Kitabı oxu: «Сопротивление»

От автора

Посвящается всем, кто когда-либо ощущал себя слабым, встречал непреодолимые преграды, терял близких и дорогих вам людей. Помните: если у вас опускаются руки — вы не одни.

Мы бываем категоричны, бываем безжалостны, хотя временами мы разбиты и беспомощны. Верим в идеалы, которые рушатся, словно карточный домик. Единственное, чего мы хотим — любить и быть любимы. Обнимаю!

Предупреждение

Действия происходят в выдуманном городе. «Олдберг» — я специально искала несуществующее название, вроде не находила такого, если все же название совпадает с реально существующим местом, то не имеет никакого к нему отношения. Это касается и героев, любые совпадения (не приведи Господь) случайны.

Важно!

Если вы чувствительный человек, советую ознакомиться со списком триггеров, чтобы самостоятельно оценить свое психологическое состояние и готовность к подобному упоминанию в книге.

Триггеры

• Физическое насилие (в том числе подробные сцены драк, пыток, истязаний);

• психологическое/эмоциональное насилие (газлайтинг, манипуляции, унижения, запугивание);

• насилие в отношениях (абьюзивные отношения, токсичная динамика власти);

• насилие над детьми или подростками;

• графические описания травм, ран, крови;

• панические атаки и тревожность;

• раскрытие травмирующих воспоминаний;

• травмирующая утрата, смерть близкого человека.

Если вы готовы, то приступим.

ПРОЛОГ

КАССАНДРА ГИБСОН

Я ошиблась.

Меня убьют. Сегодня.

Пока я бегу по стеклянному коридору, черный бархат платья цепляется за вазу, которой с виду сотни лет. Она разбивается, и я молюсь, чтобы осколки впились в его кожу. На ходу снимаю каблуки. Где чертов выход?

Вокруг лабиринт пиршества и богатства. Тошнотворные залы, кресла и бархатные гардины. Бездушный антиквариат, никакой жизни.

Я проклинаю бокал с недопитым шампанским на столике, в нем точно что-то было подмешано. Голова идет кругом. Проклинаю напольные часы, что стучат в гостиной, проклинаю эту башню. Я проклинаю вас, Белфорды!

И сжимаю в руках самое ценное.

Красную папку — справедливость для тех, кому не посчастливилось встретить Белфордов на своем пути. Это ваше же искупление. Глаза мечутся в поисках выхода. Я выдыхаюсь, в боку больно колет, сердце стучит в голове, заглушая музыку.

Мой отец всегда был сильным. Каждый раз, когда мне было страшно, я думала, что бы он сделал. Он бы собрался, дал отпор, он всегда защищал свою семью, своих дочек. И я должна защитить свою.

Прижимаю бумаги к груди. Передо мной только каменный балкон. Больше нет ничего, холодный мрамор столбов велит мне успокоиться и принять поражение. Гонка окончена. Его тень медленно растет за моей спиной.

— Я не хочу навредить! — мой голос срывается от страха, я надеюсь на ошметки человеческого в нем.

Но в его глазах мрак веселья, искры безумия. Непостижимая радость, с которой я никогда раньше не встречалась.

Мне нужен лишь один день. Я должна обо всем рассказать. Чувствую себя жалкой маленькой девочкой, которая не знает, что делать. В шестнадцать лет я проклинала Олдберг, а в тридцать пять готова сражаться за честь и людей Олдберга из последних сил.

— Ты ненавидишь мою семью, — он внезапно идет на контакт.

Я возражаю, хотя он прав.

— Нет, нет, я хочу помочь!

Я хочу засадить за решетку каждое чудовище, превратившее Олдберг в логово тьмы. Этот город был моим домом, домом моей сестры, домом моей дочери, а теперь я ненавижу себя каждый раз, когда выставляю Дженнифер за дверь. Только бы она осталась жива.

Он приближается, сжимая и разжимая нетерпеливые кулаки:

— Чего ты боишься? Меня? Я люблю тебя, Сандра. Мы все тебя любим, не делай этого.

Его безумие пробирает меня до костей. Если бы я только знала имя настоящего чудовища! Но я все поняла слишком поздно. Он угрожающе улыбается и раскрывает руки для объятий. Это мой шанс!

Я делаю рывок, чтобы обогнуть противника. Мое сердце яростно бьется.

Но я чувствую тяжелый удар под дых, а затем и по голове. Перед глазами расплывается каменный балкон, и я падаю на колени. Он подхватывает меня за плечи и тащит. Его размытый образ, стеклянные двери, мраморные ручки.

Я вижу Дженнифер. Откуда она здесь?

Нет, ее здесь нет, я отправила ее к Томасу, с ним она в безопасности. Мой мозг лихорадочно выдает мне все то, за что я так держалась при жизни. Моя девочка, она прячет боль за улыбкой. Я учила тебя, что мир жесток, но Олдберг будто создан для покаяния.

Она ведь послушается и никогда не вернется сюда, в апогей зла. Росс. Я не верю в Бога, никогда не верила. Но, если он слышит меня, а я чувствую, что больше ни на что не способна, пусть сквозь тебя услышит мои слова.

— Сандра, отдай чертовы бумажки!

Мой преследователь истерично кричит, разгибая по одному мои пальцы, которые намертво вцепились в папку.

— Это не бумажки, это жизни, — выдавливаю я, прежде чем он хватает меня за горло.

— Умереть за них готова?

Я успеваю лишь моргнуть и чувствую толчок в грудь, после которого невозможно вздохнуть. Переваливаюсь через перила, они холодом трутся о мою спину, в животе скручивает узел от ожидания падения. Я снова вижу Дженнифер на секунду или даже меньше. Ее решительный взгляд. Ведь за ее робостью и застенчивостью скрывается настоящий огонь. Найдется ли тот, кто остановит ее, когда она узнает о моей смерти?

Я проиграла не только эту битву. Знаю, что не смогу защитить тебя, Дженнифер. Хотя все было не так уж плохо. Утром я еще была самым счастливым человеком.

Сгореть так неожиданно было моей мечтой.

С последним мыслями растворяется детская улыбка моей дочери, и воздух окутывает меня, принимая в свои объятия.

Я стремительно падаю.

ГЛАВА 1. ДЖЕННИФЕР

— Разгребем ее барахло и поедем обратно, задерживаться не будем, — небрежно говорит отец, крепче сжимая руль.

Он бросает на меня быстрый взгляд, проверяя, не перегнул ли он палку. Сегодня ему стоит быть добрее. Я прячу в руках кулон с голубым шариком, чтобы эта частичка мамы не слышала грубых слов о ней.

— Ты на нее совсем не похожа, бусинка, — он уговаривает себя.

Чистейшая ложь.

Каждый день отец смотрит на меня и видит ее круглые карие глаза на смуглом лице, ее нос, губы и волосы цвета темного шоколада. Я знаю, что он видит ее во мне, и его сердце разбивается каждый раз.

Я ласково улыбаюсь отцу, скрывая безобразную усталость. Работа в магазине Майка стала невыносимой. Как и сам Майк.

— Не бери больше смен в строительном, этот парнишка тебя измотал, — внезапно говорит отец, словно читая мои мысли. — У тебя уже не первый раз после работы идет кровь из носа, нельзя так перетруждаться.

Я быстро оцениваю, правда ли он думает, что вчера у меня шла кровь из-за усталости. Но отец искренен. У нас никогда не было той неуловимой связи с родителями, при которой они с полуслова чувствуют ложь. Только от подруг я слышала о таком. Ты говоришь, что в школе все хорошо, а папа по твоей мимике понимает, что тебя кто-то обидел. Я тянусь за бутылкой воды в бардачке и вижу маленькую фотографию мамы. Меня окутывает улыбка ее красных губ. Хоть мой парень и оказался неуравновешенным, работа в его магазине заполнила пустоту на время. Первое лето без нее.

— Добро пожаловать в захолустье, — комментирует отец, когда мы въезжаем в Олдберг.

Я открываю окно, в легкие врезается разряженный горных воздух. Раннее утро в Олдберге особо холодное, но я точно знаю, что днем выйдет солнце.

Туман скрывает вершины гор, там же возвышается город, будто тянется к самому небу. Асфальт влажный от утренней росы.

