались. Дневной отряд ушел на разведку в заросли в полдень, сразу после того, как Алар получил разрешение остаться и занять Чашу. Охотники должны были вернуться на закате, уступив место своим «ночным» товарищам. Джемайя задумалась, отчего Алар не ушел на разведку вместе с дневным отрядом сразу же, чтобы поскорее собрать побольше сведений об окрестностях – то есть побыстрее отыскать следы зверя и получить запрошенные деньги. Возможно, он ожидал, что ямаррские власти пришлют кого-то в крепость с проверкой и предпочел встретить посланника лично?

Простые наемники редко отличались осторожностью и проницательностью. А шпион, засланный под личиной южанина, вряд ли бы стал сразу обнаруживать подобные черты перед теми, кого собирался обманывать.

Вариантов было слишком много, а сведений – слишком мало. Одни догадки – но Джемайя, Тень Первой матери, знала, как легко обмануть глаза, заставив тот или иной предмет отбрасывать тень нужной формы. Бессмысленно гоняться за тенями – нужно искать источник света.

До вылазки оставалась еще пара часов, но оставшиеся в крепости бойцы уже вовсю готовились к предстоящей охоте, проверяя оружие и заготовляя припасы.

Когда Джемайя вышла на балкон, опоясывающий весь второй ярус, ноздри тут же пощекотал запах жареного мяса, долетавший с противоположного края двора, где возле каменного рыла-колодца располагалась крепостная кухня и стояли столы и лавки.

Ночной отряд разместился за одним столом, собираясь подкрепиться перед тем, как отправиться на охоту. Джемайя и сама порядочно проголодалась, потратив немало сил на объяснения и карты, поэтому охотно приняла приглашение присоединиться к трапезе. Конечно, стоило внимательнее поглядывать за тем, чьи руки раскладывают по тарелкам еду, – но и демонстрировать свое недоверие открыто не стоило.

Ужин охотников оказался незатейлив – каша, наскоро сваренная в котле, подвешенном над кострищем, куры, обмазанные глиной и зарытые под тем же костром, лепешки из муки, сдобренные душистым маслом, дешевые и сытные. А еще совершенно неожиданно на столе возник десерт в виде мешочка засахаренных фруктов и орешков. Сладкоежкой, поддавшимся искусу, оказался Шиам – именно он занимался закупкой припасов, перед тем как охотники отправились в Чашу, и старшие товарищи мигом подняли мальчишку на смех. Юнец тщетно пытался возразить, что сладкое придает больше сил, но покрасневшие щеки выдавали его слабость. Джемайя, наблюдавшая за их перебранкой, невольно улыбнулась, вспоминая, как сидела за этими же столами с товарищами-Тенями и как ругали их наставники за сладости, украденные во время вылазок. Шиам, заметив ее улыбку, нахмурился, покраснев сильнее, и демонстративно пододвинул мешочек поближе к центру стола.

– Могли бы и поблагодарить меня за проницательность! – заявил он, вздернув подбородок. – К нам на ужин пожаловала благородная госпожа, и, если бы не я, нам было бы нечем угостить ее!

Эта реплика вызвала новую волну смеха. Джемайя покачала головой, но ввязываться в перебранку, тем самым помогая Шиаму спасти лицо, не стала – в конце концов, как говаривали ямаррские рыбаки, ловцу, угодившему в собственную сеть, некого винить.

Следом за мисками с кашей и мясом на столе появились и глиняные кубки с вином – большой кожаный бурдюк передавали из рук в руки, наполняя сосуды до краев. Когда бурдюк дошел до рук Джемайи, девушка замешкалась, не сразу решившись плеснуть себе вина – все-таки для предстоящей охоты требовалась ясная голова. Но, с другой стороны, для южан совместные возлияния всегда имели особенный смысл; в тех краях, где пригодные для питья жидкости порой ценились дороже золота, приглашение выпить вместе означало высшую степень гостеприимства. К тому же южные народы, постоянно раздираемые территориальными спорами из-за источников воды, скудных запасов плодородных земель и ограниченного количества пастбищ, позволявших не зависеть от охоты на диких зверей, всегда с опаской относились к чужакам – и потому совместные возлияния служили своего рода демонстрацией взаимного доверия. Совместное распитие хмельных напитков означало, что участники пира не боятся оказаться уязвимыми в присутствии друг друга, не опасаются яда или того, что кто-то прикончит их пьяными или спящими.

Так что, передавая мех с вином в руки Джемайе, охотники так или иначе испытывали ее – как испытывали в бою крепость ее мускулов, как испытывали на прочность ее выдержку постоянными подначками.

Помедлив, Джемайя плеснула себе в кубок вина, заполнив его пусть и не до краев, а всего лишь до середины, но этого хватило, чтобы продемонстрировать свои намерения.

В конце концов, она – хрупкая девушка. Вряд ли матерые охотники будут всерьез ожидать, что она станет пить наравне с ними.

На вкус напиток почти не отличался от того, что Джемайе уже доводилось пробовать раньше, – всех Теней так или иначе учили различать напитки и определять посторонние примеси. Южные вина всегда отличались небольшой горчинкой, словно ягоды и фрукты в этих суровых землях неохотно расставались с каждой капелькой влаги и норовили отравить свои соки, мстя отнимавшим их людям.

Ужин продолжался, и вот уже погасли последние лучи солнца, еще освещавшие снизу редкие облачка, висящие над Чашей; голубое небо темнело, как созревающий виноград, наливалось алым и фиолетовым.

Ночной отряд до сих пор не возвращался, но, судя по разговорам за столом, его появления ожидали с минуты на минуту. Джемайя отрешенно вслушивалась в чужие голоса, задумчиво вертя в руках опустевший кубок. Остывающие стены крепости отдавали накопленное за день тепло, в каменном кольце кострища плясали языки пламени – сейчас они походили на танцовщиков, развлекающих горожан на фестивале, теряющих к вечеру и азарт, и силы. Они все еще старательно выполняли все необходимые движения, но их прыжки уже не были такими высокими, плавность ушла, а блеск в глазах угас. Зато на смену им пришли тени – подхватив ритм этой огненной пляски, они заскакали по стенам, по земле, по перекрытиям, по столу…

Темнота постепенно сгущалась, и свет костра казался все ярче, а затем в мешанину черного и рыжего примешались белые пятна – луна поднялась достаточно высоко, чтобы ее мертвенные лучи присоединились к этому празднеству.

Черные тени клубились, как ночное море, и рыжие пятна плясали на нем, как лунные блики, и белые пятна примешивались к ним, танцуя в другом ритме, и Джемайе показалось, что и она сама покачивается на этих черных волнах, такая же черная, безликая тень, одна из сотен теней, наводняющих Ямарру…

А потом черная поверхность колыхнулась, и рыжие пятна встрепенулись, и черно-рыже-белое месиво как будто сгустилось, и приподнялось, и подалось вперед, обретая все более четкие контуры…

…чудовищный зверь, наполовину белый, наполовину рыжий, вышел из черной воды, и черные тени липли к его шкуре, как ряска, плавающая на поверхности, оседали и растекались странным узором, как разлитые в воде чернила. Зверь поднял сияющие желтые глаза и уставился прямо на Джемайю, как будто безошибочно узнав ее в лицо среди толпы теней.

