Kitabı oxu: «Яга: не жили, не были»
Пролог
Деревня спала. Десяток домов, крытых почерневшей соломой, жались друг к другу, будто искали тепла. Ветер трепал мёртвого ворона, которого повесили на заборе от сглаза и худа ещё в прошлую луну.
С холма было видно всё. Чёрный конь стоял неподвижно, как вырезанный из угля. Ни пара из ноздрей, ни хруста удил.
На нём сидел всадник, закутанный в плащ. Ткань истлела по краям и свисала лохмотьями. Лица видно не было — капюшон скрывал даже тень.
Всадник замер. Конь стоял без дыхания. Время загустело, как простокваша.
Он резко развернулся. Беззвучно — только плащ взметнулся и опал. Копыта шли без следов в мокрой траве, но трава под ними пожухла и почернела, будто по ней провели раскалённым железом.
Всадник ускакал в темноту. Звук копыт ушёл в землю, как вода в песок.
Ветер стих. Ворон на заборе замер.
Ночную тишину разрезал крик — высокий, женский, нечеловеческий от горя. В крайнем доме вспыхнул свет. Хлопнула дверь. Залаяла собака и тут же замолкла, подавившись лаем. Из соседних домов начали выходить люди — заспанные, перепуганные, в накинутых на плечи тулупах. Они молча смотрели, как мать, простоволосая, босая, стоит на пороге и прижимает к груди свёрток.
Свёрток не дышал.
— Проснись, — шептала она. Голос был сухим. — Проснись. Ну проснись же.
Младенец не просыпался. Лицо его было спокойным, будто он просто уснул и забыл проснуться.
Старуха-повитуха пришла первой. Ей не нужно было спрашивать — она всё поняла, едва взглянула на мать. Медленно, тяжело она подняла глаза к холму. Холм был пуст. Только чёрная полоса выжженной травы тянулась через него, как шрам.
— Безликие, — сказала старуха. Голос её дрожал, и она перекрестилась — не Единым Светом, а старым знаком, который помнили только в этих болотах. — Вернулись.
Мать не слышала. Она всё шептала и шептала, баюкая мёртвого ребёнка.
У самого подножия Белой Стены чёрный всадник продолжал путь. Копыта его коня не оставляли следов, но трава за его спиной умирала.
Он знал: след найден. Она где-то там, на юге. Последняя. И он ехал за ней.
Глава 1 : Рыцарь земель
Пьяные выкрики и звон бокалов доносились из старого бара в забытом богом месте на окраине Белогорья.
Дверь трактира открылась со скрипом. И тут же звук утонул в гуле голосов. Внутри было людно, дымно и шумно. Пахло кислым пивом и мокрой шерстью — сладковатым и неприятным, как старые дрожжи. Сальные свечи на столах оплывали, роняя капли воска на столешницы.
Никто не обернулся на дверь.
Шаги простучали от порога к стойке — тяжёлые, размеренные, уверенные. Только вот человека, который их издавал, видно не было.
Бармен — грузный мужик с обожжённым левым ухом и коллекцией монет под стеклом на стене — тёр кружку и смотрел в огонь.
— Бармен, плесни-ка мне болотной.
Трактирщик оторвался от кружки, повёл глазом поверх стойки — никого. Пожал плечами и дальше продолжил своё дело.
— Оглох, что ли?
Голос прозвучал резче, ближе. Бармен наклонился. У самой стойки стоял карлик — ростом чуть выше пояса, в потрёпанном камзоле с чужого плеча и рыжих штанах, заплатанных на коленях. На поясе болтался кинжал в ножнах.
— Мальчик, — сказал бармен, наклоняясь. — Детям тут не место.
— Своему сыну будешь так говорить. — Карлик ловко взобрался на табурет, подпрыгнул, пододвигаясь к стойке. — А мне годков побольше, чем тебе.
Бармен смотрел на него, не мигая. Потом пожал плечами.
— Так-то лучше. — Коротышка уселся, свесив ноги.
— Деньги-то у тебя настоящие? Или маленькие, как ты?
— Настоящие. Только будут завтра. Когда заказ выполню.
Бармен не выдержал и хрипло засмеялся.
— Заказ? На кого? На крыс охотишься?
Карлик помолчал. Потом залез в карман и достал монету — квадратную, с дыркой посередине. Гуорская марка. Тяжёлая. Он бросил её на стойку, и она звякнула о дерево.
— Лучше крыс убивать, чем пойло наливать.
Бармен усмехнулся, но монету взял. Повертел в пальцах. Потом налил — мутная зеленоватая жидкость заплескалась в кружке.
— Ты из КикимОр, что ли?
— Человек я. — Он взял кружку обеими руками. Пил осторожно, маленькими глотками, как пьют дорогое вино, а не дешёвую болотную настойку. Поставив её обратно, почти пустую, прохрипел важно: — Охочусь на чуку.
— На чуку? — бармен, не поворачиваясь, осматривал бокал на чистоту.
— У меня специальный меч, даже есть. — Карлик похлопал по кинжалу.
Через несколько столов, за спиной карлика, сидели рыцари. Пятеро. В тёмных плащах с гербом Гуора — скрещённые молоты на фоне горы. Они были громкие, грузные, много пили и ещё больше смеялись. Один из них, самый молодой, с рыжей бородой и шрамом через левую бровь, допил и повернулся к стойке — за добавкой. Увидев карлика, резко отвернулся обратно.
— Мужики, — перебил он гогот, — а не тот ли это коротышка, что в нас камнями кидался? Когда мы в Выселки заезжали?
Все пятеро обернулись.
Карлик сидел, перебирал ногами и цедил своё пойло, болтая с барменом.
— Точно он, — подтвердил второй рыцарь, постарше, с седыми висками и сломанным носом. — Пойдём спросим.
Стулья отъехали с грохотом. Доспехи зазвенели. Пятеро встали и решительно двинулись к стойке.
— …и тут я ей говорю: не бойся, Шломо никому не позволит обижать беззащитных, — карлик поднёс кружку к губам.
Рыцарь со сломанным носом наклонился к нему вплотную. От него разило перегаром и луком.
— Неужто никому?
Шломо сделал большой глоток и поставил кружку, натянув улыбку во весь рот.
— Ах вот и мои товарищи уже пришли.
— А что же ты не подошёл поздороваться со своими друзьями? — Рыцарь ухватился за спинку табурета и резко развернул его вместе с карликом. Ноги Шломо болтались в воздухе, не доставая до пола.
— Да думаю: вам там и без меня весело, а я здесь посижу, выпью за ваше здоровье.
— За наше здоровье? — Рыцарь поднял его руками, как куклу. — Пошли с нами. Посидишь. Будешь по столу ходить и эль нам наливать.
Остальные заржали. Молодой с рыжей бородой хлопнул себя по колену.
— Да вы и без меня справитесь, — затараторил Шломо, болтая ногами в воздухе. — Друзья, уже поздно. Мне вообще пора уже, не утруждайтесь. Я тяжёлый, можете надорваться. Возраст.
Рыцарь замер.
— Ты что, меня старым назвал?
Он повернулся к остальным.
— Он меня старым назвал!
Все закивали. Молодой даже присвистнул. Бармен вздохнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Только не в баре. На улице, пожалуйста.
— Ну я тебе сейчас покажу. — Рыцарь двинулся к выходу. Остальные повалили следом, предвкушая развлечение. Шломо болтался в захвате, как тряпичная кукла, и продолжал тараторить что-то про свой возраст, про чуку, про монеты и про то, что он, вообще-то, рыцарь.
— Поставь карлика на место.
Голос прозвучал из самого дальнего угла.
Тихий, ровный, без угрозы. Но он перерезал гул, как нож - масло. В трактире вдруг стало тише. Сальные свечи на столах замигали.
Рыцарь замер. Медленно с недоверием, шагнул к дальнему углу. Свет туда еле доставал — только смутный силуэт. Девушка в плаще.
— А то что?
Силуэт поднялся. Вошёл в полосу света.
Она была молода — на вид лет двадцать, не больше. Юное лицо, худые плечи, тёмные глаза, которые казались почти чёрными в полумраке. Плащ на ней был старый, вытертый до серости. Левая рука висела вдоль тела — в чёрной перчатке.
— А то домой не найдёшь дорогу, — сказала она. — Ведь дождь идёт, трава растёт, а ты будешь блуждать, пока земля тебя не примет, а трава не забудет.
Рыцарь моргнул. Улыбка сползла с его лица — медленно, как мёд с ложки. Пальцы разжались.
Шломо шлёпнулся на пол.
Рыцари резко повернулись и пошли к выходу, захлопнув за собой дверь. Звуки от доспехов удалялись прочь от трактира.
Шломо, кряхтя, снова полез на табурет.
— Да ладно тебе, мелкая. Я бы и сам с ними разобрался.
Девушка прошла мимо.
— Они вернутся, — бросила она на пороге.
И вышла в ночь.
Шломо проводил её взглядом. Потом посмотрел на бармена. Бармен посмотрел на него.
— Что это было? — спросил бармен.
— Понятия не имею, — ответил Шломо. — Но я жив, а это уже кое-что.
Он быстро допил, слез с табурета и направился к двери.
— Ты куда? — спросил бармен.
— Меня ждёт охота. Некогда мне. Некогда.
На улице было тихо. Деревня спала — ни огонька, ни звука, только ветер гулял по пустым улицам. Луна висела низко, и от неё было больше холода, чем света.
Шломо шёл по улице с кинжалом в руке, размахивая им в воздухе, выписывая восьмёрки.
— Я рыцарь Шломо! Рыцарь дорог… Нет, дорог — глупо. Я рыцарь земель!
Сзади в отдалении, залаяли собаки. Замелькали факелы. Послышались крики:
— Ищите его! Тому, кто найдёт, пятьдесят монет! Можно не живым!
— Ой-ё.
Шломо припустил. Едва не упав на мокрой траве, выругался и побежал быстрее. Сзади — топот, звон доспехов, лай. Факелы плясали в темноте, как злые духи.
— Он здесь! Лови! Не уйдёшь!
Свернув в густую рощу, лес подхватил его — мокрые ветки хлестнули по лицу, корни подвернулись под ноги. Карлик бежал, запыхавшись, и воздух вырывался из лёгких с хрипом. Крики преследователей доносились то слева, то справа — его окружали. Впереди открылся овраг — Шломо, не думая, прыгнул.
Кубарем покатился по склону. Ветки царапали лицо, трава забивалась за воротник. Он больно ударился плечом о корень, перевернулся ещё раз и, наконец, замер на дне оврага.
Перед ним стояла брошенная карета.
Старая, тёмная, без гербов.
Шломо оглянулся. Сверху у края оврага, мелькали факелы. Слышались голоса:
— Где он?
— К оврагу побежал!
Маленький человек рванул к дверце кареты и ввалился внутрь.
— Здесь карета.
— Старая. Смотри, чья она?
— Не знаю. Открывай.
Дверца распахнулась. Рыцарь заглянул внутрь — и ничего не увидел. Пусто.
— Дальше в лес побежал, — бросил он захлопывая. — Трус поганый.
Шломо открыл глаза выдохнув. А потом поднял голову.
Это была не карета.
Он лежал на деревянном полу в комнате. Бревенчатые стены. Низкий потолок. Полки, уставленные книгами и склянками — тёмное стекло, мутные жидкости, пучки сушёных трав, подвешенные к балкам. В углу — чан с водой, от которого шёл пар. В центре — камин, в котором горел огонь.
А перед огнём в кресле сидела та самая девушка.
Только теперь капюшон был откинут. Чёрные волосы рассыпа́лись по плечам, и в них у самого виска, серебрилась белая прядь. Левая рука лежала на подлокотнике — без перчатки. Костяная. Пальцы длинные, изящные, но под тонкой, как пергамент, кожей угадывалась кость, и она светилась — тусклым лунным светом, едва заметным в отблесках пламени.
— Ягааа, — протянул медленно Шломо.
Рука дёрнулась к кинжалу.
— Ты меня сожрёшь?
— Говорят, КикимОры невкусные, — ответила она не оборачиваясь.
— Да человек я! Человек.
Он убрал руку с кинжала. Поднялся на ноги. Огляделся. Комната была маленькой, но уютной — всё под рукой, всё на своих местах. На полках стояли не только склянки, но и книги — старые, в кожаных переплётах, с выцветшими корешками. Над камином висела связка сушёных цветов. У стены в углу стояло зеркало в тяжёлой раме.
Шломо сделал пару шагов. Половицы не скрипели. Он одобрительно покивал.
— У тебя тут уютно. Места много. — Он задрал голову, оглядывая балки. — Темновато, конечно. Но мне нравится.
Девушка встала и пройдя в другой конец комнаты, повесила плащ на крюк.
Шломо уже стоял у камина и трогал огонь — осторожно, одним пальцем и тут же отдёрнул руку.
— А он настоящий! И обжигается!
— Сейчас стражники уйдут — и ты свободен.
— Как это «свободен»? — Шломо повернулся всем телом. — Туда? Ночью? В лес? Я, конечно, рыцарь земель, но не ночных.
— Рыцарь земель? — она нахмурилась. — Каких же?
Шломо уже был у шкафа. Скрипнув дверцей, приоткрыл створку и смотрел внутрь.
— Спокойных. Тихих. Безопасных. — Шломо замер. На полке стоял горшочек, а в нём что-то аппетитно пахло. — А можно у тебя съесть вон тот прелестный мундир?
Она посмотрела на него. Взгляд был долгий, оценивающий.
— Бери.
Шломо уплетал за обе щеки, урча, как кот. Мора сидела у огня и молча смотрела на пламя. В камине потрескивали дрова.
— Я не знал, что Яги так вкусно готовят, — проговорил Шломо с набитым ртом. — И вообще, не знал, что вы ещё остались.
— Нет нас, — сказала она ровно. — Я последняя в роду.
Шломо перестал жевать. Проглотил.
— Жаль. Очень жаль. — Он помолчал. — А я думал, один такой.
Она подняла на него глаза.
— Что — такой?
— Без рода, — он пожал плечами.
Мора молчала. Долго.
— Ешь, — сказала она наконец и легла на кровать, закрыв глаза.
Шломо доел, облизал пальцы и устроился на полу у камина, поджав ноги. В камине догорало полено. Тени на стенах дрожали.
— А как ты прогнала этих вурдалаков? — не успокаивался карлик.
— Заговорила их. Но ты же видел, что они с Гуора. На них магия не действуют, а если и получается, то на очень маленькое время.
— Ладно, — продолжила девушка, не открывая глаз. — Завтра рассветёт — пойдёшь по своей спокойной, тихой земле.
