Kitabı oxu: «Плохое влияние»

Глава 1. Человек за кухонным столом

Лера

Ключ попал в замочную скважину только с четвёртой попытки. Я сразу решила, что виновата лампа над дверью: она мигала, и замок приходилось искать почти на ощупь. Не помогали чужая кожаная куртка с рукавами до пальцев, туфли в левой руке и сумка, всё время сползавшая с плеча. Два коктейля и ядовито-зелёный шот к моей неспособности открыть дверь отношения не имели. Почти.

Я осторожно повернула ключ. Замок щёлкнул так громко, будто решил сообщить всей квартире: Валерия Вольская вернулась — живая, относительно невредимая и снова намного позже обещанного. Я замерла, прижавшись лбом к прохладному стеклу двери, и несколько секунд прислушивалась. За ней было тихо, что заметно повышало мои шансы добраться до комнаты незамеченной.

Перед тем как телефон окончательно выключился, на экране было без пяти минут два. Папа обычно вставал около шести и считал раннее утро единственным временем, когда ему никто не мешает работать. Мама могла до полуночи отвечать клиентам и спасать чью-нибудь репутацию, но даже у её рекламного агентства должны были существовать рабочие часы. Хотя бы теоретически.

На выходные я приехала к родителям. Мама собиралась устроить семейный ужин в субботу, но я забежала домой только переодеться, сослалась на срочную встречу с Соней и снова уехала. В воскресенье собиралась вернуться в квартиру рядом с университетом, поэтому оставалось пережить под родительской крышей всего одну ночь, желательно незаметно.

Я проскользнула в прихожую, закрыла за собой дверь и поставила туфли на пол. После нескольких часов на каблуках ступни гудели, а мизинец на правой ноге неприятно саднил. Оставить обувь у тумбы было бы проще, но мама по одному взгляду на брошенные туфли умела определить время моего возвращения, количество выпитого и степень раскаяния. Поэтому я подхватила их за тонкие серебристые ремешки и посмотрела в зеркало.

Отражение выглядело так, будто вечер прошёл гораздо интереснее, чем я его помнила. Каштановые волосы длиной до подбородка, обычно уложенные мягкими волнами, растрепались от влажного ветра. Тушь немного отпечаталась под глазами, помада почти исчезла, а чёрное платье-комбинация перекрутилось под курткой. На ключицах остались серебристые блёстки — вероятно, от незнакомой девушки в клубном туалете, которая обняла меня и сказала, что я прекрасна. Я не знала её имени, но она была права.

Глаза всё ещё оставались зелёными, а не красными, и это уже можно было считать победой. Я сняла крупную серьгу-кольцо и поморщилась: мочка уха зудела и заметно покраснела. Купить украшения у девушки возле гардероба оказалось плохой идеей. В клубном полумраке они выглядели почти дизайнерскими, но мою кожу убедить не удалось. Дешёвый металл она распознала раньше меня и теперь мстила.

Я сунула серьгу в сумку, поправила чужую куртку и двинулась по коридору. До моей комнаты было пятнадцать шагов; маршрут я знала наизусть и могла пройти его в полной темноте, не задев ни узкую консоль у стены, ни кресло возле гостиной. Обычно могла. На пятом шаге под ногой хрустнул рекламный буклет, а на седьмом металлическая пряжка сумки ударилась о стену. Я остановилась и зажмурилась, словно звук мог исчезнуть, если я его не вижу.

Из кухни донёсся негромкий звон чашки о блюдце. Я медленно открыла глаза и увидела под дверью полосу тёплого света. Первой мыслью было тихо выйти обратно и сделать вид, что я вообще не возвращалась. Можно было подняться этажом выше к соседке или вызвать такси до Сони, хотя после нашего последнего разговора она скорее оставила бы меня ночевать на коврике. Поэтому пришлось выбрать второй вариант: войти на кухню с видом взрослого человека, который совершенно осознанно вернулся домой в два часа ночи в чужой мужской куртке.

Я провела пальцами под глазами, расправила плечи и вошла.

За столом сидели трое. Мама устроилась ближе к окну, обхватив ладонями чашку. Её светлые волосы были собраны в небрежный пучок, поверх домашней футболки она набросила бежевый кашемировый кардиган. Рядом лежал телефон, экран которого то и дело вспыхивал от новых сообщений. Даже ночью клиенты продолжали попадать в скандалы, срывать рекламные кампании и надеяться, что Марина Вольская всё исправит.

Папа сидел напротив. Рукава белой рубашки были закатаны до локтей, верхняя пуговица расстёгнута, а перед ним стоял закрытый ноутбук с логотипом его строительной компании. Папа руководил несколькими стройками сразу и обычно закрывал ноутбук только тогда, когда собирался говорить о чём-то действительно серьёзном.

Между родителями сидел Максим Савельев.

Я уставилась на него. Савельев сидел так, словно в два часа ночи явился не в чужую квартиру, а на консультацию к преподавателю: тёмно-синяя рубашка, серые брюки, аккуратно закатанные рукава. Светло-русые волосы немного растрепались у лба. Перед ним лежали блокнот, ручка и стопка распечатанных листов. На соседнем стуле стояла его сумка, из-под клапана которой выглядывал потёртый ремешок, похожий на ремень старого фотоаппарата.

Максим поднял глаза. Голубые, ясные и совершенно трезвые. Он посмотрел на туфли в моей руке, потом на кожаную куртку. Я поправила её на плече, хотя ещё минуту назад она меня вполне устраивала.

— Доброй ночи, — совершенно спокойно сказал Максим.

Я прислонилась плечом к дверному косяку. Не для равновесия. Просто мне так нравилось.

— Тебе тоже.

Максим посмотрел на часы.

— Уже утро.

— Тогда оно перестаёт быть добрым, — отозвалась я. А объяснить, какого чёрта Савельев делает в моём доме, мне пока никто не удосужился.

Уголок его рта дрогнул, но Максим промолчал. Мама поставила чашку на блюдце, и в тишине стук прозвучал почти как удар судейского молотка.

— Валерия, проходи, пожалуйста.

П

Полное имя подтвердило серьёзность положения. Если бы я вернулась домой с похищенным дорожным знаком и живым пони, мама, скорее всего, начала бы с «Лерочка». «Валерия» означало, что обвинение подготовлено, свидетели присутствуют, а адвоката мне не предоставят.

Я прошла к столу, но садиться не стала. Свободный стул напротив Максима явно предназначался главному подозреваемому.

— Вы могли предупредить, что у нас гости, — сказала я, переводя взгляд с матери на Савельева. — Я бы выбрала другой наряд.

Мама посмотрела на короткое чёрное платье, босые ноги и чужую куртку. Поджала губы, но промолчала.

— Мы звонили тебе.

Я достала телефон и показала погасший экран, словно это полностью снимало с меня ответственность.

— Технические трудности.

— А до того, как он выключился? — спросил папа.

— Часто проводишь ночи с моими родителями? — спросила я, поворачиваясь к Максиму.

Мама подняла чашку к губам, хотя чай наверняка давно остыл.

— Впервые, — ответил Максим.

— И как впечатления?

Вместо ответа он посмотрел на чашку перед собой. На блюдце лежала долька лимона.

— У твоей мамы хороший чай.

— Зря она достала хороший. Ты ненадолго.

Я произнесла это почти дружелюбно. Пальцы Максима замерли на ручке, потом он аккуратно положил её параллельно краю блокнота.

— Лера, — предупредила мама.

— Что? Я поддерживаю беседу. Не стоять же нам всем и молча смотреть друг на друга.

— Ты одна стоишь, — заметил Максим.

Я медленно повернулась к нему.

— Спасибо, Савельев. Без тебя я бы не разобралась.

Он промолчал и подвинул блокнот точно в центр стола. Мне сразу захотелось сдвинуть его обратно.

Я знала Максима почти два года, хотя близким наше знакомство не назовёшь. На первом курсе он сидел через два ряда от меня и записывал лекции таким ровным почерком, что одногруппники фотографировали его конспекты перед зачётами. На втором мы впервые оказались рядом на тесте по фактчекингу. Я опоздала почти на полчаса, села на свободное место возле него и попросила показать ответы.

Максим накрыл лист ладонью.

— Хотя бы имя напиши самостоятельно.

Через месяц я пролила кофе на его записи. Он смотрел, как чернила расплываются по странице, а потом поднял на меня глаза.

— Ты всегда оставляешь после себя разрушения или сегодня особенный случай?

В последний раз мы работали вместе в студенческой редакции. Я раздобыла интервью, которого никто не мог получить больше недели, но перепутала должность героя и не проверила цифры. Максим нашёл ошибки, подтвердил данные и отказался выпускать материал, пока я не позвоню спикеру ещё раз.

С тех пор мы придерживались негласного соглашения: я не замечала Максима, а Максим старался не осуждать меня вслух. Сегодня оба нарушили условия.

— Садись, — сказал папа.

Он даже не повысил голос — просто посмотрел на свободный стул. Я опустилась напротив Максима и оставила куртку на плечах. Тяжёлая кожа хотя бы немного напоминала защиту.

Только теперь я рассмотрела бумаги на столе. На верхнем листе лежало расписание нашего курса: несколько предметов обведены синим, рядом стояли даты, фамилии преподавателей и короткие пометки. На следующем крупно значилось: «Валерия Вольская».

Я вытянула бумагу из-под руки Максима.

«Медиаправо — задолженность».

«Техника интервью — практическая работа не сдана».

«Журналистское расследование — четыре пропуска».

«История зарубежной журналистики — пересдача».

Напротив каждого пункта уже были записаны сроки. Я перечитала список дважды. Сонливость исчезла, зато появилось очень ясное желание выгнать Савельева из дома вместе с его распечатками.

— Вы обсуждали мою учёбу без меня? — спросила я, подняв лист повыше, словно родители могли не заметить собственного участия в заговоре.

— Мы пытались обсудить её с тобой. Несколько раз, — ответила мама.

— И поэтому пригласили моего однокурсника?

— Нам позвонили из деканата, — сказал папа. — После следующего пропуска тебя могут не допустить до сессии. Ты не отвечаешь ни нам, ни куратору.

Я опустила лист на стол. Насчёт пропущенных звонков возразить было нечего.

— Меня не отчисляют. Просто накопилось несколько заданий.

— Четыре предмета, — уточнил Максим, взглянув на список.

— Я умею считать.

— Тогда странно, что слово «несколько» ты используешь так свободно, — заметил он и провёл кончиком ручки вдоль четырёх строк.

Он даже не улыбнулся. Просто исправил мою формулировку, как ошибку в очередном тексте.

— Тебя никто не спрашивал, Савельев.

Максим чуть крепче сжал ручку.

— Ты спросила, почему меня пригласили.

— И до сих пор не получила нормального ответа.

Мама поставила чашку на стол и повернулась ко мне.

— Максим поможет тебе закрыть долги и подготовить проект.

Я ждала продолжения. Например: «Это была шутка». Или хотя бы: «Мы уже поняли, насколько ужасно всё это звучит». Но родители молчали. Максим тоже не спешил ничего объяснять.

— Поможет как?

— Вы будете заниматься вместе, — сказала мама. — Он знает требования преподавателей и согласился составить план.

Я придвинула к себе стопку распечаток.

— Он уже его составил. Ещё до того, как я узнала, что нуждаюсь в спасении.

— Ты нуждаешься не в спасении, а в дисциплине, — сказал папа.

— Мне двадцать лет, пап!

— Именно поэтому мы удивляемся, что приходится это обсуждать.

Я опустила взгляд на тонкую трещину в столешнице.

Родители редко меня контролировали. Они много работали, часто уезжали, поздно возвращались и привыкли доверять мне. Или предпочитали считать, что доверяют, пока деньги вовремя появлялись на карте, а я отвечала на все вопросы привычным «всё нормально». Ещё на первом курсе они сняли мне квартиру рядом с университетом, чтобы мне не приходилось тратить время на дорогу. Когда я сказала, что хочу заниматься журналистикой, папа не стал предлагать более надёжную профессию, а мама нашла лучшие подготовительные курсы.

От меня требовалось только учиться, и до сегодняшней ночи мне казалось, что с этой частью я худо-бедно справляюсь.

Я снова посмотрела на Максима.

— Почему именно он?

— Ты же знаешь Елену Сергеевну, — ответила мама.

Конечно, я знала его бабушку. Елена Сергеевна Савельева раньше работала редактором и была первым наставником мамы, когда та только начинала карьеру. Она приходила к нам в гости, приносила книги и разговаривала со мной как со взрослой даже тогда, когда мне было девять. Где-то в глубине шкафа до сих пор лежала подаренная ею тетрадь, на обложке которой я нарисовала колонны, лавровые ветви и богов Олимпа. В детстве я могла часами пересказывать мифы любому, кто не успевал вовремя уйти.

Максима я тоже видела в те годы, хотя почти не помнила. Тихий светловолосый мальчик сидел в кресле с книгой и редко вмешивался в разговоры. Теперь этот мальчик составлял расписание моих пересдач.

— Твоя мама позвонила бабушке, и та попросила меня хотя бы выслушать предложение, — объяснил Максим.

Его голос стал суше. Я скрестила руки на груди. Куртка съехала с одного плеча, но поправлять её не стала.

— Значит, ты здесь из семейной солидарности?

— Нет, — ответил Максим слишком быстро.

Я всмотрелась в его лицо, пытаясь поймать хотя бы лёгкое смущение. Но он снял очки и достал из кармана салфетку. Без оправы Савельев выглядел моложе: светлые ресницы, небольшая складка между бровями, усталость на лице. Я уже видела, как он проделывал это перед выступлениями, когда ему требовалось собраться с мыслями.

— Тогда почему? — повторила я.

Максим закончил протирать очки и надел их.

— Потому что мне тоже предложили условия.

Папа развернул ко мне ещё один лист. На нём был логотип интернет-издания «Город», и я сразу его узнала. На летнюю стажировку туда каждый год подавались десятки студентов. Стажёров не заставляли носить кофе и переписывать пресс-релизы: они ездили на съёмки, работали с редакторами, участвовали в расследованиях и иногда получали шанс остаться.

Максим мечтал попасть в «Город». Об этом знали почти все на курсе, хотя сам он почти не говорил о своих планах.

— Максим прошёл предварительный отбор, — сказал папа. — Стажировка неоплачиваемая и длится десять недель в другом городе. Нужны деньги на жильё, дорогу и оборудование. Мы покроем расходы, если он поможет тебе закрыть семестр.

Я посмотрела на Максима. Он жил с бабушкой, подрабатывал корректором по вечерам и теперь получил возможность поехать на стажировку, о которой давно мечтал. Предварительный отбор прошёл сам, а мои родители предлагали оплатить только расходы. Всё звучало слишком разумно. Особенно для разговора, в котором мою жизнь уже успели распланировать без меня.

Я понимала, насколько мерзко сейчас поступлю. Но когда теряла контроль, всегда била туда, где больнее.

— То есть ты продался.

Глава 2. Условия сделки

Лера

После моих слов стало так тихо, что я услышала гудение холодильника и дождь, мелко стучавший по оконному отливу. Мама подняла на меня глаза, папа едва заметно нахмурился, но никто не вмешался. Все ждали ответа Максима.

Он тоже смотрел на меня. Взгляд за стёклами очков похолодел, хотя лицо оставалось спокойным. Максим взял с колена салфетку, которой минуту назад протирал очки, и аккуратно сложил пополам. Потом ещё раз, тщательно совмещая края, словно от этого зависело, скажет он сейчас что-нибудь лишнее или нет.

— Я согласился на эту работу. Твои родители оплатят необходимые расходы на стажировку, — наконец произнёс он.

— Работу со мной? — Я коснулась пальцами груди, изображая удивление. — Какая честь.

Максим положил сложенную салфетку рядом с блокнотом.

— Именно с тобой.

— Звучит унизительно.

— Для нас обоих.

Мама тихо произнесла его имя, но он не отвёл от меня взгляда. Я поняла, что попала туда, куда целилась. Не настолько сильно, чтобы Савельев позволил увидеть настоящую обиду, но достаточно, чтобы на секунду вернуть себе ощущение, будто разговор всё ещё идёт по моим правилам.

Ощущение продержалось недолго.

Я ничего не знала о том, почему Максим жил с бабушкой, где находились его родители и насколько давно он подрабатывал по вечерам. Удовлетворения это не принесло.

Я поставила туфли возле ножки стула и повернулась к родителям.

— А если я откажусь?

Мама опустила глаза в чашку. Папа провёл большим пальцем по краю ноутбука, и по этому движению я поняла, что ответ не нравится ему не меньше, чем мне.

— Тогда со следующего месяца ты сама оплачиваешь квартиру.

Я усмехнулась, хотя желудок неприятно свело.

— Хорошо.

Папа помолчал, давая мне возможность передумать раньше, чем добавит главное.

— И обучение.

Улыбка осталась на моём лице, но губы вдруг перестали её чувствовать. Я могла встать, заявить, что прекрасно справлюсь сама, хлопнуть дверью и провести остаток ночи в гордом одиночестве. В другой компании это даже выглядело бы эффектно.

Только на моей карте оставалось чуть больше четырёх тысяч рублей. Работа в студенческой редакции приносила бесплатный кофе, еду на мероприятиях и редкие гонорары, которых хватало на один хороший вечер. Я не знала, сколько стоит месяц аренды моей квартиры, потому что эту сумму всегда переводил отец. Не знала точной стоимости семестра и ещё вчера считала неспособность планировать дальше пятницы частью собственного обаяния.

Теперь беспечность выглядела значительно менее фотогенично.

— Вы не можете всерьёз ставить мне такие условия, — сказала я и сразу услышала, как по-детски это прозвучало.

Папа тоже услышал. Он устало потёр переносицу, прежде чем ответить:

— Можем. До сегодняшнего дня мы давали тебе полную свободу и надеялись, что ты сама понимаешь, где заканчивается свобода и начинается ответственность.

— Мы ведь договаривались, — добавила мама. Она говорила мягче, но не попыталась отменить его слова. — Мы оплачиваем твою жизнь и учёбу, пока ты действительно учишься. Сейчас ты рискуешь даже не дойти до сессии.

— Я всё закрою.

— Когда? — спросил папа. — Ты говоришь это уже второй месяц.

Я хотела возразить, но не смогла вспомнить ни одного довода, который не начинался бы со слов «я собиралась». Собиралась поговорить с преподавателями. Собиралась пересдать медиаправо. Собиралась закончить проект с Соней. Собиралась хотя бы раз открыть сообщения от куратора не через три дня.

Максим отвёл глаза, будто почувствовал, что присутствует при разговоре, в котором ему не полагалось участвовать. Он принялся выравнивать угол верхнего листа, не изображая ни сочувствия, ни неловкости. Просто дал мне немного времени, в течение которого никто не смотрел прямо в лицо.

— Вы могли поговорить со мной без него, — произнесла я тише.

Мама болезненно улыбнулась.

— Мы пытались, Лер.

В её голосе не было упрёка, и от этого стало хуже. Я вспомнила воскресные завтраки, на которые обещала приехать, а потом просыпалась ближе к обеду. Разговоры с папой, во время которых одновременно красилась и отвечала на сообщения. Родители действительно часто бывали заняты, но в последние недели именно я всё время находила дела повеселее.

Я посмотрела в окно. В стекле отражалось моё лицо: потёкшая тушь, растрёпанные волосы, серебристые блёстки на ключицах и полуулыбка, которую я продолжала удерживать по привычке. Я всегда умела выглядеть так, будто прекрасно провожу время. Даже когда мероприятие давно переставало мне нравиться.

— Ладно, — сказала я, возвращаясь взглядом к столу. — Допустим, я согласна участвовать в вашем эксперименте. Как выглядит программа перевоспитания? Наручники выдаются сразу или после первой попытки побега?

— Это не перевоспитание, — возразил папа, хотя жёсткости в его голосе уже не было.

— Конечно. Просто финансовый шантаж с привлечением третьего лица.

Максим открыл блокнот и развернул его ко мне. На странице было расписано шесть ближайших дней:

«Воскресенье, 10:00 — библиотека. Выбор темы и план для Веры Андреевны».

«Понедельник — консультация по медиаправу».

«Вторник — закрыть пропущенное задание».

«Среда — работа над проектом».

«Четверг — пересдача».

«Пятница — промежуточная проверка».

Я провела пальцем по строчкам. Почерк был ровный, но не печатный; буквы слегка наклонялись вправо, а важные слова Максим подчёркивал одной линией. Ни цветных маркеров, ни восклицательных знаков, ни нарисованных на полях гробиков, которыми Соня обычно отмечала сроки, пережившие моё внимание.

— А здесь предусмотрено время на сон?

— Ночью, — ответил Максим.

— Очень прогрессивный подход.

— Я старался.

Уголок его рта чуть приподнялся и сразу вернулся на место. Савельев умел улыбаться. Просто, видимо, считал это необязательной функцией.

Я откинулась на спинку стула. Куртка по-прежнему сползала с одного плеча, а чёрное платье на тонких бретелях открывало ключицы и часть спины. В обычной ситуации я не задумывалась, кто и куда смотрит. Я привыкла к вниманию, умела его замечать и при необходимости перетягивать на себя.

С Максимом привычный способ не работал, а значит, автоматически превращался в задачу.

Я наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. Волнистая прядь упала на щёку; я медленно убрала её за ухо и позволила голосу стать мягче.

— Значит, мы будем проводить много времени вместе?

Максим посмотрел мне в лицо. Не ниже, не на съехавшую куртку и даже не на покрасневшую мочку уха, с которой я сняла серьгу. Только в глаза.

— Судя по расписанию.

— И тебя это совершенно не пугает?

Я ожидала хотя бы короткой заминки — подтверждения, что он понял игру и всё-таки на неё отреагировал. Вместо этого Максим слегка склонил голову.

— Пугает.

Прямота сбила меня сильнее, чем смущение.

— Тогда зачем ты согласился? И сейчас я не про деньги.

Максим перевёл взгляд на блокнот, будто вопрос требовал не смущения, а точной формулировки.

— Потому что ты умеешь разговаривать с людьми. В прошлом месяце ты за десять минут получила интервью, за которым редакция охотилась неделю.

— Это сейчас был комплимент?

— Первая половина — да.

— А вторая?

— Потом ты перепутала должность героя и три цифры.

Я медленно вернула куртку на плечо.

— То есть я разговариваю, а ты не даёшь нам опозориться?

— Примерно.

— Удивительно, что за такое партнёрство ещё не берут деньги с меня.

— Берут. Просто не у тебя.

Папа прикрыл рот ладонью, скрывая то ли кашель, то ли смех. Максим говорил всё тем же ровным голосом, которым минуту назад поправил моё «несколько». Это раздражало больше, чем если бы он смутился.

Я снова подалась вперёд.

— Ты всегда такой разговорчивый на кухнях чужих родителей?

— Ты всегда так заметно меняешь тему?

— Я не меняю тему.

Максим перевёл взгляд на мою руку, лежавшую рядом с его блокнотом, затем снова на лицо.

— До этого ты сидела примерно на двадцать сантиметров дальше и говорила обычным голосом.

— Может, мне стало удобнее.

— Тогда не буду мешать.

Он подвинул блокнот ближе ко мне, окончательно возвращая между нами расписание.

Я чуть не рассмеялась. Похоже, Савельев замечал мои приёмы и намеренно делал вид, что они на него не действуют. Это ещё ничего не доказывало. У некоторых людей просто особенно развит талант портить другим удовольствие.

— В десять утра в воскресенье я не существую.

— Сегодня придётся сделать исключение. План проекта нужно отправить Вере Андреевне до шести вечера.

Я нахмурилась.

— Какого проекта?

Ручка замерла в пальцах Максима. Мама поправила край кардигана, папа посмотрел на закрытый ноутбук.

— Нашего совместного журналистского расследования, — ответил Максим.

— У меня проект с Соней.

На кухне снова стало тихо. Максим положил ручку.

— Уже нет.

Я не сразу поняла смысл его слов.

— Что значит «нет»?

— Соня ещё на неделе спросила у Веры Андреевны, можно ли сменить пару. Та разрешила.

Перед глазами всплыл сегодняшний вечер, хотя правильнее было бы сказать вчерашний. Мы должны были встретиться в студенческой редакции и закончить расшифровку интервью. Соня ждала меня два часа. Я обещала вернуться сначала через двадцать минут, потом через час, а затем отправила голосовое из бара, где музыка заглушала половину слов.

Она ответила одной фразой:

Соня: Найди другого человека, который будет всё за тебя доделывать.

Я решила, что утром мы помиримся. Мы всегда мирились.

— Она просто психанула, — сказала я. — Утром всё пройдёт.

Даже мне это не показалось убедительным. Максим промолчал.

Соня была не просто напарницей, на которую можно было скинуть монтаж. Два года она прикрывала мои пропуски, приносила кофе, исправляла ошибки в титрах и терпеливо ждала, пока я вернусь с очередного свидания. Когда я расставалась с первым серьёзным парнем, Соня приехала среди ночи с двумя контейнерами лапши и ни разу не сказала, что предупреждала. Когда она провалила важный кастинг в университетскую студию, я увела её танцевать и заставила смеяться до утра.