И Джемайе стало жутко.

Вот он, тот зверь, тот демон, что убивал жителей Ямарры, – он явился сам, не дожидаясь, пока его отыщут.

Она встрепенулась, потянулась за оружием – и поняла, что не может пошевелиться. Что руки не слушаются, а из раскрытого рта не вылетает ни звука, что ноги потеряли опору и что нельзя ни защититься, ни убежать, ни позвать на помощь…

«Акеси – добыча не только для хищников, Хенна», – послышался где-то в темноте голос Дейема, Старшей тени, одного из сотен безликих черных пятен, и почему-то от этого стало больно и обидно – отчего он сохранил свой голос, отчего сумел скрыть лицо, чтобы этот чудовищный зверь из расплавленного золота, серебра и тьмы не нашел его?

«Матушка, позвольте мне», – донесся до Джемайи ее собственный голос, потерянный где-то в темноте, и от этого стало еще больнее – почему даже собственный голос предал ее, не подчинившись тогда, когда потребовалось позвать на помощь, но прозвучав тогда, когда стоило промолчать?..

Зверь подобрался вплотную, и Джемайя закрыла глаза, сознавая свое поражение. Лицо обдало чужое горячее, влажное дыхание, колючие усы пощекотали щеку и шею, зверь гулко, раскатисто фыркнул прямо ей в ухо…

А потом лица неожиданно коснулся мокрый, шершавый язык.

От неожиданности Джемайя распахнула веки, глядя в светло-желтые глаза, окруженные белыми и черными полосами, то и дело расплывавшимися и перемешивающимися. Девушка моргнула, стараясь сфокусировать взгляд, пятна прекратили бешеную пляску, и вместо чудовищного рыла перед ней возникло чужое лицо – загорелое, украшенное парой мелких светлых шрамов, обрамленное полуседыми волосами.

– Проснулась, охотница? – насмешливо спросил Алар, глядя на девушку сверху вниз. Джемайя шевельнулась и обнаружила, что лежит на койке в одной из комнат крепости, а командир охотников стоит рядом, скрестив руки на груди.

– Все-таки не женское это дело – ловить опасных животных, – продолжил он. – Если уж пара глотков вина одолела тебя так быстро и легко, то что уж говорить о противниках посерьезнее…

Джемайя собиралась возразить, но голос в пересохшем горле нашелся не сразу – как будто он и впрямь уплывал по волнам черного моря, порядочно набравшись соли, и теперь нещадно цеплялся за стенки гортани. Прокашлявшись, девушка хрипло начала:

– Достопочтенный ар-Кешшар…

– «Алар», – перебил ее тот. – Середина четвертого десятка – не тот возраст, когда пора примерять на себя роль старейшины. А уж когда к тебе так начинают обращаться молодые женщины – это и вовсе звучит отвратительно.

– Алар-нэ, – Джемайя подняла глаза, облизнув губы, – клянусь, я не могла опьянеть от…

– Хочешь сказать, что тебе что-то подмешали, чтобы не дать тебе присоединиться к ночной охоте? – перебил ее охотник, нахмурившись. Джемайя потупилась – именно эта мысль пришла ей в голову в первую очередь. – Мы все пили из одного бурдюка. Но ни один из моих товарищей не захрапел под столом. Возможно, дело в том, что среди нас не было других женщин. – Он улыбнулся, демонстрируя отменные зубы – редкое явление для кочевников, питающихся солониной. По всей видимости, доход наемного охотника позволял питаться более разнообразно – а возможно, Алар и впрямь происходил из не самой простой семьи.

– Признаю, я допустила промах. – Джемайя потерла ладонями лицо и снова подняла глаза на охотника. – Но раз уж я женщина, то прошу тебя о небольшом снисхождении, Алар ар-Кешшар. Позволь мне присоединиться к дневной охоте и доказать свою полезность.

Алар смерил ее взглядом и скептически фыркнул.

– Дать тебе шанс на еще одну промашку, если это позволит мне запросить у Первой матери более опытного охотника?.. – задумчиво протянул он. – Что ж, почему нет. В конце концов, Первая мать непременно спросит меня о причине этого запроса – так что убедительная причина и впрямь не помешает… Дневной отряд покинет крепость через полчаса, – сообщил охотник, помолчав. – Не опаздывай.

С этими словами он развернулся и вышел вон.

Глава VI

Ночью прошел дождь – не такой сильный, чтобы превратить тропинки в ручьи, а ручьи – в реки, но все же достаточно увлажнивший землю, чтобы та мягко пружинила под ногами. Оно и к лучшему – на отсыревшей почве легко оставались отпечатки чужих ног и лап.

Солнце, поднимавшееся над горизонтом, силилось отогреть промокшие за ночь луга и леса, щедро разливало тепло, стараясь поскорее просушить траву и ветки, так что и вся округа тонула в мутной, полупрозрачной дымке.

Чем дальше уходили в лес охотники, тем гуще становился туман – здесь, под покровом листвы, прятался от яркого света ночной сумрак, и сизые тени дышали стылой сыростью.

Джемайе так и не удалось выяснить, кто позаботился о ней вчера вечером, – кто-то из охотников не только перенес ее в одну из комнат и укрыл покрывалом, но и любезно стащил с девушки перевязь с ножнами, чтобы та не мешалась за спиной. На разговоры вовсе не оставалось времени – Джемайя лишь наскоро умылась ледяной водой, прогоняя остатки сна, ухватила на кухне одну из оставшихся с вечера лепешек и едва успела натереться травяным бальзамом, скрывающим запахи тела от чутких звериных носов; к тому моменту, когда она спустилась по лестнице, охотники уже выходили за ворота. Алар коротко оглянулся на девушку, нагнавшую отряд, хмыкнул, но возражать не стал.

Они вошли в лес с той же стороны, откуда, предположительно, заходили мальчишки, собирающие птичьи яйца. Прошедшие дожди наверняка смыли большую часть следов, но Алар утверждал, что глаз того, кто знает, что нужно искать, увидит больше, чем самый наметанный глаз самого опытного охотника, выискивающего «хоть какие-нибудь следы». Джемайя подозревала, что отчасти этот путь был выбран для того, чтобы проверить ее слова: на карте, нарисованной ею вчера, за ночь прибавилось пометок – по всей видимости, пока Джемайя отсыпалась после выпитого вина, Алар, вместо того чтобы уйти с ночным отрядом, сверял полученные сведения с тем, что удалось обнаружить отряду дневному.