Шломо помолчал. Потом встал. Шаги его простучали по половицам — туда-сюда.
— Я тут подумал, — раздалось над самым её ухом.
Она открыла глаза.
— Здесь как-то спокойнее, чем снаружи. Тебе наверняка нужен попутчик. Одной-то скучно. Доеду с тобой до следующей деревни. Там стражников нет.
— Я даже не знаю, как тебя зовут, — сказала она.
— Шломо! Рыцарь земель! — карлик поставил руки в бока, подняв грудь как можно выше.
— Угу. Спокойных, — она поджала губы и закатила глаза.
— А тебя как?
Яга немного замешкалась с ответом, но всё же решилась — Мора.
Пауза. Шломо покрутил имя на языке, пробуя его на вкус.
— Мда.
— Что значит «мда»?
Шломо сел обратно к камину, поджав ноги, и глядел в огонь. — Просто грубое имя для тебя. Мо-о-ора. — Он развёл руками. — Ты слишком хрупкая для такого, но ничего, есть имена и похуже. У меня был дядя, так у него вообще имя было…
— Давай спать, — перебила Мора и отвернулась к стене.
Шломо смотрел то на её спину, то на огонь.
— Знаешь, если меня поймают рыцари, — заговорил он, и голос его стал тише, серьёзнее, — я себя знаю. Однажды меня взяли в плен. Я им ничего не сказал. Первые пару минут. А потом выдал всё как на духу. У меня слаборечье. Спросят: «А как ты, Шломо, спрятался?» А мне что говорить? Сразу проговорюсь про карету и Ягу.
Мора повернулась к нему. Посмотрела на него. Он уже лежал на полу перед камином, подложив руку под голову, и смотрел в огонь.
— Я тебя спасла, — сказала она, — а ты, значит, так.
— Мы в ответе за тех, кого приручили. — Шломо зевнул. — А как карета завтра поедет без лошадей?
— Никак не поедет. — Мора резко отвернулась, плюхнувшись набок. — У меня здесь дело, — буркнула она. В ответ было только потрескивание огня и храп Шломо.
Глава 2 : Утопленник
Шломо проснулся оттого, что в камине умерло последнее полено. Холод, всю ночь терпеливо ждавший у порога, тут же просочился сквозь половицы и впился в левую ягодицу.
— Ай! — сказал он вслух и открыл глаза.
Над ним плыл потолок. Бревенчатые балки, тёмные от времени и копоти.
— Значит, не приснилось, — пробормотал Шломо.
Мора уже не спала. Она сидела у грубо сколоченного стола, спиной к нему — прямая, как клинок, который забыли вложить в ножны. Её руки двигались над сумкой: она укладывала туда свёртки с травами, полоски выделанной кожи, маленький костяной нож. Каждое движение было точным, выверенным, без единого лишнего звука.
Шломо проводил её спину долгим, изучающим взглядом.
— Яги вообще спят? — прохрипел он. Собственный голос показался ему чужим — скрипучим, как несмазанная петля. — Или висишь в углу, как летучая мышь? Только мыши хотя бы пищат. А ты — тишина с длинными волосами
Мора не обернулась. Её руки продолжали двигаться — свёрток, кожа, нить. Узел. Следующий.
— Доброе утро, — сказала она ровно.
Шломо сел. Вернее, попытался. Правая рука затекла и подломилась, — и тут же с размаху приложился макушкой о край стола. Не того, за которым сидела Мора, а низенького, прикроватного.
— Твою ж!..
Он потёр макушку, глядя на стол с личной обидой.
— Ты специально? У тебя тут всё для великанов, а не для гостей! Полки — не дотянуться. Стулья — не залезть. Стол — и тот норовит убить.
— Ты не гость, — сказала Мора не оборачиваясь.
Шломо наконец поднялся — А Поесть есть?
Она кивнула на шкаф, темневший в углу.
Шломо прошлёпал по половицам...
Он распахнул створку шкафа. Пахнуло деревом и сухой лавандой. На полке — хлеб, чёрный, с растрескавшейся коркой. Сыр с капельками влаги на срезе. Полоска вяленого мяса, тёмная, блестящая, твёрдая, как старая подошва.
— Знаешь, — сказал он, вгрызаясь в мясо и роняя крошки на грудь, — в приличных домах гостям подают завтрак. На подносе. С цветочком и салфеточкой.
— Ты не гость.
— Да, ты уже говорила. Между прочим, маленькие люди тоже хотят салфеточку с цветочком.
Дожёвывая мясо, он подошёл к кувшину с водой, стоявшему на лавке у стены. Зачерпнул горсть, плеснул в лицо — и тут же взвизгнул:
— Ледяная! У вас тут что, лето только снаружи?!
— Это талая вода. Из погреба.
— А предупредить?
— Так ты не спрашивал.
— Я не думал, что умывание — это испытание! — Он вытер лицо подолом рубахи. — Всё. Я готов. Почти живой. Относительно бодрый.
Он повернулся к Море. Она как раз затягивала последний ремешок на сумке. Шломо набрал воздуха в грудь — и выпалил:
— Ну что. Поехали в деревню, где нет этих рыцарей?
Мора затянула ремешок. Резко. С сухим щелчком.
— Мы никуда не едем.
Кусок мяса застрял у него в горле. Он прокашлялся.
— Как это — В каком смысле? Я что, по-твоему, гриб, тут стоять?
— Я говорила тебе вчера. У меня здесь дело.
— Ох, беда бедовая, — он всплеснул руками. — Ну ты иди, работай. А я тут посижу. Камин посторожу. Мне не привыкать — я как-то три дня просидел в бочке, и ничего, жив остался.
— Карета становится домом, только когда я внутри. Без меня это просто повозка.
— Можешь остаться в лесу, подождать меня
— В лесу? — Шломо оглянулся на дверь. — Там же... деревья. И звери. И всякое... что ест таких, как я. На завтрак. Без цветочка и салфеточки.
Мора поднялась. Плащ выпрямился, открывая тёмную одежду. Она была не худой — поджарой, как волчица зимой.
— Тогда идёшь со мной.
Шломо открыл рот, вздохнув — глубоко, от диафрагмы, так что плечи подпрыгнули.
— Ладно. Твоя взяла, костяная. Но мне нужно прикрытие, вдруг рыцарей встретим.
Он заметил на краю сундука детское платье. Выцветшее, с вышивкой по подолу — красные петухи клевали синие цветы. Шломо взял его в руки. Подозрительно повертел.
— Чьё? Твоё? Ты в детстве была... мелкой?
Мора молчала.
— Ладно. Не хочешь — не говори. Но если я превращусь в тыкву, это будет на твоей совести.
Он натянул платье через голову. Рукава тут же взбунтовались — левый вывернулся наизнанку, правый застрял где-то на уровне уха. Ткань облепила лицо, мир исчез. Шломо закружился на месте, дёргаясь и чертыхаясь:
— Всё! Я умер! Меня съело платье! Скажи моей маме, что я... — он споткнулся о собственный башмак и рухнул на пол. — Ай!
Из кучи ткани высунулась взлохмаченная голова. Глаза Шломо сверкали праведным гневом.
— Это было покушение. Платье пыталось меня убить.
Он выпростал руки, одёрнул подол и встал. Платье сияло на нём, как на огородном пугале, — криво, косо, левое плечо сползло, подол волочился по полу, петухи на вышивке выглядели пьяными.
Шломо упёр руки в бока, выпятил челюсть, скосил глаза и сделал книксен. Получилось что-то среднее между реверансом и падением.
— Я твоя сестрёнка. Бедовая девка.
Мора обернулась. Её взгляд медленно пропутешествовал от растрёпанной головы до ботинок, торчащих из-под подола.
— Все же догадаются — Сказала Мора, накидывая капюшон на голову.
— Ошибаешься. — Шломо скорчил рожу — такую, что петухи на вышивке, казалось, зажмурились. — Я буду очень страшной девочкой. Такой, что никто не захочет всматриваться. Будут отводить взгляд
Он сделал шаг к двери, наступил на подол и чуть не упал снова. Устоял чудом. Гордо вскинул голову:
— Ну? Чего ждём? У тебя там работа. Идём спасать кого-нибудь.
Мора открыла дверь кареты, и в проём хлынул лес — целая вселенная запахов: нагретая хвоя, влажный мох.
Шломо спрыгнул на землю, подобрав подол, и тут же провалился ботинком во что-то мягкое и мокрое. Гриб.
— Прекрасно, — сказал он, вытирая ногу о траву. — День начался с гриба. Это точно знак.
— Я не знала, что КикимОры суеверные? спросила Мора, идя впереди.
— Да человек я — Шломо засеменил за Морой.
Солнце пробивалось сквозь кроны косыми золотыми столбами. Шломо, подобрав подол, шёл за Морой, перепрыгивая через корни. Платье цеплялось за кусты, петухи на подоле клевали придорожную крапиву, а сам Шломо трижды споткнулся и один раз чуть не улетел в овраг, который умело притворился кучей листвы.
— Тут что, лес или полоса препятствий? — пропыхтел он, выдёргивая подол из колючек. — Корни — раз. Ямы — два. Паутина, между прочим, — три. Я её ртом снял.
— Ты сам хотел идти, — бросила Мора через плечо.
— Я хотел идти своей дорогой. А это не дорога, а заговор против маленьких людей. Здесь даже муравьи — и те выше меня.
Она не ответила. Только чуть замедлила шаг. Самую малость. Но Шломо заметил.
Лес вокруг них менялся. Сперва это было незаметно — просто деревья, просто мох. Но чем дальше они уходили от каретты, тем влажнее становился воздух и тем тише пели птицы. Сперва исчезли зяблики. Потом замолчала зарянка. Тишина нарастала, как вода в трюме.
— А где лошади? — спросил Шломо, просто чтобы разбить эту тишину.
— Гуляют
— Как это — гуляют? Ты их отпускаешь? Как собак?
— Они прячутся от людских глаз. Когда я позову — вернутся.
— А если не вернутся? Что, если они встретят дикую кобылицу и решат, что ведьма — это, знаешь ли, не предел мечтаний?
— Они вернутся.
В её голосе не было сомнения. Только констатация факта — твёрдого, как земля под ногами. Шломо хотел спросить, что именно мешает лошадям мечтать о свободе, но тут лес кончился.
Деревья отступили в стороны, как расступившаяся толпа, и впереди, за полосой кустов шиповника и крапивы, открылся край деревни.
Шломо замер на краю поляны, подобрал подол и огляделся. Десяток домов. Крыши просели, кое-где из труб поднимался дым — ленивый, серый. Дома спускались к болоту уступами. Над тёмной, маслянисто поблескивающей водой поднимался туман, густой и белёсый.
Пахло тиной, мокрой землёй и чем-то сладковатым — гниющими цветами, стоячей водой, разложением. Шломо поморщился
— Мне это не нравится, — сказал Шломо.
— Тебе никогда ничего не нравится.
— Ошибаешься. Мне нравится сыр. Мне нравится, когда за мной не гонятся. И мне очень нравится, когда деревни звучат как деревни, а не как склепы.
Мора остановилась, оглядела околицу. Её ноздри чуть дрогнули — она тоже что-то почуяла.
— Идём, — сказала она. — Нас ждут.
— Вот скажи мне, — проговорил он, понизив голос, — у вас, ведьм, есть что-то вроде... профессионального нюха? Ты заходишь в деревню и такая: ага, здесь мертвец, тут проклятье, а вон там творог прокис?
— Творог здесь не прокис, — ответила Мора не оборачиваясь. — Его здесь нет. У коров молоко пропало месяц назад.
— Это ты так... поняла? По запаху?
— По тому, что у околицы стоит пустой хлев. И из него не пахнет навозом. Уже месяц.
Шломо принюхался. Действительно. Навоза не пахло. Вообще. Только тина
И они двинулись к околице, где играли дети.
Трое. Босые, чумазые, в длинных рубахах не по росту. Они перекатывали друг другу тряпичный мяч, и тот падал на землю с глухим, безжизненным стуком — не «плюх», а «шмяк», будто внутри у него был песок, а не тряпьё. Дети не кричали. Не смеялись. Один поднимал мяч, катил обратно, второй ловил, и так — монотонно, как заведённые.
Когда Мора и Шломо поравнялись с колодцем, самый младший из детей — девочка лет шести, с косичками, перевязанными серой бечёвкой, — подняла голову. Её глаза расширились. Она не закричала. Не побежала. Просто попятилась, спряталась за сруб колодца и выглядывала оттуда — не из любопытства, а из страха. Так прячутся от грозы.
Двое других — мальчишки постарше — замерли с мячом в руках. Старший, с облупленным носом, хмуро посмотрел на Мору и сплюнул через плечо. Не на землю — именно через левое плечо, туда, где, по поверьям, стоит нечистый. Жест был машинальным, заученным. Так их научили взрослые.
— Привет, дети! — радостно оскалился Шломо. — Какие вы все... тихие. Играете? Мячик катаете? Это хорошо. Мы с сестрёнкой тут... э-э... грибы собираем. Идём, сестрёнка?
Он дёрнул Мору за край плаща. Та не двинулась. Она смотрела на детей — спокойно, без улыбки, но и без угрозы. Просто смотрела. Девочка за колодцем всхлипнула. Старший мальчик опустил глаза и пробормотал что-то.
— Ты их пугаешь, — шепнул Шломо.
— Я ничего не делаю.
— Вот именно. Ты просто стоишь. И они уже готовы закопаться в землю.
— Это не я их напугала. Это болото.
Мора отвернулась от колодца и пошла дальше, к крайнему дому. Шломо потрусил следом, на прощание состроив детям рожу — не злую, скорее ободряющую. Девочка спряталась обратно за сруб.
— Прекрасно, — бормотал он себе под нос. — Меня боялись стражи, меня боялась одна вдова в Пятиречье. Но чтобы дети... Это у меня впервые.
— Ты в платье, — напомнила Мора.
— А. Точно. Может, в этом дело?
— Нет. Они смотрели больше на меня.
— Ну... ты тоже не подарок. Извини за честность.
У крайнего дома их уже ждали.
Дом был самым больши́м в деревне, но и самым приземистым — врос в землю по самые окна, будто его вдавила чья-то тяжёлая ладонь. Крыльцо покосилось. Над притолокой, прямо над дверью, был воткнут старый ржавый нож — лезвием вверх, в дерево. Оберег. Чтобы покойник не переступил порог. Рядом висел пучок рябины, уже пожухлый, но всё ещё красный.
— Нож в двери, — заметил Шломо. — Гостеприимно.