Мне и в голову не приходило, что однажды её терпение закончится. Я поднялась слишком резко. Стул скрипнул по полу, задел оставленные рядом туфли, и они ударились друг о друга.

— Прекрасно. Делайте проект без меня. У вас отличная команда.

Папа приподнялся со стула.

— Лера…

Я вскинула ладонь, не позволяя ему продолжить.

— Нет, правда. Максим уже изучил моё расписание, собрал все сроки и составил план моей жизни до сессии. Я ему совершенно не нужна.

Я потянулась за сумкой, но пальцы дрогнули, и ремешок соскользнул. Пришлось быстро перехватить его, надеясь, что никто не заметил.

Максим, конечно, заметил.

Но вместо очередной точной и неприятной реплики он поднялся из-за стола и обошёл его. Пришлось чуть поднять подбородок, чтобы встретить его взгляд.

— Ты нужна проекту, — сказал он.

— Только не надо делать вид, что ты в это веришь.

Максим нахмурился.

— Я не умею работать с людьми так, как ты. Ты быстро понимаешь, когда человек готов рассказать больше, чем собирался. Без тебя я получу правильные документы и плохое интервью.

Я смотрела на него, а привычная насмешка не складывалась в слова.

— А со мной получишь хорошее интервью и неправильные цифры.

— Поэтому тебе нужен я.

— Самоуверенно.

— Объективно.

Я посмотрела на первую строку расписания.

Десять утра. Библиотека.

Родители не отступят. Соня действительно отказалась от проекта. До сессии оставалось слишком мало времени, а у меня не было ни денег, ни плана, ни другого напарника. Но покорно принять условия при Максиме я всё равно не могла.

— В десять я не приду.

Он поднял брови.

— Придёшь.

— Ты слишком уверен в себе для человека, которого наняли следить за мной.

Линия его челюсти напряглась. Максим закрыл блокнот и посмотрел мне в глаза.

— А ты слишком много споришь с человеком, которого собираешься игнорировать.

Я открыла рот, но тут же закрыла. Савельев снова повернул разговор так, что любое возражение прозвучало бы подтверждением его слов.

— Не льсти себе.

Я потянулась за чашкой, в которой давно ничего не осталось.

Максим начал собирать бумаги. Каждый лист лёг в папку ровно, без единого загнутого угла. Он убрал ручку, взял пальто со спинки стула и вырвал из блокнота страницу с расписанием.

— Это тебе, — Максим протянул мне лист с расписанием.

— А если я его потеряю? Или вообще заблокирую твой номер?

— У твоих родителей он есть, — напомнил Максим. — Если понадобится, отправлю фотографию им.

Я прижала лист к груди.

— Очень романтично. У тебя совсем нет воображения.

— Это расписание, Лера. Воображение нам сегодня понадобится для темы проекта.

Максим убрал блокнот в сумку и надел пальто. Я поправила куртку, вывернув наружу край чёрной подкладки. Его взгляд задержался на внутреннем кармане.

— Кажется, теперь ты хотя бы знаешь, как его зовут.

— Это ещё почему?

— На подкладке вышито имя.

Я развернула край куртки. Серебристыми нитками там действительно было выведено одно слово: «Кирилл».

— Ты всё-таки изучал мою куртку?

— Нет. Ты всё это время сидела в ней напротив меня. — Максим взял сумку. — В десять, Вольская.

— Можешь ждать до вечера.

— Я возьму книгу, — ответил он, и впервые за весь разговор в его голосе отчётливо прозвучала насмешка.

Максим попрощался с родителями и направился в прихожую. Мама пошла проводить его, хотя он дважды сказал, что не стоит. Я осталась возле стола, держа расписание в одной руке и край чужой куртки с вышитым именем в другой.

Папа посмотрел на меня уже без прежней строгости.

— Мы не хотим тебя контролировать.

— Очень убедительный способ это показать.

Он опустил глаза, и его плечи слегка поникли.

— Мы испугались.

Слова прозвучали настолько просто, что я не сразу нашла ответ. Папа редко говорил о страхе. Он договаривался, находил специалистов, переводил деньги и устранял последствия. Мама составляла списки, звонила нужным людям и всегда знала, что делать дальше.

Теперь они смотрели на собственную дочь и не понимали, как ей помочь.

— Я не преступница, — пробормотала я, отворачиваясь к окну. — Просто пропустила несколько пар.

— Сорок три процента, — донеслось из прихожей.

Я закрыла глаза. Папа не удержался и рассмеялся. Когда входная дверь закрылась, мама вернулась на кухню и осторожно коснулась моего плеча.

— Тебе сделать чай?

Я собиралась отказаться, сказать, что устала и хочу спать, но вместо этого кивнула. Мама включила чайник, а я снова села за стол. Папа положил ладонь на ноутбук, так и не открыв его. Мы помолчали, пока кухня наполнялась ровным гулом воды.

На экране маминого телефона появилось сообщение. Я успела заметить название другого города и строчку про новый офис. Мама моментально перевернула телефон экраном вниз. Папа посмотрел на неё. Она задержала на нём взгляд, но ничего не сказала. Их молчаливый разговор показался мне странным. Обычно родители не скрывали от меня рабочие новости.

Сняв куртку, я положила её на соседний стул. Имя на подкладке снова оказалось перед глазами.

— Чья она? — спросила мама, поставив передо мной любимую зелёную чашку.

— Уже выясняется.

Мама замерла с чайником в руке.

— Ты хотя бы помнишь владельца?

Я задумалась. Вспомнились громкая музыка, тёплая ладонь на моей спине, мужской голос возле такси и улыбка, которую я тогда сочла достаточно симпатичной, чтобы дать номер телефона. Лицо собиралось медленнее, но всё-таки собиралось.

— В общих чертах.

— Лера.

— Мам, он дал мне куртку, а не почку. Верну.

Она покачала головой, но спорить не стала.

Я обхватила чашку ладонями, чувствуя, как постепенно согреваются пальцы. На столе лежал вырванный Максимом лист.

Под расписанием мелким ровным почерком была записана фраза:

«Если опоздаешь больше чем на пятнадцать минут, кофе покупаешь ты».

Я невольно фыркнула. Максим Савельев, оказывается, умел не только составлять планы и портить настроение.

Взяв папину ручку, я дописала ниже:

«Если я вообще приду, считай это чудом».

Я сложила лист пополам, забрала куртку и туфли и ушла к себе.

В комнате бросила сумку и куртку на кресло, поставила туфли возле шкафа и подключила телефон к зарядке. Экран ожил не сразу. Сначала появился значок почти пустой батареи, потом логотип, а ещё через минуту телефон завибрировал от десятков уведомлений. Несколько сообщений из общего чата. Три пропущенных звонка от мамы. Одно голосовое от Сони, которое я пока не решилась включить.

Я сфотографировала лист с расписанием и отправила Максиму.

Максим: Чудеса не освобождают от кофе.

Я закатила глаза и отложила телефон, но экран снова загорелся. На этот раз пришло сообщение с незнакомого номера:

Неизвестный номер: Куртка выжила?

Я посмотрела на чёрную кожу, лежавшую поперёк кресла, и набрала:

Я: На мне ей лучше.

На экране появились три точки.

Неизвестный номер: С этим спорить не буду. Когда можно забрать?

Я: Ты уверен, что тебе нужна именно куртка?

Неизвестный номер: Теперь уже нет

Я улыбнулась и сохранила номер Кирилла. Здесь хотя бы всё было понятно.

Я открыла шкаф, собираясь переодеться, и задела старую тетрадь в потёртой зелёной обложке. Она соскользнула с верхней полки, ударилась о край шкафа и раскрылась на странице с неровными греческими буквами, выведенными фиолетовой ручкой.

Когда-то я знала наизусть происхождение почти каждого бога, спорила с Еленой Сергеевной о том, действительно ли Аид был злодеем, и мечтала увидеть Афины. Потом выяснилось, что в новой компании гораздо проще обсуждать парней, музыку и чужие вечеринки, чем объяснять, почему тебе не всё равно, кто кого проклял три тысячи лет назад.

Я посмотрела на страницу, затем захлопнула тетрадь и убрала обратно на полку.

До библиотеки было двадцать минут пути, но при должной мотивации, зелёном свете на всех перекрёстках и полном отсутствии здравого смысла можно было уложиться в пятнадцать.

В библиотеку я всё равно не собиралась. Но будильник на девять сорок пять поставила.

Глава 3. Пока только гипотеза

Лера

Проснулась я в 9:42.

Сначала увидела время на экране телефона, потом — подозрительно бодрый утренний свет, а уже после вспомнила всё остальное. Воскресенье. Библиотека. Десять утра. Максим Савельев с его расписанием и условием про кофе.

Будильник, предусмотрительно поставленный на 9:45, ещё не успел сообщить, насколько оптимистично я оцениваю собственные способности.

— Чёрт, — сказала я вслух и резко села.

Голова, к счастью, не болела. Видимо, организм решил, что после ночного семейного совета у него нет морального права добивать меня ещё и похмельем. Зато шея затекла так, будто спала я не в кровати, а в сложенном состоянии где-то между креслом и стеной. Платье я вчера всё-таки сняла, переоделась в футболку и мягкие серые брюки, но до выключенного ночника и разобранной сумки дело уже не дошло.

На кресле лежала кожаная куртка Кирилла. На туалетном столике — одна серьга и смятый чек из клуба. Возле шкафа стояли туфли, а на тумбочке обнаружился стакан воды, к которому я так и не прикоснулась.

Всё это выглядело как инсталляция под названием «Утро обязательно разберётся». Утро, судя по времени, отказалось разбираться.

В 9:45 телефон заорал с таким энтузиазмом, будто лично отвечал за мою сессию. Я отключила будильник, открыла шкаф и вытащила первое, что не требовало утюга: тёмно-зелёный тонкий свитер с V-образным вырезом и синие джинсы. На волосы ушло две минуты, на консилер — одна, на поиски второй серьги — ни одной: я решила, что сегодня мир переживёт меня без украшений.

Уже в прихожей натянула ботинки, схватила сумку и вернулась в комнату за курткой. За своей. Чужая и её владелец могли подождать. Сначала мне предстояло заслужить кофе, который я уже проиграла Савельеву.

До библиотеки было двадцать минут пешком, десять на такси и бесконечность, если мама успеет поймать меня в коридоре. Я выбрала такси и спустилась по лестнице раньше, чем в доме начали обсуждать семейный завтрак.

В 10:12, когда я уже захлопывала дверцу машины, телефон завибрировал.

Максим: Ты жива?

Я: Почти. Еду.

Ответ пришёл, когда такси выезжало со двора.

Максим: Это точная информация или оптимистичный прогноз?

Я: Я уже в такси. Жди.

Максим поставил реакцию в виде галочки. Даже отвечал он так, будто принял у меня отчёт.

В 10:23 я вошла в холл университетской библиотеки, быстро проверила отражение в стеклянной двери и немного замедлилась. Щёки порозовели от спешки, волосы всё-таки растрепались, но в целом я выглядела так, будто задержалась по уважительной причине.

Если не считать отсутствия этой причины.

Максим сидел за дальним столом у высокого окна, спиной к книжным стеллажам. Воскресный свет делал библиотеку почти торжественной: полосы солнца лежали на полу, в воздухе висела пыль, старые лампы под зелёными абажурами отражались в полированных столешницах. В читальном зале было тихо, но не мёртво — кто-то листал страницы, кто-то шептался над конспектами, кто-то осторожно отодвигал стул, будто боялся разбудить книги.

Сегодня Максим был в светлом свитере поверх белой рубашки и тёмных джинсах. Судя по его виду, день начался ровно тогда, когда он и планировал. Перед ним лежали раскрытый ноутбук, блокнот, стопка распечаток и бумажный стаканчик. Второй стоял возле пустого места напротив.

Я поставила сумку на пол возле стула и села.

— Двадцать три минуты, — сказал Максим, не отрываясь от экрана. — Это уже не опоздание, а личный бренд.

— Между прочим, я могла вообще не прийти.

— Но пришла, — заметил он.

— Не придавай этому лишнего значения. Мне нужна сессия, квартира и возможность не видеть, как папа оплачивает мою жизнь с выражением «ну и за что нам всё это».

— Значит, мотивация существует.

Я хотела ответить что-нибудь колкое, но заметила второй стакан.

— Это мне?

— Тебе, — подтвердил Максим. — Но кофе за опоздание ты всё равно должна.

— Ты купил мне кофе и теперь требуешь ещё один? — Я придвинула стакан к себе.

— Этот я купил добровольно. Второй ты проиграла.

Я сняла крышку и сделала глоток. Латте без сахара, с дополнительным шотом.

— Откуда ты знаешь, что я беру?

— Ты полтора года заказываешь одно и то же достаточно громко, чтобы запомнил весь корпус.

— Надеюсь, яд ты не добавил.

— Подумал, но твои родители заподозрят меня первым, — отозвался Максим.

— Какая предусмотрительность.

— Приходится компенсировать твою, — сказал он, поворачивая ко мне ноутбук.

На экране была таблица с вариантами тем, предполагаемыми героями и отдельной колонкой «что можно доказать». Разумеется, Савельев не мог просто составить список. Ему требовалась система, в которой даже сомнения имели собственную ячейку.

— У нас два часа, — сказал он. — Потом у меня смена в корректуре. До этого нужно выбрать тему, собрать предварительные источники и отправить Вере Андреевне заявку на согласование. Проблема, гипотеза, возможные герои и риски.

— Ты расписал это с утра? — спросила я, пролистывая таблицу.

— Ночью.

— У тебя есть личная жизнь?

— Сегодня по расписанию твой академический пожар.

— Трогательно. Никогда ещё не чувствовала себя настолько похожей на чрезвычайную ситуацию.

Я обошла стол и устроилась рядом с Максимом, чтобы лучше разглядеть варианты. Наклонившись к ноутбуку, я невольно закрыла ему часть экрана.

— Ты мне половину таблицы загораживаешь, — заметил он.

— Мог бы просто попросить меня отодвинуться.

— Я и прошу.

Я откинулась на спинку стула, отпила кофе и посмотрела на варианты: подработка студентов внутри университета, фальшивые волонтёрские часы, аренда для иногородних, негласно платные пересдачи, бесплатные стажировки.

Последняя строчка зацепила сразу.

— Вот это, — сказала я, указывая на неё.

— Бесплатные стажировки? — уточнил Максим.

— Только не в формате «бедные студенты работают бесплатно». Надо понять, где заканчивается обучение и начинается обычная работа, за которую не платят. Кто на этом экономит, почему обещание опыта заменяет договор и сколько людей годами используют одну и ту же схему.

Максим не торопился отвечать. Я постучала ногтем по краю стакана.

— Твоя стажировка, кстати, тоже бесплатная.

— Да.

— Не смущает расследовать то, на что сам согласился?

Максим посмотрел на выбранную строку таблицы.

— Поэтому сначала нужно определить критерии. Одно дело, если стажёра действительно учат, дают работать с редакторами и постепенно усложняют задачи. Другое — если им просто заменяют сотрудника, которому пришлось бы платить.

— То есть выясним, действительно ли «Город» стоит десяти недель твоей жизни.

— Я предпочитаю выяснить это до того, как потрачу их.

Я снова посмотрела на название темы. Теперь она нравилась мне ещё больше.

— У тебя есть конкретный пример? — спросил Максим.

Вообще-то рассказывать об этом я не собиралась. Тем более ему. Но тема слишком точно попала в то, что я давно сложила в дальний ящик вместе с первым студенческим бейджем и уверенностью, что одного старания обязательно хватит.

— На первом курсе я пошла стажироваться в городской лайфстайл-паблик. Без оплаты, конечно. Мне обещали, что через месяц дадут вести рубрику про культурные события. Я ездила на открытия, записывала комментарии, делала короткие тексты. Через три недели мой материал вышел под именем редактора. Когда я спросила, почему, мне объяснили, что стажёр пока не может публиковаться самостоятельно, зато опыт бесценен.

Максим не перебивал.

— Потом выяснилось, что до меня там были ещё две девочки. И после меня, скорее всего, пришёл кто-то следующий. Бесплатные руки, бесплатные идеи и обязательная благодарность за возможность. Очень удобная модель.

— У тебя сохранилась переписка? — спросил Максим, когда я закончила.

Я усмехнулась. Другого вопроса от Савельева и не ждала.

— Возможно. — Я отвела взгляд к окну. — Старый телефон где-то дома. Но себя главной героиней я делать не хочу.

— И не нужно, — ответил он. — Это личная точка входа, а не доказательство системы. Сначала найдём другие случаи, документы и человека, который сможет объяснить правовую сторону.

— Ты умеешь сочувствовать так, чтобы это звучало как техническое задание, — сказала я.

— А ты умеешь рассказывать о неприятном так, будто заранее споришь со всеми, кто может тебе не поверить, — ответил Максим.

— Это сейчас было заключение специалиста? — спросила я, глядя на него поверх стакана.

— Наблюдение напарника, — поправил он. — Тема подходит, но сначала её должна одобрить Вера Андреевна.

— Ненавижу, когда после хорошей идеи появляется взрослый с формой заявки.

— Вера Андреевна узнает, что ты назвала её взрослым, и растрогается, — отозвался он.

Мы начали заполнять заявку. Максим формулировал гипотезу так, будто она предназначалась для суда, я вычёркивала обороты, от которых текст начинал пахнуть кафедрой, и возвращала туда людей. Через десять минут мы уже спорили не ради самого спора, а потому что оба хотели одного и того же материала, просто представляли его по-разному.

— Нужны минимум три истории, — сказал Максим. — Не все обязательно войдут в финальный текст. Один эксперт по трудовому праву. По возможности — бывший сотрудник или работодатель, который согласится объяснить схему.

— И человек, который умеет разговаривать не цитатами из закона, — добавила я.

— Это требование относится к эксперту или ко мне? — Максим поднял на меня взгляд.

— Пока оставлю формулировку открытой, — сказала я.

Я вспомнила Дашу Лапину. Мы пересекались на университетском интенсиве и потом пару раз виделись на городских съёмках. Она училась на четвёртом курсе и однажды упомянула, что проходила стажировку в «Атласе» дольше, чем собиралась, но денег так и не получила.

Я нашла её контакт.

— Кажется, у нас есть первый человек, — сказала я, разворачивая к нему телефон.

— Пока только контакт, — поправил Максим. — Без её согласия у нас нет ни героя, ни документов.

— Дай мне хотя бы десять секунд почувствовать успех.

— Девять уже прошло, — сообщил Максим, взглянув на часы.

Я показала ему язык и набрала сообщение:

Я: Даш, привет. Это Лера Вольская, мы пересекались на университетском интенсиве и городских съёмках. Готовим проект о бесплатных студенческих стажировках. Ты как-то упоминала стажировку в «Атласе». Можно поговорить? Сначала без записи: обсудим формат и анонимность, ничего без твоего согласия использовать не будем.

Я перечитала текст, исправила одну запятую раньше, чем Максим успел это сделать, и отправила.

— Хорошо сформулировано, — сказал он.

Телефон завибрировал.

Даша: Привет! Да, помню. Про «Атлас» расскажу. Их программа «Старт» оказалась совсем не тем, что обещали. Сегодня после четырёх могу встретиться. Но сначала без записи, ладно?

— Видишь? Люди любят меня, — гордо сказала я, разворачивая к нему экран.

— Люди отвечают тебе за две минуты, — сказал Максим, прочитав сообщение. — Для проекта это полезнее.

Он внёс имя в таблицу, но в колонке «статус» написал не «герой», а «предварительный контакт». Я демонстративно вздохнула, однако спорить не стала.

Следующие полчаса мы обсуждали, у кого взять комментарий, как сформулировать запрос юристу и почему нельзя строить материал только на эмоциях, даже когда эмоции убедительнее цифр. Я настаивала, что текст должен дышать. Максим отвечал, что сначала ему неплохо бы научиться стоять на ногах. Я говорила, что сухими документами человека не зацепишь. Он напоминал: без документов любой сильный рассказ можно разрушить одним вопросом — «чем докажете?»

К моему удивлению, работа не раздражала. У темы были злость, форма и цель. Я любила это чувство — момент, когда чужая история переставала быть случайной жалобой и становилась материалом, способным что-то изменить. Просто в последнее время слишком редко добиралась до этого момента.

Именно тогда я увидела Соню.

Она шла между стеллажами к стойке выдачи, прижимая к груди два учебника и телефон. Серая толстовка, волосы собраны в низкий хвост, усталое лицо человека, который либо снова кого-то спасал, либо только что объяснял, почему больше этого делать не будет.

Я выпрямилась.

— Что? — тихо спросил Максим.

— Соня, — ответила я, кивнув в сторону стойки.

Он посмотрел туда и вернулся к таблице, не задавая вопросов.

Соня пока меня не заметила. Я могла сделать вид, что тоже её не вижу. Могла подойти с привычной полуулыбкой, обнять, отшутиться и сказать что-нибудь вроде: «Ну ты чего, правда обиделась?» После вчерашнего сообщения шутка уже не казалась особенно удачной.

Я открыла наш чат и набрала:

Я: Я узнала, что ты решила сменить пару. Наверное, ты права: я опять оставила тебя одну со всей работой. Не знаю, как это нормально исправить. Мне правда жаль.

Хотелось добавить что-нибудь смешное, чтобы оно не выглядело таким голым. Смайлик, шутку про мою безнадёжность или обещание купить ей самый большой кофе в городе. Тогда в случае холодного ответа можно было бы сделать вид, что я не особенно старалась.

Я ничего не добавила и нажала «отправить».

Соня отошла от стойки к окну и посмотрела в телефон. Напряжение в её лице немного ослабло, но ко мне она не подошла.

Через минуту пришёл ответ:

Соня: Спасибо, что написала. Но к проекту я не вернусь. Мне нужно время.

— Ответила? — спросил Максим, подняв глаза от экрана.

— Да. К проекту не вернётся. Говорит, ей нужно время.

— Тогда дай ей время, — сказал он.

— И всё?

— Ты извинилась. Она ответила честно. Остальное уже не от тебя зависит.

— Ненавижу, когда ты говоришь разумные вещи, — сказала я, глядя вслед Соне.

Максим вернулся к заявке. Я тоже. Сделать вид, что одного сообщения достаточно, всё равно не получилось бы.

К половине первого у нас были тема, черновик письма Вере Андреевне, предварительный контакт Даши, список вопросов для юриста и два имени, которые ещё нужно было проверить. Максим отправил заявку с университетской почты и отдельно отметил: до согласования темы мы можем собирать предварительную информацию, но не использовать цитаты и аудиозаписи в материале. Записывать разговор для работы можно только с согласия собеседника.

— Ты правда потом идёшь работать? — спросила я.

— Смена начнётся через сорок минут, — ответил Максим, закрывая ноутбук.

— Я всё ещё рассматриваю версию, что ты существуешь исключительно для моих дедлайнов.

— Тогда твоя версия плохо исследована, — заметил он.

Максим убрал распечатки в папку и протянул мне лист с нашим планом. Внизу были отдельно выписаны мои задачи: подтвердить встречу с Дашей, подготовить вопросы, проверить старую переписку о собственной стажировке и до трёх часов прислать ему всё одним файлом.

— Во сколько встреча? — спросил он.

— В четыре, в кофейне возле медиакорпуса.

— У меня короткая смена. Освобожусь без двадцати, — сказал Максим, проверяя время на телефоне. — Встретимся в кофейне до четырёх.

— Ты после смены всё равно придёшь?

— Это наш проект, — ответил он.

— Надо же. Я почти услышала энтузиазм.

— Не преувеличивай, Вольская.

— Поздно. Это моя базовая настройка, — сказала я, забирая лист с планом.

Максим закинул рюкзак на плечо.

— И подготовь вопросы до трёх. Одним файлом, — напомнил он.

— Вот теперь я снова слышу Савельева.

— В четыре, Вольская.

— До четырёх, — поправила я. — Некоторые из нас умеют соблюдать договорённости.

Максим посмотрел на часы.

— Пока это только гипотеза, — сказал он.

Он ушёл между стеллажами, не обернувшись.

Нормальный финал обычной рабочей встречи.

Я сложила лист с задачами и убрала во внутренний карман сумки. Исключительно потому, что выбрасывать рабочий план до окончания проекта было непрофессионально.

До четырёх оставалось чуть больше трёх часов. На телефоне уже висело новое сообщение от Даши с адресом кофейни. Я вернулась к вопросам: их хотелось сделать лучше, а не просто закончить.

Глава 4. Без имени

Лера

В 15:56 я сидела в кофейне напротив медиакорпуса и поглядывала на вход с таким видом, будто четыре минуты до назначенного времени могли разом отменить всю мою предыдущую биографию.

— Можешь отметить в своей таблице, что я пришла раньше, — сказала я.

— Уже отметил, — ответил Максим, не отрываясь от ноутбука.

Я прищурилась.