Я делаю еще один глоток пьянящего поднебесья, и отец жмет на кнопку, закрывающую окна во всем автомобиле.

Этот город только кажется старым и скучным. Он встречает нас крохотными магазинчиками, ухоженным центральным парком, где молодые мамочки мирно гуляют с колясками. Дома из древнего кирпича, часто заплесневелого или покрытого вьющимися растениями, коротенькие улицы, нет верениц машин на дорогах. Каждая его улочка то поднимается, то спускается по склону. Вокруг раскидистый лес и торчащие пики скал, покрытые хвоей — такого не встретишь в мегаполисе. Посреди Олдберга проходит река, которую мы благополучно пересекаем по главному мосту.

Безопасность.

Это обман, способный вызвать доверие. Олдберг — необузданный хищный зверь. В охоте на тех, кто не знает его правил и вступает с ним в игру, ему нет равных.

Мы заезжаем на родную улицу, машина с хрустом проезжает по камням и застывшей грязи. Я вижу крышу светлого дома. Крошечного, особенного домика, маминого гнездышка. Рассвет ласкает красным свечением белый забор, увитый плющом. И если Олдберг — безжалостный тиран, то это место — тихий уголок, который укутывает меня безмятежностью и спокойствием, словно мягким лоскутным одеялом. Я перестаю кусать губы и нервно теребить шнурок от своей куртки. Рой несмолкающих мыслей стихает.

Я дома.

Кажется, мама сейчас выйдет нахмуренная и отругает меня за то, что я снова приехала. Я переступаю порог. Кухня в оранжевых оттенках, клетчатая скатерть, зеркало в прихожей. Ее запах.

И сколько бы она ни гнала меня, я всегда оказывалась здесь. За пределами этого города меня нет.

— Ты только посмотри! — с показным восторгом кричит отец.

Я кладу на место мамину кружку и оглядываюсь. Дверца в кладовую открыта и качается от слабого ветра. Я захожу в темную комнатушку. Отец перебирает мамины фотографии.

— Сколько самолюбия! — он не угомониться.

На фотографиях мама счастливая. Ест хот-дог с другими профессорами из университета, читает книгу на озере, бежит по стадиону, поддерживая своих студентов на эстафете. Я беру в руки ночной снимок, на котором она в красном платье курит возле стены из черного кирпича. Я не знала о том, что она курила.

Но даже во тьме несложно узнать здание, которое ее погубило — Белфордская башня.

Пальцы покалывает от зловещей ауры, исходящей от фотографии. Я переворачиваю ее и вижу надпись: «Больше всего вам идет красный. Я спрятал ключ, как Вы и просили».

Сердце стучит быстрее, воздух кажется спертым. Я выхожу обратно на кухню с фотографиями в руках. Нервно оглядываюсь. Отца нет. Я наспех читаю надписи на других: «Меня чуть не поймали. Сандра, прошу, будьте осторожны». Мои глаза бешено бегают по строчкам несвязного текста, всплывают дурные фантазии о тайном любовнике. Это не просто фотографии, а послания.

Папа заглядывает через мое плечо, и я резко переворачиваю фото.

— Я забрал некоторые инструменты, мне пригодятся. Поехали домой, здесь невозможно находиться.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать о последствиях.

— Я остаюсь.

Отец усмехается. Но я не шучу.

— Я хочу остаться, папа.

ГЛАВА 2. ДЖЕННИФЕР

Я знала, что будет именно так.

— Белфордский?! Хочешь свести меня с ума! — отец переходит на крик, разговор явно не пошел.

Папа обычно не идет на переговоры. Все решается быстро и единогласно. И единственный голос — его. Я сжимаю кулаки, соскребая в себе крохи смелости. Фотографии стали последней каплей, приказывающей мне остаться. С того самого дня я прекрасно знаю, что все не то, чем кажется. Ее смерть несет чей-то замысел, не замечать которого может только один человек.

— И давно ты решила поступать сюда? — пыхтит он.

Ему не требуется мой ответ. Отец нахаживает круги по дому, демонстративно берясь за голову.

— Почему не сказала мне раньше?

— Ты бы не разрешил остаться, мы бы вообще тогда в Олдберг не приехали.

— Да! — Он отчаянно разводит руками. — Ты будешь дочерью учительницы, выбросившейся из окна. Этот город меньше моей ладони, они будут тыкать в тебя пальцами.

По спине пробегает холодок, и я закусываю губу, чтобы не перейти черту. Кто-то из нас должен отвечать за терпение. Но я поражаюсь его равнодушию.

— Она не выбросилась из окна, она упала с башни, — цежу я сквозь зубы.

— Именно, Дженнифер! Она выбрала Башню Белфордов — единственное здание, которое видно с любой точки города. Умирать, так у всех на виду.

Глаза жжет от горячих подступающих слез. Вот только плакать при нем нельзя. Это правило я уже выучила.

— Сколько можно делать вид, что она сама решила уйти из жизни? — Я говорю тихо, но знаю, что он слышит каждое слово.

Лицо папы краснеет, и он надвигается грозной и массивной фигурой. Я осекаюсь, но уже поздно. Он берет меня за подбородок, больно сдавливая.

— Мы едем домой. Пошла в машину.

Как в этом мире все просто: не можешь договориться — решаешь силой. Главное — обладать этой большей силой.

Он толкает меня к двери, которая по волшебному совпадению открывается. И на пороге появляется мужской силуэт. Солнце освещает его седые волосы и играет лучами на его смуглом лице, испещренном мелкими морщинами. Мой ангел-хранитель, он всегда является в самый нужный момент.

— Дедушка! — я бросаюсь к нему в объятия.

— Дженни, солнце, — он прижимает меня к себе, и мое скованное напряжением тело начинает расслабляться.

— Гарольд, — отец, по всей видимости, протягивает ему руку, — рад видеть, но мы уже уезжаем.

Я отпускаю дедушку. Он потирает щетину и бросает оценочный взгляд на мои джинсы, заляпанные краской из строительного, на клетчатую рубашку с протертыми локтями. Дедушка делает какие-то быстрые выводы, долго и молча смотрит на отца.

— Зайдите ко мне в гости, мы с Дженни наготовим ее любимых блинчиков. Этим летом я накрутил много варенья.

Я одариваю папу самым умоляющим и ангельским взглядом, который вынуждает его согласиться.

*****

Дом дедушки находится в квартале от маминого дома, и мы доходим пешком за десять минут. Его двор усажен кустами малины и сиренью, нас с радостью встречает старая овчарка Челси. Я треплю за огромные уши доброго друга. В светлом доме пахнет бергамотом. Дедушка разливает чай по кружкам. Я рассматриваю салфетки с вышивкой, которые с любовью когда-то сделала бабушка. На шкафу виднеется доска для игры в Го¹ и два мешочка с фишками.

— Потом сыграем с тобой, — подмигивает мне дедушка.

— Мы не будем задерживаться, — обрывает его отец.

На лице дедушки появляется скептическая улыбка. Он открывает одну из банок с черным, как смоль, вареньем.

— Черника, — констатирует он, но за стол не садится.

Я чувствую подступающее напряжение. Бывших копов не бывает. Его самообладанию можно позавидовать, но я знаю дедушку: он что-то задумал.

— Рассказывай, Дженни, в этом году окончила школу. Как выпускной?

Я поглядываю на отца. Боюсь наговорить лишнего. Он безостановочно помешивает чай.

— Планируешь идти в университет или годик подождешь? Как сейчас у молодежи принято, — дедушка смеется. — Что насчет журналистики?

Мое лицо искажается, и я сдерживаюсь, чтобы не закашляться. Нервно отрываю кожицу губы, подбирая правильный ответ.

— Какая еще журналистика? Она идет в юридический, — бурчит отец.

Он даже не воспринял слова дедушки всерьез.

Но когда я делилась с вами мечтой, господин полицейский, я не думала, что Вы меня сдадите при первой возможности.

— Не помню, чтобы в Белфордском Университете был юридический факультет, хотя все меняется, — продолжает дедушка.

Господи Боже… Я вжимаюсь в стул.

— Она не идет ни в какой, — отец повышает голос, но в ступоре останавливается, смотрит то на меня, то на дедушку. — Вы издеваетесь? Ты знал, что она хочет учиться в Олдберге? Почему я последний узнаю?