— Это не нам-Ответила Мора, подходя к дому.
Женщина стояла на пороге, одной рукой держась за косяк. Лет сорока, но выглядела старше: худое лицо, заострившиеся локти и ключицы, проступающие из-под выцветшего сарафана. Тёмные круги под глазами были такими глубокими, что казались впадинами. Она вытирала руки о передник — машинально, раз за разом, хотя руки были уже сухими.
Шломо заметил ещё кое-что. Её губы шевелились. Беззвучно.
Она смотрела на Мору.
— Ты Яга? — голос у неё был сиплый, как у человека, который долго молчал или долго кричал.
— Да.
Вдова выдохнула — судорожно, будто ей только что вернули воздух. Плечи опустились, руки замерли на переднике.
— Мне сказали... Сказали, ты поможешь. Я уже не знаю, к кому идти. Бабка-повитуха от меня шарахается. Священник говорит: молись. А я месяц молюсь. Месяц.
Мора окинула взглядом дверь, нож в притолоке, пучок рябины.
— Рябина старая. Её надо менять каждую неделю. Эта висит уже три. Нож хороший, но он не поможет, если ты сама его зовёшь. И второе блюдце у печи — тоже не поможет.
Вдова вздрогнула.
— Я не зову. Я... я не хочу, чтобы он приходил.
— Но ты его ждёшь.
Это был не вопрос. Вдова опустила глаза. Её пальцы снова затеребили передник — закручивали ткань в жгут, отпускали, закручивали снова.
— Проходите, — сказала она и отступила вглубь дома.
Мора шагнула через порог. Шломо — за ней, подобрав подол и на всякий случай пригнувшись. Когда он проходил мимо ножа, ему показалось, что лезвие чуть дрогнуло. Но он не был уверен. Может, просто сквозняк.
Дверь закрылась с глухим, всасывающим звуком. Шломо вздрогнул, но промолчал. Он уже начинал привыкать к тому, что в присутствии Моры предметы иногда ведут себя... самостоятельно.
Внутри было темно. Окна занавешены плотной тканью в два слоя.
Шломо тем временем шарил глазами по комнате — по привычке человека, который всегда ищет, чем поживиться и куда сбежать. Взгляд зацепился за угол у печи. Там на низенькой скамеечке, лежала тряпичная кукла. Простая — мочало да лоскут, вместо глаз — две чёрные бусины. Сидела она не как брошенная, а как посаженная. Ровно. Лицом к столу.
— Детей, значит, нет, — сказал Шломо.
Вдова вздрогнула. Быстро, как от холода.
— Был, — сказала она. — Один.
И так сжала передник, что побелели костяшки.
Шломо продолжал разглядывать комнату. Чисто, но бедно. Стол, две лавки, печь с потрескавшимся боком. На столе — две тарелки: одна пустая, вылизанная до блеска, во второй — застывшая молочная каша серой коркой. У печи стоял пустой стул, на спинке висела сложенная мужская рубаха.
В красном углу стояла маленькая деревянная фигурка — грубо вырезанный старичок с бородой из пакли, в островерхой шапке. Перед ним на глиняном блюдце белело молоко.
— А этот чего? Родственник? — Шломо кивнул на фигурку. — Молоко ему. А мне, между прочим, никто молока не предлагал.
— Домовой брат, — сказала Мора. — Дух очага. Его кормят, чтобы не серчал.
— Ага. А если я его не покормлю, он мне носки сожрёт?
— Он тебя сожрёт. Вместе с носками.
Шломо отступил от фигурки на шаг.
— Только не вздумай его кормить, — добавила Мора, уже отвернувшись, глядя на вдову. — Из блюдца — можно. Из рук — нельзя.
— Это почему? — Шломо ковырял в ухе.
— Потому что тогда он не домовой. Тогда он должник. Ты его нанял, он тебе должен. И он это запомнит.
— Ага, — сказал Шломо не слушая. Рассматривая краюху хлеба лежащую на столе.— Понял. Не кормить.
Вдова всё это время стояла у порога, прижавшись спиной к двери. Мора повернулась к ней.
— Рассказывай.
Вдова опустилась на лавку. Руки легли на стол ладонями вверх, как пустые чаши. Она долго молчала, и Шломо уже хотел было вставить что-нибудь — но Мора стояла неподвижно и ждала. И он промолчал.
— Он был хорошим мужем, — сказала вдова наконец. Голос её звучал глухо, будто из-под воды — Не пил. Не гулял. Руки у него были — во, как две лопаты. Он этими руками дом построил. Сам. От фундамента до конька.
Она замолчала, разглядывая свои ладони, будто видела в них что-то, чего не видели другие.
— Он смеялся редко, но если смеялся — стены дрожали. Помню, на ярмарке в Нижних Топях КикимОр ему погадать предложил, а он говорит: «Я свою судьбу вот этими руками выстрогал, сынок, отойди». И ведь правду сказал. Всё, что у нас было, — его рук дело. Стол этот. Печь. Крыша над головой.
Вдова сглотнула. Руки её замерли на столе.
— В тот день он пошёл проверять верши на болоте. Тело нашли не сразу. Четыре дня искали. Я эти четыре дня... — она замолчала, подыскивая слово, — я их не помню. Как будто меня само́й не было.
Она подняла глаза на Мору. В них стояли слёзы.
— Похоронили по обряду. Всё честь по чести. Отпевали. Священник сказал: упокоился. Но он не упокоился. Каждую ночь приходит. Стоит у окна. Мокрый. Смотрит. И стучит. Я не сплю уже месяц. Я думала — он злится. Я думала — он пришёл за мной.
Она всхлипнула.
— А теперь я думаю: он просто не может уйти. Потому что я его не отпустила. Я всё ещё жду его. Каждый вечер ставлю вторую тарелку. Каждое утро вешаю его рубаху у печи. Я разговариваю с его кольцом.
Она разжала кулак. На ладони лежал простой золотой ободок, стёртый на внутренней стороне.
— Забери его, — прошептала она. — Отпусти. Пусть он уйдёт. Я больше не могу.
Мора взяла кольцо. Оно было тёплым.
— Ты уверена? — спросила она. — Если я проведу обряд, он уйдёт навсегда. Ты больше никогда его не увидишь.
Вдова закрыла лицо руками. Плечи её задрожали.
— Да, — выдохнула она. — Я готова.
До заката было ещё далеко. Они нашли место у воды: старый перевёрнутый чёлн, наполовину вросший в землю, поросший мхом и мелкими жёлтыми цветами, названия которых Шломо не знал. Он скинул платье, плюхнулся на тёплое дерево, свесил босые ноги и принялся обмахиваться лопухом.
Мора сидела рядом на корточках. Перед ней на траве уже лежали три чёрные свечи, костяной нож и пучок сухой травы, перевязанный красной нитью. Она раскладывала их медленно, ритуально — каждую вещь на своё место, как на невидимом алтаре. Пальцы двигались беззвучно, точно, будто она делала это сотню раз.
Шломо наблюдал за ней краем глаза. Потом не выдержал.
— Ну что, ведьма. Справишься?
Мора поправила свечу, сдвинула на волосок левее.
— Я думаю, справлюсь.
Тишина. Шломо перестал махать лопухом.
— Что значит — «думаю»? — переспросил он медленно. — Ты что, ни разу этого не делала?
— Нет, конечно. — Мора пожала плечом, не поднимая глаз. — Всегда всё бывает в первый раз.
Шломо вскочил с чёлна так резко, что лопух улетел в болото. Тот покружился на воде и медленно поплыл к трясине.
— Я хочу обратно в карету! — запричитал он, всплеснув руками. — В карету! Там тепло! Там сухо! Там нет мокрых мужиков и ведьм-самоучек!
Мора тем временем продолжала раскладывать предметы на траве, каждый на своё место, как на невидимом алтаре. Даже не обернулась.
— Всё будет хорошо, — сказала она ровно.
— Хорошо?! — Шломо подскочил к ней и встал над душой, уперев руки в бока. — Ты никогда не делала обряд, ты сидишь тут, раскладываешь палочки-свечки, такая вся из себя, а сама...
— Это как в таверну зайти с рыцарями, в которых ты камни кидал.
Шломо осёкся. Нахмурился. Лицо его сморщилось, как сушёное яблоко.
— Они обрызгали меня. Проехали мимо на лошадях, окатили грязью из лужи, и даже не извинились. Ну я и стал кидаться камнями. Как-то даже метко, чего сам не ожидал. Попал по ним несколько раз. — Он вздохнул. — А потом бежал. Очень быстро. У меня талант.
— Вот видишь. — Мора наконец подняла глаза. — Тогда ты не знал, чем кончится. Но ты бросил камень. И попал. И здесь — то же самое.
— Здесь не то же самое! — Шломо снова всплеснул руками. — Там были рыцари. Живые. С ними можно договориться. Или спрятаться в бочку. А здесь — мертвец! Мокрый! Который приходит каждую ночь и смотрит! И ты говоришь мне: «Всё будет хорошо»?!
— Ты боишься, — сказала Мора спокойно. — Тебя можно понять.
— Я не боюсь! Я в ужасе! Это разные вещи! — Он забегал туда-сюда по берегу, утаптывая мох. — Ты вообще не умеешь успокаивать! Ох, беда бедовая... Угораздило же идти изгонять духа с ведьмой-самоучкой!
— Шломо.
— Что — Шломо?! Шломо хочет жить! Шломо ещё даже не обедал толком! Шломо...
— Шломо. — Она поднялась, отряхнула траву с колен. — Посмотри на меня.
Он остановился. Повернулся. Она стояла над ним — высокая, прямая, — и на фоне болотного тумана казалась вырезанной из тёмного дерева.
Не паникуй раньше времени. Обычно эти духи безобидные. Он скучает по своей жене и не может быть без неё даже по ту сторону.
— Безобидные? — Шломо недоверчиво прищурился. — Мокрый мужик, который стоит у окна и стучит, — это, по-твоему, безобидный?
— Он просто любит её.
Шломо постоял, подышал, потоптался на месте. Потом плюхнулся обратно на чёлн и буркнул:
— Ладно, — прохрипел он, отводя глаза. — Давай просто... сделаем это. Изгоним мокрого. Пока он нас всех тут не залюбил до смерти и доедем уже наконец до другой деревни, чтобы мог пойти своей дорогой.
Мора кивнула. Солнце коснулось верхушек сосен.
— Пора, — сказала она.
Шломо натянул платье, одёрнул подол и засеменил следом.
Когда они вернулись к дому вдовы, деревня замерла — ни огня, ни голоса, только туман, крадущийся вдоль плетней. Небо над болотом наливалось угольно-серым, и туман, что весь день прятался в низинах, поднялся в полный рост.
Вдова сидела у стола в той же позе, что и днём.
Мора достала из сумки три чёрные свечи — тонкие, витые, пахнущие воском и чем-то горьким, как полынь. Она поставила их в ряд на стол. Зажгла одну от другой — медленно, давая каждому фитилю разгореться ровным, уверенным пламенем. Огонь был не жёлтым — белым, почти лунным. После положила кольцо между ними.
Шломо наблюдал за этим из угла, куда его загнала неловкость. Он всё ещё мялся у косяка, делая вид, что он — предмет интерьера. Но глаза его бегали по комнате и, как всегда, зацепились за съестное. На столе, рядом с тарелкой застывшей каши, лежала краюха чёрного хлеба — та самая, которую он заметил ещё днём. Пока Мора была занята свечами, а вдова неотрывно смотрела на кольцо, Шломо бесшумно, как кот, скользнул к столу, сгрёб краюху и сунул за пазуху. Жест был машинальным — он всегда таскал еду про запас, потому что жизнь научила: никогда не знаешь, когда поешь в следующий раз. Платье скрыло добычу.
Мора обернулась. Шломо уже стоял у двери с самым невинным видом.
— Теперь слушайте, — сказала Мора. Голос её был низким и ровным, но в нём появилась тяжесть, которой не было днём. — Обряд начнётся, когда я коснусь стекла. До этого — ни звука. После этого — тоже ни звука. Ты, — Яга посмотрела на вдову, — сиди у печи и молчи. Что бы ты ни увидела. Если закричишь — порог сломается. Ну а ты, — она перевела взгляд на Шломо, — стоишь у двери и молчишь. Не шутишь. Не комментируешь. Не дышишь громко.
— Я вообще дышать перестану, — заверил Шломо. — У меня опыт. Я как-то притворялся мёртвым три часа. Даже мухи поверили.
— Шломо.
— Молчу. Уже молчу.
Мора указала на свечи.
— Их три. Пока они горят ровно — дух спокоен. Он слушает. Он принимает обряд. Если пламя заколеблется — он начинает гневаться. Если погаснет одна свеча — он пытается прорваться. Если погаснут две — он уже на пороге. — Она помолчала. — Если погаснут все три — он вышел из Нави в Явь. Порог сломан. Я его больше не удержу.
— А если... — Шломо сглотнул. — Если кто-то другой его удержит?
Мора посмотрела на него. Долго.
— Тогда, — сказала она, — я буду очень удивлена.
Вдова кивнула, не отрывая глаз от свечей. Шломо сглотнул и кивнул тоже.
Мора села у окна, положив левую руку на подоконник, и стала ждать.
В полночь он пришёл.
Стекло запотело. Медленно, изнутри, будто кто-то дышал на него с той стороны. Капля побежала вниз. За ней вторая. Третья.
Потом за стеклом проступила фигура.
Высокая. Плечи широкие, как у человека, который всю жизнь таскал брёвна. Руки длинные, чуть длиннее, чем должны быть у живого. Одежда обвисла тёмными складками — тяжёлая, мокрая, прилипшая к телу. Там, где она касалась подоконника, оставалась вода. Много воды. Она стекала по раме и капала на пол.
Вдова зажала рот рукой. Глаза её расширились, но она не издала ни звука. Свечи горели ровно — три белых лепестка, не дрогнувших в неподвижном воздухе.
Мора поднялась. Медленно. Стянула левую перчатку. Костяные пальцы засветились — тускло, молочно, как гнилушка в темноте. Она подняла руку и коснулась стекла.
И по стеклу побежал иней. От точки касания в стороны брызнули ледяные узоры. Стекло запело тонким, едва слышным звоном.
— Три порога между нами: Первый — плоть, что стала илом. Второй — имя, что забыто. Третий — кольцо, что снято с пальца
Заклинание ложилось, как лёд на воду. Стекло пело. Свечи горели ровно.
Вдалеке, у дальнего окна, стал приближаться второй силуэт
Шломо заметил его первым. Маленькая фигура. Почти ребёнок. Он двигался не так, как первый мертвец, — не плыл, а полз. Рывками. Дёргано.