За допущенную вчера промашку было стыдно – сумев произвести нужное впечатление поначалу, Джемайя благополучно испортила его практически сразу же, – но, с другой стороны, по здравом размышлении выходило, что эта оплошность Джемайе вполне на руку. Ей требовалось убедить ар-Кешшара в том, что она достаточно слаба, чтобы он ослабил бдительность, и вчерашний эпизод годился для этого как нельзя лучше. Пусть Алар видит, что она не опасна. Теперь осталось лишь не допускать других промахов, чтобы он не решил, что Джемайя бесполезна.

Войдя в Чащу, охотники привычно разбились на группы – Джемайя ожидала, что сейчас, когда их не шестеро, а восьмеро, охотиться они будут не по трое, а по четверо, однако Алар заявил, что четыре человека – это уже слишком много. В тумане, клубящемся между деревьев, ориентироваться было сложнее, оставалось полагаться лишь на звуки и запахи, от крупного отряда звуков и запахов исходит достаточно. Чем больше людей, сказал он, тем больше шансов, что кто-то допустит ошибку, выдав остальных.

Джемайя едва заметно поджала губы. Алар вряд ли стал бы так откровенно сомневаться в собственных бойцах, а значит, укол предназначался ей. Это она могла подвести отряд, к которому присоединилась бы. Она уже открыла рот, чтобы предложить «достопочтенному ар-Кешшару» взять ее к себе в группу, чтобы проконтролировать лично, когда Алар, обернувшись, невозмутимо бросил:

– Ты пойдешь со мной, охотница.

– Как скажешь, Алар-нэ, – послушно поклонилась Джемайя.

Он все еще не доверял ей и считал нужным присматривать, не подпуская к остальным; она не доверяла ему и намеревалась следить за ним. Что ж, если они будут действовать отдельно от остальных, им обоим будет удобнее.

Остальные охотники привычно разбились на тройки и разошлись на несколько десятков шагов. Алар и Джемайя держались посередине, на небольшом отдалении, и таким образом замыкали треугольник, способный послужить «клещами» для вспугнутой добычи.

Солнце отчаянно пыталось пробиться сквозь дымку, клубящуюся между деревьев, изгнать последние остатки ночной сырости – но та точно так же упрямо сопротивлялась, цеплялась за ветки, как лоскуты застарелой паутины. Стволы деревьев влажно лоснились в рассеянном свете, будто натертые маслом, сырая трава бесшумно сминалась под ногами.

Ступать приходилось осторожно – напитавшиеся водой мхи становились скользкими, а в мягкой, прогнившей лесной подстилке то и дело попадались твердые палки, ломающиеся с чересчур громким треском, и кривые корни, норовившие угодить под ногу.

В зарослях царила неуютная тишина: звери затаились, понимая бессмысленность охоты в сыром тумане, скрадывавшем запахи и звуки, ночные птицы умолкли, прячась от солнечного света, а дневные не спешили петь, дожидаясь, пока окончательно сгинет стылый сумрак.

Некоторое время Алар и Джемайя шли через лес молча, внимательно глядя под ноги, прислушиваясь к малейшим шорохам, – единственные хищники, вышедшие на охоту в такой неурочный час. В рассеянном свете светло-карие глаза Алара тускло светились золотом, а седина в волосах серебрилась, как нерастаявший иней. Джемайя же, наоборот, еще больше начала напоминать обитательницу болот – темно-каштановые волосы потемнели еще больше, напоминая бурую ряску, а зелень глаз обозначилась ярче.

Охотник не спешил начинать разговор, но и Джемайя не торопилась тоже, кожей ощущая, как повисшее между ними молчание становится все более тяжким. Она чувствовала себя так, словно они с Аларом затеяли бой и теперь кружили друг напротив друга на арене, медленно, без резких движений, глядя друг другу в глаза, дожидаясь, у кого первого кончится терпение, кто первый сделает выпад.

Пока весь остальной отряд охотился на неведомого зверя, Джемайя и Алар охотились друг за другом – но этот танец взаимного изучения не мог продолжаться бесконечно. Рано или поздно кто-то должен был сделать выпад, чтобы начать настоящий бой.

Джемайя не спешила начинать его, вместо этого перебирая в уме слабые места и прикидывая, куда Алар мог бы ударить, если все-таки решится начать первым. Продумывать разговоры заранее бессмысленно, когда собеседник тебе практически незнаком, но неплохо бы продумать ответы на наиболее очевидные вопросы…

Алар остановился возле одного из деревьев, разглядывая тонкие лианы, опутывающие ствол, усеянные крупными красными ягодами. Сорвав одну из ягод, охотник отправил ее в рот, прожевал, сплевывая косточку, и обернулся к Джемайе.

– Мне не дает покоя один вопрос, – начал он и, когда Джемайя вопросительно подняла брови, продолжил:

– Как часто ямаррцы ходят в лес за фруктами и птичьими яйцами? И самое главное – зачем, если Ямарра – торговая столица, где можно купить что угодно, включая самые экзотические плоды?

Вот он, первый выпад. Пробный, обманный, как будто бы провокационный – но на самом деле не настолько, чтобы задеть по-настоящему.

– Именно потому, что Ямарра – торговый город, Алар-нэ, ямаррцы и ходят в лес, – ответила Джемайя. – Здесь даже малые дети знают, что нет смысла переплачивать за то, что можно взять бесплатно.

Пробный выпад отражен – таким же спокойным, разумеющимся движением.

– Ягод и фруктов в лесах не так уж и много, чтобы прокормить весь город, – продолжила девушка. – Но сам сбор давно стал привычным развлечением для ямаррцев. Для детей добыча птичьих яиц – своего рода приключение и способ продемонстрировать свою удаль. Для молодых женщин сбор фруктов и ягод – возможность размять ноги после долгой работы за ткацким станком или пяльцами. К тому же, – добавила она, помолчав, – Ямарра не может похвастаться обильной зеленью. Мы, как морские ласточки, живем на скальных террасах, где места не так уж и много, чтобы выращивать съедобные растения или разбивать обширные сады. Море, небо, ветер – все это пьянит, но даже самое сладкое вино рано или поздно утомляет. Порой хочется вдохнуть воздух, в котором нет соли, и остановить взгляд на чем-то, кроме полированного камня.

Джемайя осеклась, сообразив, что в ее голосе проступило слишком много эмоций. Да, ей самой за пределами города дышалось гораздо легче – но у нее были на то совсем иные причины, отличные от прочих.

Не дожидаясь, пока Алар нанесет удар с открывшегося бока, Джемайя сделала собственный выпад:

– Разве в ваших родных краях дела обстоят по-другому, Алар-нэ? Или ваши женщины охотятся наравне с мужчинами?

Теперь ее очередь проверять его оборону. И выпад Джемайи был куда резче – она, в отличие от Алара, ударила сильнее – и в более слабое место. Складывалось впечатление, что народ ар-Кешшара относился к женщинам более пренебрежительно, а значит, подобный вопрос должен был задеть охотника.