Дедушка наклоняется к нему с хитрой улыбкой и пожимает плечами.

— Может, потому что ребенку нужна поддержка, хотя бы минимальная, а не только приказы. Это даже я понимаю.

Отец вскакивает на ноги, стул из-под него падает. Он тяжело дышит. Я тоже встаю и хватаю его за плечи, ставлю стул обратно и медленно сажаю отца.

Мужчины устраивают войны, женщины занимаются сглаживанием углов. Как меня все это достало.

— Давайте все успокоимся, — молю я, зыркая на дедушку. — Сменим тему.

— Как там твой парень, Майк? — дедушка снова бьет по больному.

Как ему это удается? Я закатываю глаза и без сил плюхаюсь за стол.

— Мы взяли паузу.

— Паузу? — отец вскидывает брови. — Ты поэтому не хочешь ехать домой? Потому что рассталась с каким-то сопляком?

Дедушка переворачивает первый блинчик на сковородке, тот с хлопком идеально ложится на свое место.

— У меня был один знакомый, он всегда делал тупые выводы. Потом ушел из полиции, болванам тяжело работать там, где нужно думать, — говорит дедушка.

Господь милостивый, заткни этого старика. Он устроит хаос.

— Что ты имеешь в виду, Гарри? Говори прямо, потому что я нахожусь здесь уже слишком долго, — отец раздраженно смотрит на часы.

— Боюсь, ты не вынесешь правды.

Дедушка подходит и кладет руки мне на плечи. Мы с отцом встречаемся совершенно разными взглядами. Я смотрю в его серые глаза, зная, что в них отражаются мои — карие. Мамины глаза. Потом он смотрит на мои волнистые волосы, которые сливаются с цветом бразильского палисандра, из которого изготовлены стулья. И если поставить меня рядом с папой, блондином со светлой кожей, никто и не подумает, что мы родственники. Мама, наверное, сильно была влюблена в него, ведь терпеть его характер просто невыносимо.

— Я всегда был к тебе снисходителен. Ты ведь выбор моей дочери, — бормочет дедушка. — Но она жила ради тебя, а теперь и эта девочка живет ради тебя.

— Прекрати, — шепчу я, зная, что он не остановится.

На лбу у папы выступает вена. Кажется, он сейчас сорвется с места и растерзает деда, а на меня полетят брызги крови. Но отец сцепляет руки в замок и по необъяснимой причине выслушивает. Желваки играют от злости.

— А как твой блог, который ты вела в том интернет-портале?

— Что? Нормально, — я оборачиваюсь к дедушке.

— Наверное, сможешь использовать это при поступлении.

— Вряд ли, — я мотаю головой и возвращаюсь взглядом к отцу. До меня медленно доходит, что и о блоге он не в курсе. Он ни о чем не в курсе.

Значит, это шоу под названием «Я знаю твою дочь лучше, чем ты сам». Пора заканчивать. Я открываю рот, но отец поднимается, глядя на часы.

— Она поступит в Белфордский, потом окажется у них в башне, потом начнет встречаться с каким-нибудь из этих подонков, он ее обрюхатит, и ты это поддерживаешь. Вот только, когда ты, Гарольд, поймешь, что это была ошибка, будет уже слишком поздно.

Фигура отца скрывается в коридоре, а затем дверь драматично захлопывается. Я вздрагиваю от этого грохота. Но дедушка спокойно садится на его место. Благодаря отсутствию отца буря внутри меня устаканивается. Мирно это все равно не решилось бы.

Он ушел. Хотя так разглагольствовал об опасности Олдберга, но его гордость задета, поэтому он спокойно оставляет меня здесь, а за домом раздается шум колес.

— Знаешь, Дженни, это хорошо, что ты рассталась с Майком, — дедушка улыбается. — Тебе не обязательно выбирать таких же агрессивных ребят, как твой отец.

И как он понял, что у Майка проблемы с агрессией?

ГЛАВА 3. ТАЙЛЕР

Я опускаюсь на колени и завязываю шнурки Эрни. Из его носа течет протяженная сопля, я стираю ее собственными пальцами. Поднимаюсь и читаю сообщение от Гила.

Говнюк.

Будет поздно, просит прикрыть его.

— Хиз! — вижу пролетающую мимо копну рыжих волос и даже не поворачиваюсь в ее сторону, окликая.

— Тайлер, солнце!

Не подлизывайся, сучка. Я прекрасно видел, как ты пытаешься свалить поскорее.

— Я на тренировку, отведи Эрни домой, — бормочу я, не отрываясь телефона, печатая ответ Гилу.

Она раздраженно вздыхает, но берет Эрнесто за руку и прощается с подружками. Еще надо пережить тренировку. Я хрущу шеей, вращаю правой рукой, отчего плечо болезненно ноет.

— Только не как в прошлый раз! До дома чтоб довела, — я грожу пальцем Белфордской девчонке, которой никто в этом мире не указ. Почти никто.

Пусть только попробует не провести его до самой комнаты.

Хизер мило улыбается и кивает. Эрни медленно плетется рядом с ней, склонив голову. Он переваливается с ноги на ногу, будто большой ребенок. А он действительно большой. Иногда самым крупным ребятам нужна особая забота и помощь, например, если они больны.

— Пожалуйста, Далтон!

Ненавижу, когда Терри зовет меня по фамилии. Не знаю, что именно меня бесит, ведь эта фамилия многое для меня значит. Но она не для друзей. Обычно он позволяет себе это только, когда хочет показать нашу разницу в возрасте. Терри все-таки ровесник Гила. Между нами закрались весомые пять лет, хотя ни с Терренсом, ни с Гилом я эту разницу никогда не чувствовал.

— Не могу, мне нужно забрать Ивви с музыкальной школы.

— Ой, боже, она большая уже, сколько ей? Шестнадцать?

Больше.

Я натягиваю худи. Нечего мусолить эту тему. Я могу сказать нет кому угодно, кроме Ив.

— Пусть ее забирает заботливый брат.

Я бы посмеялся, Терри, если бы ее заботливый брат был немного послушнее. Но он хренова безответственность. В его жизни уже давно главенствующее место заняли три С: спорт, секс и сон. Что довольно неплохо сказывается на его состоянии, так он себя и вытащил из дерьма. Мне стоило бы смириться с собственной участью и делать то же самое.

— Я ей вместо заботливого брата, — резко говорю я, желая, чтобы он отвязался , и захлопываю шкафчик.

Ивви явно рождена не в той семье, не в то время. И ее родители не смогут ее защитить. Не уверен, что и я смогу. Но хотя бы пытаюсь.

И когда я вижу ее с лучезарной улыбкой возле здания музыкальной школы, во мне разливается нечто теплое, забытое. Это ведь испытывают люди, когда думают о семье? «Они мне как семья» — заученная фраза, что отлетает от зубов с тех пор, как я научился говорить.

— Тайлер! — восклицает Ив.

Она радуется каждый раз. Ее черные волосы заплетены в длинную косичку, которая раскачивается из стороны в сторону, пока она летит ко мне. Я не слишком внимательно слушаю истории о каком-то композиторе, который ее жутко вдохновляет. Мы забираемся в джип. Голубое платье прилегает к смуглой коже, Хизер говорит, одноклассники Ивви уже сходят с ума. Интересно, если Ивви заявит, что у нее появился парень, насколько короткую цепь подберет Ричард, чтобы она всегда была у его ноги?

Как и все. Каждый должен знать свое место.

Место Белфордских отпрысков в обществе кажется возвышенным, но никто из этих невежд не видел, что происходит в стенах башни.

— А что с Гилом? — взволнованно спрашивает Ивви.

— Ничего, опоздает.

Красный свет отражается в лобовом стекле. Я выставляю локоть в открытое окно.

— Вот идиот! Опять тебе разгребать, дядя будет в ярости.

Я усмехаюсь, зачесывая волосы. Так и будет.

— Ничего, сочтемся, — кладу руку обратно на руль.

Мне — угол, ему — подвал. Светофор загорается зеленым, и я трогаюсь.

Но краем глаза вижу, что Ивви не удовлетворил мой ответ.