— Нет, — уточнил он.

Максим сидел у окна, выбрав столик подальше от стойки и колонок. В воскресенье кофейня была почти пустой: две девушки фотографировали одинаковые десерты, мужчина у стены разговаривал по телефону шёпотом, а бариста протирал чашки с выражением человека, которого глубоко оскорбляло существование посетителей. За стеклом серело ноябрьское небо, по тротуару гнало мелкие сухие листья.

После библиотеки Максим успел отработать короткую смену и всё равно оказался здесь раньше меня. Светлый свитер он снял, оставшись в белой рубашке с аккуратно закатанными рукавами. Часы и очки в тонкой чёрной оправе были прежними. Перед ним лежали блокнот, телефон, запасная ручка и распечатанный список вопросов.

Я за это время успела поесть, отправить вопросы в 14:57 — за три минуты до срока, но формально вовремя — и обновить помаду в университетском туалете. Там же надела запасные золотые серьги с зелёными камнями, которые нашлись в боковом кармане сумки. Свитер и джинсы остались прежними: переодеваться перед интервью было уже некогда.

— Посмотри итоговый список до прихода Даши, — сказал Максим, придвигая ко мне распечатку.

— Я сама написала половину, — напомнила я, пробегая глазами по строчкам. На середине списка пришлось задержаться. — «Почему ты не ушла раньше?» нужно убрать.

— Почему? — спросил Максим.

— Потому что это звучит как обвинение. Будто она должна оправдываться за то, что осталась.

Максим перечитал вопрос, зачеркнул его и записал рядом другой:

— «В какой момент ты поняла, что обещания не выполнят?»

— Да, так лучше, — согласилась я.

Когда я вернула ему лист, заметила загнувшийся край воротника и потянулась через стол.

— Не двигайся. Я спасаю твою репутацию.

Максим отстранился и сам поправил воротник.

— Она переживёт. Особенно если перестанешь спасать меня без запроса.

— До чего же ты неблагодарный, — сообщила я.

Дверь кофейни открылась, впуская порцию холодного воздуха и невысокую девушку в коротком сером пальто. Даша остановилась у входа, оглядела зал и заметила меня. На фотографии в профиле у неё были длинные светлые волосы, но сейчас они оказались собраны в небрежный узел, а лицо выглядело уставшим. Она сжимала ремешок сумки обеими руками.

Я встала ей навстречу.

— Даша, привет. Спасибо, что пришла.

— Привет, — ответила она, посмотрев на Максима и разложенные на столе бумаги. — Я думала, вас будет меньше.

— Нас всего двое, — сказала я. — Просто Максим занимает пространство как небольшая редакция.

Даша тихо рассмеялась. Максим тоже поднялся.

— Максим Савельев, — представился он. — Мы учимся вместе. Я отвечаю за проверку фактов и документы, Лера ведёт интервью.

Он отодвинул для Даши стул. Она сняла пальто, заказала чай и села между нами.Пока бариста готовил напиток, Даша несколько раз проверила телефон, поправила рукав свитера и наконец спросила:

— Это точно нигде не выйдет с моим именем?

— Без твоего разрешения — нет, — ответила я. — Мы можем изменить имя, не указывать факультет. Название компании тоже пока не будем публиковать. Сначала проверим документы и обсудим с тобой, какие подробности можно оставить.

— А голос? — уточнила Даша.

— Запись нужна только для расшифровки, — объяснил Максим. — В материал твой голос не попадёт. Цитаты мы тоже сначала пришлём тебе на согласование.

Даша посмотрела на телефон, который он положил экраном вниз рядом с блокнотом.

— То есть саму запись никто, кроме вас, не услышит?

— Только мы. И в любой момент можешь попросить выключить диктофон, — заверила я.

Даша помолчала, затем кивнула.

— Хорошо, записывайте. Но только для расшифровки. Мой голос нигде не используйте.

— Без отдельного согласия не будем, — подтвердил Максим. Он включил диктофон и снова положил телефон экраном вниз.

— Я не очень понимаю, с чего начинать, — призналась Даша.

— Начни с того, как ты туда попала, — предложила я. — Почему вообще решила согласиться на стажировку?

Бариста поставил перед ней чайник и чашку. Даша поблагодарила, расправила пакетик сахара и только потом заговорила.

В программу «Старт» при холдинге «Атлас» Даша пришла в конце мая. В студенческом чате искали стажёра в контент-команду: обещали наставника, работу с реальными клиентскими проектами, портфолио и возможность перейти на оплачиваемую позицию после испытательного месяца. Оплата первого месяца не упоминалась, но на собеседовании куратор сказала, что он будет учебным, а дальше «обязательно обсудят нормальные условия».

— Я тогда уже заканчивала третий курс, — объяснила Даша, обхватив чашку ладонями. — Везде требовали опыт. Даже на вакансии помощника писали: от года. Мне казалось, если сейчас не соглашусь, то так и буду до выпуска работать в кофейне.

— Сколько дней в неделю ты должна была приходить? — спросил Максим.

— Сначала говорили три. А потом я почти каждый день была в офисе.

— Почти — это сколько? — уточнил он.

Даша посмотрела на него настороженно.

— Пять. Иногда шесть.

— А в какие часы?

— По-разному. Я не записывала, — ответила она уже тише.

— Но ты говорила, что у тебя сохранились графики смен.

— Это не совсем графики, — возразила Даша. — Нам присылали задачи в общий чат.

— Тогда по переписке можно восстановить дни и время. Когда была первая смена?

Даша взялась за ложку и начала размешивать чай, хотя сахар давно растворился.

Я видела, как она закрывается. Вопросы Максима были правильными, но сейчас звучали так, будто Даша пришла не рассказать историю, а сдавать отчёт человеку, который заранее подозревал её в неточности.

— Давай пока не будем считать часы, — вмешалась я. — Вернёмся к ним позже. Лучше расскажи, что тебе поручили в первый день.

Даша повернулась ко мне.

— Сначала вообще ничего серьёзного. Собрать идеи для постов, проверить городские афиши, обзвонить несколько площадок. Потом редактор контент-команды попросила съездить на открытие ресторана и взять комментарий у владельца.

— Ты раньше брала интервью? — спросила я.

— Нет. Мне скинули три вопроса минут за двадцать до начала.

— И как прошло?

Даша улыбнулась.

— Ужасно. Я перепутала имя шефа, потом диктофон не записал половину ответа. Но владелец оказался нормальный, повторил всё ещё раз. Я вернулась в офис почти в одиннадцать вечера и до двух писала текст.

— Материал вышел? — спросила я, уже догадываясь, каким будет ответ.

Улыбка исчезла.

— Да. На странице ресторана. Под именем редактора.

Я не стала торопиться со следующим вопросом. Даша опустила глаза в чашку и заговорила сама:

— Утром редактор написала, что материал хороший. Я обрадовалась. Потом открыла страницу ресторана и увидела её имя. Спросила, почему так, а она сказала, что стажёрские тексты всегда публикуются от имени ответственного редактора.

— До этого тебя предупреждали? — спросила я.

— Нет, — ответила Даша.

— Ты попросила поставить своё имя?

— Попросила. Редактор ответила, что я слишком цепляюсь за формальности и не понимаю, как устроена индустрия.

Последние слова Даша произнесла чужим тоном, явно повторяя интонацию редактора. В её лице мелькнуло раздражение, но почти сразу сменилось неловкостью.

— Я тогда подумала, что, может, действительно веду себя как ребёнок. Ну, мне же дали возможность. Взяли без опыта.

— А работу при этом ты сделала, — сказала я.

Она посмотрела на меня и коротко кивнула.

— Потом таких текстов стало больше. Посты, подборки, карточки для соцсетей. Иногда я только собирала информацию, иногда писала всё целиком. Но почти всегда они выходили либо без имени, либо под именем штатного редактора.

— Тебе обещали оплачиваемую позицию после месяца? — спросил Максим.

На этот раз его голос прозвучал мягче. Он больше не торопил Дашу и не смотрел в блокнот, пока она отвечала.

— Да. Когда месяц прошёл, мне сказали подождать до нового проекта. Потом — до начала июля. Потом руководитель уехал. Потом у них менялась структура отдела.

— Это было в сообщениях? — уточнил Максим.

— Да. Кажется, всё сохранилось.

— Особенно важно найти первое обещание и каждый перенос, — пояснил он. — Тогда будет видно, что это не размытое впечатление, а конкретная последовательность.

Даша потянулась к телефону.

— Я могу поискать сейчас.

— Не обязательно, — сказала я. — Лучше потом спокойно собери всё, что найдёшь. Чаты, задачи, публикации, расписания. Мы не будем ничего использовать без согласования.

Даша согласилась и отложила телефон.

Разговор постепенно перестал напоминать интервью. Даша рассказывала, как однажды отменила поездку к родителям, потому что редактор попросила срочно выйти в субботу. Как ей поручали делать презентации для клиентов, которых она никогда не видела. Как после полутора месяцев она снова спросила об оплачиваемой позиции и услышала, что у неё «не хватает инициативы». А затем редактор добавила, что индустрия маленькая и хороший отзыв зависит от того, насколько человек умеет уходить без скандалов.

— Это было в переписке? — спросил Максим.

— Нет. Она сказала лично, — ответила Даша.

— Тогда как доказанный факт не используем, — сказал он, сделав пометку в блокноте.

— Но это объясняет, почему ты молчала, — добавила я.

— Хотя я в тот момент уже делала больше, чем две девочки в штате, — сказала Даша и тут же поправилась: — Наверное. Я не знаю точно, сколько они делали.

Максим отметил что-то в блокноте.

— Хорошо, что ты это уточнила.

— Что? — переспросила Даша.

— Что не знаешь точно, — пояснил он. — В материале мы не будем сравнивать объём работы без подтверждения.

Даша кивнула. На Максима она уже не смотрела с прежней настороженностью.

— В какой момент ты решила уйти? — спросила я.

Она долго молчала. За соседним столиком одна из девушек включила вспышку, и белый свет на секунду отразился в окне.

— Я не решила, — наконец сказала Даша. — Меня просто перестали добавлять в график.

— Совсем? — переспросила я.

— Сначала два дня не было задач. Я написала редактору, она ответила, что пока тихо. Потом меня удалили из рабочего чата. Я спросила, что происходит, и получила голосовое на полторы минуты о том, что я хорошая девочка, но не вписалась в темп команды.

— После полутора месяцев бесплатной работы? — не удержалась я.

Даша усмехнулась, но глаза у неё заблестели.

— Да. Самое мерзкое, что я ещё извинилась. Написала, что жаль, что подвела.

Она быстро моргнула и потянулась к чашке. Я узнала это движение. Не само движение, конечно, а попытку занять руки, пока лицо снова становится нормальным.

— Ты на них злишься? — спросила я.

— Сейчас да. Тогда больше злилась на себя. Мне казалось, что я недостаточно старалась. Что если бы предложила ещё больше идей или соглашалась быстрее, меня бы оставили.

— Они создали ситуацию, в которой ты всё время должна была доказывать, что заслуживаешь нормального отношения, — сказала я. — Это не значит, что ты плохо работала.

Даша подняла на меня взгляд.

Я могла бы рассказать про свой текст, опубликованный под чужим именем. Но сейчас история была не обо мне, поэтому я только добавила:

— У меня было кое-что похожее на первом курсе. Я тоже долго думала, что просто не разобралась в правилах. Поэтому мне важно, чтобы в материале не получилось: «сама согласилась — сама виновата».

Плечи Даши немного опустились.

— Вот. Именно, — сказала она. — Все так говорят: ты же знала, что стажировка бесплатная.

— Бесплатная стажировка и бесплатная штатная работа — не одно и то же, — заметил Максим. — Особенно если человеку обещают оплачиваемую позицию и регулярно переносят решение.

Даша посмотрела на него с благодарностью.

— Да, — тихо согласилась она.

Я покосилась на Максима. Зануда, контролёр, человек-таблица — с этими определениями всё было просто. А он взял и нашёл для Даши именно те слова, которых ей не хватало.

— У тебя остались черновики? — спросила я. — Их получится сопоставить с публикациями?

— Думаю, да. Я сохраняла тексты в документах, — ответила Даша.

— А кто-нибудь ещё проходил стажировку вместе с тобой?

Даша назвала девушку по имени Настя, которая пришла в «Старт» примерно через две недели после неё и до сих пор оставалась в программе. По её словам, Настю тоже ставили на вечерние мероприятия и отдавали ей задачи штатной контент-команды.

— Она согласится поговорить? — спросила я.

— Не знаю. Ей очень нужна рекомендация.

— Сначала спроси, можно ли передать нам контакт, — сказал Максим. — Сами писать не будем.

Даша кивнула и пообещала связаться с ней вечером.

Максим задал ещё несколько вопросов о датах и сотрудниках, на этот раз объясняя, зачем нужна конкретика. Я следила за Дашиной реакцией и возвращала разговор к её истории, когда он снова начинал напоминать заполнение анкеты.

Я вытаскивала историю, Максим крепил её к фактам. Когда Даша уходила в подробности, он находил в них важную дату. Когда она отвечала слишком коротко, я задавала вопрос иначе. Один раз мы заговорили одновременно и оба замолчали.

— Продолжай, — сказал Максим.

— Как великодушно, — отозвалась я.

Через полтора часа на столе стояли три пустые чашки, чайник остыл, а Максим исписал две страницы блокнота. Даша согласилась передать скриншоты переписки и рабочего чата с задачами, а также свои черновики. Имя компании пока решили не называть публично, а её саму обозначить как студентку четвёртого курса без факультета и фамилии.

— Я сначала думала отменить встречу, — призналась она, надевая пальто. — Боялась, что это будет звучать глупо. Ну, будто я жалуюсь, потому что меня не взяли.

— Ты ведь не на отказ жалуешься, — сказала я. — Ты полтора месяца работала бесплатно, а потом тебя просто вычеркнули из чата.

Максим достал визитку студенческой редакции и написал на обороте номер.

— Если вспомнишь что-то важное или решишь, что какую-то часть нельзя использовать, напиши. Даже после того, как пришлёшь документы.

Даша взяла карточку.

— Спасибо.

Мы проводили её до двери. Перед выходом она обернулась, коротко помахала и скрылась за стеклом. Я вернулась к столу с приятным ощущением, которое возникало после хорошего разговора: будто перед тобой только что открыли дверь, обычно закрытую для остальных.

Максим сел и потянулся к блокноту. Я осталась стоять напротив.

— Ну? — спросила я. — Ты ничего не хочешь сказать?

— Даша пришлёт документы вечером. Для начала хорошо, но пока у нас одна история и документы, которых мы ещё не видели.

— Ты умеешь испортить даже профессиональный триумф.

— Я умею не называть триумфом предварительный контакт, — ответил Максим.

Я упёрлась ладонями в стол.

— Савельев, ты прекрасно понимаешь, чего я жду.

— Похвалы?

— Объективной оценки моего профессионального вклада.

— То есть похвалы, — уточнил он.

Я выразительно посмотрела на него. Максим отложил ручку.

— Без тебя она не рассказала бы половины. Особенно про то, почему молчала и почему винила себя. Ты хорошо замечаешь, когда человек начинает закрываться.

Я выпрямилась.

— Вот. Можешь же, когда стараешься. Продолжай.

— Ты несколько раз подтолкнула её к нужному выводу.

— Один раз, — возразила я.

— Как минимум два. Сначала сказала за неё, что работу она всё-таки сделала. Потом спросила про полтора месяца бесплатной работы так, что ответ уже содержался в вопросе.

— Я помогала ей сформулировать.

— Ты формулировала за неё. Это разные вещи.

— Зато ты первые десять минут допрашивал её, как налоговая, — напомнила я.

— Да, — спокойно согласился Максим.

Я приготовилась спорить дальше, но он не стал защищаться.

— Я слишком рано перешёл к датам и графикам, — продолжил он. — Она решила, что должна доказывать каждую фразу, прежде чем вообще расскажет историю.

Я села.

— Ты признаёшь, что ошибся?

— У меня нет религиозного запрета.

— По тебе не скажешь.

Максим придвинул ко мне блокнот и развернул страницу. Возле некоторых вопросов стояли стрелки и короткие пометки: «позже», «слишком формально», «сначала история».

— К следующему интервью переставим блоки, — предложил он. — Ты начинаешь разговор, я подключаюсь после основной истории.

— Мы сейчас официально признали, что я лучше тебя разговариваю с людьми?

— Мы признали, что у нас разные сильные стороны.

— Это очень длинный способ сказать «да».

— А ты очень быстро превращаешь любую совместную победу в личную, — заметил Максим и подвинул блокнот ближе. — Забирай свою половину победы. Только замечания тоже забери.

Я взяла блокнот и пролистала записи. Почерк оставался ровным даже к концу интервью. В нижней части страницы была обведена фраза Даши: «Я ещё извинилась, что подвела». Рядом Максим написал: «Она винила себя, хотя использовали её».

— Вот это хорошо, — признала я.

— Что именно? — спросил Максим.

— Не просто то, что ей не заплатили. А то, что после всего она решила, будто сама виновата.

— На этот разговор её вывела ты.

— Зато сформулировал ты.

— Значит, иногда совместная работа всё-таки существует.

— Расшифровка на мне? — спросила я.

— Да, — подтвердил Максим. — Загрузи её в расшифровщик, вычитай по аудио, отметь таймкодами всё, что не разберёшь, и перенеси в общий документ. Я обработаю заметки, соберу даты и добавлю вопросы по документам.

Я посмотрела на длительность записи.

— Восемьдесят четыре минуты.

— Ты сама предложила записывать, — напомнил Максим.

— Я предложила сохранить каждое ценное слово Даши.

— Тогда сохрани их до полуночи.

На часах было без десяти шесть.

— Легко. У меня целых шесть часов.

— Шесть часов у тебя превращаются в двадцать минут, — заметил Максим, убирая папку в рюкзак.

— Завидуй молча.

Телефон завибрировал в сумке. Я достала его, ожидая сообщения от Даши, но на экране высветилось имя Кирилла.

Кирилл: Твоя новая кожаная собственность всё ещё у тебя?

Я невольно улыбнулась и набрала ответ.

Я: Она отлично устроилась.

Кирилл: Сегодня буду в «Пульсе» после девяти. Можешь вернуть. Или официально признать кражу.

— Что там? — спросил Максим.

Я заблокировала экран.

— Ничего. Владелец куртки требует вернуть имущество.

— Только не забудь про расшифровку, — напомнил он, закидывая рюкзак на плечо.

— Сначала работа, потом развлечения, — торжественно произнесла я. — В «Пульс» заеду всего на час. Отдам куртку и вернусь домой.

— Я ничего не спрашивал, — заметил Максим.

— Зато подумал.

Он кивнул, явно не поверив ни одному слову. Это слегка испортило удовольствие от предстоящего вечера. Совсем немного.

Мы вышли из кофейни вместе, но у перекрёстка разошлись в разные стороны. Максим направился к остановке, а я вызвала такси домой и ещё раз посмотрела на сообщение Кирилла.

До девяти оставалось больше трёх часов. Я могла поработать дома, принять душ, переодеться, вернуть куртку и уехать из клуба до одиннадцати. Чтобы прогнать запись через расшифровщик, вычитать текст по аудио и привести всё в порядок, мне требовалось максимум два часа.

План был настолько разумным, что почти не походил на мой.

Пять с лишним часов до дедлайна. Даже я умела обращаться с таким количеством времени.

Глава 5. Всего на час

Лера

К семи вечера я успела проверить и привести в порядок двадцать восемь минут интервью из восьмидесяти четырёх.

Сервис уже прогнал запись целиком, но дальше шли перепутанные реплики, потерянные слова и щедрые пометки «неразборчиво». В проверенной части я расставила имена, таймкоды и даже оставила несколько комментариев для Максима.

Получалось хорошо.

Настолько хорошо, что я позволила себе сделать перерыв.

Сначала собиралась просто принять душ. Потом решила, что глупо возвращать Кириллу куртку в том же свитере, в котором провела половину дня. Затем открыла шкаф, и вопрос о том, ехать ли вообще, как-то незаметно сменился другим: в чём именно я поеду.

Куртка висела на спинке кресла и за неполные сутки успела стать частью комнаты: тёмная, тяжёлая, с потёртостями на рукавах и серебряным именем на чёрной подкладке. Я уже дважды примерила её поверх футболки — исключительно чтобы убедиться, что она всё ещё велика и всё ещё сидит на мне лучше половины собственных вещей.

Я выбрала короткое вишнёвое платье на одно плечо, чёрные ботильоны, маленькую сумку на цепочке и крупные золотые серьги — такие, будто ювелир сначала придумал симметрию, а потом передумал.Волосы после душа я высушила диффузором, оставив волны объёмнее обычного. Добавила тонкие стрелки, ягодную помаду и только потом вспомнила, что вообще-то еду не на свидание. Помаду я всё равно не стёрла. Мне хотелось увидеть, как Кирилл на меня посмотрит, и это было честнее всех разговоров про возвращение куртки.

Я посмотрела на отражение.

— Вернуть куртку, — напомнила себе вслух.

Телефон, оставленный возле ноутбука, мигнул новым сообщением. Максим прислал ссылку на общий документ.

Максим: Мои записи перенёс. Добавил вопросы, которые нужно уточнить у Даши. Жду твою часть до полуночи.

Я вернулась к столу, открыла файл и быстро пробежалась по тексту. Всё было разложено по блокам: история стажировки, обещания компании, фактическая нагрузка, расходы, увольнение. В конце Максим оставил комментарий возле моей пометки:

«Хорошее наблюдение. Нужно спросить, были ли такие формулировки в переписке».

Я довольно улыбнулась. Вот и официальное признание моего профессионального вклада.

Я: Помню.

Потом посмотрела на время.

19:18.

До девяти оставалось почти два часа. Я могла проверить ещё несколько фрагментов, спокойно доехать до «Пульса», отдать куртку, выпить что-нибудь безалкогольное и вернуться домой максимум к одиннадцати. За час дочистить оставшийся текст, отправить Максиму и лечь спать с ощущением человека, который окончательно изменил собственную жизнь.

План был безупречным. Именно поэтому в 20:37 я всё ещё сидела перед зеркалом и решала, не слишком ли серьги спорят с платьем.

В клуб я приехала в 21:24.

«Пульс» располагался в бывшем складском здании на набережной. Снаружи — кирпичные стены, чёрные окна и очередь у металлических ограждений. Внутри — тёмный зал, подсвеченная лестница, музыка, от которой вибрировал пол, и слишком много красивых людей, уверенных, что именно их вечер должен попасть в чужие истории.

Кирилл ждал возле бара.

Я заметила его сразу. Не потому что он махал или стоял на возвышении, а потому что вокруг некоторых людей пространство всегда будто собирается плотнее. Тёмные волосы у него были уложены небрежно, хотя я подозревала, что на эту небрежность ушло больше времени, чем на мою помаду. Чёрная футболка подчёркивала плечи, на запястье блестели часы, у ворота — тонкая серебряная цепочка.

Он разговаривал с барменом, но, увидев меня, сразу улыбнулся. Не вежливо и не удивлённо. Так, будто весь вечер до моего появления был только вступлением.

— Ты всё-таки пришла, — сказал Кирилл, когда я остановилась перед ним.

— Я обещала вернуть имущество.

Я сняла куртку и протянула ему. Он принял её, но я не отпустила рукав сразу.

— У меня всё это время был один вопрос. Почему у тебя на подкладке вышито имя?

Кирилл перевернул куртку и отогнул край подкладки, рассматривая серебряные буквы так, будто видел их впервые.

— Купил её на благотворительном аукционе. Продавец уверял, что раньше она принадлежала одному известному Кириллу.

Я провела пальцем по серебряным буквам.

— И единственным доказательством было имя, которое случайно совпало с твоим?

Кирилл пожал плечами.

— Именно поэтому я и решил, что мы нашли друг друга.

Я покачала головой и наконец отпустила куртку. Кирилл перекинул её через руку, но вместо того чтобы сразу надеть, несколько секунд разглядывал меня.

— Странно, — сказал он.

— Что именно?

— Без неё чего-то не хватает.

— Тебе — куртки. Мне — чувства вины.

Кирилл улыбнулся.

— С чувством вины я могу помочь позже.

Его взгляд скользнул по платью и снова поднялся к моему лицу. Кирилл совершенно не скрывал, что смотрит, и это было приятно своей простотой. Не нужно анализировать паузы и гадать, действительно ли человек тебя заметил.

Кирилл замечал.

И считал нормальным показать это.

— Ты тоже неплохо выглядишь, — сказала я.

— Спасибо. Я специально надел свою лучшую чёрную футболку.

— У тебя их несколько?

— Нет. Поэтому она лучшая.

Я рассмеялась. Он чуть наклонился ко мне, чтобы не перекрикивать музыку.

— Что будешь? — спросил Кирилл, кивнув в сторону бара.

— Один напиток. Потом мне нужно домой.

— Конечно.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Что значит это «конечно»?

— Ничего. — Он поднял ладони, изображая полную невиновность. — Я просто верю в тебя.