Однако Алар лишь усмехнулся в ответ.

– В наших краях мужчина – воин, а женщина – хранительница, Джемайя. Мужчина охотится и завоевывает, женщина любит и оберегает. Пока наши мужчины уходят за добычей в другие земли, женщины берегут дом – в том числе и от тех, кто приходит из других земель. Так что оружием одинаково хорошо владеют и те, и другие.

Он направился дальше, все так же бесшумно ступая по мокрой траве. Алар явно был привычен к лесным путешествиям – он шел вперед, как будто вовсе не чувствуя под ногами ни путаницы толстых корней, ни гниющих бревен, ни сырого мха, и Джемайе приходилось постоянно делать выбор между тем, чтобы ускорить шаг и не отстать от охотника, наделав достаточно шума, или двигаться тише, но медленнее, рискуя в какой-то момент упустить его из виду.

Удар пришелся мимо цели, но продумать следующий выпад девушка не успела.

– Джемайя… – отрешенно проговорил Алар таким тоном, будто не звал ее, а просто катал слово на языке, пробуя на вкус сочетание звуков. А затем неожиданно повернулся и спросил:

– Кто дал тебе это имя?

– Первая мать, – откликнулась Джемайя. Алар коротко оглянулся по сторонам и, отыскав подходящую веточку, протянул ее девушке:

– Напиши-ка. Ты ведь умеешь писать?

Еще один выпад. Уже более точный и более опасный.

– Зачем тебе? – прищурилась девушка.

Уклонилась, выигрывая пару мгновений.

– Уж точно не для того, чтобы сплести «охотничий узел», – насмешливо оскалился ар-Кешшар. Насмешка над страхом – удар в слабое место. И тут же следующий, не давая передохнуть:

– Зачем связывать имя добычи, которая никуда не убегает?

Джемайя нахмурилась. «Охотничьим узлом» называли обряд, позволявший, согласно поверью, приманить, приручить или подчинить своей воле любое живое существо – достаточно было лишь записать его имя и переправить несколько определенных букв, превращая их в чародейские знаки. Чаще всего такие надписи делали скальные охотники, приманивая определенных зверей, и, как правило, писали нужные слова где-нибудь на открытом месте углем или мелом, чтобы дождь и ветер уничтожили все буквы, чтобы дух убитой добычи не остался привязанным к этому миру навечно и не начал преследовать убийцу. Те же, кто желал проклясть недруга, вырезали имя на дереве или высекали в камне, лишая возможности обрести покой на долгие годы – а то и на века, если надпись не уничтожит чья-то милосердная рука.

Уловив заминку Джемайи, Алар насмешливо фыркнул.

– Боишься? – поинтересовался он, вертя в руках веточку. Удар с неудобной руки, требующий блока и ответа – уклониться нельзя, отступать некуда; любые попытки уйти от провокации будут истолкованы как слабость.

Оставалось только бить в ответ.

Джемайя спокойно сняла с набедренного ремня походный нож, смахнула в сторону кусок мха, притоптала сырую землю – и начертила острием нужные буквы.

Алар взглянул на надпись, а затем присел на корточки и принялся водить по буквам палочкой, исправляя знаки. Джемайя уже набрала в грудь воздуха, но охотник отстранился, позволяя ей разглядеть получившуюся надпись.

– Так это слово пишется на языке наших краев, – сообщил он. – Йемиах. «Скальная лилия». Редкий цветок, растущий в предгорьях, там, где еще не так холодно, но уже достаточно высоко, чтобы не всякий сумел добраться. У наших юнцов добыть для возлюбленной йемиах – способ признаться в чувствах. Почему Первая мать назвала тебя таким именем? Нет ли в твоих жилах нашей крови? – спросил он, оборачиваясь.

От этих слов Джемайя помрачнела. Вся кровь в ее жилах испорчена.

– Понятия не имею, – покачала она головой, хмуро глядя на надпись. – Первая мать называет своими детьми тех, кого больше некому так называть. И я не исключение.

Алар кашлянул, но не стал навязываться с расспросами – по всей видимости, и у него существовали правила честного боя.

– А что значит твое собственное имя? – поинтересовалась Джемайя, не давая повиснуть паузе, позволившей бы противнику выбрать угол поудобнее для следующего удара. Удар пришелся вскользь и с не самого подходящего бока – Алар прекрасно видел, что охотница не доверяет ему, и надпись, сделанная на земле, внушает ей определенное беспокойство. Привычно улыбнувшись уголком рта, ар-Кешшар принялся водить палочкой по земле.

– Увы, ничего столь же выдающегося. «Ар» в нашем языке – «серебро» или «лунный свет», так что «Ал-ар» переводится просто – «наполовину белый». – Он поднялся на ноги и выкинул палочку, отряхивая руки. В рассеянном свете седые пряди в его черных волосах заблестели ярче, словно откликаясь на произнесенные слова.

Расспросить про полное имя Джемайя не успела – откуда-то из тумана донесся переливчатый свист, похожий на крик вспугнутой птицы. Алар, развернувшись, коротко огляделся, определяя направление, и, хитрым образом сложив пальцы, так же переливчато свистнул в ответ.

– Сигнал? – спросила Джемайя, насторожившись.

– Опасности нет, но парни нашли нечто, стоящее внимания, – откликнулся охотник. – Идем, – бросил он и направился в лес, но через пару шагов обернулся и насмешливо добавил:

– Не забудь стереть имена, йемиах. Ну или дорисуй пару черточек, если по-прежнему считаешь, что я попытался «связать» тебя.

С этими словами он зашагал в чащу. Джемайя перевела взгляд на надписи. Соблазн «связать» Алара и вправду был высок – возможно, это значительно облегчило бы процесс завоевания его доверия, – но он ждал от Джемайи подобного шага и наверняка подготовился к нему заранее. Все-таки этот поединок он выиграл. Что ж, эта словесная дуэль стала первой – но не последней.

Затоптав обе надписи, девушка кинула оторванный шмат мха на прежнее место и поспешила следом за охотником.

Туман глушил все звуки, скрадывал расстояния, и казалось, что остальные наемники ушли очень далеко, – однако уже спустя пару минут Алар и Джемайя добрались до того места, откуда раздавался условный свист. Шестеро охотников дожидались на лесной прогалине – солнце пробивалось сюда сквозь расступающуюся листву, разгоняя сырость, так что туман здесь рассеивался, словно пытался отползти к кустам, подальше от обжигающих лучей.

Однако даже в тумане нельзя было не заметить, как сильно повреждено одно из старых деревьев. Нижние ветки были обломаны, а ствол покрывали крупные царапины – как будто кто-то скреб когтями по стволу, пытаясь забраться повыше.

Джемайя подошла поближе к дереву и обглядела землю вокруг. Неподалеку в траве обнаружилось свалившееся птичье гнездо и несколько некрупных голубых яичек в мелкую крапинку, покрытых грязью после недавних дождей.