Средняя свеча мигнула.
— Мора... — выдохнул Шломо, забыв обо всём.
Вдова обернулась к окну. Её лицо побелело.
— Ивка... — прошептала она одними губами.
Вторая свеча погасла.
Тьма стала гуще. Не той тьмой, что за окном, а другой — плотной, как войлок, что падала с потолка и липла к коже.
Мора пошатнулась. Её левая рука дрожала, но не отпускала стекло. Костяной палец — указательный — треснул. Тонкая чёрная линия побежала от сустава к кончику. Мора не вскрикнула. Только задышала глубже. Резче.
— Шломо, — сказала она не оборачиваясь. — Что бы ни случилось — не подходи.
— Я и не... — начал он.
Третья свеча погасла.
— Женщина! — прошипел Шломо. — У тебя кто-то ещё утонул?!
Вдова зарыдала — Она бросилась к окну. Не к тому где стояла Мора — мимо неё, к стеклу, к маленькой фигуре за ним.
— Нет! — кричала она. — Нет, не трогайте его! Это мой сын! Это мой мальчик! Я не хочу, чтобы он уходил!
— Ты знала, — сказала она не оборачиваясь. Голос был ледяным. — Ты знала, что их двое. Ты солгала.
— Я не могла! — Вдова стояла у окна, прижав ладони к стеклу с той стороны, где по ту сторону стоял её сын. — Я не могла его отпустить! Муж — да, муж пусть уходит, он поймёт... Но Ивка! Он маленький! Ему там холодно! Ему страшно! Я хотела... я хотела видеть его. Я звала его. А пришёл муж и остался. А сегодня... сегодня они оба. Я не знала, что Ивка тоже здесь. Но теперь, когда он пришёл, я не могу...
Остальные свечи погасли.
Тьма упала на комнату, как топор. Только левая рука Моры светилась — тускло, молочно. И в этом свете все увидели, что около вдовы, стоит кто-то маленький. Мокрый. С чёрной водой, текущей по половицам.
Ивка.
Он не нападал. Он просто стоял и смотрел на мать. И вдова, рыдая, опустилась перед ним на колени, протянув к нему руки.
— Мой мальчик, — шептала она. — Мой родной. Мама здесь. Мама тебя не отпустит.
А за окном первый мертвец — муж, отец — качнулся вперёд. Трещины в стекле пошли хаосом. Вода хлынула в комнату. Мора держала порог, но силы уходили.
— Заклинаю тебя: водой, что забрала, землёй, что не держит, огнём, что погас. Возвращаю плату. Забираю память. Уходи. В Навь. Без оглядки! — выкрикивала Мора, и голос её ломался, как лёд под сапогом.
И тогда Шломо, который всё это время стоял у двери, сжимая за пазухой украденную краюху, рванулся вперёд. Он видел, как вдова обнимает воздух, в котором стоит её мёртвый сын. Видел, как Мора дрожит, удерживая порог. Как вода заливает пол
— А ну изыди!— Заорал Шломо и швырнул хлеб в окно — но кусок отлетел от стекла, туда, где в темноте угадывался силуэт Домового брата.
Хлеб ударился о фигурку. Блюдце звякнуло, раскололось. Молоко выплеснулось — белое по чёрному, как снег на уголь.
Шломо замер. Рука ещё висела в воздухе, растопыренная, как у куклы.
— Я... я в окно кидал, — прошептал он.
И из угла выметнулась тень.
Маленькая. Бородатая. С палкой в руке. Быстрее, чем глаз успевал уследить.
Она метнулась не к окну — к вдове. К тому месту, где стоял Ивка. Палка свистнула. Раздался треск — сухой, короткий, как будто сломали толстую ветку.
Ивка исчез. Не растаял — его выдернули. Как щенка за шкирку, которого тащат от чужого стола.
Вдова закричала. Протянула руки в пустоту, в которой только что стоял её сын. И рухнула на пол.
А тень уже развернулась. Теперь — к окну. К мужу.
Мора не стала ждать. Костяная рука вцепилась в подоконник, и голос её поднялся — высокий, ломкий:
— ...уйди в тень, уйди в топь, уйди в те воды, что тебя приняли. Не возвращайся.
Первый мертвец отступил. В провалах, где были глаза, мелькнуло что-то почти человеческое, он посмотрел на жену, лежащую на полу, и растаял, как туман на рассвете.
Стекло стало целым. Вода замёрзла и треснула ледяными иглами.
Мора опустилась на подоконник. Её лицо было белым, как тот иней на стекле. Правая рука дрожала. Левую она держала на весу — и Шломо увидел: указательный палец, тот самый, что коснулся стекла, был надломлен. Не сломан до конца — надломлен. Чёрная трещина шла от сустава к кончику, как трещина на льду.
— Заживёт, — сказала Мора. И натянула перчатку.
Рука не слушалась. Она дёрнула перчатку второй раз. Третий.
Вдова лежала на полу и плакала. Тихо, без голоса. Она не кричала больше.
— Ты знала, — повторила Мора, не глядя на неё. Заканчивая с перчаткой — Ты делала обряд вызова на сына и не сказала мне. Ты хотела оставить его?
— Да, — прошептала вдова. — Хотела. Я не могла иначе. Он моя душа. Как мне жить без него?
Мора встала, подняла кольцо со стола и положила в сумку.
— Если он будет находиться в Яви слишком долго, он перестанет быть твоим сыном и погубит тебя.
Яга вышла не оборачиваясь. Шломо, подобрав подол, засеменил следом.
Туман, ночной хозяин, отступал в низины, сворачиваясь клубами под корнями сосен.
Шломо шагал за Морой, перепрыгивая через корни. Платье он наконец снял и нёс в руках, как трофей. Ботинки шлёпали по мягкому мху. Настроение было странное — нерадостное, не мрачное. Задумчивое. Он всё ещё прокручивал в голове прошедшую ночь.
— Я только что нанял домового? — спросил он сипло. — Хлебом?
— Можно и так сказать, — Мора посмотрела на него. — Ты дал ему еду в момент, когда дому угрожала опасность. Он принял плату и вмешался.
— Мой хлеб всех спас?
— Хлеб был не твой. Ты его стащил.
— Я не стащил! Я... позаимствовал. Для благого дела. — Он помолчал — получается , нас всех спас мой голод.
Мора шла впереди — прямая, как всегда. Но её плечи были чуть выше обычного. — правой рукой она срывала листочки с деревьев, крутила в руке, после выкидывала. Шломо заметил это, потому что сам так делал, когда ему было не по себе.
Он догнал её, пошёл рядом. Молчал ещё шагов двадцать. Потом не выдержал:
— Ты злишься.
— Нет, — ответила Мора, не глядя на него.
— Ага. Конечно. Я также листочки рву. Когда переживаю
Она не ответила.
— Слушай, — Шломо перепрыгнул через корень и чуть не упал, — ну сорвалось. Ну не всё пошло как надо. С кем не бывает. В первый раз, как ты говорила.
— Я говорила не про это.
— А про что?
Мора остановилась. Не резко — просто перестала идти. Шломо по инерции сделал ещё два шага и обернулся.
— Я должна была понять. Вторая тарелка. Каша. Не для мужа. Для сына. Муж пришёл за сыном — забрать его.
— Ну... — Шломо потёр затылок. — Ты не всезнающая. Ты, конечно, ведьма, но не пророк.
— Я Яга. — Мора посмотрела на свою левую руку. — Моя мать входила в Навь и выходила обратно, как в собственную кладовую. Она изгоняла пятерых за ночь. Она видела ложь насквозь. А я...
— А ты справилась, — перебил Шломо. — Ты удержала порог. Ты завершила заклинание. Ты отправила мужа. А сына... ну, сына отправил домовой. Но это тоже считается. Мы команда. Ты и я. И домовой. И хлеб.
— Она была бы разочарована, — сказала Мора тихо. — Моя мать. Если бы увидела это.
Шломо замолчал. Он вдруг понял, что она говорит не о технике и не о магии.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Я твою мать не видел. Но ты пришла в чужую деревню, к чужой женщине, влезла в историю, которая была втрое сложнее, чем казалось, и вытащила нас всех. Да, не сама. Да, с моей помощью. Но ты вытащила. Мне кажется... — Он запнулся. — Мне кажется, это как раз то, чем можно гордиться.
Мора посмотрела на него. Долго. Серые глаза были холодными, как всегда.
— Ты странный утешитель, Шломо.
— Какой есть. — Он развёл руками
— А вот свечи. Ты сказала: если гаснут все три — он выходит из Нави. И он вышел. Я видел. Он стоял около матери. И ты его не остановила.
— Да, — сказала Мора, идя впереди. — Не остановила.
— А что бы было, если бы я не бросил хлеб?
— Он бы забрал Мать. Мёртвые, которые выходят из Нави сами, не прощаются.
Шломо сглотнул.
— Забирают — это как? В болото?
— В Навь. С собой.
Некоторое время они шли молча. Потом Шломо сказал тише:
— Но ты стояла рядом с ними. Ты же могла...
— Я держала порог для мужа. Если бы я отпустила окно, в доме были бы оба. — Мора помолчала. — Иногда выбор не в том, чтобы спасти всех. Иногда — в том, чтобы потерять одного, а не троих.
— Но ты не потеряла.
— Потому что ты бросил хлеб.
Шломо хотел ответить что-то остроумное, но просто кивнул.
Когда они вышли на поляну, карета уже стояла — и была запряжена.
Шломо замер. Две чёрные лошади, те самые, с гривами до земли, спокойно стояли в упряжи. Постромки натянуты, вожжи на козлах.
— Они что, сами себя запрягли? — выдохнул он.
— Пока нас не было, — сказала Мора, подходя к передку. — Залезай.
Шломо подпрыгнул, ухватился за край козел и, болтая ногами, вскарабкался наверх. Один башмак соскочил и шлёпнулся в траву, но он сделал вид, что так и надо. Мора молча подобрала ботинок и протянула карлику
— Спасибо — он быстро улыбнулся и стал одевать его обратно.
Лес расступился, открывая старый тракт с колеями, полными стоячей воды. Солнце поднялось выше, и мир стал ярким, почти игрушечным: зелёный мох, жёлтые лютики на обочине, синие стрекозы над лужами. Ветер приносил запах смолы и дикой мяты.
Шломо долго молчал. Потом сказал:
— Куда ты вообще едешь?
Мора не отрывая взгляда от дороги. Вожжи лежали в её руке свободно, лошади шли сами.
— На Север
— Это я понял. Север — он большой. Что там, на севере?
Тишина, только скрип колёс повозки. Шломо уже решил, что ответа не будет, когда Мора заговорила:
— Я не знаю, что там. — Мора помолчала. — Мне снится сон. Каждую ночь. Кто-то с костяной рукой зовёт меня. И я просыпаюсь с её голосом в ушах.
Шломо перестал ковырять грязь на кинжале. Поднял голову.
— Так ты... не последняя?
— Не знаю. Поэтому и еду.
Шломо вздохнул, откинулся на спинку козел и уставился в небо. — Значит, ищешь сестру с костяной рукой. Ну, хоть какая-то определённость. А то я уж думал, ты просто так катаешься.
Глава 3 : Провожатый
Утро выдалось ясное и тихое. Солнце только поднялось над холмами, и трава ещё блестела от росы.
Шломо сидел на козлах, свесив ноги, и смотрел, как тракт разворачивается впереди — серый, пыльный, уходящий к горизонту. Мора сидела рядом, держала поводья легко, почти нежно, будто не правила лошадьми, а просто отдыхала. Карета мягко катилась по дороге.
— Вот это всё, — Шломо обвёл рукой холмы, едва не кувыркнувшись назад, — ещё Велесье. Самое сердце. Здесь живут по старинке. Волхвы в лесах, ведуньи у болот, старые боги в капищах. Каждый молится тому, кому хочет.
Мора слушала молча. Солнце било ей в глаза, она чуть щурилась, но не отворачивалась. Шломо сегодня был непривычно спокоен, говорил без обычной трескотни, будто дорога сама вытягивала из него слова.
— А там, — он кивнул вперёд, — река Тихвица. Знаешь, как у нас говорят? «Дальше Тихвицы — не земля, а сказка». Потому что за рекой уже Чаромошь. Громадное болото. Людей нет, одни КикимОры. У них свои законы. Соль не предлагай, железо не показывай, в грязь не падай — засосёт. А так — почти курорт.
— Ты там был? — спросила Мора.
— Да, бывал. — Шломо улыбнулся. — Меня там любят.
Он замолчал, глядя куда-то вдаль, в ещё не видимую отсюда Чаромошь.
— Я, это… в Чаромоши и сойду. Чего мне на север? Там холодно, люди чужие. А тут — болото, тишина, друзья. Все меня любят и покойников нету
— Ты сам решаешь, где тебе быть, — сказала Мора, не сводя взгляда с дороги — Я не держу.
Шломо кивнул. И вдруг понял, что от этих слов ему стало не легче, а наоборот. Может, он ждал, что она возразит. Или хотя бы помедлит. Но Мора сказала ровно то, что сказала, — и в этом была её правда. А правда, как известно, утешает редко. Слова застряли в горле, как кость.
Чтобы не молчать, он заговорил снова — уже о другом.
— Будешь в Миране — загляни на рынок, он самый большой на всём Белогорье. Туда стекаются все: купцы, наёмники, беглые, бывшие. Миран — это уже другое царство, всем без разницы, кто ты. Лишь бы платила. Там можно затеряться. Или найти то, что ищешь. Или потерять всё. Я там был. Один раз.
Он помолчал. Копыта стучали по сухой дороге, карета покачивалась.
— А за Мираном…
— Нет, — отрезала Мора — Моя мать говорила: «Дальше Мирана — смерть для Яги»
Шломо сглотнул. Ему вдруг стало холодно, хотя солнце поднялось уже высоко.
Тракт пошёл под уклон, и впереди, за полосой ивняка, открылась река. Широкая, медленная, с маслянистым блеском на стремнине. На другом берегу стеной стоял лес с высоким камышом.
Моста не было. Только серые сваи торчали из воды, как гнилые зубы.
Мора натянула поводья. Карета встала.
Шломо приподнялся на козлах, всмотрелся и выдохнул:
— Ну вот. Мост — тю-тю, видимо, совсем развалился.
Ведьма спрыгнула на землю, подошла к воде. Шломо слез следом, разминая затёкшие ноги.
— И что теперь? — спросил он, оглядывая берег. — Лодки нет. Мост — сама видишь.