Он произнёс это с открытой насмешкой, будто уже знал, чем закончится мой безупречный план.

Я заказала безалкогольный коктейль с вишней и тоником. Кирилл взял себе минералку, объяснив, что утром должен был ехать помогать с монтажом сцены на каком-то мероприятии. Оказалось, он работал в небольшой студии, которая организовывала концерты, презентации и городские фестивали. Иногда отвечал за площадку, иногда за артистов, иногда, по его словам, «за то, чтобы никто ничего не поджёг раньше запланированного».

— То есть ты профессионально ходишь на вечеринки? — спросила я.

Кирилл покрутил в пальцах бутылку минералки.

— Нет. Профессионально я слежу, чтобы другие люди могли на них ходить.

— Работа мечты.

— Первые три раза, — усмехнулся он. — Потом ты начинаешь ненавидеть дым-машины и людей, которые спрашивают, почему сцена не может стать на два метра шире за десять минут.

За двадцать минут я узнала, что Кирилл старше меня на два года. Он рассказывал легко, не превращая каждую историю в доказательство собственной исключительности.

Телефон лежал в сумке. Время от времени я чувствовала вибрацию, но не доставала его. Один напиток ещё не означал нарушение плана.

— Потанцуем? — предложил Кирилл.

— Я приехала вернуть куртку.

Он демонстративно посмотрел на куртку, лежавшую рядом.

— Ты её вернула. Значит, миссия выполнена и у тебя появилось свободное время. — Кирилл протянул руку.

Я посмотрела на часы над баром.

21:58.

Если уйти в десять тридцать, дома я буду к одиннадцати. Оставшуюся часть можно было проверить за час, если не отвлекаться на оформление. По крайней мере, именно так я продолжала считать.

— Один танец, — сказала я и вложила ладонь в его.

— Разумеется.

На танцполе было тесно. Люди двигались почти вплотную друг к другу, свет вспыхивал короткими синими и красными полосами, бас отдавался где-то под рёбрами. Кирилл шёл впереди, удерживая меня за руку, и несколько раз оглядывался, проверяя, не потерялась ли я в толпе.

Я не потерялась бы. Но руку не отпустила.

Сначала мы танцевали на небольшом расстоянии. Потом кто-то толкнул меня сзади, я шагнула ближе, и ладонь Кирилла легла мне на талию. Движение было естественным, без вопроса и без давления. Я положила руку ему на плечо, пальцами почувствовав тёплую кожу у края футболки.

Рядом с ним не требовалось придумывать второе дно. Если он хотел приблизиться, то приближался. Если я ему нравилась, это было понятно без расшифровки случайных взглядов и пауз.

Музыка сменилась, и с первых нот я узнала VESNA305 — «Глупую девочку».

Я невольно улыбнулась. Слишком подходящий саундтрек для человека, который приехал всего на час.

— Что? — Кирилл наклонился ближе, чтобы расслышать.

— Ничего. Просто у диджея подозрительно хорошее чувство момента.

— Ты говорила, что останешься на один напиток.

Его дыхание коснулось моей шеи, и по коже пробежала короткая щекотная волна.

— Я ещё не допила.

— Стакан остался на баре.

— Значит, технически напиток всё ещё продолжается.

Он тихо засмеялся, не убирая ладони с моей талии. Я повернула голову, собираясь сказать что-нибудь ещё, и наши лица оказались совсем близко. Кирилл посмотрел на мои губы, затем снова мне в глаза. Приближаться он не стал, и я сама потянулась к нему.

Кирилл ответил сразу. Его рука крепче обхватила мою талию, а я скользнула пальцами к затылку, зарылась в тёмные волосы. Он чуть улыбнулся прямо во время поцелуя, и я невольно улыбнулась тоже. Когда Кирилл немного отстранился, я притянула его обратно за ворот футболки. От него пахло чем-то древесным и свежим.

Просто хороший поцелуй с красивым парнем, который мне нравился. Мне хотелось целовать его ещё — без обещаний и необходимости придумывать происходящему название.

Когда мы отстранились, Кирилл остался рядом. Его лоб почти касался моего, ладонь всё ещё лежала на талии.

— Куртку точно вернула? — спросил он.

Я улыбнулась.

— Не пытайся повысить её ценность задним числом.

— Я просто уточняю условия сделки.

— Всё, что произошло после передачи имущества, не имеет к ней отношения.

Кирилл усмехнулся, но почти сразу посмотрел на меня внимательнее.

— Увидимся завтра?

Вопрос прозвучал легко, без нажима. Увидеть Кирилла снова мне хотелось, но слово «завтра» делало вечер серьёзнее, чем я планировала. Превращать то, что происходило сейчас, в расписание я не спешила.

Я убрала руку с его затылка и поправила серьгу.

— Завтра я буду героически спасать свою учёбу.

— А послезавтра?

— Кирилл, мы знакомы со вчерашнего вечера. Ты уже пытаешься забронировать неделю?

Уголок его рта дёрнулся.

— Хорошо. Буду действовать через живую очередь.

Я поцеловала его ещё раз — коротко, будто ставила точку там, где он почти начал новое предложение.

Когда мы вернулись к бару, было 22:31.

Среди сообщений из университетских чатов было одно от Максима:

«Даша прислала часть переписки. Добавил в папку. В двух скриншотах видно обещание обсудить оплату после первого месяца».

Я открыла документ, но экран под клубным светом бликовал. На секунду перед глазами всплыли ещё не проверенные страницы расшифровки. Вместе с ними вспомнилась Даша, державшая чашку обеими руками и просившая не называть её имя. Неприятно кольнуло под рёбрами, но я тут же решила, что ещё полчаса ничего не изменят.

«Отлично. Посмотрю дома», — ответила я.

Максим прочитал почти сразу. Ничего не написал.

— Проблемы? — спросил Кирилл.

— Работа.

— Тогда тебе пора?

Я посмотрела на него. Вопрос прозвучал без попытки удержать, и именно поэтому уходить захотелось ещё меньше.

— Через полчаса.

Кирилл посмотрел на часы, но спорить не стал.

Через несколько минут к нам подошла компания Кирилла. Я знала двоих по предыдущей вечеринке: рыжую Лизу, которая снимала всё на плёночную мыльницу, и Артёма с татуировкой на шее. Через десять минут мы уже спорили, какая песня испортила больше выпускных, ещё через пятнадцать Лиза потащила нас фотографироваться возле лестницы, а потом диджей поставил трек, под который я танцевала всё первое лето после школы.

Телефон снова оказался в сумке.

В 23:17 я достала телефон, пока ждала у бара бутылку воды.

Новых сообщений от Максима не было. Последним оставалось моё «посмотрю дома», и, видимо, он решил поверить мне без надзора.

Я открыла сторис. Лиза уже отметила меня на фотографии у лестницы: я смеялась, запрокинув голову, Кирилл стоял рядом и держал ладонь у меня на талии. Следующее короткое видео было с танцпола. Поцелуя там не оказалось, но расстояние между нами не оставляло большого простора для толкований. Я добавила сторис к себе и убрала телефон.

До полуночи оставалось чуть больше сорока минут. Если выйти прямо сейчас, домой я ещё успевала. Закончить работу — уже нет.

Около полуночи мы вышли на открытую террасу. После жаркого зала холод ударил сразу, особенно по открытому плечу. Я обхватила себя руками, но возвращаться внутрь не хотелось. С набережной тянуло влажным воздухом, внизу отражались огни машин, а музыка за стеклянными дверями звучала приглушённо и почти прилично.

Кирилл посмотрел на меня.

— Замёрзла?

— Нет. Это новый танец.

Он снял куртку с перил и накинул мне на плечи. Тяжёлая кожа сразу закрыла открытую спину и руки, сохранив его тепло.

Я придержала полы куртки.

— Я вообще-то приехала её вернуть.

— Попытка засчитана, — сказал Кирилл, поправляя воротник.

— Так мы никогда не закончим.

— Я не вижу проблемы.

Его пальцы случайно или неслучайно коснулись моей шеи. Я поймала его руку и на секунду прижала к куртке.

— В следующий раз отдам окончательно.

Кирилл посмотрел на мою ладонь, всё ещё державшую его пальцы.

— Значит, следующий раз всё-таки будет?

Я отпустила его руку.

— Не придирайся к формулировкам.

Он улыбнулся, но больше ничего спрашивать не стал.

Телефон завибрировал в кармане куртки.

00:08.

Максим: Ты пришлёшь расшифровку?

Я посмотрела на сообщение. Потом сквозь стекло — на танцпол, где Лиза уже махала нам обеими руками. Потом на Кирилла.

Пятьдесят шесть минут записи я весь вечер обещала себе проверить за час. Такси до дома ехало пятнадцать. Правда была простой: к полуночи я уже не успевала. Но написать Максиму об этом означало признать, что обещание сорвано, и наконец уехать. А мне совсем не хотелось.

Я: Да. Скоро уеду.

Максим прочитал сообщение.Три точки не появились.

— Всё хорошо? — спросил Кирилл.

Я заблокировала экран и убрала телефон обратно в карман.

— Всё отлично.

Лиза снова замахала, и мы вернулись внутрь.

Всего ещё один танец. Потом я точно собиралась домой.

Глава 6. Корректировка ожиданий

Максим

Домой я вернулся около семи.

На короткой смене между библиотекой и интервью пришлось задержать последний материал: автор перепутал должность одного из спикеров и сослался на исследование, которого, судя по всему, не существовало. На поиск первоисточника и спор с автором ушло ещё полчаса. В итоге ссылку пришлось убрать вместе с цифрой.

После смены и полуторачасового интервью голова была неприятно тяжёлой, но не настолько, чтобы считать это началом мигрени. Скорее обычная усталость от чужих слов, в которых каждое уверенное утверждение приходилось проверять отдельно.В прихожей горел маленький светильник над зеркалом. На тумбе стояли бабушкины ботинки, аккуратно поставленные носками к стене, а рядом лежал бумажный пакет из книжного магазина. Из гостиной доносился джаз.

Проигрыватель едва слышно потрескивал между композициями. Бабушка утверждала, что именно в этом и заключается смысл пластинок: музыка не возникает из идеально чистой пустоты, а приходит вместе с шорохом иглы, старым картоном обложки и необходимостью встать через двадцать минут, чтобы перевернуть сторону.

Я снял пальто, повесил шарф и прошёл на кухню. На плите стояла кастрюля под сложенным вдвое полотенцем. Рядом лежала записка:

«Суп. Не делай вид, что поздно есть. В холодильнике сырники».

Я разогрел ужин, налил воды и открыл телефон. В общий файл Лера пока ничего не добавила, но до полуночи оставалось больше четырёх часов.Этого было достаточно, особенно если расшифровка действительно была начата днём.После интервью она казалась увлечённой. Не изображала интерес, не пыталась быстрее закончить встречу и даже запомнила, какие документы должна прислать Даша.

Поэтому я положил телефон экраном вниз и начал есть.

Бабушка появилась на кухне, когда в тарелке осталось меньше половины супа. На ней был длинный серый кардиган, очки висели на цепочке, а между страницами раскрытой книги она держала палец вместо закладки. Она никогда не признавала, что это портит переплёт, хотя сорок лет исправляла чужое небрежное обращение со словами.

— Как прошло? — спросила она, остановившись возле чайника.

— Даша согласилась передать переписку и черновики. Если всё сохранилось, у нас будет подтверждение, что оплату ей действительно обещали.

Бабушка достала чашку и налила чай. Пока я рассказывал, она не перебивала.

— А Валерия?

Я подцепил ложкой кусок картофеля.

— Пришла на четыре минуты раньше.

Рука с чайником на секунду замерла.

— Тогда дело серьёзное.

Я невольно усмехнулся.

— На интервью Лера один раз поспешила сформулировать мысль за Дашу, а затем задала вопрос так, что нужный вывод уже содержался в самой формулировке.

— А ты?

— Слишком рано начал спрашивать даты. Даша решила, что должна сразу доказывать каждую фразу.

— Значит, вдвоём вы почти собрали одного хорошего журналиста.

Бабушка села напротив, осторожно подтянув рукав кардигана, чтобы не задеть сахарницу. В гостиной закончилась композиция, и несколько секунд из проигрывателя доносилось только мягкое шуршание иглы по последней дорожке.

— Марина утром звонила, — произнесла она, проведя пальцем по трещине на ручке чашки. — Переживала из-за ночного разговора.

Я понял, о чём речь, но всё-таки переспросил:

— Из-за чего именно?

— Из-за того, как всё устроила. И из-за слов Валерии.

Ложка звякнула о край тарелки. Я положил её рядом.

— Лера была зла.

— Наверное.

Бабушка не стала её оправдывать. Не сказала, что человек в раздражении способен наговорить лишнего, и не спросила, насколько меня задело это «продался». Просто обхватила ладонями чашку, согревая пальцы.

— Ты мог отказаться, — сказала она через несколько секунд.

— Мог.

— Но согласился.

— Мне нужны деньги на жильё и дорогу в другом городе.

— Я помню.

Но не напомнила, что сама дважды предлагала деньги. За это я был ей благодарен.

В конце августа редакция «Города» прислала письмо о предварительном отборе. Летняя стажировка длилась десять недель и не оплачивалась. Редакция предоставляла рабочее место, доступ к архивам и возможность участвовать в проектах, но жильё, дорогу, городской транспорт и всё остальное стажёр оплачивал сам.

Я мог отказаться. Мог попытаться накопить за учебный год или снова принять деньги бабушки. Предложение Вольских решало вопрос иначе: я выполнял конкретную работу, они оплачивали конкретные расходы. Место в редакции я получил сам.

Сделка была понятной. По крайней мере, пока их дочь не посмотрела на меня через кухонный стол и не назвала её продажным.

— И расследование пригодится для портфолио, — добавил я, снова взяв ложку. — Вольская умеет находить героев. Сегодня это подтвердилось.

— Вот и хорошо.

— Поэтому ты предложила меня Марине Николаевне?

— Поэтому тоже.

Я подождал продолжения. Бабушка молчала, сделав вид, что полностью занята чаем.

— А ещё?

Она перевела взгляд в сторону гостиной, где игла продолжала ходить по пустой дорожке.

— Я помню Валерию ребёнком. Когда ей что-то было интересно, остановить её не мог никто. Потом я долго видела только фотографии, на которых ей будто вообще ничего не нужно.

Я тоже её помнил.

Лера появлялась у нас несколько раз в год — вместе с мамой или обоими родителями. Она была младше, громче и занимала слишком много пространства для ребенка. Могла войти в комнату с вопросом, не дожидаясь, пока её представят, взять с полки книгу, открыть посередине и через пять минут начать спорить с автором. С людьми было примерно так же: если ей что-то казалось неправильным, возраст собеседника значения не имел.

Какое-то время она была одержима Древней Грецией. Носила с собой зелёную тетрадь с колоннами на обложке, знала имена второстепенных богов и однажды почти час доказывала мне, что Афина поступила с Арахной несправедливо.

На одной из страниц она вывела греческий алфавит серебряной ручкой. Я исправил неправильно написанную букву, после чего Лера вырвала страницу и заставила меня переписать весь алфавит заново — разные почерки, по её мнению, портили эстетику.

Потом тетрадь исчезла, семейные встречи стали реже, а Лера начала появляться в одежде, которую заранее рассчитывали заметить. В последний раз до университета мы встретились на семейном ужине. Она опоздала почти на час, поцеловала родителей в щёки, рассказала смешную историю и ушла отвечать на звонок раньше, чем подали горячее.

— Люди меняются, — сказал я.

— Конечно. Но иногда не так сильно, как им хочется показать.

Бабушка поднялась из-за стола и забрала мою пустую тарелку.

— Марина ещё кое-что сказала.

— Что?

— Что иногда слишком быстро решает проблемы за Валерию. И боится снова сделать то же самое.

— Поздно она об этом задумалась, — заметил я.

— Возможно. — Бабушка поставила тарелку в раковину. — В любом случае вы договорились работать вместе. Дальше разберётесь сами.

— Переверни пластинку, пожалуйста. И не сиди до трёх.

Я прошёл в гостиную и осторожно поднял иглу. На проигрывателе стояла старая пластинка Чета Бейкера в потёртом конверте. Один угол был заклеен прозрачной лентой ещё до моего рождения. Я перевернул винил и поставил вторую сторону. Сначала раздалось тихое шуршание, потом комнату заполнили труба и голос.

На нижней полке рядом с пластинками стояли старые камеры. Одну бабушка купила ещё в институте, вторую я нашёл на барахолке три года назад и почти полностью перебрал.

Я открыл ноутбук за столом в гостиной. Бабушка устроилась в кресле с книгой, не мешая и не уходя. Через несколько минут в папке от Даши появилось двенадцать новых файлов. Она прислала скриншоты переписки, ссылки на публикации и документы с черновиками. Названия файлов были такими, какие обычно оставляют люди, уверенные, что разберутся позднее: «текст новый», «текст новый 2», «финал точно» и «копия финал точно».

Я создал отдельные папки по датам и начал сопоставлять материалы.

Первый черновик совпадал с публикацией почти дословно. Изменили заголовок, переставили два абзаца и убрали подпись Даши из нижней части документа. В опубликованном материале стояло имя редактора.

В переписке нашлось сообщение:

«Первый месяц у нас обычно учебный, дальше обсудим оплату и формат».

Через четыре недели Даша спрашивала об условиях. Ей отвечали, что решение перенесено до запуска городского проекта. Ещё через две недели — что руководитель в отпуске. Потом редактор просила выйти в субботу вместо заболевшей сотрудницы и добавляла:

«Покажи инициативу, это повлияет на решение».

Я сохранил скриншоты отдельно и написал Лере:

Я: Даша прислала часть переписки. Добавил в папку. В двух скриншотах видно обещание обсудить оплату после первого месяца

Ответ пришёл через несколько минут:

Лера: Отлично. Посмотрю дома.

Я посмотрел на часы.

22:31.

Если она начала расшифровку до того, как поехала возвращать куртку, времени оставалось достаточно. Можно было закончить к полуночи или хотя бы прислать рабочую часть, чтобы утром мы собрали общий документ.

Я продолжил сверять даты. В общем документе возле Лериной пометки о том, как Даша после увольнения извинилась перед редактором, оставил комментарий:

«Хорошее наблюдение. Нужно спросить, были ли такие формулировки в переписке».

Телефон завибрировал на столе. Писал Илья Ковалёв — мой друг с операторского.

Илья: Савельев, у тебя новая специализация?

Следом — ссылка на сторис.

Илья знал половину университета и считал своим долгом сообщать мне новости, которые я не просил. Иногда это были полезные вещи: перенос съёмки, свободное оборудование, внезапно появившийся герой. Чаще — чужие вечеринки и фотографии преподавателей в очереди за кофе.

Я: Какая?

Илья: Спасение Вольской. Судя по сторис, пациент активно сопротивляется.

Я открыл ссылку. На фотографии Лера стояла возле подсвеченной лестницы. Рядом был мужчина в кожаной куртке, наверное, Кирилл. Следующее видео сняли на танцполе. Домой Лера пока не собиралась. Я закрыл сторис и вернулся к документам.

— Она в клубе? — спросила бабушка.

— Она в клубе? — спросила бабушка.

Я поднял голову. Она стояла у стеллажа с пластинкой в руках. Экран телефона ей был не виден, но музыку из сторис она услышала.

— Да.

— А работа?

— До полуночи ещё есть время.

Бабушка посмотрела на часы.

— Тогда до полуночи и узнаешь.

Она поставила конверт обратно на полку и больше ничего не спросила.

От Леры я и ожидал чего-то подобного. Она увлекалась работой, пока не появлялось занятие поинтереснее. Соня оставалась с монтажом, преподаватели получали объяснения, а Лера продолжала жить так, словно сроки существовали для остальных.

Но после интервью я рассчитывал на её часть. Распланировал свою работу так, чтобы утром мы могли собрать общий документ. До полуночи оставалось время, а я уже прикидывал, сколько займёт расшифровка, если придётся делать её самому.

В 23:52 файл не изменился. В 00:03 тоже.

Бабушка уже ушла спать, оставив книгу на кресле. Закладка лежала рядом, и я вложил её между страницами, закрыл крышку проигрывателя и вернулся к ноутбуку.

В 00:08 я написал Лере:

Я: Ты пришлёшь расшифровку?

Лера: Да. Скоро уеду.

Она ещё могла вернуться домой, закончить хотя бы часть работы и предупредить, что остальное пришлёт утром. Я бы согласился. Не потому, что дедлайн ничего не значил, а потому что она впервые работала над таким объёмом без Сони.

Я продолжил оформлять документы Даши: добавил таблицу публикаций, сопоставил черновики и нашёл ещё одно сообщение, где редактор просила подготовить презентацию для клиента до начала рабочего дня.

В 01:14 в общей папке ничего не изменилось.

Я открыл диалог с Лерой, но писать не стал. Напоминать второй раз не имело смысла. Спрашивать, где она, — тем более. Я не был её родителем, преподавателем или человеком, которому она должна объяснять, почему осталась в клубе. Я закрыл переписку и открыл таблицу задач.

До этого в ней стояло:

«Интервью с Дашей — Лера/Максим».

Я разделил строку на две:

«Документы и хронология — Максим».

«Расшифровка и уточняющие вопросы — Лера».

Восемьдесят четыре минуты записи я мог расшифровать и сам. Долго, но к утру справился бы. Только тогда Лера снова получила бы готовый результат, не выполнив свою часть работы.

Я оставил её имя напротив расшифровки, сохранил таблицу и закрыл ноутбук.

Помогать — да. Делать вместо неё — нет.

Глава 7. Не готово

Лера

Домой я вернулась в половине третьего.

К этому времени куртка Кирилла снова оказалась на мне, ботильоны — в руках, а обещание уехать «скоро» окончательно перешло в разряд художественных преувеличений. Я дошла от лифта до квартиры босиком, стараясь не задеть каблуками стену, дважды промахнулась ключом мимо замка и только в прихожей вспомнила, что вообще-то не пила ничего крепче безалкогольного тоника. Я переоделась в футболку, кое-как сняла макияж и открыла сохранённый на ноутбуке черновик расшифровки.

Расшифровка ждала меня ровно там, где я бросила её перед клубом.

До общей папки я даже не добралась. Надела наушники и включила первый непроверенный отрывок.

На экране Дашина фраза выглядела так:

«Я тогда подумала, что, наверное, сама правильно поняла условия».

Слово «не» расшифровщик потерял. Я отмотала запись на несколько секунд назад. Слова расплывались по экрану, превращаясь в набор знакомых букв, случайно оказавшихся рядом. Я снова отмотала запись назад, снова услышала звон ложки и поняла, что понятия не имею, зачем это сделала.

До будильника оставалось меньше четырёх часов.

Я поставила новый — на 6:40, закрыла ноутбук и решила считать происходящее не капитуляцией, а коротким техническим перерывом.

Утром выяснилось, что технический перерыв умеет самостоятельно отключать будильники. Я проснулась в 7:26.

Голова не болела. Организм не стал наказывать меня за безалкогольный тоник, зато четыре часа сна прощать не собирался. Веки казались тяжёлыми, шея затекла, а на щеке осталась тонкая красная полоса от края подушки. Телефон лежал рядом с рукой. На экране было несколько уведомлений: реакции на сторис, сообщение от Кирилла и четыре рабочих. Среди рабочих уведомлений было сообщение от Даши и ссылка на общую таблицу.

Я открыла её. Ночью Максим разделил одну строку на две:«Документы и хронология — Максим».«Расшифровка и уточняющие вопросы — Лера».Возле моей строки стояло короткое «не готово».

Никакого комментария Савельев не оставил. Не написал, что предупреждал, не спросил, хорошо ли я провела вечер, даже красный цвет ячейки оказался стандартным, а не специально подобранным под степень моего морального падения.

И вот это бесило сильнее любого упрёка. Если бы Максим написал что-нибудь нравоучительное, я могла бы разозлиться на него, назвать занудой и хотя бы часть раздражения удобно переложить в чужую сторону. Но он просто сделал свою работу и оставил мне мою. Красная ячейка ничего обо мне не говорила. Она всего лишь показывала факт, который я сама создала.

Следующим было сообщение от Даши:

Даша: Доброе утро. Настя ответила. Встречаться пока не готова, но согласна сначала поговорить в переписке. Вы уже посмотрели запись? Когда сможете прислать мне цитаты на согласование?

Я: Мы немного задержались с расшифровкой.

Написала, перечитала и стёрла слово «мы». Максим ничего не задерживал. Его документы уже лежали в папке, аккуратно разложенные по датам, с отдельной таблицей публикаций и пометками возле спорных фрагментов.

Я попробовала снова:

Я: Я задержала расшифровку. Сегодня закончу и вечером пришлю вам выбранные цитаты на согласование. Насте пока писать не будем.

Палец несколько секунд висел над кнопкой отправки. Правда выглядела неприятнее технических сложностей, зато занимала меньше места. Я отправила сообщение.