Алар вытащил из напоясного мешка нарисованную карту и повертел, сверяя направление. А затем достал из кармана верке⁴ – совсем простенькую, из дешевого металла, лишенную всякой чеканки, – и, обнажив угольный стерженек, принялся наносить на карту новые пометки: местоположение дерева и количество времени, потраченного на то, чтобы до него добраться.

Джемайя, подойдя поближе, тоже взглянула на карту. Они зашли в лес неподалеку от того места, где нашелся убитый Мехди, просто с другой стороны – и шли в сторону той самой тропинки, по которой обычно ходили собиратели фруктов. Если это – то самое дерево, на которое мальчик влез в поисках очередного гнезда, то до тропинки, ведущей в сторону Змеиного оврага, должно быть совсем недалеко…

Алар, водивший по карте пальцем, что-то беззвучно бормотал себе под нос – судя по всему, подумал о том же самом и теперь высчитывал расстояние.

– Идем, – наконец скомандовал он, махнув рукой. – Нужно кое-что уточнить. И смотрите по сторонам в оба – обладатель этих когтей может рыскать где-то поблизости.

Тропа и впрямь проходила совсем рядом – шагов сорок пять или сорок семь, Джемайя сбилась со счета, запнувшись об угодивший под ноги корень. В окутанном дымкой лесу отыскать ее оказалось не так-то просто, но все же наметанный глаз охотников мог выхватить среди травы и корней примятые места, да и на некоторых деревьях встречались пометки-ориентиры, оставленные собирателями, – завязанные цветные ленты, насечки на стволах, достаточно заметные, чтобы отыскать путь могли не только опытные охотники, но и молодые девушки, отправлявшиеся за ягодами.

Остановившись на тропе, Алар снова вытащил карту и уголек и сделал еще пару отметок.

– Слишком далеко, – заключил он наконец. – Даже если предположить, что наш хищник прячется в Змеином овраге, не стал бы он тащить добычу по неровной поверхности так долго, вместо того чтобы сожрать на месте. И уж точно не потащил бы ее к тропе, пропахшей людьми, если бы задумал припрятать объедки на черный день…

– Возможно, это и впрямь не просто дикий зверь, – покачала головой Джемайя.

– Может быть… – задумчиво ответил охотник, разглядывая карту. – А может быть, все проще. Возможно, мальчик не так уж сильно ушибся, когда упал с дерева. Или не упал, а решился спрыгнуть сам – страх порой толкает людей на отчаянные поступки. Если зверь подкараулил этого Мехди, когда тот уже влез на дерево, от страха паренек вполне мог спрыгнуть и побежать к тропе в надежде, что там ему встретятся охотники или собиратели. Или он с перепугу надумал добежать до Змеиного оврага в надежде, что зверь не станет его преследовать, побоявшись ядовитых гадов, – разум, воспаленный ужасом, порой способен породить самые безумные планы. И порой они даже срабатывают… Как бы там ни было, похоже, что Мехди в момент встречи со зверем еще был в состоянии передвигаться самостоятельно. У тропы хищник все-таки настиг его и попытался утащить в чащу – отсюда и царапины. А затем зверь либо слишком быстро насытился, либо его что-то спугнуло, не дав сожрать добычу целиком.

– Версия стройная, но из нее выпадают две детали, – ответила Джемайя. – Во-первых, у Мехди была разбита голова, а с такой раной далеко не убежишь.

– Он мог разбить голову позже, когда убегал, споткнулся и упал. Ушибся, потерял сознание, и в этот момент хищник настиг его.

– Мог. Но остается второй вопрос – почему тварь никогда не доедает своих жертв до конца? Судя по следам когтей, зверь не маленький – неужели ему достаточно двух-трех обрезков мяса?

– Насколько я помню, лошадь убитого посланника он все-таки обглодал порядочно. – Алар задумчиво потер подбородок. – Но ты права: он отчего-то не ест людей, лишь дерет их когтями, словно для того, чтобы быть уверенным, что они уже не встанут. Я бы предположил, что он защищает логово – возможно, с детенышами, – но трупы находят в самых разных местах, и не похоже, чтобы зверь защищал какую-то конкретную территорию…

– Алар! – позвал один из охотников, внимательно оглядывавших тропу.

Среди травы и корней обнаружился след – размытый дождем, но все еще достаточно заметный. Похоже, сначала в этом месте побывал какой-то земляной грызун, взрыхливший почву, а затем проходивший мимо хищник наступил на рытвину лапой. Алар снова присел на корточки и, разглядев след, принялся зарисовывать его размер и форму на обратной стороне карты. Джемайя и сама поднесла к отпечатку руку – лапа этого зверя оказалась длиннее на добрых полпальца.

Больше всего отпечаток походил на след какой-то крупной кошки, но пятый, боковой палец отпечатался слишком четко и крупно. Джемайя попыталась представить, как могла бы выглядеть лапа, оставившая его, но все, что приходило в голову, слишком сильно напоминало человеческие руки.

– Судя по положению отпечатка, зверь направился туда, – указала девушка в чащу. – Похоже, он все-таки двинулся в сторону Змеиного оврага. Возможно, ты был прав, Алар-нэ, – оглянулась она, – он не успел сожрать добычу и убежал прочь, рассчитывая спрятаться там, куда люди заглядывают редко.

– Значит, стоит заглянуть в овраг. – Алар кивнул, поднимаясь на ноги.

Отряд направился вперед по тропе, медленно и осторожно. Заросли становились все гуще – в этой части леса, в непосредственной близости от оврага, кишащего ядовитыми змеями, деревья не вырубали человеческие руки, а трав и кустов почти не касались зубы травоядных животных. Корни переплетались под ногами, и приходилось смотреть в оба – не окажется ли следующий корешок затаившейся змеей, не надумает ли обманчиво-неподвижная лиана, висящая над тропой, вонзить в тебя острые зубы?

Листва деревьев смыкалась в густой полог, и вокруг царил сырой сумрак. Джемайя невольно подумала о том, как ловок был в дни своей молодости Нерим Керемар, если даже сейчас, охромев, оставался в силах ходить в Змеиный овраг за ценными травами.

Тропа постепенно пошла вниз, а к запаху сырого леса примешался совсем иной запах – мокрой земли, проточной воды, склизких камней, покрытых ряской, терпкой сладости лесных цветов, не примятых чужой ногой.

Алар, возглавлявший отряд, остановился, поднимая руку. Охотники затихли, прислушиваясь. Откуда-то из чащи доносился мерный, ровный шелест. Через Змеиный овраг тек ручей, но этот шелест не был похож на журчание проточной воды. Шелест становился все громче. Налетевший ветерок, сырой и промозглый, показался ледяным, и Джемайя зябко повела плечами, подтягивая капюшон.

Шипение между тем не умолкало, и Алар оглянулся по сторонам.

– Йемиах, здесь где-нибудь поблизости есть водопад? – спросил он.