— Вижу.
— И что будем делать?
Мора оглянулась по сторонам и увидела еле видную тропинку, уводящую в чащу.
— Искать того, кто нас перевезёт — Мора двинулась к лесу
— Думаешь, такой тут есть? — карлик вздохнул и шагнул в траву в свой рост, идя по следам Яги.
— Должен быть. Река живая. Кто-то да перевозит.
Они шли вдоль берега. Тропинка была едва заметной — утоптанная трава, примятый мох. Она уводила в сторону от тракта, в заросли ивняка. Через сотню шагов на поляне показалась хижина.
Она была старой, приземистой. Крыша поросла мхом. У двери стояла пустая собачья миска. Собаки не было. Рядом, прислонённый к стене, лежал длинный шест, отполированный до блеска.
— Здесь, — сказала Мора.
Она постучала. Дверь открылась не сразу — сперва за ней что-то зашуршало, потом звякнуло, потом раздался голос:
— Открыто.
Внутри было темно и тесно. Пахло сушёными травами, старой кожей и речной водой. У стены стояла лежанка, застеленная лоскутным одеялом. На столе горела сальная свеча, и в её неровном свете Шломо разглядел старика.
Он сидел у окна, на лавке, и держал в руках кружку. Обветренное лицо, седая щетина, руки в узлах вен. Одет был в рубаху, штопаную столько раз, что живой ткани в ней почти не осталось. Увидев Мору, он не удивился. Только перевёл взгляд с кружки на неё. Задержался на левой руке в перчатке.
— Яга-а-а, — сказал он протяжно. — Я думал, вас уже всех перебили.
— Они тоже так думают.
Старик кивнул, будто этот ответ его устраивал. Шломо протиснулся в дверь и встал за спиной Моры.
— Ты, значится, паромщик? — спросил из-за спины карлик.
— Паромщик.
— Нам надо в Чаромошь, — сказала Мора. — Перевезёшь карету?
Старик не двинулся с места. Он смотрел на Мору — не на лицо, а на руку.
— Перевезу. Только помоги с рукой. Правая. Не поднимается выше плеча уже полгода. Говорят, Яги лечат одним прикосновением.
— Много что говорят, я сейчас — сказала Мора и вышла наружу.
Шломо остался со стариком в доме. Повисла неловкая тишина — из тех, которые Шломо не умел терпеть.
— Хорошая кружка, — сказал он, кивнув на руки старика.
— Глиняная.
— Я вижу. У меня была похожая. Только с отбитым краем. А эта ничего, целая.
— Тоже будет с отбитым, если не уберёшься с порога, — сказал старик, но без злобы. — Ты кто ей? Муж? Сын?
— Попутчик.
— Попутчик, — повторил старик и хмыкнул. — Это надолго.
— Думаешь?
— Я не думаю. Я вижу. Ты из тех, кто привязывается.
Шломо хотел возразить, но не нашёлся. Старик отхлебнул из кружки и добавил:
— Она далеко едет. А ты, видимо, в Чаромоши сходишь. Так?
— Так.
— Ну вот. Попутчик на полпути — это не попутчик. Это провожатый.
Шломо ничего не ответил. В дверь вошла Мора с глиняной баночкой в руках — потрескавшейся, без этикетки. Старик посмотрел на баночку, потом на Мору, и лицо его чуть вытянулось.
— Это не магия.
— Нет. Это мазь на травах.
Она села рядом с ним на лавку, открутила крышку. Запахло резко, горько — смесь полыни, мяты и чего-то ещё, незнакомого. Мора зачерпнула мазь тремя пальцами и принялась втирать старику в плечо. Движения были точными, выверенными.
Старик морщился, но терпел. Шломо стоял у двери и смотрел, как мазь впитывается в сухую, обветренную кожу.
— И часто ты так? — спросил старик. — Не магией, а вот этим?
— Магия — это плата, — сказала Мора, не переставая втирать. — Ты не хочешь платить настоящую цену. А мазь — она бесплатная.
— И помогает?
— Попробуй.
Она убрала руку. Старик осторожно поднял правую руку — выше, чем раньше. Потом ещё выше. Плечо хрустнуло, но не больно — скорее, как старая дверь, которую наконец смазали. Он удивлённо посмотрел на свою ладонь.
— Не магия, а работает.
Старик помолчал. Потом спросил:
— Ещё Яги остались?
— Нет
— Жаль. — Он помолчал. — Моя бабка говорила: пока Яга ходит — мир держится. А когда последняя сгинет — вместе с ней и мир.
Посмотрев на свечу, он добавил
— Твоя мать проезжала здесь. Давно. Лет сорок назад, может, больше. Я не помню лица. Но глаза запомнил. У неё были такие же, как у тебя. Серые. Как небо перед дождём.
Мора не отвела взгляд. Но пальцы её здоровой руки чуть сжались на баночке. Шломо заметил это.
— А мы, знаете, тоже с ней по-разному, — заговорил он, шагнув вперёд и чуть повысив голос. — Дороги, понимаете, у всех разные. Я вот в Чаромоши — у меня там друзья. КикимОры. Хорошие. Почти. А Мора дальше. У неё дела. Важные. Очень. А вы, значит, паромщик. Давно?
Старик посмотрел на него долгим взглядом, и Шломо осёкся.
— Я понял, — сказал старик. — Ты из тех, кто болтает, когда тишина становится громкой.
Шломо вздохнул и замолчал. Но старик продолжил — уже не Шломо, а самому себе, глядя на свечу:
— Конечно, я её запомнил, за всю жизнь если хоть раз Ягу встретишь, и то если повезёт. Твоя мать просто переправилась, больше я её не видел.
— Её сложно забыть, — сказала Мора задумчиво и вдруг опомнилась. — Нам пора.
Паром — широкий плот на канате — скользнул над водой. Лошади ступили на доски спокойно, без страха. Карета въехала следом.
Тихвица была неширокой здесь, у парома, но глубокой — Течение шло медленно, закручивая вокруг столбов бурые пряди водорослей. Пахло сыростью, рыбой и чем-то сладковатым — как старые цветы, брошенные в воду.
Старик стоял у шеста, упираясь им в дно, и говорил не оборачиваясь:
— Тихвица тихая, да не добрая. Много девок в ней потонуло. Невесты, которых не взяли. Вдовы, которых забыли. Им холодно там, на дне. Скучно. Вот и зовут. Услышишь голос — не оборачивайся. Увидишь лицо в воде — не вглядывайся. Хуже нет, чем русалка, которой одиноко.
— Я это… пойду, пожалуй, вещи посторожу на карете, — сказал Шломо и на всякий случай забрался на повозку, устроившись рядом с вещами, подальше от воды.
— Только не упади, — сказала Мора, несмотря на карлика.
Старик замолчал, толкая плот дальше. Вода под досками звучала глухо. Где-то у берега всплеснуло — может, рыба, может, нет. Шломо сидел на повозке, глядя на воду, и думал о том, сколько лиц можно увидеть в тёмной реке, если долго смотреть.
Приближаясь на плоту к Чаромоши, тумана становилось всё больше.
Паромщик, стоя у шеста, заговорил снова:
— Приехали — Чаромошь. Там неспокойные нынче времена.
— Спасибо, что помогли, — сказала Мора.
Старик перевёл взгляд на Шломо, который как раз спустился с кареты.
— Ты, парень, не бойся. Русалки — не самое страшное. Самое страшное — когда прощаться не с кем.
Шломо хотел ответить, но не стал, он только кивнул — коротко, благодарно, поджав губу. Старик уже смотрел на Мору.
— Не грустись о матери, река всех перевозит, — сказал он. — Одних раньше, других позже. Но берег в конце всегда один.
Мора встретила его взгляд молча.
— Хорошей дороги, Яга.
— Прощай, паромщик.
Плот мягко стукнулся о берег. Чаромошь встречала их тишиной — влажной, тяжёлой, пахнущей торфом.
Лошади сошли первыми. Копыта чавкнули в мокрую землю — глухо, будто в войлок. Мора вела их под уздцы. Шломо шёл сзади, замыкал. Так учил один мужик в таверне. Не отец — отец умер раньше, чем Шломо успел запомнить его лицо. Но мужик говорил то же, что сказал бы отец, если бы был жив. Шломо тогда было девять. Мужик был пьяный. Но совет работал.
Чаромошь оказалась не сразу. Сначала — берег, узкий и вязкий, поросший осокой выше Шломо. Потом — тропа. Не тропа даже, а намёк: примятая трава, след чьего-то копыта, давний. Мора шла по нему не сворачивая. Она будто знала, куда идти. Или просто шла — как всегда.
Шломо молчал. Впервые за день. Не потому, что боялся — хотя боялся. Просто здесь было не до разговоров. Чаромошь не любила болтовню. Это Шломо знал. Тут каждое слово как камень в воду: круги, потом тина.
Деревья кончились. Началось болото. Не вода — земля, которая притворялась водой. Зелёная, ровная, как скатерть. И тихая. Так тихо бывает только там, где никто не хочет, чтобы его услышали.
— Здесь, — сказала Мора.
Шломо не сразу понял, что она остановилась. Он чуть не налетел на неё сзади.
— Здесь, — повторила она. — Сухо.
Он посмотрел под ноги. Действительно — сухо. Пятачок земли, поросший мхом, под старой ивой. Корни держали её над топью, как пальцы — над водой. И место под корнями было не провальное.
— Как ты нашла это место?— начал Шломо.
— Яга, — сказала Мора. Без усмешки. Просто сказала.
Шломо хмыкнул. Он хотел пошутить. Но не стал. Не здесь.
Мора распрягла лошадей. Шломо стал таскать хворост. Они не разговаривали. Каждый делал своё.
Молчание было другим, чем утром. Утром оно было между ними — неловкое, натянутое. Здесь оно было вокруг них. Чаромошь их обступила. И говорить при ней казалось... неуважением.
Костёр разгорелся не сразу. Валежник был сырой. Шипел. Дымил. Шломо подбрасывал и подбрасывал — пока огонь не зацепился и не загудел.
Тогда только он сел и заговорил.
— О чём думаешь? — спросил Шломо.
— О костре.
Шломо хмыкнул. Ждал другого. Всегда ждал другого — и всегда получал это. Короткое. Как обрубленное.
Угли треснули. Один — ярко-красный — погас.
— Она была сильная? — спросил Шломо. — Ну, мать твоя.
— Очень.
— А ты на неё похожа?
Мора не ответила. Подняла прутик, поворошила угли. Огонь лизнул прутик, обнял, отпустил. Прутик стал чёрным.
— Она говорила, что я слабее, — сказала Мора наконец. — Слишком живая. Слишком привязана к тем, кому помогаю.
— Это же хорошо.
— Для человека — да.
— Ну вот. Значит...
— Для Яги — нет.
Шломо осёкся. Открыл рот — закрыл. Понял, что не понял.
— Когда мы что-то даём, — сказала Мора, — мы что-то другое забираем.
— Например? — спросил Шломо.
— Воспоминания. Здоровье. Годы.
— Жизнь?
Мора не ответила. Шломо не стал переспрашивать. Уже понял.
Поёжился. Не от холода — от костра шло тепло, даже слишком много. От чего-то другого.
— А у той вдовы? — спросил тише. — Что ты у неё взяла?
— Самое простое.
— А именно?
— Воспоминания.
Помолчал. Потом сказал — без шутки, без обычной трескотни:
— То есть когда мы ушли, она забыла своего мужа?
— Нет. Она его помнит.
— Тогда что?
— Она помнит, что был муж. Помнит, что был сын. Но не помнит зачем. Не помнит, почему это было важно. Не помнит, как это — ждать. Как это — бояться. Как это — любить.
Шломо сглотнул.
— И что теперь?
— Теперь она живёт. Готовит. Дышит. Только внутри — пусто. Как дом, из которого вынесли всё. Стены стоят. Крыша есть. А огня нет.
— Это хуже, чем смерть.
Мора подняла на него глаза. Пламя отражалось в серых радужках — два маленьких огонька.
— Да
Шломо сглотнул. Вспомнил вдову. Как сжимала передник. Как шевелились её губы. Как смотрела на кольцо.
— Это нечестно, — сказал Шломо.
— А как я, по-твоему, знаю, где меня ждут?
— Чутьё?
— Люди делают обряд. Зовут Ягу. Сразу предлагают то, что хотят предложить. Обряд заканчивается — и каждый получает своё.
— Так она сама?..
Мора не ответила. Помешала угли. Огонь лизнул ветку, отступил, вернулся.
— У неё была другая цена, — сказала наконец.
— А стала эта.
— Обряды не любят ложь.
Шломо уставился в костёр. Вдова сама. Сама соврала. Сама заплатила. Не знал, что тут сказать. И не сказал ничего.
Огонь трещал. Филин ухнул — далеко, над болотом. Шломо подбросил ветку. Искры улетели в темноту — и погасли.
— А тебе? — спросил вдруг. — Тебе-то зачем? Ты же Яга. Ты же... не человек. Тебе зачем?
Мора долго молчала.
Смотрела в огонь. Прутик в её руке сломался — не заметила.
— Мне плата нужна, чтобы жить.
Тихо. Без интонации. Будто читала вслух то, что давно знала наизусть. Как молитву, которую читают каждый день — и не слышат слов.
— Яга не стареет, пока есть сила. Но сила уходит. С каждым обрядом. С каждым годом. С каждым днём. Если не восполнять — всё нагонит разом. И я состарюсь. В один миг. И умру.
Шломо сглотнул.
— То есть ты поэтому...
— Поэтому, — оборвала она. — Всё, что я беру, я беру не из жадности. Я беру, чтобы дышать.
Костёр стрельнул искрой. Где-то над болотом ухнул филин. Шломо подбросил ветку в огонь и проводил взглядом искры, улетающие в темноту.
Глава 4 : Свадебные дела
Рассвет в Чаромоши не наступил — просто тьма посерела, и туман стал гуще. Шломо проснулся от холода, продрогший, с влажным плащом и неприятным ощущением, что болото подобралось к самому костру, пока они спали.
Мора уже не спала. Сидела у погасшего очага и смотрела в серую мглу.
— Я что, около костра уснул? — спросил Шломо, разминая затёкшую шею.
— Будить тебя не хотела.
— Ну спасибо, — заёрзал Шломо, зевая. — Теперь я до вечера буду голову набок держать, как прибитый.
Мора посмотрела на его шею.
— Не выдумывай. Нам пора собираться.