Поворачиваю к фонтану и торможу.

— Главное — не вступай в конфликт. Пожалуйста, Тайлер.

Я смотрю в ее кристальные глазки, сверкающие от злости. Если бы не голубые глаза Вильяма, никто бы и не подумал, что Эрни и Ивви брат с сестрой. Большой ребенок, увалень-страший и хрупкая, но очень умная младшая. В их лицах есть что-то схожее: наивность, маленький носик.

Ивви открывает дверь и спускается, ее талия оказывается на уровне двери. Она воинственно смотрит на башню, словно сейчас плюнет на ее стены. Маленький солдатик, из всей семьи я находил с ней больше всего общего.

— Я боюсь за тебя, — резко заявляет она. — А Ричарда я не боюсь! Однажды он узнает, что моя преданность была всего лишь страхом за близких, но будет поздно. Он уже будет вытаскивать нож из спины.

Слово в слово повторила.

— Это мои слова, — вот опять я улыбаюсь. — Не смей их сказать при нем.

Иначе мне придется убить его. Пока он не убил тебя.

Эти слова я говорил в порыве злости, на деле — предать не так уж и легко. Ивви захлопывает дверь и бредет к воротам, чтобы позвонить в домофон. Она долго стоит у ворот, поэтому я выхожу из машины, вдыхая прохладный вечерний воздух. Сумерки спускаются на Олдберг, а скалы сжимают его своим каменным кольцом.

Мои глаза выцепляют движение около фонтана. Девушка?

Клетчатая рубашка, простые джинсы с пожелтевшими коленками. Здесь таких не бывает. Но в противоречие самому себе я опускаю взгляд на собственные кроссовки, которые выглядят так, словно пережили ядерную войну.

Кроме меня, здесь таких не бывает.

Я подхожу ближе. Невысокая девушка с темно-каштановыми волосами касается пальцами кафеля фонтана, трогает гравировку. И я чувствую подозрительное волнение от того, что не могу узнать ее со спины. Я смотрю на собственную руку, которую протягиваю к ее плечу. Но замираю, потому что она резко садится на корточки.

Да что за хрень?

Моя рука дрожит, меня всего трясет от смятения. От ее ненавязчивых, но беспорядочных действий. Она гладит асфальт.

Я быстро придумываю логичную причину своего озноба. Это из-за тренировок и двухчасового сна. Точно.

— Что ты делаешь?

Спрашиваю жестко, насколько это возможно. Нечего здесь бродить.

Она лишь поднимает голову, но не спешит обернуться. Даже не вздрогнула. И меня пробирает холод от этого.

Когда видишь команду противника, как они себя ведут, как смотрит на тебя их капитан, считываешь сильную или слабую ауру. И бывает, что одного поворота головы достаточно, чтобы тебя бросило в пот, а сердце в панике забилось. Тогда ты сосредотачиваешь все силы только на том, чтобы противник не обнаружил твоей слабости, зловонности твоего страха.

Так вот, у нее аура явно не слабая.

Незнакомка встает, наши взгляды врезаются друг в друга. Она уже ведет немой бой со мной.

Я должен прогнать ее, но не могу сформулировать ясную мысль под впечатлением от круглых темно-карих глаз. Медленно спускаясь по ее лицу и убеждаюсь в странной мысли. Я ее уже где-то видел. Нос с округлым кончиком, напоминающим капельку, полные, но обветренные губы. Ее лицо словно не успело потерять детские черты, но уже обрело вынужденную непримиримость.

— Это разве не общественное место? Я не могу здесь находиться?

Она швыряет вопрос в лоб.

Ну что ж, твой выбор.

— Не местная? — не жду ответа и продолжаю. — Это заметно, и здесь лучше об этом не кричать. Пришла поглазеть на главную достопримечательность города — пожалуйста.

Уголок ее губы дергается вверх в усмешке.

— Часовая башня или университетский мост, а, может, лучше старейшая городская библиотека — это достопримечательности. А не четыре башни из черного кирпича.

Значит, местная.

Ненавидит Белфордов? Не такая уж и редкость. Ричарда либо боготворят, либо видят в нем дьявола.

И тот факт, что она — второй вариант, даже возбуждает.

Меня продолжает мучить нетерпеливый разум, рыщущий в женских образах, когда-либо встречавшихся мне в жизни. И появляется лишь один, из глубокого детства, но этого не может быть.

— Как тебя зовут? — Она делает первый шаг и морально, и физически, оказываясь всего в нескольких дюймах от меня.

— Тайлер.

Слегка терпкий, карамельный запах, исходящий от нее, испытывает меня на прочность, во мне рождается желание наклониться к ее шее.

Он ей очень подходит. Нет в ней легкости и беззаботности, присущей девчонкам ее возраста. Впервые я чувствую потребность распробовать девушку с первых секунд знакомства. Хочу знать о ней больше.

— А твое имя?

Я успеваю только задать вопрос, как меня окликает Ивви с недовольным видом. И моя заинтригованность развеивается под гнетом тяжелых ворот, которые уже открываются, зовут на службу тому самому дьяволу, по чью душу пришла эта девушка, я в этом уверен.

— До свидания, Тайлер, — она быстро кивает и еще быстрее уходит.

Единственное поразительное событие за день.

*****

Дальше все идет по-обычному распорядку. Заезжаю в Белфордские владения. Вытаскиваю вещи Ив. Глажу радостных собак, кроме одного, который до сих пор скалится при виде меня. Пошел к черту.

Поднимаюсь по мраморным ступенькам и захожу в башню, придерживая дверь для Ив. Все по-обычному распорядку. Выбивается из рутины только бесконечная тирада вопросов Иввет о незнакомке. Она не верит мне, что я понятия не имею, кто это. Хитро улыбается.

Нас встречает Ванесса, которая тут же забирает у Ивви сумки с нотами и учебниками. Если не знать, что Ванесса — это лишь гувернантка, которую Ричард нанял с самого рождения Ив, то можно было бы подумать, что она ее мать. На Ванессу Ивви больше похожа, что внешне, что характером.

В доме царит гробовое молчание, заметное еще сильнее из-за потрескивания камина. Нет, это не безмятежный покой домашнего уюта, это безмолвное ожидание.

По обычному распорядку.

За стеклянным длинным столом в гостиной сидят Хиз и Эрни. Я внутренне выдыхаю — она привела его домой. Атмосферой в башне легко проникнуться, посмотрев на самую общительную девушку в мире. Она молчит. Только в стенах собственного дома дочь Ричарда Белфорда лишний раз не открывает рот.

— Тайлер, Господи! — шепотом восклицает Хизер. — Ты пришел.

— Уже спускался? — я спрашиваю, усаживаясь рядом с Эрни.

Я хочу отдышаться, просто отдышаться, ведь когда я услышу его шаги, то соскочу со стула. Хиз невротически кивает.

Значит, она уже столкнулась с немилостью отца.

— Сегодня пятница. Где, сука, Гил? — длинными пальцами она сжимает свои волосы.

— Успокойся, — я тянусь через стол и беру ее за руку.

У нее ледяные ладони. Хизер в ужасе.

Что бы люди не думали о нашем совершенно разном положении в семье Белфорд, за этим столом все равны, кроме хозяина. Каждого ждет свой личный кошмар, здесь главная валюта — власть.

Наверху раздаются негромкие шаги, размеренные. И Хизер покрывается гусиной кожей.

— Это Ванесса ее задерживает? Где Ивви?

Шаги становятся более различимыми, и я вскакиваю, чуть не перевернув стул. Бегу к лестнице, ведущей к спальне Хизер и Ивви. Благо к кабинету Ричарда ведет другая лестница. Поднимаюсь на пролет и выдергиваю Ивви, которую, к счастью, вижу в проеме.

Я успеваю только швырнуть Ив в сторону стола, как на лестнице появляется Ричард.

Черная рубашка, даже в брюки не заправил. Он в плохом настроении.

По уровню от одного до десяти — мы сегодня сдохнем.

ГЛАВА 4. ТАЙЛЕР

Ричард медленно подходит к столу, трогая его стеклянные грани. Сегодня он небритый, седые короткие волосы контрастируют с кожей орехового оттенка. Я замечаю золотые кольца на его правой руке, и нерв на моем лице дергается.