– Нет, – покачала головой Джемайя. – Змеиный овраг тянется достаточно далеко, но спуск везде пологий. Ближайшие резкие пороги, откуда вода могла бы падать с таким шумом, – это Лестница Скорби на реке Йериаш, текущей с гор. Змеиный ручей впадает в нее ниже по течению, но Лестница слишком далеко отсюда. Даже если предположить, что шум падающей по Лестнице воды отражается от стен оврага, здесь мы его не услышим.

Алар нахмурился и разочарованно цыкнул, словно до последнего надеялся на другой ответ.

– Это шум дождя, – проговорил он, оглядываясь. – Сильного дождя, наступающего стеной. И этот дождь придет сюда, если ветер не переменится в ближайшее время.

Джемайя поджала губы. Сильный ливень означал, что охота окончена. Если тварь заляжет в овраге, чтобы переждать дождь, ее придется искать – но хозяева оврага вряд ли дадут охотникам пройти. Под корягами и в расщелинах в такую погоду скапливается вода, и змеи вылезают из своих убежищ, выискивая местечко посуше. В дождливом, туманном сумраке, где не видно ни зги, где вода смывает все запахи и следы и не позволяет развести огонь, охотники легко могли превратиться в добычу. А кишащие под ногами змеи вовсе сводили на нет любые попытки устроить полноценную облаву.

Отряд замер на месте, напряженно вслушиваясь в шелест ветра в листве. Шум приближающегося ливня становился все громче – казалось, что откуда-то с гор несется водный поток, и он все ближе подступает к Змеиному оврагу. Птицы, вроде бы осмелившиеся запеть от радости, что солнце добралось до самых укромных уголков, снова замолкли.

Джемайя подняла голову, глядя на листву, – лучи солнца, пробивавшиеся сквозь плотный зеленый полог, померкли, как будто там, снаружи, уже наступил вечер. Девушка стиснула пальцы, молчаливо прося небеса направить ветер в другую сторону. Сейчас, когда они напали на след, совсем не время для дождя, совсем не время…

Однако в душе она знала – молитвы тщетны. В это время года ветры менялись – они приходили с гор, а над морем воцарялся штиль, и жаркое солнце заставляло воду испаряться сильнее. Теплый воздух над побережьем напитывался влагой, а затем приходил горный холод – и над лесами, укрывавшими предгорья, то и дело лили дожди. Вот и сейчас, судя по всему, ветер дул со стороны горного хребта, подгоняя грузные, напившиеся воды тучи поближе к Змеиному оврагу.

Лесной полог зашевелился – первый ветерок, добравшийся до оврага, подергал за ветки, стряхивая с них воду. Они падали и падали, но Джемайя, натянув капюшон поглубже, надеялась, что дождь все-таки обойдет низину стороной. Что сейчас ветер умолкнет и капли перестанут падать.

Но ветерок стих, а капли падали все сильнее.

Алар, выругавшись, натянул собственный капюшон, оглядываясь на товарищей.

– Возвращаемся, – бросил он, махнув рукой, и первым направился обратно по тропе. – Небеса сегодня не на нашей стороне.

Глава VII

– …Значит, тварь – чем или кем бы она ни была – все-таки существует. – Руйо задумчиво взглянула на бухту, раскинувшуюся внизу. Море, с утра переливавшееся мелкой рябью, к полудню успокоилось, пригревшись на солнце. В воздухе висела легкая дымка, и Ямарра, раскинувшаяся на противоположном краю скального амфитеатра, казалась нарисованной на шелковом пологе, едва уловимо колышущемся от сквозняка. Она переливалась, мерцала, поблескивала под яркими лучами. Личная резиденция Первой матери располагалась на самом краю Птичьей скалы, у подножия статуи-маяка, со стороны бухты; балкон-терраса, где за мраморным столом устроились Руйо и Джемайя, нависал над обрывом, и отсюда, сверху, ровная морская гладь походила на мутное голубое зеркало. Где-то в вышине с криками носились птицы, и Джемайя долго всматривалась в ослепительную синеву неба, щурясь от яркого света, но так и не сумела разглядеть ни одной.

– Все указывает на то, что нам действительно противостоит живое существо, матушка, – ответила девушка, вертя в пальцах ягодку винограда. На столе дожидались целый поднос с гроздьями четырех различных оттенков, пара кувшинов с прохладительными напитками и миска сладких лепешек, но ни Первая мать, ни ее воспитанница так и не притронулись к еде. – По крайней мере, все то, что попадалось нам за время вылазок, – отпечатки лап, следы когтей на коре деревьев. Во время ночной охоты я собственными ушами слышала рык, и это был голос живого существа, а не рев рога и не звук манка скальных охотников.

– В тумане звуки часто искажаются. – Руйо качнула головой, по-прежнему глядя на город. Взгляд ее светлых глаз остекленел так, словно ее душа находилась где-то совсем в ином месте, а здесь, на каменной террасе, осталась пустая оболочка, служившая лишь для получения вестей и передачи ответа. Джемайю это не смущало – Первая мать несла на плечах беды всего города, и все эти беды волновали ее одинаково. Обсуждая один вопрос, она могла одновременно решать в уме другой, не забывая о третьем. Порой девушка завидовала этой способности, но порой откровенно жалела эту старую женщину, не знающую ни минуты покоя. – В ущельях звуки распространяются иначе. То, что ты слышала, могло оказаться рокотом камней, катящихся по отсыревшему склону, треском гнилого дерева, сломавшегося под тяжестью влаги… Ты уверена, что это был голос живого существа?

Джемайя отправила ягодку в рот и принялась неторопливо пережевывать, еще раз перебирая в памяти события позапрошлой ночи.

Ливень, оборвавший дневную охоту, был сильным, но закончился так же резко, как и начался. Ветер, стремясь напоить луга в низинах, погнал тучи дальше, и через пару часов, когда дождевая вода немного сошла, Алар решился на вторую вылазку. Змеи, изгнанные из своих укрытий, уже должны были расползтись по норам – старым, если вода ушла оттуда, или новым, если прежние затопило вовсе, – а звери, пережидавшие непогоду, наверняка выбрались поохотиться, перед тем как сядет солнце. Дождь отнял у них добрых полдня, и любая живая тварь, не желавшая ложиться спать голодной, непременно отправилась бы на поиски пищи. Да и ручей в Змеином овраге должен был выйти из берегов, а значит, на дне, скорее всего, воды по щиколотку – вряд ли искомый хищник стал бы там прятаться. К тому же запах охотников, побывавших на тропе перед этим, смыл все тот же дождь, так что зверя ничто не должно было отпугнуть.

Хмурые серые тучи по-прежнему затягивали небо, как серые хлопья пепла, еще тлеющие с одного края – там, где уходило за горизонт вечернее солнце. Стемнело достаточно быстро, сырой воздух остыл и начал искать местечко потеплее, стремясь забраться в рукава и за шиворот. Туман заметно рассеялся – дневная дымка опала на траву ледяной росой, а завеса туч не позволила солнцу испарить выпавшую воду, – и теперь клубился под ногами, как морская пена.