Даша: Хорошо. Тогда жду вечером. Насте я сама напишу, что нам нужно немного времени.

Ни смайлика, ни «ничего страшного». И ничего страшного действительно не произошло. Даша просто доверила нам свою историю, а я в первый же вечер предпочла танцпол.

Я отбросила одеяло, открыла ноутбук и включила запись с того места, на котором остановилась ночью.

К восьми пятнадцати я проверила расшифровку до тридцать седьмой минуты. До первой пары оставалось меньше часа. За это время нужно было умыться, одеться, найти зарядку и вспомнить, в какой аудитории мы сегодня учимся.

Я выбрала чёрные брюки и молочную водолазку, сверху надела тёмно-бордовый жакет. От вчерашней укладки остались только объём и несколько упрямых прядей. Я собрала всё, что удалось, небольшим крабиком и решила считать результат небрежной причёской.

Телефон снова завибрировал.

Кирилл: Ты доехала?

Я невольно улыбнулась.

Лера: Да. Даже открыла ноутбук.

Кирилл: А я уже на монтаже. Так что страдаем синхронно.

Лера: Твоё страдание хотя бы оплачивается.

Я положила телефон экраном вниз и вернулась к записи.

Кирилл не был причиной незаконченной работы. Он не запирал двери клуба, не отбирал у меня телефон и дважды спросил, не пора ли мне ехать. Причиной была я, у которой один танец каждый раз каким-то образом занимал несколько часов.

Максима я увидела после первой пары. Он стоял у окна в конце коридора, держа в одной руке стакан кофе, а в другой руке телефон. На нём был тёмно-синий свитер и серое пальто, сложенное на подоконнике. Выглядел он так, будто спал положенные восемь часов и не провёл половину ночи, разбирая чужую переписку.

— Доброе утро, — сказал Максим, когда я подошла.

— Не преувеличивай.

Он убрал телефон в карман и посмотрел на папку с ноутбуком у меня под мышкой.

— Расшифровка?

— Не готова.

Вслух признание оказалось неприятнее красной ячейки. Максим кивнул.

— Даша написала, что связалась с Настей.

— Мне тоже. Я сказала, что задержала расшифровку и закончу сегодня.

— Хорошо, — ответил он.

Я поставила сумку на подоконник.

— Ты специально разделил задачи ночью? Чтобы я утром увидела?

— Чтобы мы оба видели, кто за что отвечает, — ответил Максим.

— Можно было просто написать.

— Я написал в восемь минут первого.

Ответить на это было нечем. Я могла напомнить, что он не уточнил последствия, не отправил список возможных вариантов и вообще проявил возмутительную недостаточность контроля. Но сообщение я получила. И ответила, что скоро уеду.

Максим поставил стакан на подоконник и открыл общую папку на телефоне.

— В час у нас окно. Я буду в библиотеке разбирать файлы Даши. Если закончишь хотя бы черновик, посмотрим его вместе.

— До часа я не успею.

— Тогда я продолжу с документами. Напишешь, когда будет готово.

Он убрал телефон, поднял стакан и потянулся за пальто.

— И всё? Даже лекции не будет? — спросила я.

— Нет. От неё расшифровка не появится, — ответил Максим, надевая пальто.

— И злиться не будешь?

— Я злился ночью. Сейчас мне нужен текст.

Прозвенел звонок. По коридору двинулись студенты. Я забрала сумку с подоконника. Максим направился к лестнице, но я окликнула его:

— Савельев.

Он обернулся.

— Я закончу сегодня.

Я приготовилась к очередному «хорошо» или вопросу, уверена ли я. Максим лишь поправил ремень рюкзака.

— Тогда пришли сегодня.

Он ушёл к лестнице, а я осталась возле окна. Мне хотелось отправить Савельеву готовую расшифровку и наконец доказать, что на меня можно положиться. Не словами — с ними у меня как раз никогда не было проблем.

До следующей пары оставалось двадцать минут. Я устроилась на широком подоконнике возле розетки, подключила ноутбук и успела проверить ещё четыре минуты записи. Мимо проходили студенты, хлопали двери аудиторий, кто-то несколько раз попросил подвинуть сумку. Даша говорила о субботних сменах, сообщениях после полуночи и заданиях, которые называли «небольшой проверкой инициативы».

На сорок второй минуте программа оставила почти целую строку пустой. Я прослушала фрагмент трижды, потом четвёртый.

— Здесь всё равно ничего не появится, — раздалось рядом.

Я сняла один наушник. Соня стояла у подоконника с бумажным стаканом и тонкой папкой, прижатой к груди.

— Появится, если очень верить, — сказала я.

— Дай сюда, — попросила Соня.

— Ноутбук?

— Наушник, Лер. Ноутбук пока оставлю тебе.

Я протянула ей один наушник и снова включила фрагмент. Соня прослушала его один раз, потом ещё раз, чуть нахмурившись.

— После кофемашины: «Мы считали это частью обучения». Дальше не слышно, — сказала она.

— Как ты это вообще разобрала?

— Потому что я умею монтировать звук. Ты иногда забываешь.

— Я многое иногда забываю. Последние сутки особенно показательны, — призналась я.

Соня посмотрела на меня внимательнее.

— Не закончила вчера?

— Нет.

— Сторис я видела, так что причины можешь не объяснять.

— Справедливо, — согласилась я.

Я поставила таймкод возле фразы и пометила остаток как неразборчивый.

— Максим не стал доделывать за меня, — сказала я.

— Правильно сделал, — отозвалась Соня, отпивая кофе.

— Ты могла бы хотя бы секунду подумать.

— Я подумала. Всё равно правильно.

— Потрясающая поддержка.

— Как подруга я тебя поддерживаю. Как человек, который раньше регулярно заканчивал за тобой работу, — особенно поддерживаю Савельева.

Я поморщилась.

— Я сказала Даше правду. Что задержала расшифровку. И сегодня закончу.

— Хорошо, — ответила Соня.

— Это твоё «хорошо» сейчас было почти как у Максима.

— Не оскорбляй меня.

Я улыбнулась, но Соня осталась серьёзной.

— Я правда закончу.

— Верю, что сегодня закончишь, — сказала она.

Она не сказала: «Верю тебе». Соня знала меня слишком давно, чтобы одно извинение и обещание закончить работу перевесили все дедлайны, которые ей приходилось вытаскивать одной.

Самое противное — я даже не могла назвать её несправедливой.

— Но в проект всё равно не вернёшься? — спросила я.

— Пока нет, — ответила Соня.

— Потому что одной расшифровки мало?

— Потому что дело не в расшифровке. Я знаю, что ты умеешь работать, Лер. Я не знаю, могу ли снова рассчитывать, что ты сделаешь свою часть тогда, когда от неё зависит моя.

— Я не прошу тебя возвращаться сейчас, — сказала я.

— Вот и не проси. Просто делай свою работу.

Соня вернула мне наушник, поправила папку и кивнула на экран:

— И не слушай этот кусок ещё двадцать раз. Таймкод ты уже поставила, остальное уточни у Даши.

— Я знаю.

— Тогда почему я застала тебя на четвёртом прослушивании?

— Уходи, Орлова.

— Уже.

К часу расшифровка дошла до пятидесятой минуты. В библиотеке Максим сидел за тем же дальним столом, который выбрал вчера. Рядом лежали две стопки распечаток, ноутбук и блокнот, исписанный его мелким ровным почерком.

Я опустилась на стул напротив.

— Черновика нет, — предупредила я.

— Я вижу, — ответил Максим и подвинул в сторону одну из стопок, освобождая место для моего ноутбука.

Мы занялись каждый своей частью работы. Максим сопоставлял даты публикаций с сообщениями Даши, а я сверяла автоматическую расшифровку с записью. После университетского коридора в библиотеке было достаточно тихо, чтобы лучше разбирать слова на фоне кофемашины.

На пятьдесят четвёртой минуте Даша заговорила о первой публикации под чужим именем. Я печатала, стараясь ничего не исправлять, но всё равно машинально убрала несколько повторов.

Максим развернул мой ноутбук чуть к себе.

— Не редактируй речь. Даша должна увидеть свои точные слова до того, как согласует цитаты. Потом приведём текст в порядок, а сейчас оставляй всё, включая повторы.

Я восстановила удалённые слова и снова включила запись. Утром расшифровщик потерял одно короткое «не» — и смысл Дашиной фразы изменился полностью. После такого три слова-паразита уже не казались достаточной причиной решать за неё, как должна звучать её речь.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Это должно сильно осложнять тебе учёбу, — ответил Максим, не отрываясь от документа.

В половине второго он начал собирать распечатки.

— Мне на смену, — сказал Максим, застёгивая рюкзак. На столе остался один лист. — Здесь вопросы, которые появились по документам. Не задавай Даше все сразу. Сначала пришли ей цитаты и дождись согласования.

Я взяла лист.

— Я помню.

— Хорошо, — ответил Максим.

— Ты специально говоришь это таким тоном?

— Каким? — спросил он.

Я открыла рот, но подходящего определения не нашлось. Снисходительным он не был. Недоверчивым — возможно, но для этого у него имелись основания.

— Никаким, — сказала я. — Иди уже спасай чужие тексты.

Максим ушёл, а я посмотрела на оставленный лист.

Вверху стояло:

«Не отправлять Насте напрямую без согласования с Дашей».

Под ним — шесть вопросов, каждый с указанием файла и даты.

Никаких напоминаний о сроке.

К концу последней пары у меня оставалось проверить двадцать три минуты записи.

Телефон лежал рядом с тетрадью и периодически загорался. Лиза прислала ещё две фотографии. Кирилл отправил снимок огромной серебряной звезды с подписью: «Третий час пытаемся доказать заказчику, что это не выглядит дорого». Мама спросила, приеду ли я на неделе обсуждать день рождения.

Я ответила только маме:

Я: Позже напишу. У меня дедлайн.

Мама: У тебя всё хорошо?

Я заблокировала экран.

После последней пары я вернулась домой. Ноутбук остался в сумке — правда, всего минут на десять. Потом я переоделась, налила воды и села за расшифровку.

В 19:12 я включила запись на том месте, где остановилась в университете.

Максим: Статус?

Я набрала привычное:

«Почти закончила».

Посмотрела на сообщение и стёрла.

Я: Осталось двадцать три минуты. Потом проверю таймкоды и отправлю Даше цитаты.

Максим: Принял.

Ни мотивационной речи, ни напоминаний о том, что вчера я уже обещала скоро уехать.

Я снова включила запись.

На шестьдесят девятой минуте Даша рассказывала, как попросила официально оформить её работу. На семьдесят третьей — как редактор ответила, что настоящий журналист должен сначала доказать, что готов вкладываться без немедленной выгоды.

На семьдесят восьмой минуте Даша рассмеялась. Коротко и совсем не весело.

«А я ещё извинилась. Представляете? Сказала, что не хотела показаться неблагодарной».

Я остановила запись. Вчера в кофейне после этих слов Даша обхватила чашку обеими руками и опустила взгляд. Я тогда сразу поняла, что именно здесь находится центр всей истории. А до расшифровки добралась только сейчас.

Я отмотала запись и записала фразу дословно.

В 21:34 я дошла до конца. Ещё около часа ушло на таймкоды, имена и неразборчивые места. Я дважды сверила выбранные цитаты с записью и прикрепила их отдельным файлом к сообщению для Даши:

«Отправляю выбранные цитаты с контекстом и таймкодами. Пожалуйста, отметь всё, что нужно убрать или скорректировать. С Настей пока не связываемся без твоего согласования».

Отправив сообщение, я загрузила полную расшифровку в общую папку. В 22:41 файл наконец появился на месте.

Я отправила ссылку Максиму, затем открыла таблицу и изменила статус своей задачи. Красная ячейка стала зелёной.

Даша ответила первой:

Даша: Получила. Посмотрю утром.

Потом написал Максим:

Максим: Получил.

Я закрыла ноутбук и откинулась на спинку стула. Таблица не заиграла победную музыку, Соня не вернулась в проект, а Даша не перестала ждать от нас нормальной работы только потому, что я наконец сделала обещанное. Одна красная ячейка просто стала зелёной.

Исправлять последствия оказалось гораздо скучнее, чем создавать их.

***

На следующее утро Даша ответила в 7:18. Я стояла на кухне с чашкой кофе.

Даша: Цитаты посмотрела. В целом всё правильно. Третью лучше оставить вместе с предыдущей фразой — отдельно она звучит так, будто я сама согласилась работать бесплатно. Насте можно писать. Я предупредила её, что вы свяжетесь.

Ниже она прикрепила исправленный файл.

Я открыла третью цитату и перечитала её вместе с предыдущей фразой. Без неё слова Даши звучали жёстче, почти идеально для нашего материала, — и именно поэтому мне стало не по себе. Я вернула начало и загрузила новую версию.

В 8:06 Максим поставил возле файла галочку.

Никакого сообщения. Я всё равно поглядывала на телефон, хотя галочка означала, что он увидел исправление. Мне не требовалась грамота за выдающийся подвиг по возвращению одной фразы в собственный контекст.

Телефон завибрировал.

Максим: Правильно вернула начало.

Я перечитала сообщение и улыбнулась.

***

Вера Андреевна назначила нам встречу на большой перемене.

Она сидела за преподавательским столом, пролистывая распечатанную таблицу Максима, и выглядела как человек, которому не нравилась половина того, что мы собирались сказать.

— Итак, что у вас есть? — спросила она.

Максим положил перед ней документы Даши.

— Подтверждение обещания обсудить оплату после первого месяца. Несколько рабочих заданий. Черновик материала, который позже вышел под именем редактора. Переписка о дополнительных сменах.

— Одна стажёрка? — уточнила Вера Андреевна.

— Пока да, — ответил Максим.

Преподавательница посмотрела на меня.

— А вторая девушка?

— Настя согласилась говорить в переписке. Даша дала контакт только сегодня утром.

— Значит, второй истории у вас пока нет.

Я хотела возразить, что контакт вообще-то считается существенным прогрессом, но Максим спокойно кивнул.

— Пока нет.

— Тогда перестаньте называть доказательством всё, что выглядит подозрительно, — сказала Вера Андреевна.

Она разделила чистый лист на три колонки и подписала их: «Подтверждено», «Требует проверки», «Предположение».

— Это теперь ваша любимая таблица.

— У тебя появилась конкурентка, — шепнула я Максиму.

— Она выигрывает, — ответил он.

Вера Андреевна подняла глаза.

— Я вам не мешаю?

— Уже нет, — заверила я.

Преподавательница повернула лист к нам.

— То, что Даше обещали обсудить оплату, подтверждено. То, что её текст вышел под другим именем, подтверждено. Почему это произошло и какие были договорённости об авторстве — требует проверки. То, что компания системно использует бесплатный труд стажёров, пока предположение.

Мне очень хотелось сказать, что после всего прочитанного это было довольно очевидное предположение.

— Нам нужен второй полноценный источник, — продолжила Вера Андреевна. — И желательно не тот, кто просто повторит историю Даши. Ищите совпадения в механике: что обещали, когда появились реальные задачи, как менялись условия.

Максим кивнул.

— И ещё, — добавила преподавательница. — Если второй источник согласится на интервью, заранее решите, как будете записывать. На прошлой встрече вы вдвоём одновременно разговаривали, следили за записью и делали пометки. Для одного раза повезло. Постоянно так работать не надо.

— Нам нужен оператор? — спросила я.

— Вам нужен ещё хотя бы один человек, который не будет задавать вопросы в тот момент, когда должен следить за звуком.

— Я знаю, кого, — сказал Максим.

— Только не говори, что ещё одного Савельева.

— Илья Ковалёв. Четвёртый курс.

Имя ничего мне не сказало.

— И он добровольно согласится провести время с нами?

— Я постараюсь не сообщать ему подробности заранее, — ответил Максим.

***

Настя ответила только вечером.

Настя: Я не хочу, чтобы где-то было моё имя.

Я пообещала, что её имени в материале не будет.

Позже она добавила:

Настя: И голос тоже.

Я объяснила, что мы можем использовать её информацию без записи, а любые цитаты заранее покажем ей на согласование.

В 20:43 Настя прислала скриншот рабочего чата.

«Завтра подключим тебя к проекту Север. Посмотри бриф, к обеду нужны три варианта захода».

Следом шёл вопрос:

«Это клиентский бриф?»

И ответ куратора:

«Да. Не пугайся, всё равно пока учебный режим».

Я открыла документы Даши и нашла знакомую формулировку:

«Первый месяц у нас обычно учебный».

Настя следом прислала анкету с датой начала стажировки. Я сверила её с датой на скриншоте. Между первым днём и заданием по клиентскому проекту прошло всего два дня.

Я переслала оба файла Максиму. Он позвонил.

— Видишь даты? — спросила я вместо приветствия.

— Вижу, — ответил Максим. В трубке застучали клавиши. — Через два дня после начала стажировки ей уже дали задание по клиентскому проекту.

— При обещанном месяце обучения.

— Они обещали работу с реальными проектами, — напомнил он. — Сам по себе бриф ещё ничего не доказывает.

— Тогда что у нас есть?

— Подтверждение, что куратор назвал проект клиентским. Нужно выяснить, кто проверял Настины варианты и использовали ли их в работе.

— Иногда ты ужасно мешаешь мне красиво разоблачать людей.

— Для этого и существую, — ответил Максим, а затем добавил: — Хорошо заметила даты.

Я улыбнулась, глядя на анкету. Даже выпрашивать объективную оценку моего профессионального вклада не пришлось.

— Я вообще внимательная, — сказала я. — Просто выборочно.

— Это я уже понял.

***

В среду у нашего проекта появился Илья.

Он пришёл в университетский медиацентр с двумя внешними дисками, камерой через плечо и стаканом кофе, который каким-то чудом умудрялся держать одновременно с телефоном.

— Илья, — представился он, поправляя ремень камеры. — Мне обещали журналистское расследование.

— А получил? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом на Максима.

— Пока вас двоих. Решил не делать выводы раньше времени.

— Пять секунд знакомства, а ты уже всё портишь, — сказала я.

— Я думал, ты громче. По сторис.

Я открыла рот для ответа и осеклась.

— В каких сторис?

Илья покосился на Максима.

— А. Это была закрытая информация?

— Ковалёв, — произнёс Максим.

— Что? Я думал, ты сказал, — отозвался Илья.

Я повернулась к Максиму.

— Ты видел?

— Илья прислал ссылку, — ответил он.

— И ничего не сказал?

— А что я должен был сказать?

Я не нашлась с ответом. Максим видел сторис, знал о несданной расшифровке, но ни ночью, ни утром не стал припоминать мне клуб. Я сама сказала, что уеду. Сама не уехала. Даже обвинить его в недостаточном контроле не получалось.

Илья избавил меня от необходимости продолжать разговор. Через полчаса у нас появились две резервные копии, отдельная папка для материалов источников и вполне конкретные правила работы. Никаких файлов в личных облаках, никаких пересылок полного архива, а любое изменение согласия героя фиксируется отдельно — так, чтобы через неделю никто не пытался вспомнить, кто и что разрешил.

Илья говорил об этом буднично, одновременно подключая второй диск. Я смотрела на список источников: Даша и Настя. Обе доверили нам свои сообщения и рабочие переписки, обе просили не раскрывать их имена. Файлы нельзя было случайно отправить не тому человеку, а цитаты — сделать эффектнее за счёт выброшенного контекста.

За ошибки в университетских проектах я привыкла получать плохие оценки и замечания Веры Андреевны. Здесь ошибиться можно было уже за чужой счёт.

***

К вечеру мы снова сидели в библиотеке. Илья уехал на съёмку, оставив нас с таблицей и двумя новыми папками. Максим молча смотрел в ноутбук. Сначала я решила, что он читает, но экран успел потускнеть, а Савельев так и не пошевелился. Наконец он снял очки и прижал пальцы к переносице.

Обычно Савельев производил впечатление человека, способного пережить дедлайн, пожарную тревогу и конец света с одним и тем же выражением лица. Сейчас он сидел перед открытой таблицей и даже не пытался вернуться к работе.

— Ты опять не спал? — спросила я.

— Спал. Это не из-за сна.

Он прикрыл глаза.

— Голова?

— Пока терпимо. Иногда бывает мигрень. Свет, шум, недосып — стандартный набор.

Я выключила лампу между нами и развернула свой ноутбук так, чтобы экран не светил ему в лицо.

— Не обязательно, — сказал Максим.

— Обязательно. Я не собираюсь одна заканчивать эту таблицу.

— Очень трогательная забота.

— Чистый эгоизм, — ответила я.

Максим подвинул ко мне лист с датами.

— Вот здесь ещё проверь.

Я взяла лист. Лампу он включать не стал.

***

В среду вечером я наконец вернула Кириллу куртку.

Мы встретились в кофейне возле концертной площадки, где он заканчивал подготовку к очередному мероприятию. Кирилл повесил куртку на спинку соседнего стула. Перед ним уже стоял капучино.

Он рассказывал про заказчика, который за три часа до монтажа решил изменить оформление сцены, я — про бесконечную расшифровку, и вскоре понедельник перестал казаться главным событием моей жизни. Мне нравилось, что рядом с Кириллом можно было просто смеяться, не превращая каждую реплику в проверку на профессиональную пригодность.

— Ну что, спасла журналистику? — поинтересовался он.

— Пока только одну расшифровку. Напарник оценил сдержанно.

— У напарника есть имя?

— Максим, — ответила я.

— Наконец-то. А то «напарник» звучит как должность. Буду знать, кого благодарить, если ты начнёшь приезжать вовремя.

— Не преувеличивай его влияние.

— А оно уже есть? — поинтересовался Кирилл.

— Исключительно плохое.

Кирилл рассмеялся.

— В субботу у меня день рождения, — сказала я.

— Тогда у меня плохие новости. У нас в субботу городской концерт. Я на площадке примерно до десяти, скорее всего дольше.

— Понятно, — сказала я слишком сухо.

— Постараюсь вырваться хотя бы позже, — добавил Кирилл.

— Не надо бежать через половину города.

— Вольская, это сейчас было разрешение не приходить?

— Это было великодушие.

— Тогда я его проигнорирую, — пообещал он.

Когда мы вышли из кофейни, Кирилл наклонился и коротко поцеловал меня. Я ответила, задержав его возле себя за рукав. Он мне нравился, и пока в этом не хотелось искать ничего сложнее.

***

В четверг Настя прислала ещё четыре скриншота.

К пятнице таблица Веры Андреевны из трёх колонок — «Подтверждено», «Требует проверки» и «Предположение» — заметно пополнилась. Максим явно считал её прекрасной, я — необходимым злом.

Первая колонка уже не была пустой. Даше действительно обещали обсудить оплату после первого месяца, Насте дали задание по клиентскому проекту через два дня после начала стажировки, а обеим регулярно давали задания за пределами обычного учебного графика.

Самое важное по-прежнему оставалось во второй колонке: мы не знали, использовались ли результаты их работы в оплаченных проектах. Я несколько раз пыталась убедить Максима, что всё и так очевидно. Но сколько бы мы ни возвращались к этой теме, подтверждающих документов больше не становилось. Признать его правоту было неприятно.

В пятницу Соня подошла к нашему столу с распечатанной структурой проекта.

— Вера Андреевна сказала, у вас уже второй источник и оператор.

— Ковалёв теперь официально хранит половину нашей жизни на двух дисках, — сообщила я.

Я посмотрела на распечатку. Поля были исписаны знакомым почерком.

— Ты уже добралась до нашей структуры?

— Да. Она плохая, — ответила Соня.

— Спасибо.

— Первый блок повторяет второй. Дашина история появляется раньше, чем зритель понимает, что ей вообще обещали. И у вас нет места для ответа компании.

Я повернулась к Максиму. Он поднял обе руки.

— Я ничего ей не отправлял.

— Вера Андреевна отправила, — пояснила Соня.

— Предательство на уровне кафедры.

Соня не улыбнулась.

— Я могу вернуться. На условиях.

Я перестала шутить.

— Говори.

— Я отвечаю за структуру, согласия и монтаж. Не за твои интервью, не за документы Максима и не за то, чтобы ночью перед дедлайном собирать всё за остальных. Если ты снова пропадаешь, я не закрываю твою часть.

— Принято, — сказала я.

— И если я говорю, что материала недостаточно, ты не идёшь искать человека, который скажет, что достаточно.

Я помолчала.

— Это уже похоже на ограничение моей творческой свободы.

Соня подняла бровь.

— Справедливо, — добавила я.

Только тогда она улыбнулась.

Через несколько минут в общем документе появилась новая строка:

Структура и согласия — Соня.

Я задержала на ней взгляд. С дружбой у нас всё было в порядке. С совместной работой — только начинало налаживаться.

В пятницу вечером мама написала:

Мама: Завтра к шести. И пожалуйста, не опоздай хотя бы на собственный день рождения.

Я: Буду.

Мама: Это точно ты?

Я отправила ей фотографию среднего пальца. Мир восстановил равновесие.

Следующее сообщение пришло от Кирилла:

Кирилл: Плохие новости. Концерт продлили, раньше десяти точно не освобожусь.