Прошло всего две недели с нашей последней стычки. Незабываемые ощущения.

Его взгляд блуждает по столу и останавливается на мне. Твою мать.

— Моего сына еще нет дома, но ты считаешь, что можешь сидеть с нами за одним столом?

Его низкий голос заполняет комнату.

Я ведь стою, козлина. Понимаю, что он наблюдал за нами какое-то время и видел, что я позволил себе несусветную дерзость. Присел до появления Гила.

— Ты попала в список стипендиатов?

Он обращается к Хизер. Она кивает, пряча под столом трясущиеся руки. Конечно, попала. Она Белфорд. Что-то тут не так. Почему он спрашивает?

— Правильный ответ — нет.

Ричард играет с ее страхом.

— Она попала, я проверял список, — уверенно говорю я, встречаясь с ее перепуганными глазами, которые кричат, чтобы я заткнулся.

— Ты говоришь, когда я тебя спрашиваю, — Ричард грозит пальцем в мою сторону.

Он обходит Хизер, оказываясь за ее спиной, и со свистом опускает руки на ее плечи. И к сожалению, замечает, как я сжимаю спинку стула. Смотря прямо мне в глаза, он наклоняется к ее уху.

— Ты попала в список только потому, что я об этом позаботился. Ты не прошла. Но моя дочь не может быть не на первом месте, это все еще не очевидно для тебя? Подними голову, — он дергает ее за подбородок вверх, — и смотри вперед.

Нутром чувствую, это не причина его бешенства.

Хизер сглатывает и быстро моргает, чтобы скопившиеся слезинки не потекли по лицу.

— Я поняла.

Хищный взгляд ищет новую жертву, падает на Эрни.

— У нас скоро ежегодный бал, — Ричард гладит по голове Хиз, подавляя Эрнесто, — а мой племянничек похож на жирного кабана.

— Банкет, — поправляю я.

Ричард громко втягивает воздух, держась из последних сил.

— Закрой рот.

Мне вообще плевать, как называть пир во время чумы. Его суть не меняется. Богатые и жадные до власти собираются, заводят связи и вылизывают задницы друг друга. Мы — массовка.

Я сказал это просто так. Потому что он меня бесит.

Эрни всегда был пухлым. Это для тебя новость?

— Прости, дядя, — Эрни всхлипывает, снимая очки, протирает отпечаток на носу.

— Твой отец возлагает на тебя большие надежды, ты на многое способен, Эрнесто. Пусть ходит в зал.

Последнее адресуется мне. Следить за тем, чтобы Эрнесто привел себя в порядок, должен буду я.

Ричарда одновременно до жути раздражает Эрни, но он требует от нас постоянного сопровождения его, помощи и поддержки. Вывод напрашивается сам собой — ему все же жаль Эрни.

Но я не успеваю обрадоваться, как Ричард швыряет на стол какую-то розовую тетрадку на кольцах. Она уже мелькала где-то перед моими глазами. Вдруг Ив, сидящая рядом с Хизер, вскакивает на ноги.

— Место, Иввет, — тихо цедит Ричард. — Каждый должен знать свое место.

Ее ноздри раздуваются от гнева, а глаза наливаются злостью, словно сейчас лопнут. Это не разговор о какой-нибудь двойке. Я теряюсь от невозможности защитить ее.

Ненавижу, когда я не в курсе чего-либо. Не знаешь ситуации — не можешь ее контролировать.

— Прекрати! — она вскрикивает и даже не собирается садиться по его приказу.

Если бы Ивви была больной, как ее брат Эрни, или была бы послушной и боязливой, как Хизер, он бы не пытался подчинить ее.

— Тайлер, попей водички, успокойся, — Ричард не сводит с меня взгляд с тех пор, как начал поочередные унижения. — Я сказал: попей воды.

Я наливаю неполный стакан воды из графина и демонстративно делаю глоток. Это реально должно меня успокоить? Смыть ненависть из моего взгляда?

Глядя на меня, Ивви с опаской усаживается, боится, что вечер закончится кровью.

Ричард поднимает со стола тетрадь и открывает на определенной странице.

— Я не верю, что это сделала она.

Он замолкает. Одна строчка — я все понял. Все поняли. Боль, загнанная глубоко под кожу, начинает сводить мне челюсть. Он продолжает смотреть на меня, отвлекаясь лишь на записи Ивви. Значит, это что-то вроде ее личного дневника.

Ричард прокашливается и продолжает читать:

— Она не могла этого сделать, есть люди, не способные на такое.

Хватит.

— Простив даже худшего врага всей своей жизни, она не может просто убить человека. Я в это не верю.

Стакан, который я держу все это время, лопается от напряжения, скопившегося в руке. Стекло врезается мне в палец, и только Хизер вздрагивает и опускает голову. Ивви зажмуривается.

Ричард вальяжно подходит к камину и бросает тетрадь в огонь.

Я ставлю остатки стакана с торчащими острыми краями на стол.

— Простила худшего врага, — он зловеще усмехается. — Я простил ей то, что она сотворила в этих стенах. Я молчу и буду молчать об этом до самой своей смерти. И каждый из вас!

Он быстро передвигается ко мне и бьет кулаком о стол.

— Каждый из вас, — впивается в меня взглядом, — особенно неблагодарных, должен молиться о моем здоровье, потому что, кроме меня, вас никто больше не защитит.

Он хочет увидеть мою реакцию, но он ее не получит.

Ешь, что дают.

Наш зрительный контакт разбивается о скрежетание входной двери. Быстрые шаги приближаются к гостиной, и, наконец, раздается взволнованный голос Гила.

— Опоздал, виноват! — он подбегает к отцу.

С моих плеч падает камень, когда я слышу его.

Ричард недовольно оглядывает сына и идет к своему трону, высокому стулу из красного дерева, который позволяет как-бы восседать над всеми остальными. Если бы он только знал, насколько его потуги власти смешны.

— Простите, — шепчет Гил нам, падая на стул рядом со мной.

Он закатывает рукава черной толстовки, обнажая испещренные татуировками руки.

Гила никогда не муштровали при всех. Но у Ричарда особый подход к каждому, он отменный садист. Если у кого-то появилась мысль, что любимого сыночка он не ругает, ведь относится к нему иначе, ставя выше других, то это ошибка. Только сам Господь знает, что происходит за дверями его кабинета, когда он зовет Гила поговорить лично.

Те, кого Ричард любит, страдают в сотни раз больше остальных. Так что даже на секунду во мне никогда не закрадывалась зависть к Гилу или Хизер. Я прожил в этой семье столько лет, и мое положение меня устраивает больше. Если они еще пытаются изобразить детей, любящих своего отца, то про меня он все прекрасно знает.

Я просто должен быть здесь.

Должен, а не хочу.

Наконец, Ричард уходит. А прислуга начинает приносить ужин, боязливо поглядывая на трон своего господина.

— Спасибо, что прикрыл, — говорит Гил, втаптывая помидоры в пюре.

— Он не спрашивал о тебе.

Хизер до сих пор пытается придти в себя. Ивви просто отодвинула свою тарелку куда подальше и смотрит в стену.

— Надо поговорить, — Гил смотрит на меня с полной серьезностью. — Он захочет меня видеть минут через десять, так что поторопимся.

Мы выходим на задний двор. И он становится настоящим, его уверенность крошится на глазах.

— Что случилось? — Я реагирую, но что-то подсказывает мне, что я не хочу знать.

Гил облокачивается на стену из черного кирпича и достает сигареты. Закуривает прежде, чем объясниться.

— Иногда меня не отпускает ощущение, что я пытаюсь предотвратить катастрофу, — выпускает дымное облако, — и все мои усилия бесполезны.

Тяжелый вздох не оставляет надежды на хорошие новости. Да говори уже!

— Гибсон в Олдберге.

Гибсон? Что, прямо та самая Гибсон? Нет, тогда Гил сошел бы с ума окончательно.

— Которая?

Я получаю слегка презрительный взгляд, осуждающий мое спокойствие. Он затягивается еще сильнее.

Значит, не Сабрина.

Дочь Кассандры. Как ее там звали?