Охотники не стали зажигать факелы, при необходимости пользуясь лишь мелкими карманными «саламандрами»⁵. В свете желтоватого пламени клубы тумана под ногами еще сильнее напоминали морскую пену после бури, мутную и грязную.

Впрочем, охотники, как отметила Джемайя, мало полагались на глаза и старались избегать огня, чтобы не привлекать насекомых, – кровососущая мошкара, висящая в сыром воздухе, мигом слеталась к любому источнику света. Отряд продвигался медленно и осторожно, полагаясь на слух и чутье, на мышечную память ног, привыкших к долгим переходам сквозь заросли, – ноги, в отличие от глаз, не обманывались в темноте.

Джемайя старалась не отставать от остальных, хотя идти было трудно – всех Теней обучали охотничьему ремеслу, натаскивали читать следы и объясняли, как выжить в лесу, но все же опыт Джемайи, прожившей на этом свете всего пару десятков лет, не мог сравниться с опытом охотников ар-Кешшара – некоторые из них начали промышлять добычей редких зверей еще до того, как она появилась на свет.

Один раз она все-таки споткнулась и едва не упала; Алар, шагавший рядом, успел рефлекторно подставить ей локоть, и Джемайя так же рефлекторно ухватилась за подставленную опору, прежде чем сообразила, кому принадлежит рука, – и тут же торопливо разжала пальцы, выпрямляясь.

Алар остановился, оглядываясь.

– Обо что ты споткнулась? – негромко спросил он.

– Кажется, о корень, – ответила Джемайя, тщетно всматриваясь в темную землю. – Что-то твердое и неподвижное. Это не змея, Алар-нэ.

– Тебе стоит вернуться, пока мы не ушли слишком далеко, – проговорил охотник. – Дальше будет сложнее.

Сейчас в его голосе не было ни насмешки, ни снисходительности, ни даже раздражения, которое могла бы вызывать у умелого мастера неумелость желторотого юнца, навязавшегося в отряд. Он просто констатировал факт, который нечем было оспаривать. Но если бы Джемайя согласилась вернуться, то признала бы свое поражение – а значит, дала бы ему возможность запросить другого охотника. С какими бы глазами она вернулась в Серый угол к Дейему после этого? И как после этого смогла бы смотреть в глаза Первой матери?

– Я справлюсь, Алар-нэ, – уверенно откликнулась девушка. – К тому же, что бы ни отыскал наш отряд, я должна увидеть это собственными глазами.

Алар вытащил «саламандру» и раскрыл крышечку – язычок пламени, обрадовавшийся свободе, тут же разгорелся ярче. Светло-карие глаза охотника, отражая свет, полыхнули золотом – и по ним явственно читалось, как отчаянно ему хочется возразить. Но возражать было нечего – Джемайя служила глазами и ушами Первой матери, ее прислали сюда, чтобы она могла подтвердить или опровергнуть правдивость слов самого ар-Кешшара.

Необходимость поводка на шее тяготила Алара – Джемайя видела это по его лицу, – но, прислав соглядатая, Руйо загнала его в угол. Он не мог отказаться, но в то же время не мог допустить, чтобы с девушкой что-то случилось. – ведь никто не поверит в случайность, если единственными свидетелями несчастного случая станут товарищи ар-Кешшара. Значит, он будет искать любой повод избавиться от нее. А значит, нельзя давать ему этих поводов, чтобы не подтверждать лишний раз правоту Дейема о том, что ей не место в Сером углу.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Алар отвел взгляд первым.

– Держись рядом, – велел он негромко и направился вперед. Тусклый огонек «саламандры» разгонял сумрак, позволяя вовремя замечать корни и ветки; идти стало проще, но Джемайя не торопилась благодарить охотника за помощь. Ни к чему лишний раз подчеркивать собственную слабость.

Продвигаясь по тропе, отряд добрался до самого Змеиного оврага. Двое охотников осторожно спустились по пологому склону. На дне, как и предполагалось, скопилось достаточно воды, лишая укрытия всех его обитателей – и безногих, и четвероногих, – и звероловы, посовещавшись, решили пройти вдоль края оврага и проверить, где еще из него можно выбраться. Там, где не мог бы выбраться человек, вполне сумел бы выбраться дикий зверь.

Отряд успел зайти достаточно далеко в чащу, прежде чем откуда-то из темноты донесся глухой рокот.

Не рокот. Рык.

– Справа или слева? – негромко спросила Джемайя, вертя головой в тщетных попытках разглядеть что-то в темноте.

– Слева, – также тихо откликнулся Алар после секундной паузы.

Рык послышался снова. И теперь Джемайя и сама слышала, что звук доносится слева, из чащи. Если бы зверь по-прежнему скрывался в овраге, то звук отражался бы от стен и разносился иначе.

Значит, он успел выбраться.

Алар захлопнул крышечку «саламандры». Язычок пламени погас, и вокруг на мгновение сгустилась непроницаемая тьма. Прежде чем глаза Джемайи успели привыкнуть к ней, Алар поймал девушку за руку и повел вперед, туда, откуда доносился звук. Джемайя прикусила язык, давя желание отказаться от помощи. Сейчас было не время для очередной ошибки, а в темноте корни снова начали лезть под ноги так отчаянно, словно только и ждали подходящего момента.

Минута тянулась за минутой, лес слился в одно черное пятно, и Джемайе казалось, что они бродят по лесу уже целую вечность. Вполне возможно, что они и вовсе ходили по кругу. Тварь как будто играла с ними – рык доносился еще пару раз, то приближаясь, то отдаляясь, а потом смолк совсем.

Пройдя еще несколько шагов, Алар остановился, вертя головой, прислушиваясь, принюхиваясь, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Остальные охотники последовали его примеру. Джемайя замерла, инстинктивно задерживая дыхание, стараясь не шуметь, – и вздрогнула, когда что-то серебристым росчерком метнулось сквозь листья, а затем прямо над их головами раздался оглушительный раскат грома.

Алар, едва не пригнувшийся от неожиданности, негромко выругался на своем странном рычащем языке.

Последовала еще одна вспышка, и еще один раскат – чуть дальше и чуть тише. А затем послышался тихий шелест начинающегося дождя.

– Возвращаемся, – скомандовал Алар угрюмо. Никто не стал с ним спорить – ночью в густых зарослях дождь делал охотников слепыми и глухими.

Обратный путь потребовал немалых усилий – льющаяся с неба вода не давала ни разглядеть толпу, ни разжечь огонь, и отряд с большим трудом добрался до тропы, а к тому моменту, когда охотники выбрались из леса, дождь уже шел сплошной стеной, мешая разглядеть даже наезженную городскую дорогу. Измотанный, замерзший, промокший до нитки отряд кое-как добрался до Чаши, чтобы передохнуть до утра.