Ещё вчера, у костра, Шломо говорил, что Чаромошь — это почти курорт. Теперь, стоя у кромки топи, он молчал. Туман висел над чёрной водой, как дырявое одеяло, и сквозь него проступали кривые стволы деревьев — голых, без коры, будто обглоданных. Пахло гнилью и стоячей водой. Узкая гать из полусгнивших брёвен уходила в туман и там исчезала.
— Красота, — сказал неуверенно Шломо.
— Карету придётся оставить, — отозвалась Мора. — Здесь, в болоте, без помощи КикимОр ей не пройти.
Она скрылась в карете и через минуту вышла, накинула капюшон и застегнула пояс, на котором висел короткий предмет в ножнах — не то длинный кинжал, не то короткий меч. Шломо заметил его впервые.
— А это что? — спросил он, кивая на ножны.
Мора не ответила. Сняла перчатку с левой руки и вытащила оружие.
Клинок был костяным. Он не блестел, как сталь, а скорее поглощал свет. Гарда отсутствовала. Когда Мора взялась за рукоять, граница между пальцами и оружием исчезла — костяная рука и костяной клинок казались одним целым, будто она держала не меч, а продолжение самой себя.
Шломо уставился на клинок. Потом на Мору. Потом снова на клинок.
— Это… это у тебя откуда?
— От мамы.
— А… а ты умеешь им пользоваться?
— Да.
— То есть ты не только колдуешь, но ещё и… этим?
— Да.
Шломо удивлённо выпучил глаза.
— А почему я узнаю́ об этом только сейчас?
— Ты и не спрашивал.
— Я не спрашивал?! — он всплеснул руками. — Я думал, ты просто ведьма! А у тебя, оказывается, костяной меч! Ты хоть знаешь, сколько бы я отдал за такое оружие? У меня всю жизнь был только кинжал, и тот велик!
— Это не меч. Это черен-клинок.
Шломо сглотнул. Клинок в руке Моры чуть заметно светился — тусклым, молочным светом, тем же, что и её костяная рука.
— Он прекрасен, — сказал он тише. — Дай подержать.
И протянул свои маленькие руки к клинку.
— Нельзя к нему прикасаться другой рукой, кроме этой. — Мора показала свою костяную руку.
— Ну и ладно. — Шломо опустил руки и пошёл в сторону брёвен, уложенных тропой в туман.
Они двинулись по гати. Брёвна хлюпали под ногами, вода просачивалась сквозь щели. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалось болото — чёрное, поблёскивающее, покрытое ряской. Кое-где из воды торчали кочки, поросшие осокой, и кривые стволы мёртвых деревьев, на ветвях которых висели клочья серого мха.
Тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах.
Три фигуры вышли из тумана без звука — невысокие, с копьями наперевес. Кожаные доспехи, грубо тиснённые болотными узорами, у одного на плече наплечник из панциря — не то черепахи, не то твари покрупнее. Лица зеленоватые, скуластые, глаза без белков, сплошь тёмная радужка, влажная, как у лягушки.
Шломо просиял и вскинул руки, точно старых друзей увидал:
— О! Друзья! Это я! Шломо! С Выселок! Не признали, что ли?
Стражники переглянулись. Тот, что постарше, с седыми косицами, вплетёнными в кожаные ремешки, шагнул вперёд и взял Шломо под левый локоть. Второй зашёл справа и взял под правый. Без злобы, без рывка — спокойно, привычно, как вещь с полки берут.
— Тебе здесь быть запрещено, — сказал первый. Голос у него был низкий, булькающий, будто говорил он не ртом, а горлом. — Ты должен золото.
— Должен, — эхом повторил второй.
Шломо закрутил головой:
— Погодите, погодите, какой «должен»? Я ж по делу! Я ж не просто так! Вы чего, парни?
— Все вы «не просто так», — сказал третий, замыкающий, и подтолкнул Шломо древком копья в спину. Не больно — направляюще. — Каждый «по делу». А потом — обман и бегство.
— Тебе — в совет, — первый перевёл тёмный взгляд на Мору. Задержался на лице и на на рукояти черен-клинка. — А спутница твоя... пусть идёт следом. Или ждёт здесь.
Мора встретила его взгляд и ничего не сказала. Просто пошла следом, положив руку на длинный клинок.
Шломо, зажатый между двух стражников, умудрился обернуться через плечо и прошептал:
— Ты только не волнуйся. Это, наверное, недоразумение. Сейчас разберёмся.
Мора посмотрела на его удаляющуюся спину, на копья, на туман, смыкающийся за ними, и подумала, что никакое это не недоразумение.
Деревня выросла из тумана.
Сперва Море показалось, что впереди — лесное пожарище, частокол обгорелых стволов. Но стволы оказались сваями. Десятки, может, сотни свай, вбитых в чёрную воду, а на них — круглые хижины, крытые не то мхом или шерстью. Ни одной прямой линии. Всё лепилось друг к другу, громоздилось, торчало — как грибы-наросты на старом пне.
Между хижинами тянулись мостки из гибких жердей. Под шагами они прогибались и отзывались глухим гулом — низким, утробным, будто болото под ними просыпалось и ворчало.
В окнах, затянутых не то слюдой, не то рыбьим пузырём, горели синие огни. Живые. Они подрагивали, мигали и перешёптывались — тоненько, едва слышно, как свечи на сквозняке.
КикимОры выходили на мостки.
Их было много. Мужчины, женщины, старики, дети с глазами-плошками. Все зеленоватые, длиннорукие, в одежде из выделанной кожи и болотного льна. Смотрели молча. Без враждебности, но и без теплоты. Ждали.
Шломо махал им.
— Здрасьте! Здрасьте. Вот он я! Вернулся!
Несколько лиц дрогнули улыбками. Кто-то хмыкнул. Кто-то качнул головой.
Одна из женщин стояла на угловом мостке, опершись на перила. Молодая, с тяжёлой косой зеленовато-русого цвета, переброшенной через плечо. Черты лица у кикимор были резковатые, а у этой — почти человеческой мягкости, только скулы высокие, да глаза — тёмные, глубокие, с золотистой искрой у зрачка.
Она посмотрела на Шломо, и тот осёкся. Перестал махать. Даже шаг замедлил.
А она улыбнулась — чуть заметно и махнула ему в ответ.
Шломо покраснел. Ну, то есть постарался не покраснеть, но уши выдали.
Мора заметила, но ничего не сказала.
Их ввели в общий дом — самый большой, круглый, с конусной крышей, сходящейся к отверстию для дыма. Внутри пахло землёй, травами и старым деревом. Пол уходил вниз ступенями — зал совета был полуподземным, как нора.
Вдоль стен сидели старейшины.
Тишина в зале стояла такая, что слышно было, как потрескивают синие огни в плошках.
Старейшины смотрели на Шломо. Шломо смотрел на старейшин и улыбался.
— Шломо из Выселок, — сказала глава.
Она сидела в центре, на низком сиденье из выбеленного дерева. Старая, очень старая кикимОра с лицом, похожим на речной камень — всё в трещинах, но крепкое. Кожа зеленовато-серая, на висках — тёмные вены. Глаза блёклые.
— Ты обещал заплатить золотом за проход и пропал. Нарушил своё слово.
Шломо развёл руками — стражники всё ещё держали его под локти, так что жест вышел неширокий, как у тряпичной куклы:
— Уважаемая! Дорогая! Я не пропал! Я, можно сказать, наоборот — явился. С подмогой.
— Ты пришёл с пустыми руками. Золота нет.
— Золота нет, — легко согласился Шломо. — Но есть кое-что получше.
Я узнал, что у вас завелась беда, неспокойные времена в болотах!
И решил прийти вам на помощь!
Старейшина склонила голову набок — медленно, как старая цапля.
— Монстр на дальних топях пьёт нашу кровь. А ты даже долг не принёс. Что ты можешь, пустой?
Он выдержал паузу. Мора, стоявшая позади, у входа, вдруг поняла, что сейчас будет, — и не успела.
— Я привёл монстра опаснее! Ягу! — выкрикнул он и сделал широкий жест в её сторону. — Ягу-у-у!
В зале стало очень тихо.
Так тихо, что синий огонь в плошке у ног Моры перестал трепетать.
Кикиморы смотрели на неё.
Мора смотрела на кикимор.
— ...Что? — спросила она одними губами.
Шломо, не оборачиваясь, зашептал уголком рта:
— Подыграй. Просто стой и молчи
Старейшина медленно поднялась. Лицо её не изменилось — но что-то в зале дрогнуло.
Шепоток прошёл по рядам: «Яга... Яга...» Кто-то из старейшин подался вперёд, сощурился. Молодая кикимора у дальней стены прижала к себе ребёнка.
— Докажи, — сказала глава. Голос её стал ниже, тяжелее. — Покажи знак.
Мора перевела взгляд на Шломо. Тот отчаянно закивал: давай, мол, показывай. Она помедлила — сняла перчатку и подняла левую руку. Костяные пальцы чуть заметно светились в синем полумраке.
По залу прошёл выдох. Глава медленно опустилась на сиденье.
— Если ты привёл Ягу, — сказала глава, и голос её звучал теперь иначе, не обвинительно, а ритуально, как произносят формулу, — пусть она убьёт болотную тварь. Ту, что пожирает наших. Тогда долг будет прощён. Таков закон.
В голове у Моры пронеслось сразу несколько мыслей, и все — непечатные.
— Я не...
— Она согласна! — перебил Шломо и даже привстал на цыпочки от усердия. — Ей только дайте тварь поближе, а там — раз! И готово!
Мора сомкнула губы. Медленно, очень медленно выдохнула через нос. Взгляд у неё был такой, что Шломо, пятясь, споткнулся о собственную пятку.
— Мы поговорим, — сказала она тихо, но так, что у Шломо дрогнули уши.
— Поговорим-поговорим, — закивал он, пятясь. — После. После победы.
— Таков закон. Да будет пир в честь грядущей победы Яги — Выкрикнула Старейшина и зал наполнился восторженным бульканьем.
Если бы Море кто сказал, что кикимОры умеют пировать, — она бы не поверила. Но они умели. Да ещё как.
На мостки вытащили низкие столы, застелили болотным льном, расставили плошки. Еда была простая, но обильная: варёные коренья, чёрные и белые, похожие на пальцы; рыба, запечённая в глине; студень из болотных грибов — дрожащий, прозрачный, с кислинкой. Пили что-то тёплое, пряное, из трав и мёдозаменителя — не хмельное, но развязывающее язык.
Музыка была — низкие горловые голоса, которые вели одну долгую ноту, а поверх неё плели ритм: стук деревянных колотушек, шорох погремушек из сушёных стручков, редкие глухие удары — будто в натянутую кожу. Море казалось, что она слышит не ушами, а грудью.
Потом начались танцы. КикимОры двигались странно — резко и плавно одновременно: выгибали длинные руки, притопывали босыми ступнями по мосткам так, что вода внизу шла кругами.
Шломо сидел, поджав ноги, и глядел на всё это с восторгом. В зубах у него была рыбья косточка, в руке — плошка с пряным отваром, на плече — чей-то мохнатый плащ. Кто-то накинул, он и не заметил.
Гима сидела неподалёку.
Она не танцевала. Сидела на перевёрнутой кадушке, подобрала под себя одну ногу и смотрела на Шломо. Спокойно, серьёзно, чуть склонив голову к плечу, — как смотрят на вещь, которую примеривают к своему дому. Подойдёт? Встанет?
Шломо заметил. Дёрнул плечом, поправил плащ, улыбнулся — и тут же отвёл взгляд. Уши его снова предательски потемнели.
— У тебя уши горят, — сказала Мора негромко.
— Это от отвара, — буркнул Шломо и уткнулся в плошку.
Вечером, когда пир утих и синие огни в окнах стали гаснуть один за другим, им отвели место в гостевой хижине. Два тюфяка на полу, циновка, плошка с огнём.
Шломо лежал, закинув руки за голову, и смотрел в тёмный потолок. Мора сидела, стягивая сапоги, и молчала.
Молчала долго.
Потом сказала:
— Ты соврал им.
— Когда? — спросил Шломо с искренним интересом.
— Про золото. Про меня.
— А, это. — Он зевнул. — Я не врал. Я преувеличил.
— Преувеличил?
— Ну смотри. Золото — я правда обещал. То, что его нет, — это временное преувеличение. А про тебя... — Он повернулся набок и посмотрел на Мору. Глаза у него были светлые, почти прозрачные в синем сумраке. — Ты правда страшнее любого чудища. Ну, для врагов. Для своих-то ты — ничего. Терпимо.
Мора хотела ответить. Но осеклась
— Спи, — сказала она. — Завтра ты, кажется, идёшь убивать болотную тварь.
— Я?!
— Ну не я же
Шломо сел на тюфяке. Лицо его выражало сложную гамму чувств, в которой преобладало «я не это имел в виду».
— Как я?..
Но Мора уже отвернулась к стене. Плечи её чуть вздрагивали. То ли от смеха, то ли от кашля.
Ночью Мора проснулась от тишины.
Она села на лежанке. Шломо не было — его место пустовало, мох ещё хранил вмятину от его тела. В доме пахло сушёными травами и болотной водой. Снаружи хрустнуло. Осторожно, как шаги по сухой траве.
Яга вышла наружу.
Деревня КикимОр спала. Синие огни в окнах погасли, мостки серебрились под луной. У дальнего края, там, где тропа уходит в трясину, стояла женщина. Высокая. Тёмные волосы до пояса, и в них — седая прядь. Левая рука светилась — тусклым, молочным светом, тем самым, который Мора видела только у себя.
В правой руке женщина держала свёрток.
Мора шагнула вперёд. Доски под ногами не скрипнули. Женщина повернулась и пошла — быстро, беззвучно, прямо в трясину. Её босые ступни не проваливались в воду. Она скользила над болотом, как дух.
— Подожди, — выдохнула Мора, но голос прозвучал глухо, будто под водой.
Она побежала. Мостки кончились, под ногами захлюпала жижа, но она не проваливалась — только холод поднимался от ступней к коленям. Женщина уходила всё дальше. Расстояние между ними не сокращалось.
— Мам!
Женщина не обернулась. Она склонилась над свёртком, и Мора услышала, как плачет младенец — тонко, надрывно, как плачут дети, которым страшно.
— Тише, тише, — прошептала женщина. Голос был знакомым, но чужим одновременно. — Не бойся. Они нас не найдут.
Мора рванулась из последних сил. Туман расступился, и она увидела впереди костяную руку — та светилась всё ярче, как маяк. Она протянула свою — и коснулась плеча женщины.
— Мам, не уходи!