— Ну и что? — Я расстегиваю фланелевую рубашку и снимаю, оставаясь в одной футболке. После того, что устроил Ричард, мне до сих пор не хватает воздуха, стоит вспомнить ошарашенные глаза Ивви. — Она будет приезжать сюда, здесь дом ее матери.

Гил молча машет головой. По его лицу понятно, что он уже нарисовал себе страшную картину.

— Я ее помню, — бросает он, передавая сигарету мне. — Она была ребенком. Очень изменилась.

— Последняя? — я изумленно забираю почти докуренную сигарету. — Почему у самого богатого наследника города нет бесконечного запаса курева?

— У него были бы ящики курева, если бы ты не таскал из его комнаты по четыре пачки в день.

Я улыбаюсь и стряхиваю пепел.

О чем мы говорили? А, точно. Гибсоны учились с нами.

Не уверен, что хотел бы иметь больше воспоминаний, но я почти ничего не помню. Мое детство — время до той жизни, которая у меня сейчас, его словно не было. Я знаю лишь конкретные факты о себе.

Глаза сами собой закрываются, и я опираюсь спиной о стену башни. Хочу спать. Усталость накатывает, как только ты дашь ей малейшую надежду.

— Она уже была здесь.

Слова Гила окатывают меня, будто ведро холодной воды. И я уже заинтересованно смотрю на него. Здесь?

— У башни, — поясняет он. — Когда я спешил на ужин, чуть не сбил ее.

— И ты узнал ее спустя столько лет?

Он запрокидывает голову, прочесывая темные волосы рукой. Сука. Ненавижу, когда он такой. Если Гил в таком состоянии, обязательно случается дерьмо.

— Я был на похоронах Кассандры. — Он смущенно поднимает глаза в мою сторону, но тут же отводит, видя мой открытый рот. — Так что, я видел ее дочь еще в прошлом году, это точно она.

— Ты охренел?

Из дверного проема выглядывает Бен, сын Ванессы.

— Тебя зовет, — он обращается ко мне.

Я киваю, и Бен скрывается за стеной.

— Гил, — я подбираю окурок, вылетевший у меня из рук, и прячу в карман. — Приди в себя. Никакой паники. Будем действовать по обычному плану. Разберемся с ней сами.

Я стою в ожидании, пока он не качает головой в согласии.

— Наблюдение. Сближение.

— Контроль. Подчинение, — заканчиваю я.

Законы обезвреживания врага, которыми мы пользовались сотни раз. Ричард вывел эти правила за годы своей работы с людьми, и они, как ни прискорбно, не подводят.

Но Гил произносит их неуверенно. Потому что он не такой, и все эти правила ему претят. Его черные глаза добавляют воинственности, как и другие резкие черты лица.

Хоть бы одна из тех девушек, которыми ты затыкаешь свое свободное время, видела тебя настоящим, а не только внешнюю картинку.

— Я знаю, что тебе тяжело, но ты справишься. И еще надо, чтобы ее никто не трогал. Предупреди Хиз, пусть будет мила с ней.

— Ты сам ей займешься? — вопрос летит мне в спину.

Я киваю и заворачиваю в башню. Но Гил добавляет:

— Предупреждаю: если она что-то выкинет, я напугаю ее так, что она собственное имя забудет, не то что дорогу в Олдберг.

Не сомневаюсь. Ведь если что-то случится, Гил опять будет винить себя.

Скольких Гибсон не уберегли ни удача, ни Бог, ни Гилберт, им ничто не помогло.

Бен отлипает от стены, видя меня одним «рабочим» глазом, и следует за мной. Мы поднимаемся во вторую башню. Как же долго нужно переться туда, если не пользоваться сокращенным ходом…

*****

— До полуночи метнись к Адаму, — приказывает Ричард, как только мы переступаем порог его кабинета. — Выясни, что с товаром.

Я уже не сжимаю челюсть до скрипа, как раньше. Когда я впервые услышал о товаре, представлял себе коробки, набитые одеждой, или мебель, или сырье для строительства. Я и о запрещенном товаре думал, когда первый раз дрожащий стоял на пороге у Адама. Я думал, о каком угодно товаре.

Но не о живом.

Осталось ли во мне что-то человеческое, если я просто запоминаю его приказы и иду исполнять? Я тут же начинаю ощущать то, что лежит у меня в кармане брюк до сих пор, с того самого дня. Я не выбросил это дерьмо, сделав свою жизнь еще сложнее, и не только свою.

— С товаром что-то не так? — я возвращаюсь к вопросам поставки.

— На этой неделе я приглашал в Авалон важных гостей. — Он скучающе наклоняет голову в бок. — Им нужно предоставлять лучшее, а не вторичную гниль. А еще он все время болтает что-то о праве выбора.

Он просто относится к женщинам, как к людям, выполняющим свою работу. А не как к материалу.

— С Монтеро было проще. — Ричард расстегивает верхние пуговицы рубашки, полностью расслабляясь. — Короче, объясни Адаму, что я от него хочу.

Я ничего не чувствую.

— Понял. Могу идти?

— Бен пойдет с тобой, Хантер в последнее время нервный.

Несмотря на моменты просветления в наших отношениях с Адамом Хантером, мы не ладим. Бен идет со мной не для защиты, а чтобы вовремя остановить нас, напомнив о сотрудничестве без войн. Бен старше меня, он вырос в этой башне. Выполняя приказы Ричарда, когда-то получил жуткий шрам на все лицо и слепоту на один глаз. Не знаю, что конкретно произошло. Но у таких, как мы, — нет будущего. Поколение Белфордских рабов.

Я уже размышлял об этом: каждый, кто служит Белфорду, либо родственник того, кто уже подчинен его системе, либо предан, потому что кто-то из его близких страшно провинился перед Ричардом.

Раньше Бенни казался мне таким взрослым, одноклассник Гила. Еще он казался добрым и открытым, с чересчур большими хрустальными глазами и светлыми волосами. Но светлые волосы стали русым, руки огрубели, он все меньше разговаривает с каждым годом.

Но с Гилом он до сих пор общается.

— Тайлер, — моя бровь дергается, когда Ричард произносит мое имя. — Все спокойно? В городе никаких новостей?

Мгновение. Дано лишь мгновение, чтобы принять правильное решение.

— Ничего. Тишина.

Я сам разберусь с Гибсон. Ему знать необязательно.

Если Гил не будет тупить или таять от мягкости своего сердца, то мы справимся намного быстрее.

На мне отпечатком остался взгляд темных круглых глаз девчонки у фонтана.

Гил говорит, что встретил Гибсон, когда бежал на ужин. Значит, это была она.

Вот почему она показалась мне знакомой.

Значит, в закромах моей памяти о детстве все же остались тусклые образы каких-то людей.

Почему-то мне кажется, что наблюдение, сближение и контроль пройдут без напряга. Но получится ли подчинить ее раньше, чем о ней узнает Ричард и начнет действовать своими методами?

Подчинить можно почти любого, но есть и те, кто оказывают сопротивление.

ГЛАВА 5. ДЖЕННИФЕР

Майк бежит за мной, я стираю колени в кровь, когда падаю на бетонный пол. Не могу найти выход в грязном гараже. Воздух загазован, мне сложно дышать. Среди пыли появляются его белые волосы и холодные голубые глаза.

— Ты улыбалась ему! — Он берет меня за шиворот рубашки и вжимает в свою машину.

— Майк, прошу тебя, успокойся, — я жадно глотаю воздух.

С начала лета я помогаю в строительном магазине его дяди. И я была по-настоящему счастлива, когда он предложил мне работу. Велел быть вежливой, улыбаться и консультировать покупателей. Но с каждым днем он менялся, у нас начались споры. Он указывал пальцем на компанию парней и говорил, что они приходят лишь полюбоваться на меня. Загадкой остается, зачем тогда они купили десять литров краски, малярные кисти и четыре ведра. Я так привыкла быть виноватой.

А теперь я становлюсь на носочки, чтобы хоть немного вздохнуть, пока он железной хваткой держит меня за горло.

— Ты видела, как он на тебя смотрел? Он хотел тебя!

Майк маниакально бегает глазами по моему телу, всасывает воздух и сам себе кивает.

— И тебе это нравилось, ты специально.