Мне хотелось, чтобы Кирилл был завтра — не для красивой фотографии и не чтобы кому-то что-то доказать. Просто хотелось увидеть его среди гостей.

Я: Работай. Подарок принимаю и с опозданием.

Кирилл: Вот за подарок можешь не переживать.

Я улыбнулась.

Мама: И да, Максим тоже будет.

Я выпрямилась.

Я: Зачем Максим?

Мама: Лера, он всю неделю помогает тебе с проектом. Я его пригласила. Не начинай.

До моего двадцать первого дня рождения оставалась одна ночь.

В университете Савельев хотя бы существовал по понятным правилам: документы, дедлайны, таблицы. Что он будет делать среди моих родственников и друзей, я представляла гораздо хуже.

Глава 8. Не по плану

Лера

К четырём часам моя бывшая комната снова выглядела так, будто я отсюда никуда не переезжала.

На кровати лежало запасное платье, которое я привезла исключительно на случай внезапной катастрофы. На спинке стула висел жакет. Туалетный столик исчез под косметикой, шпильками, коробочками и духами, а в открытом шкафу рядом с моим нынешним пальто всё ещё висела старая школьная толстовка.

Мама сохранила комнату почти без изменений. Тот же светлый шкаф. Те же полки. Та же зелёная лампа возле кровати, которую я когда-то выбрала не из-за качества света, а потому что основание подходило к обоям. Только книг стало меньше. В ящиках лежали вещи, которые я не забрала в новую квартиру, потому что они вроде бы были нужны — просто ни разу за два года не пригодились.

Комната всё ещё знала меня. А я уже не совсем знала, что с ней делать.

— Не трогай, — предупредила Соня.

Она сидела на краю кровати, поджав одну ногу, и наблюдала за мной через зеркало с выражением врача, которому достался особенно упрямый пациент.

— Я не трогаю.

Соня посмотрела на пальцы, которыми я всё ещё держала серьгу.

— Проверяю, — уточнила я.

— Что именно?

— Устойчивость конструкции.

— Лера, у тебя ухо красное.

Я повернула голову к зеркалу. Это было уже сложнее отрицать. Правая мочка действительно покраснела и слегка припухла. Продавец в шоуруме клялась, что металл гипоаллергенный. Видимо, моё ухо на презентации этой теории не присутствовало.

Я осторожно надавила на застёжку. Она не сдвинулась.

— Дай, — предложила Соня, поднимаясь с кровати.

— Ты уже пробовала.

— Потому что ты её дёргаешь, — возразила она.

— Я действую решительно.

— Через час будешь действовать решительно уже без уха.

— После фотографий сниму.

— После фотографий она окончательно заест, — предупредила Соня.

— Найду специально обученного человека.

— На семейном празднике?

Я посмотрела на неё через зеркало.

— Ты знакома с моей мамой. Вполне возможно, она пригласила хирурга.

Соня фыркнула, взяла со столика помаду, которую я опять оставила открытой, и защёлкнула колпачок.

Телефон завибрировал рядом с флаконом духов.

На экране высветилось имя:

Кирилл.

Я потянулась к телефону и по Сониной улыбке в зеркале поняла, что слишком поспешила.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я молчу, — ответила Соня, собирая разбросанные по столику шпильки. — Просто радуюсь за подругу.

Я разблокировала экран.

Кирилл прислал фотографию большого зала. Под потолком висели световые конструкции, возле сцены тянули кабели несколько человек в чёрном, а в самом центре кадра кто-то сидел на полу с рулоном серебристого скотча.

Кирилл: Я всё ещё здесь. И уже дважды пожалел, что умею работать.

Я улыбнулась. Следом пришло ещё одно сообщение.

Кирилл: До десяти точно не освобожусь. Потом тоже не обещаю. Прости?

Я задержала палец над экраном. Вчера он говорил, что попробует успеть хотя бы к торту.

Никакой трагедии и заявлений, что event-индустрия разрушила мою личную жизнь, я устраивать не собиралась. У Кирилла работа. Причём такая, где заказчик вполне способен вечером отменить то, что утром сам же утвердил. Но увидеть его среди гостей всё-таки хотелось.

После клуба мы виделись дважды. Пили кофе после моих пар, потом гуляли по центру и болтали обо всём подряд. Мне нравилось с ним. С Кириллом почти ничего не требовалось расшифровывать. Если он хотел увидеться, так и писал. Если говорил, что я красивая, речь точно не шла об удачно сформулированном вопросе для интервью.

Лера: Прощу после предъявления подарка.

Кирилл: Вот теперь узнаю именинницу.

Кирилл: Подарок, кстати, хороший.

Соня собирала мою косметику, зачем-то разбросанную по всему столику.

— Сам себя похвалил? — поинтересовалась она.

— У человека здоровая самооценка.

— И тебе это нравится?

— Очень, — ответила я.

— Прям очень? — Соня замерла с пудрой и кистью в руках.

— Соня.

— Всё, всё, — отозвалась она.

Я положила телефон обратно на туалетный столик.

— Он расстроился, что не приедет, — сказала я.

— Ты тоже, — заметила Соня уже без прежней улыбки.

— Немного, — призналась я.

Из гостиной донёсся мамин голос. Она, судя по всему, одновременно разговаривала по телефону, объясняла кому-то, куда поставить цветы, и спорила с папой о количестве льда.

Я посмотрела на часы.

— Через полчаса я перестану принадлежать себе.

— Ты сама согласилась праздновать у родителей, — напомнила Соня, запихивая мой жакет в старый шкаф. Дверца привычно заела, но со второго толчка всё-таки закрылась.

— Мне обещали камерный вечер.

— Твоя мама? — Соня рассмеялась. — Тогда претензии только к самой себе.

Я поднялась и ещё раз посмотрела на себя в зеркало. Платье цвета шампанского сидело ровно так, как я хотела. Открытые плечи, мягкая линия талии, юбка чуть ниже колена. Светлое, спокойное, почти приличное. Красная помада исправляла последнее.

Двадцать один. Вроде достаточно взрослая, чтобы родители перестали спрашивать, взяла ли я шапку. Но мы все знали, что этого не случится никогда.

Я забрала с туалетного столика сумочку.

— Идём, пока мама не объявила меня пропавшей.

Соня покосилась на моё покрасневшее ухо, но спорить о серьге больше не стала.

Мама заглянула в комнату уже второй раз за последние десять минут, на этот раз без телефона в руке.

— Ты правда готова заранее? — удивилась она.

— Представляешь.

Мама подошла, поправила край платья у плеча и придирчиво оглядела меня целиком.

— Красиво, — сказала она.

— Спасибо, мам.

Она улыбнулась и обняла меня, стараясь не задеть причёску.

Папа появился в дверях с чашкой кофе в одной руке и штопором в другой.

— Двадцать один, — произнёс он, разглядывая меня. — А вернуть ещё можно?

— Чек потеряли.

Он рассмеялся, поставил чашку и штопор на комод и раскинул руки.

— Иди сюда.

Я подошла и обняла его. Папа пах кофе и своим обычным древесным парфюмом. На кухне за его спиной уже стояли закуски, свечи и несколько бутылок, а возле стены в прихожей теснились доставленные утром букеты.

— Где Соня? — спросил папа, отпуская меня.

— Пытается спасти мой шкаф.

— Я предлагал поменять его ещё пять лет назад, — напомнил он.

— И лишить дом семейной реликвии?

— Тогда терпите, — заключил папа и вернулся к бутылке, с которой возился до моего появления.

Мама подошла к кухонному столу. Рядом с тарелками завибрировал её телефон, и она ответила на звонок:

— Нет, по офису сегодня ничего не подтверждайте. Документы я сама посмотрю в понедельник.

— Ты всё-таки едешь смотреть? — спросил папа.

Мама прикрыла микрофон ладонью.

— Андрей, не сейчас.

— Я уже неделю спрашиваю, Марин.

— После выходных поговорим, — ответила она и вернулась к телефонному разговору.

Папа промолчал, занявшись штопором. Я переводила взгляд с одного на другого. Судя по всему, про какой-то офис они спорили уже давно, но со мной делиться подробностями не собирались.

— Я что-то пропустила? — спросила я.

— Нет, — ответили родители почти одновременно.

— Прекрасно. Люблю семейную прозрачность, — сказала я, поднимая руки.

Папа наконец вытащил пробку из бутылки и потянулся за бокалами.

— У тебя день рождения, Лер. Давай хотя бы сегодня не будем обсуждать наши рабочие проблемы.

— Отличный подарок.

Он подмигнул мне и принялся расставлять бокалы.

В этот момент из моей комнаты вышла Соня, держа двумя пальцами старую футболку.

— Лера, я нашла в шкафу «Афина всегда права».

Я закрыла лицо ладонью, а папа тут же оживился.

— Не выбрасывай. Это исторический документ, — заявил он, забирая у Сони футболку и расправляя её перед собой. — Тут целая эпоха.

— Пап, пожалуйста.

Мама снова разговаривала по телефону. Семейный вечер официально начался.

Пока Соня помогала маме расставлять бокалы, я попыталась стащить с блюда маленькую тарталетку. Мама заметила и шлёпнула меня салфеткой по пальцам.

— Даже не думай.

— Я именинница, — напомнила я, отступая от блюда.

— Через двадцать минут получишь официальный доступ к еде, — ответила мама, поправляя салфетки на столе.

— Жестокая женщина.

В дверь позвонили.

— Лера, открой, пожалуйста, — попросила мама, не отрываясь от праздничных приготовлений.

Я направилась в прихожую. Папа как раз проходил мимо с двумя тарелками.

— Держись, — негромко сказал он. — Морально я с тобой.

Я закатила глаза и пошла открывать, пока мама не придумала для меня ещё одно праздничное поручение.

Елена Сергеевна уже снимала перчатки, а Максим придерживал дверь плечом, держа букет светлых цветов в простой бумаге, без блёсток и лент.

— Лерочка, с днём рождения! — Елена Сергеевна обняла меня. От неё пахло морозным воздухом и знакомыми духами. — Ну какая красавица!

— Я старалась, — рассмеялась я.

Она отстранилась и оглядела меня с тем спокойным вниманием, от которого в детстве хотелось срочно проверить, всё ли у тебя застёгнуто и не испачкано ли колено.

— Хорошо старалась. Очень тебе идёт.

Елена Сергеевна забрала у Максима букет и вручила его мне. Я поблагодарила её и положила цветы на комод в прихожей.

— А это уже от Максима, — добавила она, освобождая ему место. — Выбирал сам, так что я ни за что не отвечаю.

— Спасибо за доверие, — сухо отозвался он и протянул мне небольшой свёрток.

Светлая рубашка, тёмные брюки, очки — чуть наряднее его обычной университетской версии, но никаких чудес. Всё тот же Савельев, просто сегодня без ноутбука.

— С днём рождения, — сказал Максим.

— Спасибо.

— Открывай.

— Даже без инструкции? — уточнила я.

— Рискну довериться твоей интуиции.

Тёмно-зелёная бумага зашуршала под пальцами. Внутри оказался блокнот с твёрдой обложкой глубокого зелёного оттенка и тонкой золотистой ветвью лавра в углу.

Я раскрыла его и замерла.

На форзаце был напечатан греческий алфавит.

Из кухни доносился мамин голос, в гостиной смеялись гости, а я разглядывала знакомые буквы и вспоминала старый стол у Елены Сергеевны, цветные ручки, свою зелёную тетрадь с колоннами на обложке — и Максима, которому абсолютно серьёзно объясняла, что греческие буквы нельзя писать некрасиво.

Я подняла на него глаза.

— Ты помнил?

— Трудно забыть, как ты заставила меня переписать весь алфавит из-за одной буквы, — ответил Максим.

Соня как раз вышла в коридор и заглянула через моё плечо.

— Из-за одной буквы?

— У нас были разные почерки, — объяснила я. — Это портило страницу.

— Ты написала букву неправильно, — напомнил Максим.

— И это разве повод портить красивую тетрадь?

— Тебе было девять.

Я закрыла блокнот и прижала его ладонью к себе.

— Возраст не отменяет эстетических стандартов.

Елена Сергеевна рассмеялась.

— Вот это, Максим, ты должен был запомнить особенно хорошо.

— Запомнил, — ответил он с короткой улыбкой.

Я снова провела пальцем по золотистой ветке на обложке. Зелёный цвет, лавр, алфавит — слишком много точных деталей для случайного подарка. Он действительно выбирал его, думая обо мне.

— Спасибо, — сказала я, глядя на Максима.

— Пожалуйста.

В этот момент из гостиной показалась мама с очередным букетом в руках.

— Лера, подарки в комнату. И проходите уже, сейчас остальные приедут.

Блокнот я отнесла в свою старую комнату и положила на письменный стол возле зелёной лампы. На кровати уже теснились подарочные коробки, но класть его туда не хотелось.

К шести квартира окончательно перестала напоминать обещанный мамой «камерный вечер». Гостей было не так уж много: семья, Елена Сергеевна, Соня, Максим, две девочки с нашего курса, несколько старых друзей родителей — некоторые пришли парами. Но в небольшой гостиной быстро стало тесно от голосов, запаха цветов, кофе и еды, которую мама всё продолжала выносить из кухни, хотя стол уже давно не нуждался в спасении.

Папа подвинул к ней свободный стул.

— Марина, сядь хотя бы на минуту.

— Мне ещё горячее проверить, — отозвалась мама, поправляя салфетки возле тарелок.

— Я проверю, — предложил папа. — А ты хоть немного отдохни.

— Андрей…

— Руководить можно и отсюда, — добавил он, указав на стул.

Мама наконец села. Папа поймал мой взгляд через комнату, и я подняла бокал в знак поддержки. Он ответил тем же.

— Вы с отцом сегодня против мамы? — спросила Соня.

— Не против. Это гуманитарная операция, — пояснила я.

— Я всё слышу, — заметила мама, не оборачиваясь.

— Вот и отлично, — сказал папа, придвигая к ней блюдо с закусками.

Мама покачала головой, но со стула не поднялась.

Телефон у меня в руке завибрировал.

Кирилл прислал новую фотографию: сцена уже светилась всеми цветами, а возле неё всё ещё суетились люди.

Кирилл: Мы победили.

Следом пришло ещё одно сообщение:

Кирилл: Временно.

Я усмехнулась и набрала:

Я: Главное — доживи до моего подарка.

— Очень здоровые отношения, — заметила Соня, заглянув в экран.

— Спасибо. Мы стараемся.

Папин друг начал рассказывать историю про стройку, и Максим постепенно оказался втянут в разговор. Он стоял у окна, слушал, изредка отвечал на вопросы. Я посмотрела на него и вспомнила зелёный блокнот, оставленный в комнате отдельно от остальных подарков.

А правое ухо тем временем окончательно объявило забастовку. Сначала появился зуд, потом неприятное тепло. Я коснулась мочки и поморщилась.

— Всё? — Соня заметила моё движение. — Оно уже красное.

— Знаю. Сейчас сниму.

— Это человеческое «сейчас»?

Я показала ей язык и ушла на кухню.

Здесь было заметно тише. Смех из гостиной доносился приглушённо, смешиваясь с гулом холодильника и посудомоечной машины. На столешнице остались блюда, которые мама ещё не успела вынести, рядом лежала половинка лимона. В маленьком зеркале возле двери мочка выглядела ещё хуже.

Застёжка не поддалась и со второй попытки.

— Да чтоб тебя.

— Очень профессионально, — раздалось за спиной.

В отражении появился Максим с двумя пустыми стаканами.

— Не комментируй, — предупредила я.

Он поставил стаканы возле мойки и посмотрел на моё ухо.

— Заела?

— Нет. Мы просто решили состариться вместе.

— Покажи застёжку, — предложил Максим.

Я повернулась к нему.

— Савельев, у меня нет привычки демонстрировать уши мужчинам по первому требованию.

— Тогда зови Соню.

— Она уже проиграла.

— Значит, продолжай сама.

Он повернулся к выходу, и я сдалась.

— Ладно. Только аккуратно.

Я убрала волосы, а Максим подошёл ближе. Он остановил руку возле серьги.

— Можно?

Я кивнула.

Обычно мы сидели друг напротив друга за столом, заваленным документами. Сейчас Максим стоял совсем близко, и я чувствовала лёгкий древесный запах его парфюма. Он осторожно придержал серьгу, стараясь не задеть припухшую мочку.

— Больно? — спросил он.

— Терпимо. Только не дёргай.

— Тогда не мешай.

Я закрыла рот.

Максим попробовал сдвинуть застёжку. Она наконец поддалась, и серьга оказалась у него на ладони.

— Всё, держи.

— Спасибо.

Он посмотрел на второе ухо.

— Эту тоже снимай.

Я закатила глаза, но вторую серьгу всё-таки сняла сама. В этот момент на кухню вошла мама. Она открыла холодильник, достала бутылку воды и посмотрела на моё покрасневшее ухо, серьги в ладони и стоявшего рядом Максима.

— У тебя ухо красное, — заметила она.

— Реакция на металл, — пояснил Максим.

Мама кивнула, но её взгляд снова остановился на нас обоих.

— Даже не начинай, — предупредила я.

— Я ещё ничего не сказала, — ответила она, отвинчивая крышку бутылки. Улыбку спрятать ей не удалось.

Я сунула серьги в сумочку и вернулась к гостям.

За стол сели ближе к восьми. Я оказалась между Соней и папой, мама — напротив, а Максим устроился по диагонали от меня рядом с Еленой Сергеевной. Первые минуты разговоров по традиции ушли на семейный компромат.

— Напомнить всем про танцы? — предложил папа, откладывая вилку.

— Нет, — предупредила я.

— Ей было шесть, — сообщил он Соне. — Поставили во второй ряд, и она ушла в знак протеста.

— Я не ушла, — возразила я, накладывая салат. — Я выразила несогласие с кадровой политикой.

Соня рассмеялась, а мама покачала головой.

— Она спряталась за спортзалом, — уточнила мама.

— Детали, — отмахнулась я.

Папа подвинул ко мне блюдо с любимой закуской.

— Возьми, оппозиционер.

Я сразу забрала две.

— Вот за это я тебя и прощаю.

Папа улыбнулся и вернулся к еде.

Елена Сергеевна вспомнила старую редакционную историю. Папа принялся спорить с ней о том, кто в девяностых печатал худшие заголовки. Мама несколько раз пыталась вмешаться, но оба дружно просили её не искажать исторические факты.

Телефон завибрировал под столом.

Кирилл: Торт ещё жив?

Я быстро ответила:

Лера: Пока.

Кирилл: Оставь кусок.

Лера: Подарок сначала.

Кирилл: Шантаж.

Лера: Переговоры.

Я погасила экран и подняла глаза. Соня уже смотрела на меня поверх бокала с той самой улыбкой, которая означала: всё вижу, но пока молчу.

Папа повернулся ко мне, отставив бокал в сторону.

— А расследование как? Живо ещё?

— Пока да, — ответила я, выпрямляясь. — Появился ещё один контакт.

Елена Сергеевна, до этого спорившая с кем-то про старые заголовки, сразу включилась в разговор.

— Из «Атласа»?

— Бывший участник «Старта». Пока только переписываемся.

— Он обещал прислать часть документов, — добавил Максим, откладывая вилку. — Сначала сверим даты с материалами Даши, потом решим насчёт интервью.

Папа потянулся за водой.

— А если даты не совпадут?

— Проверим почему, — ответила я.

— Именно, — подтвердил Максим и вернулся к еде.

Я покосилась на него. Савельев мог бы дополнить мой ответ ещё десятком уточнений, но на этот раз просто согласился.

Мама перевела взгляд с меня на него и улыбнулась:

— Хорошо, что вы наконец сработались.

— Мы стараемся, — сказала я, поднимая бокал.

— Особенно хорошо, что рядом есть человек, который умеет держать всё в порядке.

Я поставила бокал обратно.

— Мам, не надо.

Она удивлённо подняла брови.

— Я вообще-то хвалю.

— Максима.

Папа перестал тянуться за хлебом. Соня тоже притихла.

— Лера, никто не говорит, что ты ничего не делаешь, — мама уже говорила тем спокойным голосом, который всегда действовал на меня хуже прямого спора. — Я просто рада, что рядом есть человек, которого ты слушаешь.

— Мы делим задачи. Лера сама отвечает за свою часть. — Максим повернулся к ней:

Он не защищал меня. Просто поправил неточность. И всё равно получилось именно то, чего я не хотела.

Максим рядом.Максим организованный.Максим следит, чтобы я не сорвала ещё один срок.

Мамины репетиторы.Папины договорённости.Люди, которых мне подбирали, когда я не справлялась сама.

Все хотели помочь. Все знали, как лучше.

— Я слушаю его не потому, что вы его ко мне приставили.

Мама едва заметно нахмурилась.

— Я такого не говорила.

— Но именно это ты имеешь в виду.

— Лер, — тихо предупредил папа.

Мама откинулась на спинку стула и вдруг улыбнулась тем самым примирительным выражением.

— Хорошо. Не буду лезть.

Это стало последней каплей.

Кухня.Серьга.Максим рядом.

Она решила, что всё поняла. И мне вдруг до невозможности захотелось, чтобы хотя бы один раз ошиблась она. Не я.

— Мы с Максимом встречаемся.

Фраза прозвучала неожиданно спокойно, и от этого показалась особенно страшной. Мама замолчала первой, папа перестал тянуться к бокалу, Соня медленно поставила свой на стол. Разговор на другом конце ещё продолжался, но через несколько секунд стих и там. Только тогда мой мозг окончательно присоединился к происходящему.

Отлично.

Теперь я встречалась с Максимом.

Я посмотрела на него. Он не выглядел человеком, которого только что без согласования назначили чужим парнем. Ни паники, ни раздражения, но взгляд стал внимательнее.

Во взгляде у меня, наверное, был целый монолог.

Не спорь. Пожалуйста. Я всё объясню.

Максим отодвинул стул и поднялся. Я ждала слов. Какой-нибудь короткой, спокойной фразы, которой Савельев обычно умел привести происходящее в порядок. Вместо этого он подошёл ко мне и положил ладонь на талию. Я была готова к тому, что он подыграет. Сама только что объявила нас парой перед родителями, Соней, Еленой Сергеевной и двумя девочками с курса. Легенда уже трещала по швам.

Но к самому Максиму я готова не была. Он притянул меня ближе без суеты, почти буднично, словно делал это не впервые. Под тонкой тканью платья сразу стало слишком заметно тепло его ладони, рядом оказалось плечо, и привычный образ Савельева вдруг перестал сходиться с реальностью.

Он вообще-то не был худым. Свободные свитеры откровенно врали. Я знала мужчин, целовалась, танцевала, сама сокращала расстояние, когда мне этого хотелось. Поэтому собственная секундная растерянность раздражала особенно сильно. Максим чуть ослабил пальцы — совсем немного, оставляя мне возможность отойти.

Я осталась. И только тогда он посмотрел на остальных и спокойно сказал:

— Мы не собирались говорить об этом сегодня.

Прозвучало так убедительно, что я сама поверила. Мама перевела взгляд с него на меня.

— Давно?

— Недавно. — Максим не убрал руку.

Вдобавок я ощутила, как большой палец руки двигается по ткани платья. Что за фокусы, Савельев?

— Насколько? — Папа чуть прищурился.

Я уже собиралась ответить, но Максим едва заметно повернул голову ко мне. Одного взгляда хватило.

Не усложняй.

— Очень недавно, — сказала я.

Соня опустила глаза в тарелку. Час назад мы обсуждали Кирилла, так что эта версия в её глазах не прожила и минуты. Одна из девочек с курса улыбнулась:

— Вот уж не подумала бы. Вы весь вечер даже рядом почти не сидели.

И тут я впервые по-настоящему почувствовала, насколько нелепо мы выглядели до этой секунды: как одногруппники, напарники, люди, которые вместе делают проект.

Не пара. Максим, похоже, понял то же самое, потому что ладонь на моей талии так и осталась.

А я внезапно поняла, что меня смущает не ложь. Меня смущает, как легко он на нее согласился. Разговор за столом постепенно ожил: кто-то пошутил про скрытность молодёжи, мама снова заулыбалась, папа явно решил отложить вопросы до более подходящего момента. Я слышала всё это вполуха — внимание упрямо возвращалось к ладони Максима на моей талии.

Через несколько секунд он вернулся на своё место, и я машинально провела рукой по платью. Ткань лежала совершенно нормально, будто ничего и не произошло. Только теперь я знала одну совершенно ненужную вещь: Савельев умел держать девушку за талию слишком уверенно для человека, которого я до сих пор считала безопасным набором из очков, таблиц и сарказма. Очень своевременное открытие. Как раз к торту.

Папа тем временем воткнул в него двадцать одну отдельную свечку и отступил, явно довольный результатом.

— Андрей, существуют свечи-цифры, — мама посмотрела на маленький пожар посреди стола.

— Слишком просто.

Я оценила количество огня.

— Это день рождения или покушение?