Кожа под пальцами была ледяной. Женщина вздрогнула. Повернула голову — и Мора проснулась в доме кикимор. Сев на кровать она тряхнула головой, отгоняя остатки сна. Лицо матери всё ещё стояло перед глазами — белое, застывшее.
Шломо посапывал на соседней лежанке. За окном занимался рассвет. Она сидела, сжимая здоровой рукой костяную. Та светилась ярче, чем вчера. Мора сжала её в кулак. Свет погас. Но не сразу — с задержкой, будто не хотел уходить.
Утро пришло серое, плотное, как мокрая шерсть. Туман не рассеялся, а только поднялся выше, открыв чёрную воду между сваями. Деревня проснулась рано: скрипели мостки, булькали голоса, пахло варёными кореньями и сырой золой.
Мора вышла из гостевой хижины и увидела: отряд уже собирается. Четыре кикимОры-воина — те самые стражники, что вчера вели Шломо под локти, только теперь без копий, а с короткими мечами у пояса и гарпунами за спиной. Лёгкие панцири из многослойной вываренной кожи, на голенях — поножи из панцирных пластин. Двигались они слаженно, молча, каждый знал своё дело.
Шломо стоял поодаль, у перил, и делал вид, что ему всё это постороннее. Дескать, я тут просто воздухом дышу, а вы воюйте без меня. Он даже руки за спину заложил и насвистывал — тот же мотив без начала и конца.
— Идёшь? — спросила Мора, проходя мимо.
— Куда? — невинно переспросил он.
— На болото. За тварью.
— Я думал, я тут подожду. В деревне. С мирным населением. Мне, знаешь ли, спокойнее, когда...
Он осёкся. К нему подошёл старший стражник — тот, с седыми косицами, вплетёнными в ремешки. Положил руку ему на плечо — тяжело, веско.
— Таков обычай, — сказал он. — Ты привёл Ягу. Ты должен идти с ней. Смотреть. Помогать.Свидетельствовать.
Шломо посмотрел на Мору. Та пожала плечами.
— Прекрасно, — сказал Шломо голосом человека, у которого отняли последнюю надежду. — Просто замечательно. Я всегда мечтал посмотреть на гигантскую сороконожку вблизи. С детства.
Гима вышла из-за угла хижины, поправляя наплечный ремень. На ней тоже был лёгкий доспех, на боку — короткий изогнутый меч, на спине — колчан с тремя дротиками. Она поймала взгляд Шломо, улыбнулась — и пошла в голову отряда, легонько задев его плечом.
Шломо проводил её глазами.
— Она тоже идёт? — спросил он у старшего стражника.
— Гима — лучшая воительница Чаромоши, — ответил тот. — А ты стой и не мешай.
Шломо нагнал Гиму на первом же переходе. Та шла легко, перепрыгивая с кочки на кочку, даже не запыхавшись. Он поравнялся с ней — не без труда, — задрал подбородок и сказал небрежно:
— А я, между прочим, сам вызвался.
Гима покосилась на него. Уголок губ дрогнул.
— Сам?
— Ну да. Я же привёл Ягу. Кто привёл — тот и отвечает. Это по-мужски.
— По-мужски, — повторила она задумчиво.
— И вообще я считаю: если уж идти на болото, так идти. Чего тянуть? Тварь, она же не ждёт. Она там... это... зреет.
— Зреет, — согласилась Гима.
Шломо приосанился. Даже кинжал перехватил покрепче, для солидности.
— Ты не смотри, что я маленький. Я в драке знаешь какой? Я вёрткий. Меня так просто не ухватишь. Я раз — и в сторону. Раз — и за ногу. У меня техника.
Гима остановилась. Повернулась к нему всем корпусом. Глаза у неё были тёплые, с золотой искрой, и улыбалась она теперь открыто — не насмешливо, а мягко, как улыбаются детям, которые рассказывают про дракона под кроватью.
— У меня хороший слух, — сказала она.
— Чего? — Шломо сбился с шага.
— Я слышала, как ты утром говорил, что подождёшь в деревне. С мирным населением.
Шломо замер.
— Это... это я просто...
— И как старший стражник тебя за плечо брал, я тоже слышала, — добавила Гима и пошла дальше.
Шломо остался стоять на кочке. В ушах звенело. Он смотрел ей в спину, на длинную косу, на то, как она легко перемахнула через чёрную протоку, даже не замочив сапог, и тихо сказал сам себе:
— Вот же ж.
И потрусил догонять.
Путь лежал через южную часть болота, туда, где вода становилась глубже, а деревья — ниже и уродливей. Гать кончилась; теперь шли по зыбкой почве, перепрыгивая с кочки на кочку, хватаясь за свисающие ветви.
Мора шла впереди, рядом со старшим стражником. За ней — Гима и остальные воины. Шломо плёлся последним, стараясь держаться поближе к твёрдым кочкам. В руке он сжимал кинжал — тот самый, которым резал хлеб и строгал палочки. Выглядел кинжал отчаянно мирно.
К вечеру вышли к Чёрной заводи.
Заводь лежала в низине, окружённая мёртвыми деревьями — голые стволы, белые, как кости, торчали из воды под разными углами. Поверхность была гладкой, маслянистой, и в ней не отражалось небо. Только что-то тёмное, громадное, что ворочалось под водой — неспешно, лениво, как сытый зверь.
Стражники замерли. Один из них поднял руку: все остановились.
— Оно близко, — сказал старший.
И тогда Шломо услышал.
Тишину. Не просто тишину — отсутствие звука. Болото замолчало. Птицы. Насекомые. Вода. Всё замерло.
А потом под водой — движение. Медленное. Тяжёлое. Как будто дно перевернулось.
Карлик сжал кинжал. Тот показался ему игрушечным.
Вода взорвалась.
Тварь вылетела из заводи отвесно, как выпущенная пружина.
Шломо не успел разглядеть. Тело, длинное, как брёвна на гати, покрытое пластинами, обросшими тиной. Ноги. Много ног. Они двигались не вместе. Волной. Одна за другой. Как будто тварь перебирала ими в уме.
А потом он увидел голову.
И перестал дышать.
Челюсти. Две пары. Зубы — вкривь и вкось, ломаные, переросшие. Они не помещались в пасти. Торчали наружу. Как гвозди в старой доске.
Запах ударил — гниль, тина и что-то сладкое. Слишком сладкое. Как цветы на покойнике.
Шломо закашлялся. От запаха? Или от страха? Он сам не понял.
— Мамочки, — сказал он. Тихо. Почти шёпотом.
Битва началась быстро. Кикиморы бросились вперёд, рассыпаясь полукругом, полетели дротики — один, другой, третий. Два отскочили от панциря, третий вонзился в сочленение пластин; тварь завизжала — звук, как скрежет напильника по стеклу, — и пошла в атаку.
Мора выхватила черен-клинок. Лезвие полыхнуло холодным, неживым светом. Она шагнула навстречу твари, примериваясь, выжидая, когда та подставит горло — или то, что у неё было вместо горла.
Тварь схитрила.
Она сделала ложный выпад влево, отшвырнула хвостом одного из воинов — тот улетел в кусты, — и резко развернулась к центру. Где стояла Гима. Дротики кончились; она успела выхватить меч, но поздно. Челюсти сомкнулись на её плече. Не убивая сразу — ухватили, как собака хватает крысу, и потащили в воду.
Гима не закричала. Только задержала дыхание.
Шломо не думал.
Он вообще не думал с самого утра, но в этот момент мысли кончились даже те, что были. Он увидел, как Гима, с её длинной косой и спокойным лицом, исчезает в чёрной воде, — и прыгнул.
Прыжок вышел нелепый, кузнечиком. Он врезался в бок твари, ухватился за что-то склизкое и живое и начал тыкать кинжалом. Тыкал куда попало: в панцирь, в ногу, в щель между пластинами, в глаз — не в глаз, а во что-то похожее. Кинжал входил плохо, проворачивался. Тварь взвизгнула, выпустила Гиму — та упала на мелководье, — и попыталась сбросить Шломо.
Шломо держался. Одной рукой — за пластину. Другой — тыкал. И орал. Что-то нечленораздельное. Даже сам не понимал что.
Мора, увидев, как коротышка держится верхом на этой твари, выдохнула сквозь зубы и бросилась вперёд, целясь в единственное уязвимое место
Яга вошла под многоножку сбоку, одним движением, без замаха, и черен-клинок вошёл в сочленение между головой и первым сегментом тела — туда, где панцирь был тоньше. Вошёл и вышел, описав короткую дугу. Тварь дёрнулась раз, другой, сложилась пополам и рухнула. Из раны хлынула жидкость — не кровь, а что-то зеленовато-серое.
Стало тихо. Только вода плескала о берег да всхлипывал где-то раненый воин.
Шломо лежал на брюхе твари, мокрый с головы до ног, в тине, в какой-то дряни, и судорожно сжимал кинжал. Гима поднялась на колени, зажимая рану на плече. Кровь у неё была тёмная, почти чёрная. Она посмотрела на Шломо — и улыбнулась.
— Ты, — сказала она.
— Я, — согласился Шломо и сполз с туши в воду.
Возвращались медленно. Раненого воина несли на носилках из плащей; Гима шла сама, хоть и опиралась на плечо старшего стражника. Шломо брёл позади, мокрый, вонючий, и чихал через каждые десять шагов. В голове у него гудело.
— Ты спас ей жизнь, — сказала Мора, поравнявшись с ним. Голос у неё был нейтральный, но в глазах что-то светилось.
— Ага, — сказал Шломо и чихнул. — Я. Спас. Вот этими вот руками.
— Руками-то да, — кивнула Мора. — Но лицо в тот момент было в тине.
— Детали, — отмахнулся Шломо. — Главное — результат.
В деревню вошли под вечер. Солнце, невидимое за тучами, сочилось серым золотом по горизонту. Весть о победе обогнала отряд: кикиморы уже стояли на мостках, ждали. Едва завидев шествие, загудели низкими голосами, застучали колотушками. Победа. Победа. Яга убила тварь.
Но когда увидели Гиму — с перевязанным плечом, бледную, но живую, — гул смолк. И возобновился уже другой: тревожный, вопросительный.
Старший стражник поднял руку. Тишина упала разом.
Все собрались на центральной площади — самом широком помосте, где стоял дом совета. Вынесли синие огни. Вышла старейшина, медленно, тяжело ступая по мосткам. Взглянула на Гиму, на Шломо, на Мору. Долго смотрела на Шломо — оценивающе, будто видела впервые.
— Шломо из Выселок, — произнесла она, и голос её разнёсся над водой. — Сегодня ты бился рядом с Ягой. Ты бросился на тварь. Ты вырвал нашу дочь из её пасти. Ты спас Гиму.
Шломо выпрямился. Уши его заалели. Он открыл рот, чтобы сказать что-то скромное и героическое, вроде «что там, не стоит благодарности», — но старейшина продолжила:
— По обычаю Чаромоши, тот, кто спас жизнь — берёт эту жизнь. Ты спас Гиму. Отныне ты её жених.
Пауза.
В первый миг на лице Шломо расцвела счастливая улыбка — та, бессознательная, когда человек слышит «ты спас» и «ты герой». Улыбка продержалась ровно один удар сердца. На втором ударе до него дошло. Улыбка застыла. Потом медленно, как оползень, сползла с лица и упала. Брови поднялись. Глаза округлились.
— Же... жених?
— Жених, — подтвердила старейшина.
В толпе одобрительно загудели. Кто-то засмеялся. Гима, стоявшая рядом, всё ещё бледная, с проступившей на повязке кровью, смотрела на Шломо и улыбалась. Не смущённо, не кокетливо — серьёзно. Тепло. Как на своего.
— Поздравляю, — сказала Мора Шломо на ухо. Голос у неё был совершенно ровный. Почти.
— Какое... — просипел Шломо. — Какое «поздравляю»? Какое «жених»?! Я просто... я просто прыгнул! Я не думал! Если б я думал, я бы, может, и не...
— А ты в следующий раз думай, — сказала Мора. — Жених.
И пошла к гостевой хижине. Плечи её чуть подрагивали.
К утру на главной площади собралось всё поселение Кикимор. В центре стояла карета. Два крепких коня нетерпеливо перебирали ногами.
Из толпы вышла Старейшина. Гул стих.
— Мора. Дай сказать тебе спасибо при всём народе. Тень, что лежала на топях, снята. Вода снова поёт. Наша память будет длинной, как корни старой ивы. Мы переправили твою карету. Положили в неё бочонок с нашими вкусностями — пусть в дороге напоминают тебе о нас. Мы благодарим тебя. Низкий поклон — Старейшина поклонилась. Толпа одобрительно, зашумела.
Вперёд вышел высокий Воин. Прокашлялся.
— Я слов говорить не мастер. Но если бы не ты, многих из нас уже не было. Так что спасибо, Мора. Если надумаешь вернуться — встретим как родную.
Толпа загудела ещё громче. Воин кивнул и отошёл.
Мора слушала, чуть склонив голову, и взгляд её скользил по лицам. Шломы видно не было.
Толпа расступилась — Гима вышла, чуть морщась от боли, остановившись на расстоянии вытянутой руки.
— Я тоже хочу сказать спасибо. За всё. Может, я не умею говорить так, как надо… но я правда благодарна.
Мора посмотрела на неё, кивнув в ответ.
Кикимора отошла. Мора обвела толпу спокойным взглядом.
Старейшина, заметив это, сказала негромко, будто сама себе:
— А Шломо, видимо, некогда. Весь в свадебных делах.
Мора чуть дрогнула уголком губ — Ничего не ответив забралась на карету.
Толпа снова загомонила, замахала руками. Лошади тронули.
Кони шли бодро, легко несли карету по накатанной дороге. Болото осталось позади, дышать стало легче, вокруг зашумели травы. Впереди, куда ни глянь, лежали открытые поля. Только справа горизонт обрывался — там выглядывали верхушки гор уходящие вдаль, огромные и непроходимые, как стена, разделяющие почти весь материк. За этой непроходимой стеной и находилось царство Гуор.
Карета наехала на камень. Бочонок подпрыгнул.
Изнутри раздался приглушённый крик:
— Ой! Ай! Ухо! Можно аккуратнее!
Мора резко натянула вожжи. Кони встали. Тишина. Потом из бочонка — возня, стук, ещё один сдавленный «ай» — и крышка приподнялась. Наружу высунулась взлохмаченная голова Шломо. Он щурился, моргал и держался за ухо.
— Друг из тебя никудышный, — сказал Шломо, глядя на неё с высоты бочонка. — Кто ж не попрощавшись уезжает?
От него разило пряным отваром и болотными грибами.