Из последних сил я толкаю его ногой, попадаю в колено. Он сгибается. Это мгновение дает мне фору, и я бегу к железной двери. Но чувствую его руку на своем запястье, он отшвыривает меня назад. Перед глазами появляется железный шкаф, увернуться от которого у меня нет никаких шансов.

*****

Я вскакиваю с кровати, делая такой глубокий вдох, будто не дышала всю ночь. Сердце барабанит в ушах. Я оглядываю комнату, вспоминая, кто я и где. Оптимистично верю, что однажды этот день перестанет мне сниться. Но это был лишь один день, один из многих. Это был бесконечный ад.

Вот, во что превратились наши отношения.

И теперь розовые обои, белые покрывала, мягкая кровать кажутся мне всплеском эндорфина. Комната Сабрины.

Она осталась без малейших изменений — заслуга Гарольда Гибсона, моего дедушки. Он приводит в порядок каждую пустующую комнату в этом доме. Ведь раньше здесь жила его семья, крепкая и дружная. Гарольд, его жена и две очаровательных дочки. Первой он потерял Сабрину, без метафор, она пропала без вести. Я скидываю ноги с кровати на ее мягкий коврик.

Девять лет, поверить не могу. Прошло девять лет с ее исчезновения. Мне было одиннадцать. С фотографии в рамке на меня смотрят две чудесные девочки, темноволосая, яркая задира, именно такой была моя мама, и ее нежная, милая сестра — Сабрина.

Я помню, как в детстве трогала кожу Сабрины, не понимая, почему моя смуглая, а ее белоснежная, казалась мне бархатной. В детстве я никогда не ощущала ее своей тетей, да и маленькая разница в возрасте делала нас больше сестрами. Мама родила меня очень рано.

Затем ушла и моя бабушка, ее забрало больное сердце, но она уходила от нас медленно, потухая. Дедушка, должно быть, самый сильный человек из всех, кого я знаю. Теперь и его старшая дочь, моя мама, Сандра, покинула нас. Одна за другой они все оставили его. Но он же волк старой закалки, а не какой-нибудь рядовой мужчина, который сопьется от горя.

Я надеваю джинсовый комбинезон и заворачиваю волосы в пучок, спускаюсь на крыльцо, предварительно налив чашку душистого чая. Кажется, вкуснее чая, чем у дедушки, я нигде не пробовала. Смотрю, как он бережно вычесывает собаку у ее будки, комки шерсти взлетают в воздух. Я сажусь на ступеньки и машу ему.

Меня захватывает абсолютная безмятежность. Это место, застывшее во времени, напоминает, что у меня была большая семья. Что мы любили друг друга, что я чувствовала заботу и любовь.

— Доброе утро, как спалось? — дедушка сияет. Из-за того, что я дома или из-за того, что он, наконец, высказал моему отцу все, что держал в себе, я не уверена.

— Лучше не бывает, — вру я с улыбкой. Мы не будем обсуждать мои кошмары.

Дедушка с хрипом присаживается рядом. К нам подбегает Челси, весело виляя хвостом. Я подбираю сухую ветку и кидаю в сторону забора, и она галопом бежит за ней.

— Помню ее совсем маленькой, — меня охватывает ностальгия.

— Я тебя тоже помню маленькой, — дедушка толкает меня локтем.

Он недолго молчит, задумавшись, хмурит брови.

— Зачем ты здесь, Дженни?

Спрашивает очевидное. Но я знаю, что ответ о поступлении его не устроит. Он хочет услышать правду. Я подгребаю колени к подбородку.

— Дело закрыли? — с угасающей надеждой спрашиваю я.

— Да, закрыли. Но фактически и не открывали, я говорил с Лойсом.

Челси радостно возвращает мне слюнявую палку. Я замахиваюсь и снова бросаю ее как можно дальше. Иногда мне хочется быть щенком, который безудержно счастлив какой-то деревяшке или миске, полной еды. Дело мамы прекращено. Самоубийство. Виновных нет.

Сабрина. Поиски остановлены, признана умершей. Виновных нет.

— Я должен заботливо сказать, что это место не для тебя и стоило бы поискать университет в другом городе.

Должен. Я молчу, уже привыкшая к вечным просьбам взять поскорее обратный билет и исчезнуть из Олдберга.

— Я много раз пытался спасти души тех, кто был рядом, но у меня, как видишь, не получилось. Так что поступай, как хочешь, Джен. — Я напрягаюсь и поворачиваюсь к дедушке. — Раз ты планируешь остаться, я должен кое-что тебе отдать, — дедушка отковыривает плитку ступеньки и вынимает оттуда пожелтевшее письмо.

Мои глаза расширяются, когда он протягивает мне бумагу. Я заглядываю в дырку под ступенькой. Да ты издеваешься!

— У тебя по всему дому тайники? — Я вспоминаю, как находила еще несколько в детстве.

Надпись гласит: «Для Дженнифер». Я просовываю ноготь под заклеенную часть конверта и надрываю его. Но останавливаюсь. Конечно, как могло быть иначе.

— Ты уже вскрывал его и заклеил по-новой. — Я буквально ловлю его за руку, но дедушка качает головой.

— Смотри не подавись гениальностью, Шерлок, — цокает старик. — Моя дочь оставила этот конверт для тебя за месяц до собственной смерти, сказала отдать, если ее не будет, если она уедет или что-то случится. Что я, по-твоему, должен был сделать в день, когда она погибает при странных обстоятельствах? Естественно, я вскрыл его.

Мое молчание выражает полное согласие. У нас ни единой зацепки, и единственное, что можно делать — это идти по следам, которые мама сама оставила.

Я разворачиваю листок, и глаза бегают по ее каллиграфическому почерку.

«Моя дорогая Дженнифер. Ты подарок, который сделала мне жизнь. Я не встречала более добрую девочку, которая найдет свет в каждом человеке. Та надежда, с которой ты смотришь на меня, когда просишь не отталкивать тебя, напоминает мне о ней.

Я благодарю небеса за то, что ты не похожа на меня, разве что внешне. Ты была ниспослана мне вместо Сабрины».

Я осторожно бросаю взгляд на дедушку.

Сабрина — запретная тема, слишком болезненная. К ней он был привязан, как ни к кому другому. Мама никогда о ней не говорила и мне велела не задавать вопросов. Последний раз я видела Сабрину, когда ей исполнилось шестнадцать. Возвращаюсь к письму.

«Я хотела оградить тебя от всего плохого, но сейчас понимаю, что я и есть худшее, что с тобой было. Прости.

Если ты это читаешь, то я допустила непоправимую ошибку. И ты первой заподозрила неладное. Думаешь, я считаю тебя глупой? Это не так, ты очень сообразительная, умная девочка. Ты с детства с легкостью разгадывала загадки, ребусы и догадывалась, кто убийца почти в любом детективе с моей полки. Я всю жизнь боялась, чтобы ты не нашла в себе силы и смелости стать частью города, чья история окрашена в багрово-красный. Но, боюсь, ты в Олдберге.

Я пишу, потому что знаю: ты намерена докопаться до правды. Но она не имеет никакого значения, она так чудовищна, что ты должна бежать из Олдберга так далеко, как только сможешь. Берегись Белфордов и любого, умоляю, любого, кто на них работает или как-то с ними связан. А если мои ученики или этот набожник станут тебя донимать, хоть я ему и запретила даже приближаться к тебе, не смей их слушать! Просто останься жива. Ты должна выжить. Это все, о чем я прошу тебя с того света».

Я вытаскиваю разум из самого жуткого письма в своей жизни. Пытаюсь вернуться в реальный мир, но все усилия тщетны. Меня заполняет злость вперемешку со скорбью.

— Она знала, — все, что я могу из себя выдавить. — она предвидела свою смерть. Когда выпроваживала меня тем летом, знала.

Целое письмо мне оставила!

— Это не доказательство, — отрезает дедушка. Нет, не дедушка, а полицейский.

— Издеваешься? — Я трясу письмом перед его лицом. — Ее убили Белфорды. Она ненавидела их, ходила в башню, общалась с ним и его детьми. А потом поскользнулась и упала? Покончила с собой? Гилберт был последним, кто видел Сабрину! — вдруг выпаливаю, не подумав. — Это их дурная семейка.

Дедушка оценивающе разглядывает меня.