— Проверка лёгких, — невозмутимо объяснил папа, передавая Соне зажигалку. — Двадцать один год организм должен подтверждать документально.

Соня уже подняла телефон.

— Я снимаю. На случай провала.

— Очень поддерживающая компания собралась.

Со второй попытки свечи всё-таки погасли. Папа тут же заявил, что первую не считает из-за нарушений техники, а мама покачала головой:

— Андрей, ты окончательно испортил ребёнка.

— Поздно, — сказали мы с папой одновременно.

Торт ещё не успели разрезать, а мама уже объявила общую фотографию. Гости задвигали стульями, начали выяснять, кого видно и кто опять кого закрывает. Я оказалась между родителями, а Максим по привычке остался чуть в стороне.

Мама, конечно, заметила.

— Максим, ты куда? Иди к Лере.

— Мам, — я посмотрела на неё, но она ответила таким невинным «что?», что спорить было бессмысленно.

Максим подошёл и встал рядом.

— Началось, — пробормотала я.

— Ты сама начала, — напомнил он.

Фотограф попросил нас сдвинуться, и ладонь Максима снова легла мне на талию.

— Ближе! — потребовала мама.

Максим послушно притянул меня к себе.

— Даже не входи во вкус, — предупредила я, поворачивая голову.

В его глазах мелькнуло откровенное веселье.

— Поздно.

— Савельев.

Он наклонился к моему уху. Совсем немного, чтобы остальные не слышали, но этого хватило, чтобы я почувствовала тёплое дыхание возле виска.

— Улыбайся, Вольская. Ты сама сказала, что мы встречаемся. — Голос прозвучал настолько близко, что ответ на секунду застрял где-то между мыслью и языком.

Максим выдержал паузу.

— Разве ты не счастлива со мной?

Вот ведь зараза. Я повернула голову и почти сразу пожалела: его лицо оказалось совсем рядом. Достаточно, чтобы увидеть довольный блеск в глазах и понять: Савельев прекрасно знает, что делает.

И ему весело. За мой счёт.

— Ты сейчас нарываешься, — прошептала я.

— Зато улыбаешься.

Вспышка сработала именно в этот момент. Я повернулась к камере, но рука Максима никуда не исчезла, а кожа у виска всё ещё будто помнила его дыхание.

На следующем кадре я уже рассмеялась. Максим тоже улыбнулся, совершенно спокойно, словно последние десять секунд не заставили меня забыть половину заготовленных ответов.

Позже мама выбрала именно эту фотографию. На ней мы выглядели так, будто давно привыкли стоять рядом. Очень убедительная ложь.

К полуночи музыка стала тише, вазы были переполнены цветами, а на столе остались чашки с недопитым кофе, тарелки с остатками торта и бокалы — никто уже не помнил, где чей.

Мама наконец сняла туфли и ходила по квартире босиком. Папа заметил это и торжественно кивнул мне в её сторону:

— Исторический момент.

— Записываю дату, — ответила я.

— Я вас слышу! — донеслось из кухни.

Мы с папой рассмеялись.

Соня собиралась одной из последних. Я достала её пальто из шкафа и протянула ей.

— Завтра всё расскажешь, — предупредила она, просовывая руки в рукава.

— Я знаю.

— В подробностях. Особенно как между Кириллом и тортом у тебя успела появиться ещё одна личная жизнь.

Я понизила голос:

— Никакой второй жизни нет.

— Отлично. С этого и начнёшь, — ответила Соня, застёгивая пальто.

Я закатила глаза, а она усмехнулась и обняла меня.

— С днём рождения.

— Спасибо.

Уже у двери Соня обернулась:

— И платье классное.

Я прижала ладонь к груди.

— Наконец-то дошли до важных тем.

Соня рассмеялась и ушла.

После ухода Сони квартира будто сразу стала тише. Не пустой — из прихожей ещё доносился голос мамы, Елена Сергеевна что-то ей рассказывала, на кухне папа складывал посуду и периодически звенел тарелками. Но праздник закончился. Музыку уже выключили, на столе остались чашки с остывшим кофе и половина торта, до которой никто больше не добрался.

Я собирала тарелки, когда Максим подошёл.

И почти сразу заметила расстояние.

Ещё недавно его ладонь лежала у меня на талии, а голос звучал у самого уха. Теперь между нами опять было привычное пространство — то самое, в котором мы нормально существовали последние недели.

— Нормально? — спросил Максим.

Я подняла глаза от тарелок.

— Что?

Полчаса назад он с явным удовольствием интересовался, счастлива ли я с ним. Сейчас смотрел серьёзно.

— Я не перегнул?

Я вспомнила его ладонь на талии, тёплое дыхание у виска и то, как растерялась, когда он наклонился ко мне во время фотографии.

— Нет. Если бы перегнул, ты бы уже знал.

Максим кивнул.

— Хорошо.

Я поставила последнюю тарелку в стопку.

— Тогда объясни, почему мы встречаемся, — сказал он.

Я опёрлась ладонями о край стола. Без злости, которая несколько часов назад толкнула меня на гениальную идею, объяснение звучало заметно хуже.

— Мама опять говорила о тебе так, будто тебя приставили ко мне, чтобы я ничего не испортила.

Максим опёрся рукой на спинку соседнего стула, не перебивая.

— У неё всегда так, — продолжила я. — Если я не справляюсь, появляется кто-то правильный. Репетитор. Папа. Теперь ты.

Из прихожей донёсся мамин смех. Я взяла со стола салфетку и смяла в пальцах.

— А потом она увидела нас на кухне и решила, что причина, по которой я тебя слушаю, уже не рабочая.

Максим нахмурился.

— И личная версия показалась тебе лучше?

— В тот момент — да.

— Почему?

Я посмотрела на смятую салфетку. Господи, как прекрасно эта идея звучала за столом и как глупо — теперь.

— Потому что если ты рядом как мой назначенный контролёр, это опять их решение. А если как мой парень… хотя бы моё.

Максим помолчал.

— Логика сомнительная.

— Я знаю, — признала я.

— Но я понял.

Я подняла голову. Максим не улыбался, но и лекцию о том, что нормальные люди сначала думают, а потом объявляют одногруппника своим парнем, читать не собирался.

— И спасибо, что не сдал меня за столом.

— Рассматривал, — ответил он.

— Врёшь.

— Немного.

Я рассмеялась.

Папа появился с подносом пустых чашек и, заметив нас, остановился.

— Всё живы? — спросил он.

— Пока, — ответила я.

— Тогда не мешаю, — решил папа и направился на кухню.

Я проводила его взглядом.

— Соне придётся рассказать правду. Она сегодня слушала про Кирилла и сейчас наверняка считает, что у меня случился нервный срыв.

— Соне скажешь, — согласился Максим. — С остальными решим завтра.

— «Решим» звучит подозрительно.

— Нам хотя бы нужны одинаковые ответы на базовые вопросы.

— О господи. Ты уже придумываешь правила.

— После последних семи дней я начинаю ценить предварительные договорённости, — заметил Максим.

— Даже в фиктивных отношениях?

— Особенно в фиктивных.

Из прихожей послышался голос Елены Сергеевны:

— Максим, я готова.

Он направился к выходу и снял пальто с вешалки.

— Завтра в полдвенадцатого? — спросил он.

— В двенадцать.

— Полдвенадцатого, — повторил Максим.

— Ты слишком многого требуешь от собственной девушки.

— Фиктивной, — уточнил он.

— Тем более.

Максим усмехнулся.

Телефон в сумочке завибрировал.

Кирилл: Я наконец свободен. Официально пережил этот день.

Следом пришло ещё одно сообщение:

Кирилл: Завтра после обеда украду тебя на кофе и отдам подарок. Возражения не принимаются.

Я улыбнулась и ответила:

Лера: После обеда можно. И у меня есть история.

Я убрала телефон обратно.

— До завтра, — сказал Максим из прихожей.

— До завтра.

Входная дверь закрылась.

Я осталась в гостиной среди следов закончившегося праздника: на столе остывал кофе, из кухни доносилось папино недовольное бормотание в адрес посудомойки, а мама уже отвечала на очередной рабочий звонок, хотя сама весь вечер уверяла, что после полуночи работа запрещена законом.

В моей сумочке лежали две серьги, которые больше никогда не увидят свет. На старом письменном столе — зелёный блокнот с греческим алфавитом. В телефоне ждал Кирилл, которого я весь вечер хотела увидеть.

В общем, почти всё было понятно.

За исключением одной мелочи: несколько часов назад я совершенно случайно обзавелась ещё одним парнем.

Фиктивным.

Савельевым.

Двадцать один начался не по плану.

Глава 9. Правила

Лера

В воскресенье я проснулась от сообщения мамы.

Телефон вибрировал где-то под подушкой. Я несколько секунд искала его вслепую, потом всё-таки приоткрыла один глаз.

Мама: Доброе утро, именинница.

Под сообщением стояли семь фотографий. Я перевернулась на спину и пролистала первые: торт, папа с зажигалкой и выражением человека, лично отвечающего за пожарную безопасность, я перед двадцатью одной свечкой, Елена Сергеевна рядом с мамой, Соня с бокалом и той самой улыбкой, которая вчера обещала мне очень неприятный разговор.

На пятой я проснулась окончательно и увеличила снимок двумя пальцами.

Максим стоял рядом, положив ладонь мне на талию. Я смеялась, повернув лицо к камере, он тоже улыбался — едва заметно, но достаточно, чтобы кадр выглядел подозрительно естественно. На фотографии не было видно ни маминой команды встать ближе, ни моего «не входи во вкус», ни того, что ещё совсем недавно мы понятия не имели, что состоим в отношениях.

Мы выглядели парой — отвратительно убедительно. Если бы я не знала всей предыстории, сама бы решила, что мама поймала нас после полугода отношений. Ни следа моего желания провалиться под стол, ни Максима, которого назначили моим парнем без предварительного уведомления. Только два человека, которым совершенно нормально стоять так близко.

Хорошо хоть я знала правду. Утешение сомнительное, но другого с утра не предлагали.

Следующее сообщение пришло, пока я рассматривала снимок.

Мама: Эту поставлю в рамку.

Я села в кровати.

Я: Даже не думай.

Мама: Почему? Вы здесь очень хорошие.

Я: Именно поэтому.

Мама прислала смеющийся смайлик.

Я заблокировала телефон и уронила его на одеяло. За окном было серо: редкая снежная крупа шуршала по подоконнику, батарея тихо потрескивала, а в квартире стояла та самая утренняя тишина, которую я любила больше любого семейного праздника. За два года съёмная однушка успела обрасти моими вещами настолько, что слово «съёмная» почти потеряло смысл: книги лежали в два ряда на полке, на спинке кресла вечно висел плед, на кухне стояли мои любимые кружки, а возле окна теснились растения, которые я регулярно забывала поливать, но они почему-то всё ещё держались. Здесь никто не поправлял салфетки, не спрашивал, взяла ли я шапку, и не заглядывал в комнату без стука. Здесь было просто моё.

Я легла обратно, натянула одеяло до подбородка и посмотрела на время.

Десять сорок три.

— Савельев, — пробормотала я, закрывая глаза.

Через сорок семь минут мне предстояло обсуждать устройство собственных выдуманных отношений с человеком, который считал воскресное утро подходящим временем для организационного собрания. Особенно обидно было вспоминать, что на одиннадцать тридцать я согласилась сама — пусть и после дня рождения, почти в полночь и явно не в лучшем состоянии для переговоров.

Но юридически согласие всё равно считалось действительным.

---

В кофейню я вошла в одиннадцать тридцать шесть. После вчерашнего платья хотелось надеть что-нибудь, что не требовало ни шпилек, ни украшений, ни постоянной проверки в зеркале, поэтому я выбрала широкие тёмные брюки, тонкий молочный джемпер и длинное серое пальто. Волосы просто собрала крабом, а от полного отказа от косметики меня удерживало только то, что воскресенье всё-таки не отменяло существование других людей.

Максим уже сидел у окна.

Конечно.

Перед ним стоял американо, рядом лежал телефон, а на экране ноутбука была открыта папка по «Атласу». За стеклом машины медленно ползли по мокрой дороге, прохожие прятали лица в шарфы, а Савельев выглядел так, будто воскресенье ничем не отличалось от обычного рабочего дня.

Я кивнула на открытый ноутбук.

— Ты работаешь?

— Доброе утро. Шесть минут, — Максим поднял глаза и мельком посмотрел на часы.

— Даже не начинай, — я сняла пальто и повесила его на спинку соседнего стула. — Мы ещё суток не встречаемся, а ты уже считаешь мои опоздания.

— Я считал их и раньше.

— Очень романтично.

Он улыбнулся и закрыл ноутбук.

Официантка подошла почти сразу. Я заказала капучино и сырники, а когда она ушла, устроилась напротив Максима.

— Ладно. Насколько всё плохо?

— Пока непонятно, — ответил он. — Твои родители и Елена Сергеевна поверили. Соня знает, что версия не сходится с реальностью, а две девочки с курса вчера всё слышали.

— То есть дезинформация уже вышла за пределы семьи. Прекрасно.

Кофе принесли как раз вовремя. Я обхватила чашку ладонями и несколько секунд грела пальцы.

— Соне я сегодня всё объясню. Кириллу тоже. Остальным?

— Пока ничего, — Максим отодвинул телефон к краю стола. — Если история дальше не уйдёт, отлично. Если уже ушла, отрицать её на следующий день будет ещё подозрительнее.

— Значит, продолжаем встречаться, — я отпила кофе и тут же поморщилась: горячо. — И когда у нас официальное расставание?

Максим воспринял вопрос совершенно серьёзно.

— Если слух перестанет кого-то интересовать — раньше. Если нет, после расследования. Крайний срок — конец семестра.

— То есть ты уже назначил дату окончания наших отношений.

— Ты хотела понимать, сколько это продлится.

Вообще-то да.

Конец семестра звучал разумно. Даже приятно. У любой катастрофы должен быть срок годности, а у этой теперь появился официальный. Несколько недель поддерживаем легенду, потом сообщаем окружающим, что не сошлись характерами, и всё возвращается на свои места. Меня такой план вполне устраивал. С Кириллом мы встречались, мне с ним нравилось, и превращать это во что-то сложнее я точно не собиралась.

— Ещё один вопрос, — сказал Максим, пока я разрезала первый сырник. — Мне тебе цветы дарить или это уже перебор?

— Савельев, ты сейчас серьёзно включил цветы в техническое задание? — Я остановила вилку над тарелкой.

— Пытаюсь понять, насколько далеко мы поддерживаем легенду.

— Цветы можно, — решила я. — Но без расписания и показательных выступлений. Если однажды придёшь с букетом на глазах у половины курса, я переживу. Только без ста роз.

— Принято, — Максим потянулся к чашке.

Я фыркнула и вернулась к сырникам.

— Нам всё равно придётся иногда выглядеть убедительнее, — сказал Максим, взяв чашку, но к ноутбуку так и не потянулся. — Вчера девочка с вашего курса сразу заметила, что мы почти весь вечер провели отдельно. Если на людях продолжим вести себя как обычно, легенда развалится при первом внимательном наблюдателе.

Неприятно, но логично.

С Максимом мы отлично умели выглядеть одногруппниками, напарниками и людьми, которые вот-вот начнут спорить о дедлайне. Парой — заметно хуже.

— То есть вчерашнее «разве ты не счастлива со мной» было частью ответственного подхода к работе? — спросила я, отламывая ещё кусок сырника.

— Ты же сама видела фотографию, — уголок его рта дрогнул.

— Видела. Убедительно.

— Значит, задача выполнена.

Вот и всё объяснение. Савельев не флиртовал. Савельев обеспечивал качество легенды.

Очень удобно.

А я-то уже успела подумать, что он лет с девяти безнадёжно в меня влюблён и только ждал подходящего повода наконец меня полапать.

Можно было расслабиться.

Кирилл оставался человеком, с которым я действительно встречалась, Максим — напарником, которому временно досталась дополнительная роль. Никаких скрытых смыслов. Просто Савельев слишком ответственно относился ко всему, за что брался.

Даже если этим «всем» случайно оказалась моя талия.

— Ладно, — я отложила вилку. — Тогда границы. Никаких поцелуев без согласования.

— Без согласия, — поправил Максим. — Согласовывают документы.

— Мы обсуждаем фиктивные отношения, а ты всё равно нашёл возможность отредактировать формулировку, — я медленно подняла глаза.

— Она была неточной.

Конечно. Даже в должности ненастоящего парня Савельев оставался человеком, способным исправить терминологию посреди разговора о поцелуях.

— Хорошо. Без согласия. И без внезапных сюрпризов, если их можно избежать, — я снова взялась за вилку. — Если кому-то становится некомфортно, говорим сразу.

— Согласен. И это работает в обе стороны.

— Ещё одно: Кирилл в эту историю не входит. На людях мы можем изображать что угодно, но в мою настоящую личную жизнь ты не вмешиваешься.

— Согласен. Моя тоже остаётся отдельно, — спокойно ответил Максим.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Какая у тебя личная жизнь, Савельев? Таблицы?

— Именно поэтому тебя она и не касается.

— И если свидетелей нет, мы ведём себя как обычно, — напомнила я.

— Я на это рассчитывал.

Несколько секунд мы молчали. За соседним столом ребёнок пытался есть пену из маминого капучино ложкой, у окна кто-то стряхивал снег с зонта, кофемашина за стойкой громко выпускала пар.

Вчера всё произошло за одну минуту. Сегодня мы аккуратно строили вокруг этой минуты правила и границы, будто собирались не врать знакомым несколько недель, а подписывать международное соглашение.

— А на людях? — спросила я, глядя на него поверх чашки.

— Вольская, на людях я не собираюсь играть плохо, — сказал Максим, и в глазах у него мелькнуло знакомое веселье.

— Запомню.

— Советую, — он уже открывал ноутбук. — Теперь «Атлас».

На экране был черновик письма с темой «Запрос комментария по программе Старт». Я пересела на соседний стул и придвинула ноутбук ближе.

— Ты это утром успел?

— Только каркас, — Максим повернул экран ко мне. — Без деталей, которые подскажут им, что именно у нас есть.

— И чего нам пока не хватает.

— Особенно этого.

Начало было ожидаемо сухим: кто мы, какой материал готовим и почему просим компанию обозначить свою позицию. Ни имён, ни дат, ни документов, которые уже лежали у нас в папке.

Я пробежала глазами первый вопрос.

— Про реальные проекты оставляем. Только без конкретных задач, пусть сами скажут, привлекались участники к работе с действующими клиентами или нет.

— Так и написано, — Максим указал на строку. — И отдельно уточним, что сама компания считала такими задачами: обучением или работой.

Следующий пункт мне понравился меньше.

— Оплату и использование результатов надо разделить, — сказала я, перечитывая формулировку. — Иначе они ответят, что участие было добровольным и бесплатным, а про то, куда потом уходила работа участников, аккуратно забудут.

Максим подвинул ко мне клавиатуру.

— Формулируй.

— Спрашиваем отдельно про договоры и вознаграждение. Потом — могли ли результаты заданий использоваться в коммерческих проектах компании или клиентов. И про доступ к внутренним материалам тоже общо: без кабинетов, аккаунтов и дат.

Он внёс правки, и дальше мы прошли письмо уже быстрее. Я убрала формулировку, которая оставляла слишком удобный простор для ответа, Максим сократил один из моих вопросов. В итоге осталось пять пунктов — достаточно, чтобы получить официальную позицию «Атласа», но недостаточно, чтобы показать компании, какие карты уже лежат у нас на руках.

— На ответ даём два рабочих дня, — сказала я, перечитав последний абзац.

— Три, — Максим оставил срок без изменений. — Сегодня воскресенье. Нам нужен их ответ, а не повод потом написать, что компания не успела его предоставить.

— В понедельник они его всё равно прочитают.

— Возможно. Но это уже не наша часть работы.

Конечно. Даже здесь Савельев умудрялся отказаться от маленькой приятной возможности кого-нибудь поторопить во имя великой журналистской справедливости. Я откинулась на спинку стула и посмотрела, как он ещё раз пробегает глазами письмо перед отправкой.

— Иногда мне кажется, ты специально выбираешь противоположную сторону.

— Нет, — Максим наконец перевёл взгляд на меня. — Иногда твоя сторона просто неправильная.

— Отличная основа для отношений.

— Для фиктивных — вполне, — ответил он и нажал «Отправить».

На экране появилось уведомление об отправке.Письмо ушло.

До этого «Атлас» существовал в рассказах бывших участников, документах, заметках и наших разговорах. Теперь там официально знали, что мы готовим материал о «Старте».

— Теперь они знают, что мы копаем, — сказала я, возвращаясь на своё место.

— Знают, что мы готовим материал, — Максим закрыл письмо. — Но не знают, что именно у нас уже есть.

— И не узнают, — сказала я, переводя взгляд на папку с документами.

— До публикации — желательно, — он убрал ноутбук чуть в сторону.

Я допила уже остывший кофе и посмотрела на время. До встречи с Кириллом оставалось чуть больше двух часов, а мы с Максимом только что успели снабдить наши фиктивные отношения правилами, границами и сроком годности. С Кириллом всё было гораздо проще.

***

За два часа я успела вернуться домой, сменить утренние брюки на тёмные джинсы и бордовый джемпер, распустить волосы и привести себя в состояние человека, который идёт на свидание, а не на совещание по фиктивным отношениям. Кирилл ждал у машины с небольшим букетом в руках — светлые цветы в простой бумаге, без лент и попытки собрать конструкцию размером с меня.

— Вот теперь прощаю, — сказала я, заметив букет.

— А я ещё даже не успел извиниться, — Кирилл улыбнулся и протянул мне цветы. — С прошедшим.

— Спасибо, — я уткнулась носом в букет. Пахло в основном свежей зеленью, легко и ненавязчиво. — Хорошее начало.

— Я старался.

Кирилл открыл мне дверь, и через минуту мы уже сидели в тёплой машине. Тихо играла музыка, по лобовому стеклу стекал растаявший снег, а в подстаканнике с моей стороны ждал кофе. На наклейке был мой обычный заказ.

— Ты запомнил? — спросила я, поднимая глаза на Кирилла.

— Я иногда слушаю, когда ты разговариваешь, — Кирилл устроился за рулём и потянулся на заднее сиденье. — Но одним кофе я не рассчитывал отделаться.

На колени мне легла прозрачная коробка с клубникой в шоколаде.

Я даже рассмеялась. Вчера мне подарили столько всего, что половина кровати в моей старой комнате до сих пор была занята пакетами, но до клубники в шоколаде никто почему-то не додумался. А я её обожала.

— Всё. Прощён окончательно, — объявила я, сразу открывая крышку.

— Настолько просто?

— Не обольщайся. Ты удачно выбрал инструмент переговоров.

Кирилл рассмеялся, а я взяла первую ягоду. Шоколад тихо хрустнул, клубника оказалась холодной и сладкой.

— Хорошая? — спросил он, наблюдая за моей реакцией.

— Очень, — я протянула ему коробку. — Бери, пока я не решила, что это часть личного имущества именинницы.

Он выбрал ягоду и рассказал, что вчера после мероприятия успел заехать в одно место, посмотрел на витрину и уехал искать другое. В первом всё было нормально, просто ему захотелось привезти что-нибудь красивее. Я слушала, доедая клубнику, и утренние правила, формулировки, сроки легенды постепенно оставались где-то за стеклом.

Мне нравилось, что с Кириллом всё происходило без предварительных инструкций. Он хотел увидеться — приезжал. Не мог — говорил прямо. Покупал клубнику, потому что ему хотелось меня порадовать, а не потому утром мы отдельно обсудили допустимую степень романтики. После утреннего совещания с Максимом эта простота особенно радовала. С Кириллом мне не требовалось договариваться, как именно мы должны выглядеть рядом. Мы просто встречались, и меня это вполне устраивало. Савельев же оставался последствием одной неудачной фразы за семейным столом.

Мы сидели в машине, ели клубнику, обсуждали вчерашнее мероприятие и человека, который умудрился полчаса искать рацию, держа вторую в руке. Кирилл показывал фотографии разобранной сцены, я смеялась над огромным рулоном серебристого скотча, который снова оказался в кадре.

— Я вообще-то приехал не только кормить тебя, — сказал Кирилл, вспоминая наконец про бумажный пакет на заднем сиденье.

Внутри оказалась камера моментальной печати.

— Серьёзно? — Я несколько секунд рассматривала коробку, потом подняла глаза.

— Не угадал? — Кирилл сразу посмотрел внимательнее.

— Очень угадал, — я уже тянулась к упаковке.

Кирилл улыбнулся заметно шире. Он сказал, что видел, сколько я снимаю на телефон, и подумал, что некоторые фотографии было бы здорово получать сразу, а не терять через два дня среди тысяч снимков в галерее. Подарок хотелось попробовать немедленно, поэтому с кассетой я начала разбираться прямо на месте.

— Тогда готовься. Первым объектом испытаний будешь ты.

— Теперь я начинаю немного жалеть о подарке, — рассмеялся Кирилл.