Но небеса, судя по всему, порядочно нахлебались морской воды – к утру черные тучи сменились серой завесой облаков, по-прежнему не давая солнцу взглянуть на залив, а ливень превратился в слабый затяжной дождь, растянувшийся до самого вечера.

В такую погоду об охоте не могло идти и речи, и Джемайе пришлось вернуться в город ни с чем.

Но она хорошо запомнила все, что видела и слышала во время охоты.

Утробное рычание, доносившееся из чащи, не было ни рокотом воды вдалеке, ни скрежетом сырых камней, сползающих со склона.

Это был голос живого существа. И это существо как будто бы знало, что на него идет охота.

– …Да, – уверенно ответила девушка, прожевав ягодку. – Я уверена, что это было живое существо. Но я не уверена, что это голос дикого зверя, матушка.

Руйо обернулась, вопросительно поднимая брови. Взгляд ее остекленевших глаз, пронзительно-голубых, как морская вода в ясный день, прояснился, сфокусировавшись на Джемайе, – и стал холодно-пристальным, словно у змеи. Джемайя, поддавшись этому взгляду, инстинктивно замерла. Первая мать будто видела ее насквозь – и Джемайя судорожно перебрала в уме все заготовленные аргументы, отчего-то показавшиеся глупыми и незначительными, и даже отбросила пару тех, что больше походили на догадки.

Но Руйо вопросительно молчала, не задавая вопросов, и девушке ничего не оставалось, как озвучить те соображения, что все-таки проскочили через сито сомнений:

– Охотники ар-Кешшара не действуют всем отрядом сразу – их тактика похожа на тактику пустынных кочевников Юга: пока одна часть войска атакует, вторая отдыхает и набирается сил, а затем приходит на смену, не давая врагу передышки. Однако кто знает, чем занимается одна часть отряда Алара, пока другая охотится? Возможно, кто-то из «отдыхающих» занят тем, что оставляет «следы» или изображает «рык из чащи». Я сопровождала только группу, возглавляемую самим Аларом, но кто знает, какие указания он раздал оставшимся?

– Значит, ты все-таки полагаешь его обманщиком? – Белесые ресницы Руйо едва заметно дрогнули.

– Я не исключаю такого варианта, – покачала головой Джемайя. – И нам следует проверить это каким-то образом, но при этом не спугнуть его. Появление второго сопровождающего неизменно вызовет вопросы, ведь это совершенно явно покажет, что мы им не доверяем. Охотники не бывают в городе и не нуждаются в дополнительном сопровождении, а за прошедшие дни они успели разведать окрестности достаточно, чтобы им не требовались проводники-следопыты из числа местных. К тому же, насколько я успела увидеть, – добавила она, помолчав, – они способны охотиться даже в тяжелых условиях. Обманщик Алар или нет, но как минимум он не обманывает нас относительно охотничьих навыков своего отряда. Следовательно, появление второго сопровождающего не принесет нам пользы – разве что убедит Алара в том, что за ним идет слежка, и заставит его действовать еще осторожнее. – Она отщипнула еще одну ягодку винограда и отправила ее в рот.

– И завоевать его доверие станет еще сложнее. – Руйо кивнула, больше каким-то собственным мыслям. Джемайя отвела взгляд, будто отвлеклась на пролетающих над бухтой чаек. Ее не оставляло ощущение, что Первая мать непременно прочтет ее мысли, если заглянет в глаза.

Появление второй Тени в Чаше не только доказало бы ар-Кешшару, что ямаррские власти не доверяют ему и предпочитают следить в оба. Оно доказало бы – и не только ему, но и всякой Тени в Сером углу, – что Джемайя и впрямь не способна справиться с задачей, которую добровольно взвалила на свои плечи. Что она недостаточно хитра, недостаточно наблюдательна, недостаточно искушена в искусстве дипломатии…

Что она порченая настолько, что не годится даже на роль акеси.

– Чем опаснее зверь, на которого идет охота, тем меньше должно быть спешки и больше – осторожности. – Руйо первой нарушила повисшее молчание. – Дейем, пожалуй, стал бы настаивать на том, чтобы отправить вторую Тень…

Следующая ягодка показалась Джемайе кислее прочих. Конечно же стал бы.

– …в то время как я бы предпочла действовать осторожнее. Алара и его наемников следует так или иначе вывести на чистую воду – они могут сослужить городу неплохую службу в том случае, если все их слова окажутся правдой.

Джемайя вопросительно подняла брови, и Руйо равнодушно пояснила:

– Если ар-Кешшар – лжец и все, что он делает, – не более чем инсценировка, то, избавившись от него, мы избавим от напасти не только Ямарру, но и другие города, куда он мог бы явиться и предложить свои «услуги». Но если искомый зверь – или демон – и впрямь существует, то глупо будет отказываться от услуг того, кто умеет выслеживать подобных тварей. Кто знает, сколько их еще? Кто знает, какой город они выберут в следующий раз? Кто знает, не заведется ли такой же хищник в окрестностях Аломы, Энессы, Менкара, не надумает ли следующий зверь попировать на важном торговом пути вроде Афенского тракта или Дороги цепей?

Джемайя понимающе кивнула. Готовый отряд охотников можно было отправить в наем в другие города, укрепив тем самым имеющиеся союзы и наладив новые связи, а заодно поторговаться об оплате не только в золоте или дорогих товарах. Порой несколько вовремя сказанных слов стоили дороже целого каравана. А жизнь некоторых послов иной раз ценилась больше, чем жизни целого города – и критически необходимо было предоставить им по-настоящему надежную охрану.

Не говоря уже о том, что умелые охотники обладали чутким слухом, внимательными глазами и острым чутьем – и могли увидеть и услышать больше, чем хотелось бы их нанимателям, а потом передать эту информацию в нужные руки.

Руйо не собиралась упускать ни одной, даже самой малой возможности укрепить позиции Ямарры на торгово-политической арене. Как истинная мать, она в первую очередь заботилась о благополучии города, своего возлюбленного детища.

– Раз уж речь зашла о Менкаре, матушка, – Джемайя подняла глаза, – есть ли новости оттуда?

– Дейем отправил в Менкар одну Тень, – ответила Руйо и впервые за всю их беседу налила себе в кубок вина. – Это слегка замедляет охоту за слухами, но появление сразу большой группы интересующихся может привлечь ненужное внимание и обратить нашу затею против нас самих. Но пока что все сведения, приходящие из Города червей, подтверждают сказанное ар-Кешшаром. Его отряд действительно побывал в городе, перед тем как отправиться в Ямарру, и в самом деле их видели в паре крупных трактиров – там, где проще всего разжиться свежими сплетнями.

– Пока что все говорит о том, что Алар нас не обманывает. – Джемайя задумчиво коснулась губ пальцами. – По всем признакам, зверь действительно существует, а то, что говорят охотники, так или иначе подтверждается… Выходит, на данный момент разумнее сделать вид, что мы им поверили.