Мора сдерживая улыбку ответила:
— Я мысленно попрощалась. Так даже душевнее.
Мора замолчала, но губы её дрогнули. Потом ещё раз. И она улыбнулась — открыто, без обычной сдержанности.
— А ты чего тут? — спросила она — У тебя же невеста.
Шломо замахал руками, пытаясь выбраться из бочонка, ударившись локтем о край, охнул и затараторил:
— Нет уж, спасибо. Я, конечно, всё понимаю. Гима — прекрасная, замечательная, глазки, коса, меч. Но это перебор. Это, знаешь ли, обязательства. А я человек лёгкий. Вольный. Как ветер.
— Как сквозняк, — уточнила Мора.
— Пусть сквозняк. Зато свободный.
Она покачала головой. Потом протянула ему руку. Шломо ухватился, выкарабкался из бочонка, перевалился на сиденье и сел, отряхиваясь.
— Едем? — спросил он буднично, точно ничего не случилось.
Мора тронула вожжи. Карета покатилась дальше.
— Сквозняк, — повторила Мора через пару вёрст.
— Ага, — радостно отозвался Шломо.
— Жених-сквозняк. Звучит как название болезни.
Шломо обиделся. Но не очень. Потому что Мора улыбалась. А когда она улыбалась — даже чуть-чуть, — всё было правильно. Даже если неправильно.
Глава 5 : Гуор
Снег лежал на стенах Стражграда уже третий месяц. Горы Гуора утопали в зиме, и перевалы были закрыты. Только горные орлы ещё летали над Белой Стеной, принося донесения из внешнего мира.
Один из них — старый, с выцветшим оперением и шрамом через левый глаз — спустился на башню в серых предрассветных сумерках. Человек в тёмном плаще снял с его лапы кожаный футляр и, не читая, понёс в замок.
Ворад Дир стоял у окна своей кельи. За стеклом падал снег — мелкий, колючий, гонимый ветром. Он смотрел, как снежинки тают на каменном подоконнике.
Дверь открылась после стука. Слуга — парень в серой ливрее — положил футляр на стол и вышел, не сказав ни слова. Ворад не обернулся. Он слушал, как шаги затихают в коридоре, и только потом взял донесение.
«Яга замечена на окраине Велесья. Движется на север. Помогает местным. Проводит обряды, предположительно к середине лета будет в Чаромоши».
Он прочитал дважды. Потом сложил записку и убрал в рукав. В его лице ничего не изменилось.
— Значит, всё-таки идёт, — сказал он вслух.
И вышел в коридор.
До совета оставался час. Ворад шёл через замок неспешно — ему было известно, что король ещё не готов, генерал ещё не прибыл, а жрец, по своему обыкновению, будет молиться до последнего. У него было время.
Советник спустился по каменной лестнице, миновал караулку и вышел во внутренний двор. Здесь снега не было — его сметали каждое утро, оставляя голый камень, скользкий от инея. У ворот стояли стражники. У колодца женщина в сером платке набирала воду — руки красные от холода, лицо спокойное, как у всех, кто научился молчать. Ворад заметил красную нитку, дешёвый оберег ереси.
Она подняла глаза. Взгляд метнулся к его лицу — проверяя, заметил ли.
Заметил.
Ворад не замедлил шага. Не отвёл взгляда. Не улыбнулся. Просто прошёл мимо — так же, как проходил мимо всех.
За его спиной женщина выдохнула. Торопливо набрала воды. Красная нитка мелькнула у запястья — и исчезла в рукаве. Он думал о другом.
У восточной стены, там, где мостовая спускалась к Нижнему городу, собралась толпа. Человек двадцать — ремесленники, торговки, пара стражников. Ворад замедлил шаг, но не остановился. Он знал, что там. Очередная еретичка. Очередной приговор.
Женщину вели от ворот тюрьмы к площади. Она была худая, простоволосая, в разорванном платье. На шее — табличка с одним словом: «Ведунья». Она не кричала, не оправдывалась — просто шла, глядя в землю. Толпа расступалась молча. Кто-то сплюнул ей вслед. Кто-то перекрестился знаком Порядка — ладонь ко лбу, к сердцу, к левому плечу.
Ворад прошёл мимо. Он не смотрел на женщину. Он смотрел поверх голов, туда, где над крышами Нижнего города поднимались башни Твердыни — главного храма Единого Порядка. Там, в подземельях, хранились архивы, которым было больше лет, чем самому Гуору.
Колокол ударил дважды. Пора.
Тронный зал Стражграда был холоден, как склеп. Каменные стены, обитые железными листами с выгравированными заповедями Порядка, уходили вверх, теряясь в тенях. Узкие окна-бойницы пропускали скупой зимний свет. Пахло гарью, металлом и воском. На стене за троном висел герб Гуора — скрещённые молоты на фоне горы.
Король уже сидел на троне. Он был стар — как стареет дерево, которое ещё крепко, но уже не даёт новых ветвей. Лицо изрезано морщинами, глаза светлые, с красными прожилками от недосыпа. Одет в тёмное, без украшений — только цепь Стража Порядка на груди. Он не носил короны. Считал, что корона — это лишнее. Порядок сам по себе корона.
Совет уже собрался. Генерал стоял справа от трона — высокий, с рубленым лицом и седым ёжиком волос. Он всегда стоял. Говорил, что сидя не думается. Верховный жрец сидел слева — сухой, с бесцветными глазами, сложив руки на коленях. Казначей мялся у стола, теребил платок, то и дело вытирая лоб, хотя в зале было холодно. Начальник разведки — незаметный человек с не запоминающимся лицом — стоял у карты, расстеленной на столе.
Ворад вошёл последним. Встал за троном, в тени.
— Начинайте, — сказал король. Голос был глухим, усталым — он не спал третью ночь, но никто не должен был этого заметить.
Генерал заговорил первым. Он не стал тратить время на вступления.
— Зерно. Миран. Задерживают, — он бросил на стол скомканную депешу. — Третье требование — отказ. Порты для ереси открыты. Люты в гвардии, при оружии. Белые шкуры, красные глаза. Гарадини. — Палец генерала ткнул в карту, прорывая бумагу. — Свободный найм. Торгуют с Велесьем почти в открытую. Зерно, ткани, травы. Мы ничего не можем сделать.
Он замолчал, переводя дыхание. Жрец подался вперёд — медленно, как змея поднимает голову.
— Миран... — голос жреца был тих, но генерал осёкся. — Миран торгует не зерном. Они торгуют правом на ересь. Каждый корабль в их порту — это капище, которое уплыло от нашего огня. Волхвы бегут туда. Ведуньи прячутся в трюмах. Если Порядок отступит там, — он поднял палец, и пламя свечей дрогнуло, — он падёт везде.
Казначей перестал теребить платок. Его пальцы замерли, сжались в кулак на животе, словно придерживая невидимый кошель. Война. С Мираном. Это не укладывалось в голове, потому что в голове у него всё давно было разложено по графам «приход» и «расход». Он глубоко, с присвистом, вдохнул. И промолчал. Возражать генералу и жрецу одновременно он не решался.
Король слушал молча. Его пальцы выбивали медленный ритм по подлокотнику — сухие щелчки, похожие на стук костей. Наконец он поднял руку, и ритм оборвался.
— Мы не будем воевать с Мираном. Пока. — Он говорил медленно, но каждое слово падало весомо. — Усилим патрули в Велесье. Пусть знают: Гуор ближе, чем они думают. Капища — жечь. Волхвов — вешать. Патрули довести до Чаромоши. Я хочу, чтобы ни одна еретическая тварь не чувствовала себя в безопасности.
Генерал кивнул — коротко, по-военному. Жрец удовлетворённо сложил руки и откинулся назад, в тень. Казначей выдохнул, и платок снова заходил в его пальцах. Пронесло.
— В Велесье замечена Яга,—Заговорил Ворад Дир.
Он вышел из тени — неспешно, как человек, который никуда не торопится. Спина прямая — он держал её так всегда, даже когда рядом не было никого, кто мог бы оценить.
— Дозорный отряд сообщает что её следы ведут в сторону севера.
Тишина упала, как камень в колодец.
Генерал качнулся с пяток на носки. Рука сама легла на эфес.
— Яга? — переспросил он, и в голосе было не сомнение — неверие. — Их истребили. При старом короле. Всех. Я сам...
— Значит, не всех.
Жрец подался вперёд. Его голос стал тише — почти ласковым, и от этого мороз пробежал по спинам тех, кто стоял ближе.
— Ты же понимаешь, что это ересь, Ворад Дир? Не я так говорю. Порядок. — Он выдержал паузу. — И ты знаешь, что бывает с теми, кто сеет ложь на совете.
— Я читал отчёты Жнецов, — заговорил генерал. — Последних сожгли тридцать лет назад. Кто принёс донесение? Чья птица? Откуда у вас такая информация, Ворад Дир? Это может быть чья-то ложь, за которую можно и повесить.
— Не всё, что сгорело, умирает — ответил Ворад всё тем же ровным тоном. — Эта Яга жива.
Генерал шагнул к карте. Теперь его палец упёрся в самый дальний угол Белогорья.
— Я воевал в тех краях. Если это правда и она не глупа... — он склонился над картой, водя пальцем, — ...то пойдёт через Чаромошь. К Болоту только один проход. Мимо Выселок. Забытая Порядком дыра. — Он выпрямился. — Туда как раз направляется наш дозорный отряд. Но против Яги...
Он не закончил. Ворад повернулся к королю.
— Я рекомендую отправить Жнецов. Лютера.
Имя повисло в воздухе. Генерал медленно переглянулся с казначеем, потом со жрецом. Никто не произнёс ни слова. Каждый молчал по-своему. Генерал — потому что знал цену Лютера в деле и не хотел напоминать, сколько людей тот положил. Жрец — потому что Жнецы были силой, которая подчинялась не совсем ему, и это раздражало. Казначей — потому что уже подсчитывал в уме стоимость операции и боялся назвать её вслух.
Король смотрел на Ворада долго. Очень долго.
— Так понимаю, Лютер уже стоит у порога?
— Вы, как всегда, видите суть, мой король — ответил Ворад.
— Пусть заходят.
Жнецы вошли без стука.
Шестеро. В тёмных плащах с вышивкой-оберегом по краю. На плечах — волчьи шкуры, пасти оскалены. У каждого за спиной — боевая коса в кожаном чехле. Пахло от них холодом, гарью и зверем. Несколько свечей у двери погасли от сквозняка, и никто не бросился их зажигать.
Лютер шёл впереди — без шкуры, только амулет на груди и шрам через щёку, от уха до угла рта. Его коса была короче, чем у остальных, с потёртой рукоятью. Он предпочитал ближний бой.
Жнецы остановились в пяти шагах от трона. Не поклонились. Лютер поднял глаза на короля — спокойно, без вызова, но и без подобострастия. Так смотрят на равного.
Король поднялся. Медленно, опираясь на подлокотники. Он был старше Лютера вдвое, но сейчас они казались сделанными из одного материала.
— В Велесье замечена Яга, — сказал король. — Она движется на север. Живую или мёртвую — я хочу видеть её руку своими глазами.
Лютер заговорил не сразу. Он будто пробовал слова на вкус.
— Живую, — наконец произнёс он. — Мёртвая не покажет, куда шла. И зачем.
— Ты уверен, что справишься? — спросил жрец.
Лютер повернул голову. Медленно. Как сова.
— Я убивал Яг раньше, — сказал он. — Тридцать лет назад. Одну. На севере. Она была старая. Усталая. И всё равно убила двоих моих, прежде чем я её достал.
Лютер помолчал.
— Она идёт через Велесье. Помогает местным. Проводит обряды. — Он замолк. — Старая Яга так не делала. Старая пряталась. А эта — нет. Значит, молодая. Или смелая. Или глупая.
— В любом случае — быстрее.
Жрец за спиной короля едва слышно фыркнул. Лютер не повернул головы. Даже не скосил глаз.
Король кивнул.
— Когда сможете выдвинуться?
— Как только оседлаем коней. У нас есть свои тропы.
— Порядок с вами
Жнецы, услышав призыв, поклонились и перекрестились жестом Порядка — ладонь ко лбу, к сердцу, к левому плечу. Все, как один. Почти. Лютер сделал это на долю секунды позже остальных — старая рана на плече не давала поднять руку так быстро.
После развернулись одновременно, как единый организм. Вышли из зала. Дверь закрылась за ними мягко и плотно.
Генерал проводил их взглядом и выдохнул:
— Хорошие ребята.
— Страшные, — поправил жрец, и в его голосе прорезалось что-то, чего он не сумел скрыть.
— Дорогие, — буркнул казначей.
Король не слушал их. Он смотрел на дверь, за которой исчезли Жнецы. Потом перевёл взгляд на Ворада. Молчание между ними длилось дольше, чем позволял этикет.
Советники начали расходиться. Казначей первым выскользнул за дверь, унося с собой запах пота и чернил. Жрец задержался у выхода, буравя взглядом то место, где только что стоял Ворад, но советник короля уже растворился в тенях за колоннами.
Король остался в кресле. Он смотрел на захлопнувшуюся дверь.
— Ты уверен в Лютере? — спросил он не оборачиваясь.
Ворад Дир приблизился к трону сзади, бесшумно ступая по каменным плитам. В полумраке его лицо казалось высеченным из того же льда, что покрывал стены Стражграда.
— Лютер — идеальный инструмент, мой король. Он найдёт ведьму.
— И убьёт?
Ворад склонился к самому уху монарха. Движение было почтительным, но что-то в нём заставило стражу у дверей напрячься.
— Лютер сделает то, что должно, — прошептал он. — Но когда он вернётся, у него в руках будет Яга. Последняя. И её голова на пике перед Стражградом скажет всем: старой магии больше нет. Велесье склонится. Миран замолчит. А твои враги при дворе перестанут шептаться за твоей спиной.
Король медленно повернул голову. Их взгляды встретились.
— Что ты задумал? — голос короля дрогнул впервые за вечер.
Ворад выпрямился и, не ответив, направился к выходу. Он знал, что король не посмеет остановить его при свидетелях.
— Ты забываешься, Ворад, — сказал король. Голос его снова стал твёрдым. — Твоя доска стоит на моём столе. Помни об этом, я могу её перевернуть.
Ворад замер у двери. Молчание длилось так долго, что стражники у входа переглянулись. Когда он наконец заговорил, его голос был тих — настолько, что королю пришлось податься вперёд, чтобы расслышать.
— Именно поэтому я всё ещё служу тебе, государь.
Дверь закрылась.
Pulsuz fraqment bitdi.