Первый кадр я благополучно испортила: нажала кнопку, пока он ещё поворачивался, и на карточке постепенно проявились половина моего лица, край руля и его подбородок.

— Не выбрасывай, — Кирилл забрал фотографию и, продолжая смеяться, убрал её в карман. — Первый кадр должен остаться.

— Там от тебя один подбородок.

— Тем более.

Для следующей фотографии я подвинулась ближе. Кирилл обнял меня за плечи, я устроилась рядом, прижавшись к нему боком, и на этот раз мы хотя бы оба поместились в кадр. Правда, в момент вспышки я уже смеялась, поэтому проверить результат захотелось сразу.

Карточку мы положили на приборную панель проявляться, а сами так и остались сидеть вплотную. Я достала последнюю ягоду, разделила пополам и протянула половину Кириллу.

— Честно, очень хороший подарок. Весь комплект, включая дарителя.

— Я старался, — сказал он просто.

Я улыбнулась и прижалась щекой к его плечу.

На фотографии постепенно появились наши лица: я смотрела в объектив, а Кирилл успел повернуться ко мне, поэтому снимок поймал его посреди движения.

— Эту забираю, — решила я и сразу спрятала карточку в карман пальто.

Кирилл спорить не стал — его полностью устраивал первый шедевр с подбородком.

Потом мы сделали ещё пару снимков. Один даже получился нормальным, второй смазался, потому что я полезла убрать волосы с лица в тот самый момент, когда Кирилл наклонился меня поцеловать. Этот кадр он тоже объявил удачным и оставил себе.

Мы ещё немного просидели в машине, обсуждая следующую неделю. Во вторник у Кирилла было окно между встречами, у меня — пары и расследование, поэтому решили просто списаться и посмотреть по времени. Только после этого я вспомнила, что ночью обещала ему рассказать одну очень странную историю.

Я покрутила в руках крышку от стакана, не зная, как начать.

— Вчера после того, как ты окончательно застрял на работе, произошло кое-что ещё.

— Торт всё-таки сгорел? — спросил Кирилл, устраиваясь удобнее.

— Торт пережил вечер достойнее меня.

Начинать было неловко не потому, что я считала себя виноватой. Просто любая версия событий начинала звучать нелепо уже на втором предложении.

— Я сказала семье, что встречаюсь с Максимом.

— Я действительно многое пропустил, — Кирилл несколько секунд смотрел на меня, явно ожидая продолжения.

— Максим тоже. О наших отношениях он узнал одновременно с остальными.

Кирилл рассмеялся, и я коротко пересказала ему разговор за столом: маму, её очередную уверенность, что рядом со мной обязательно должен стоять человек с функцией контроля, кухню, серьгу и собственную выдающуюся попытку доказать, что хотя бы личную жизнь я выбираю сама.

— Если Максим рядом как человек, которого ко мне приставили, это опять их решение, — закончила я.— А если как мой парень — моё. Вчера эта мысль казалась значительно умнее.

— А сегодня?

— Сегодня мы в кофейне обсуждали срок наших фиктивных отношений и правила поведения.

Кирилл тихо рассмеялся и покачал головой.

— Подожди. То есть я сейчас приехал на свидание к девушке, у которой со вчерашнего вечера есть парень?

— Фиктивный.

— А. Тогда всё совершенно нормально.

Я толкнула его плечом.

— Не издевайся. Мне и без тебя тяжело жить с последствиями.

— Ты мне поэтому сразу рассказываешь? — спросил Кирилл, поймав мою руку и оставив её в своей.

— Да, — я сжала его пальцы. — На дне рождения были девочки с курса. Если история уйдёт дальше, не хочу, чтобы кто-нибудь встретил тебя и радостно сообщил, что у меня появился парень.

— И это точно только легенда? — Кирилл несколько секунд смотрел на наши руки, прежде чем поднять глаза.

— Конечно.

Ответ пришёл легко. Именно так всё и было.

Максим оставался человеком, с которым я делала расследование, спорила о сроках и теперь ещё несколько недель должна была изображать отношения.

— Тогда всё нормально, — Кирилл кивнул.

Мне понравилось, что он не начал искать в ответе скрытый смысл. Я подвинулась ближе, снова устроилась у него под рукой, а разговор постепенно ушёл к другим вещам. Ещё одна фотография. Планы. Какой-то новый ресторан, который Кирилл хотел показать мне, если на неделе выпадет свободный вечер.

Когда я уже собиралась выходить, Кирилл придержал меня за руку.

— Лер, если с вашей легендой что-то изменится, просто скажи мне сама, ладно?

Я посмотрела на него. Ни допроса, ни попытки установить дополнительные правила поверх тех, что мы с Максимом уже успели придумать. Он просто хотел услышать всё от меня, а не от случайного человека с нашего курса.

— Скажу.

Я ответила сразу. Не потому, что нужно было его успокоить, — мне действительно нечего было скрывать. С Кириллом мне было хорошо, а история с Максимом оставалась именно тем, чем я её назвала: нелепой легендой с ограниченным сроком действия.

Я поцеловала Кирилла на прощание и выбралась из машины с букетом в одной руке и коробкой с камерой в другой. Две фотографии лежали в кармане пальто, и уже в лифте я снова достала ту, где мы оба смеялись. Вчера Кирилл так и не попал на мой день рождения, зато сегодня каким-то образом умудрился продлить его ещё на несколько часов.

Неплохая компенсация.

***

Соня позвонила в девять вечера. К этому времени цветы уже стояли в воде, а фотографии с новой камеры заняли половину журнального столика.

— Я дала тебе целый день, — сообщила она вместо приветствия. — Считаю это выдающимся проявлением выдержки.

— Я ценю жертву, — ответила я, устраиваясь на диване.

Большую часть вчерашнего вечера Соня видела сама, поэтому пересказывать всё от серьги до торта не пришлось. Я объяснила только, что именно меня задело в разговоре с мамой и как из этого родилась гениальная идея обзавестись фиктивным парнем.

— То есть ты психанула на маму, завела себе Савельева, а сегодня вы ещё и составили правила, — подвела итог Соня.

— Можно сформулировать это так, чтобы у меня осталось хоть немного достоинства?

— Можно. А зачем?

Я закатила глаза и рассказала про наше решение пока ничего не опровергать. Соня выслушала и совершенно спокойно сообщила:

— Можете уже не торопиться. Алина сегодня спрашивала, давно ли вы вместе.

— Быстро, — я выпрямилась на диване.

— Я сказала, что не веду реестр твоих отношений, — добавила Соня с явным удовольствием. — Так что от меня она ничего не получила.

— Иногда ты прекрасный человек.

— Остановись на этом месте, мне нравится.

Я рассмеялась и повертела в пальцах одну из сегодняшних фотографий.

— Кириллу я тоже всё рассказала. Про Максима, правила, всю эту прекрасную историю. Он удивился, но отнёсся нормально. Знает, что это только легенда.

— Тогда хорошо, — голос Сони стал серьёзнее. — От меня тоже никто ничего не узнает. Но фотография у твоей мамы всё равно подозрительно убедительная.

— Савельев слишком ответственно относится к любой работе.

— Разумеется, — протянула Соня, и я сразу услышала улыбку.

— Даже не начинай.

Она рассмеялась, пожелала спокойной ночи и отключилась. Я убрала фотографии в ящик стола, одну оставила рядом с камерой.

Утром выяснилось, что слух действительно успел уйти дальше семейного стола.

***

В понедельник нас с Максимом поймали возле кофейного автомата. Я как раз пыталась вернуть купюру, которую машина проглотила без малейшего намерения выдавать кофе, когда за спиной раздался голос Ильи:

— Так вот почему вы в последнее время друг друга не убили.

Я обернулась. Илья шёл к нам, а чуть дальше по коридору уже показались Алина с Настей.

— Доброе утро тебе тоже, — сказала я, снова нажимая кнопку возврата.

— Мне уже всё рассказали, — Илья остановился рядом и с явным удовольствием перевёл взгляд с меня на Максима. — Могли бы хоть сами предупредить.

— Мы не рассылали пресс-релиз.

— Давно это у вас?

— Недавно, — спокойно ответил Максим, забирая свой стакан из автомата.

Алина с Настей уже подошли ближе, и я поймала их любопытные взгляды. Первая проверка нашей великой легенды случилась ещё до пары.

— Кофе будешь? — спросил Максим.

— После того, как этот автомат только что украл у меня деньги? Нет уж.

— Как скажешь, любимая, — отозвался он, совершенно спокойно закрывая крышкой американо.

Я повернула к нему голову. Вот уж актёрище Савельев. Даже голос не изменился — ни улыбки, ни паузы перед непривычным словом. Словно он последние полгода только и делал, что называл меня любимой возле кофейных автоматов.

Наверное, именно поэтому реплика и застряла в голове. Она настолько не подходила человеку, который большую часть жизни обращался ко мне исключительно «Вольская», что мозг решил сохранить её как историческую аномалию.

— У нас очень нежные отношения, — сообщила я с самой убедительной улыбкой.

В его глазах мелькнуло веселье, но Илья уже заговорил про съёмку после второй пары. Через минуту вся компания потянулась к лестнице. В коридоре было тесно, люди выходили из аудиторий и мешали друг другу разойтись, и Максим пропустил меня вперёд, легко коснувшись ладонью спины.

После «любимая» это уже не удивило. Теперь я хотя бы понимала правила происходящего: вокруг люди — Савельев играет моего парня. Причём, судя по всему, решил не ограничиваться одной удачной репликой. У лестницы его рука исчезла так же естественно, как появилась, и мы пошли дальше. Сомнительное начало недели.

***

Во вторник пришёл ответ от «Атласа».

Мы сидели в библиотеке после пар. Максим развернул ко мне ноутбук, и уже после первых двух абзацев стало понятно, что компания потратила много слов, чтобы сказать при этом как можно меньше.

«Образовательная среда».

«Развитие практических компетенций».

«Добровольное участие».

«Учебный характер заданий».

Я дочитала письмо и вернулась к абзацу про использование результатов.

— «Не является целью программы», — прочитала я, проводя пальцем по строке. — Мы спрашивали, использовались ли работы участников, а они ответили, что это не было целью.

— Зато теперь у нас есть их официальная позиция, — Максим сохранил письмо в папку проекта. — Если документы покажут другое, будет с чем сравнивать.

Я ещё раз пробежала глазами ответ. Ни одного прямого «нет», ни одной формулировки, которую нельзя было бы потом объяснить иначе.

— Очень аккуратно ушли, — сказала я.

— Да, — согласился Максим.

Телефон завибрировал рядом с тетрадью.

Кирилл: Я за углом, возле кофейни. Выйдешь на пять минут?

Я посмотрела на сообщение, потом на стеклянные двери библиотеки. Возле главного входа в это время всегда толпилась половина курса.

Прекрасно. Фиктивного парня я могла изображать посреди университета, а к человеку, с которым действительно встречалась, теперь приходилось выходить через соседний двор. Если так пойдёт дальше, к концу семестра мне понадобится отдельная схема передвижения.

— Я быстро, — сказала я Максиму, убирая телефон в карман.

Он только подвинул стул, освобождая проход, и снова вернулся к письму «Атласа».

Кирилл ждал в машине за углом. Я едва успела закрыть дверь, как он протянул мне кофе и притянул к себе.

— У меня двадцать минут между встречами, — сказал он, целуя меня. — Пять украл тебе.

— Теперь ещё и тайно, — я устроилась удобнее на сиденье и забрала стакан.

— Я решил не проверять, насколько быстро ваш факультет распространяет новости.

— Поздно. Уже проверили за тебя.

Кирилл рассмеялся, а потом внимательнее посмотрел на меня.

— Ты чего такая серьёзная, красотка?

— «Атлас» ответил.

— Плохо?

— Никак. Три экрана текста, чтобы ни разу не сказать «да» или «нет».

Я сделала глоток и коротко пересказала самую красивую формулировку про «образовательную среду». Кирилл выслушал, поморщился и забрал у меня стакан, когда я начала размахивать им в процессе объяснения.

— Всё, пять минут без «Атласа», — сказал он, поставив кофе обратно в подстаканник. — Расскажи лучше, понравилась камера или ты уже успела её сломать?

— Я вообще-то бережный человек.

Кирилл посмотрел на меня.

— Камера цела, — призналась я.

Кирилл не пытался немедленно решить за меня вопрос с «Атласом», не начинал раскладывать письмо по формулировкам и не требовал вернуться к проблеме ещё с трёх сторон. Увидел, что я снова мысленно застряла в расследовании, и просто вытащил оттуда на несколько минут. Мне это нравилось.

Я показала ему фотографию, которую сделала утром из окна, он рассказал про сорванную встречу с заказчиком, и оставшиеся минуты исчезли почти незаметно. Перед уходом Кирилл спросил, получится ли увидеться на выходных, и мы договорились списаться ближе к пятнице.

— Всё, беги спасать журналистику, — сказал он, снова притягивая меня к себе.

Я ответила на поцелуй, до последнего не желая его прекращать, забрала кофе и вышла из машины уже в заметно лучшем настроении.

До библиотеки было всего сто метров. И всё равно по дороге я успела подумать, насколько нелепо устроилась моя личная жизнь: от человека, с которым я действительно встречалась, приходилось возвращаться тайком к фиктивному парню.

— Нашёл под твоей папкой, — сказал Максим, заметив, как я уставилась на жёлтый маркер поверх новой распечатки.

Я хотела возразить, что там точно ничего не было, но посмотрела на маркер и решила не портить чудесное возвращение пропажи бессмысленным спором.

— Здесь даты из анкеты нового участника, — Максим подвинул ко мне распечатку. — Посмотри третью и пятую.

Я села, открыла файл и почти сразу увидела расхождение.

Следующие минут десять мы вообще не разговаривали. Максим сверял даты в таблице, я отмечала повторяющиеся формулировки в рассказах двух участников. За окном библиотеки темнело, за соседним столом кто-то тихо листал книгу, время от времени начинал шелестеть принтер.Страннее всего было то, что тишина не мешала. Раньше рядом с Максимом мне постоянно хотелось что-нибудь сказать — возразить, уточнить, доказать, что я тоже умею пользоваться календарём. Сейчас он сидел напротив, я знала, что через минуту получу от него очередной лист, и молчать рядом оказалось неожиданно нормально. Видимо, мы наконец научились работать вместе, не превращая каждую паузу в соревнование.

***

К среде легенда уже успела разойтись по курсу, а мы хотя бы научились не проваливать её при первом же любопытном взгляде.

Перед парами я зашла за кофе и только у стойки заметила, что передо мной стоят два стакана: мой капучино и американо без сахара. Максим меня не просил. Я вообще не собиралась покупать ему кофе — просто увидела американо в меню и заказала второй, не задумавшись. Подумаешь, запомнила, что человек пьёт. После пары недель совместной работы это называлось наблюдательностью, а не заботой. Очень удобно, когда для всего есть правильный термин.

Через десять минут стакан оказался рядом с его ноутбуком.

— Это мне? — спросил Максим, отрываясь от таблицы.

— Нет, Савельев. Я решила начать коллекционировать американо.

Максим посмотрел на стакан, потом на меня.

— Спасибо.

— Не привыкай, — я села напротив и открыла ноутбук.

Мы просидели в холле почти всю перемену, сверяя даты нового участника с материалами Даши. Вокруг постоянно кто-то проходил, хлопали двери аудиторий, с лестницы доносились голоса.

Алину с Настей я заметила первой. Они шли прямо к нам и уже смотрели с тем выражением, которое за последние два дня я научилась распознавать безошибочно. Очередная проверка наших отношений, будь они неладны.

Я закрыла свой ноутбук, поднялась и пересела на свободное место рядом с Максимом.

— Работаю, — тихо пояснила я, когда Максим повернул голову, и взяла его под руку.

— Мы остановились на двадцать третьем октября, — продолжил Максим, мельком посмотрев за моё плечо и сразу подвинув ноутбук ближе.

Вот уж человек, которому действительно не требовались репетиции. Ди Каприо, отдай Оскар, вот кому он нужен!

Алина с Настей подошли через несколько секунд.

— Не отвлекаем? — спросила Алина.

— Уже, — ответила я, улыбаясь.

Они остались поболтать. Настя жаловалась на контрольную, Алина пыталась выяснить, пойдём ли мы куда-нибудь в пятницу, а я время от времени ловила её взгляд на моей руке, всё ещё лежавшей на предплечье Максима.

На этот раз мне даже не приходилось вспоминать правила. Мы просто подхватывали друг друга: я придвинулась ближе, Максим не начал демонстративно отстраняться, и этого оказалось достаточно.

Когда девочки наконец ушли, я дождалась, пока они скроются за поворотом, и отпустила его руку.

— Кажется, поверили.

— Убедительно, — согласился Максим, снова разворачивая таблицу.

Я вернулась на своё место. Спектакль закончился — и пока это всё ещё было очень легко отличить от обычной жизни.

***

В четверг в аудитории не работало отопление.

Первые десять минут я ещё надеялась, что помещение прогреется от сорока человек и коллективной ненависти к первой паре. Через двадцать спрятала ладони в рукава свитера. К середине занятия ручка начала выскальзывать из пальцев. Максим сидел справа и продолжал делать записи с таким видом, будто температура в аудитории была чужой проблемой. Я растёрла ладони и попыталась дописать определение со слайда.

На колени лёг его пиджак.

— Надень, — сказал Максим вполголоса, не отвлекаясь от преподавателя.

Я посмотрела сначала на пиджак, потом на него. Под расстёгнутым воротом рубашки виднелась тёмная футболка.

— А ты?

— Я предусмотрел, что на дворе ноябрь.

Разумеется.

Я надела пиджак и подвернула слишком длинные рукава. Ткань ещё хранила тепло, возле воротника едва ощущался знакомый древесный запах, который я уже замечала на дне рождения.

Через пару минут пальцы снова начали слушаться.

На следующем слайде преподаватель зачем-то решил побить собственный рекорд скорости и переключил презентацию, когда я успела записать только половину. Я тихо выругалась. Максим ничего не сказал. Просто подвинул свою тетрадь ближе к краю стола, оставив страницу открытой. Я посмотрела на аккуратные строки, потом на него. Он уже записывал следующий слайд.

После пары большая часть группы сразу ушла. У нас до следующего занятия оставалось почти сорок минут, и мы решили остаться в аудитории: вечером новый участник «Старта» обещал прислать перечень сохранившихся файлов, а вопросы к нему всё ещё требовали правок.

Я продолжала сидеть в пиджаке Максима и перечитывала официальный ответ «Атласа», когда он поднялся.

— Ты куда? — спросила я.

— За кофе.

Он вернулся через несколько минут с американо для себя и бумажным стаканом, который поставил возле моего ноутбука.

— Я кофе не просила, — заметила я, снимая крышку.

Внутри оказался чай.

— Поэтому это не кофе.

— Ты сегодня решил превратиться в бабушку? — спросила я, поднимая глаза от стакана. Максим уже снова сидел над списком вопросов.

— Ты полпары грела руки дыханием. Я всё равно пошёл за кофе и взял тебе чай.

Вот и всё. Я ведь его не просила. Ни о пиджаке, ни о конспекте, ни о чае. И Максим ни разу не спросил, нужна ли мне помощь, — просто заметил три очевидные вещи и сделал то, что считал логичным.

Обычно подобная самостоятельность окружающих меня раздражала. Особенно когда начиналась с уверенности, что они лучше знают, что мне нужно. Но здесь разница была простой: Савельев ничего за меня не решал. Он положил пиджак на колени — я могла не надевать. Подвинул тетрадь — я могла не смотреть. Принёс чай — мог остаться нетронутым.

Видимо, поэтому беситься не получалось.

Эта мысль задержалась ненадолго. Потом я открыла письмо «Атласа» и вернулась к работе.

— Смотри, — сказала я через несколько минут, разворачивая ноутбук к Максиму. — Они везде отвечают в настоящем времени.

— Где? — спросил Максим, придвигаясь ближе к экрану.

— «Не является целью программы». «Не предполагает коммерческой занятости». Мы спрашивали, что происходило с участниками раньше, а они очень аккуратно рассказывают, как программа устроена сейчас.

— Хорошо заметила, — сказал Максим, перечитав абзац.

Я снова посмотрела на экран. Всего два слова, но прозвучали без привычного продолжения в духе «теперь надо проверить ещё вот это». Он просто признал, что я заметила важную деталь первой.

— Тогда, если архив подтвердит использование работы, ставим их ответ рядом со старыми документами, — сказала я.

— Если подтвердит, — напомнил Максим и вернулся к своим заметкам.

— Знаю.

Следующие несколько минут мы работали молча. В пустой аудитории слышались только редкие шаги за дверью, щелчки клавиш и шум батареи, которая продолжала делать вид, что имеет отношение к отоплению. Я допила чай и уже собиралась открыть следующий файл, когда дверь снова распахнулась. Алина заглянула внутрь. Она что, агент нашей пары?

— Вы ещё здесь?

Я подняла голову и сразу поймала её взгляд на пиджаке, а потом на Максиме.— Даже не начинай.

— Я вообще ничего не сказала, — Алина улыбнулась так широко, что это уже считалось высказыванием. — Просто завтра мы идём в Lumen. Вы с нами?

Максим продолжал смотреть в ноутбук.

— Кто «вы»? — спросила я, хотя прекрасно поняла.

— Ты и твой очень предусмотрительный молодой человек, — Алина кивнула на пиджак. — В девять. Я тебе напишу.

— Вот видишь, даже делать ничего не пришлось, — сказал Максим, когда дверь за Алиной закрылась.

Я опустила взгляд на его пиджак.

— Не обольщайся. Это отопление работает на нашу легенду.

— Наконец-то от него появилась польза, — отозвался Максим, возвращаясь к списку вопросов.

Я рассмеялась и снова открыла документ.

Сообщение от Алины пришло уже вечером.

Алина: Завтра в девять, Lumen. Ты будешь?

Следом:

И Савельева бери.

И сразу третье:

Мы вообще-то имеем право нормально познакомиться с твоим парнем

Я переслала Максиму скриншот.

Максим: Нет.

Я усмехнулась.

Я: Да пожалуйста. Но тогда к понедельнику всем придётся объяснять, почему наши великие отношения закончились на четвёртый день.

Максим: Скажем, что я занят.

Я уже набрала ответ, когда вспомнила воскресенье.

Я: Ты же сам сказал: «На людях я не собираюсь играть плохо»

Максим: Очень смешно.

Я: Мне тоже нравится.

Максим: Адрес пришлёшь.

Я отправила геолокацию Lumen и улыбнулась экрану.

Получилось. Первое официальное свидание с моим фиктивным парнем было назначено.

Оставалось предупредить настоящего.

Я позвонила Кириллу вечером. Написать было проще, но сообщение «завтра иду в клуб с Максимом изображать счастливую пару» выглядело подозрительно даже в моей голове.

Кирилл ответил сразу. На фоне играла музыка и кто-то разговаривал, но через несколько секунд стало тише.

— Не отвлекаю? — спросила я, забираясь с ногами на диван.

— Уже нет. Рассказывай.

Я объяснила про Алину, Lumen и внезапный интерес общественности к моей фиктивной личной жизни. Кирилл выслушал до конца, а потом рассмеялся.

— То есть у вас завтра выездное мероприятие?

— Практическая часть курса «как испортить одну фразу максимально надолго».

— Звучит насыщенно.

— Я просто не хочу, чтобы потом где-нибудь появилась фотография, а ты увидел её без контекста, — сказала я уже серьёзнее. — Поэтому предупреждаю заранее.

На несколько секунд в трубке осталась только музыка.

— Спасибо, что сказала, — ответил Кирилл. — Правда. Но ты же понимаешь, что мне не нужен отчёт о каждом вашем выходе в свет?

— Понимаю. Этот просто потенциально обречен на фотосессию.

Он усмехнулся.

— Лер, я знаю про вашу легенду. И я тебе верю.

От этих слов стало спокойно. Не потому, что я ждала разрешения — мне его действительно не требовалось. Просто хотелось, чтобы в этой истории хотя бы один человек не оказался случайно обманутым.

— Тогда в субботу увидимся нормально? — спросила я.

— Если меня снова не похитит работа. Я хочу показать тебе одно место, помнишь?

Помнила. Кирилл рассказывал про небольшой ресторан, куда давно собирался меня отвезти.

Мы ещё немного поговорили о выходных, его работе и фотографиях с новой камеры. Он потребовал не удалять кадр со своим подбородком, я пообещала подумать и отключилась только после второго предупреждения, что исторические документы уничтожать нельзя.

Я ещё несколько секунд сидела с телефоном в руке.

С Кириллом мы договорились на субботу. С Максимом — на пятницу. Только во втором случае свиданием это называлось исключительно для убедительности окружающих.

Всё было достаточно просто. Завтра мы с Савельевым несколько часов изображаем пару, в субботу я возвращаюсь к своей нормальной личной жизни, а после выходных — к расследованию.

Даже удивительно, насколько организованной могла стать катастрофа, если вовремя прописать правила.