— И что ты думаешь?

— Она что-то на них нарыла и хотела обнародовать.

Он машет головой.

— Незачем жителям этого города узнавать о преступлениях Белфорда, все и так знают, кому принадлежит Олдберг. Честные расследования — это то, за что меня уволили из полиции. Ни один бизнес не проходит мимо ушей и глаз Ричарда, ни один преступник не может существовать здесь, не пересекаясь с ним. Помню, как мы отловили целую банду, они разгромили местную типографию за то, что печатали своевольности, а не восхваляли Белфордскую династию. А потом пришел парнишка, молодой совсем, да и забрал всю компанию, устроившую разбой.

Я округляю глаза. И дедушка кивает.

— Ни суда. Ни дела. Ни даже разговора о хулиганстве.

Парнишка, который впрягается за Белфордские дела. Это его я видела у башни? Тайлер.

Когда он подошел ко мне возле фонтана, я его едва ли узнала. Помню его в школе, мы пересекались, он был замкнутым. Всегда находился рядом с ними. Рядом с Гилбертом и Эрни. Значит, Ричард выбрал именно его для собственной подстраховки. И насколько же он доверяет Тайлеру?

Я смотрела в его глаза, переливающиеся золотым оттенком. Он меня не помнит, с первой секунды было ясно.

Дорогая машина, на которой он возит дочку Вильяма, но потертые кроссовки, которым на вид лет пять, а то и больше.

Я долго шла к башне. Но остановилась у фонтана, вспоминая в точности, на каких плитах лежала мама. Такая беззащитная и несчастная. На черном платье расползалось пятно, ее волосы замерли в луже крови. Я долго шла к башне, но у фонтана поняла: это то место, где я заканчиваюсь. Там нет ни мыслей, ни страхов. Там нет ничего.

— О чем задумалась?

Дедушка методично бродит по моему лицу пристальным взглядом.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы узнать у него больше о Тайлере, но я подавляю это желание.

ЛЕТО ПРОШЛОГО ГОДА. ДЖЕННИФЕР

Это лето необыкновенное. Я уже знаю, что запомню его на всю жизнь.

— Шоколадной крошки не хватит, — мама угрожающе смотрит на то, как я достаю шоколадные капельки из пакета.

Я строю невинное лицо, убирая руки от ингредиентов. Она ставит последнюю партию печенья в духовку. Этим летом мама сама меня пригласила в гости, просто фантастика. Такого я не помню с античных времен. Она радостно нарезает салат, напевая что-то под нос.

— Мам, знаешь, я очень рада, что мы можем вот так посидеть.

Я хотела добавить благодарности за приглашение. Но это слишком печально, что родная дочь будет говорить «спасибо» маме за то, что та решила с ней увидеться. Побыть матерью. Поэтому я просто наблюдаю за ее улыбкой и хаотичными движениями.

— Ты уже решила, куда будешь поступать? Следующий год очень важен, — она закидывает половник в раковину.

— Вообще-то, я хочу поступать здесь, — мой голос настолько тихий, что я надеюсь, она не расслышит.

Мама строго оглядывает меня, склонив голову.

— Не кусай губы, — фыркает она. — Здесь есть только Белфордский.

— Я знаю, ты не любишь все, что с ними связано, но ты же там работаешь.

— Через год, — мама задумчиво садится за стол. — Год — это очень много, через год этого Университета может уже и не быть.

Чего? Очередное ее странное высказывание, не поддающееся логике.

Я скептически смотрю на нее, пока мама не начинает смеяться. Я не понимаю ее реакций, пытаюсь предугадать, разгадать, почувствовать. Но я не понимаю.

— Смешно, — на моем лице появляется неестественная улыбка. — Так про любой универ можно сказать.

Мама согласно кивает.

— Все равно, не смей сюда поступать, это место не для тебя.

Вдруг на весь дом раздается отвратительный рингтон. Возможно, он не был таким уж ужасным, но в тот момент я сидела на иголках.

Затишье перед бурей — вот что я чувствую, когда мама ведет себя как мама. Она поднимает трубку.

— Спокойно, я сейчас приду, успокойся, — отвечает мама кому-то.

Я должна наслаждаться каждой секундой, проведенной с ней. Ведь в любой момент может произойти это.

— Собирайся.

Она торопливо бросает слова, которые убивают, режут, уродуют меня. В который раз.

Швыряет на стол телефон. Ничего не изменилось. Я заставила себя поверить в сказку, но ничего не изменилось. Мама отодвигает ящик столешницы, в ее руках сверкает что-то голубое. Она обходит меня, убирает мои волосы, обнажая шею.

— Я подарю тебе один амулет, — ее шепот щекочет меня, она застегивает серебряную цепочку. — Ты носи его, пусть он тебя оберегает. Я люблю тебя, помни.

— Пожалуйста, что ты делаешь? — к горлу подкатывает комок обиды и раздражения.

Но мама уже отворачивается и собирает какие-то бумажки со стола в гостиной, запихивает их в сумку. Эта женщина за секунды погружается в свои дела, забывая обо мне.

— Мам, я думала, что поеду завтра утром, хотела еще день провести с тобой, — я делаю последнюю попытку.

Но мама перебивает меня холодным тоном, продолжая куда-то собираться.

— Дженнифер, мне нужно идти. Срочно. Мы договаривались: когда я говорю уходить, ты уходишь. Ты не устраиваешь истерик, не задаешь вопросов, ты уходишь.

— Поговори со мной! Твоя работа подождет! — мой голос срывается на крик. Впервые я становлюсь непозволительно требовательной.

— Не создавай проблем, это единственное, что от тебя требуется.

Я сглатываю слезы, которые так и не посыпались градом. Поднимаю свою дорожную сумку. Мама больше не смотрит на меня. Застегиваю кофту, молния зажевывает волосы. Все повторяется. Завязываю кроссовки. Не создавай проблем. Закрываю за собой дверь.

Я злюсь, еду домой, ненавижу в поезде каждую счастливую семью, ненавижу женщину, которая целует свою дочку в лоб, ненавижу Олдберг, ненавижу учеников мамы, которые радостно ходят на ее занятия. Дома меня встретит отец, и он поймет с одного взгляда, что меня снова выставили за дверь. Будет говорить о ней плохо, а мне не станет от этого легче.

Но дома меня тоже поджидает телефонный звонок. В тот день я возненавидела звонки, ведь после них все рушится.

— Моя жена? — отвечает отец, мои глаза косятся в его сторону. — Что Вы говорите, я не понимаю.

Он кладет трубку. На его шее вздувается вена, он тяжело дышит, лицо покрывается красными пятнами. Его гнев быстро распространяется в воздухе, я не выдерживаю.

— Пап, что случилось? — спрашиваю, ожидая услышать оскорбления в сторону мамы.

— Сандра умерла, разбилась, умерла, — его губы дрожат. — Она упала.

Я спрыгиваю с подоконника, на котором уже полчаса депрессивно возюкала пальцем разводы на окне. Подбегаю к отцу. Он обмякает, садится на пол.

— Пап, что ты такое говоришь? — На моем лице выступает нервная улыбка. — Кто это? Кто звонил?

— Офицер полиции, надо ехать, дать показания.

Мои руки слабеют. Что он сказал? Разбилась? Я отстраняюсь от него.

— Она убила себя, — не своим голосом говорит отец.

Через несколько дней нас уже показывают в новостях. На местном портале Олдберга бесконечно печатают лицо Кассандры Гибсон. Множатся статьи о несчастной женщине и любящей матери, которую муж и неблагодарная дочь бросили в захолустном городишке.

На похоронах выступает Ричард Белфорд, говорит, каким хорошим преподавателем и замечательным человеком была моя мама. Вильям и Аделаида возносят цветы к ее свежей могиле. А я говорю, что она была самой лучшей мамой, и принимаю десятки сочувствующих взглядов. Сжимаю в руке кулон — напоминание о самом лучшем и одновременно самом худшем вечере в моей жизни.

— Ты все правильно сказала, — тихо говорит папа за моей спиной.

Он думает, что я соврала для мнения общественности. Но она была лучшей. Она избегала меня. Ушла из семьи. Злилась, когда я приезжала. Она была несчастной. Но она была лучшей.

Я должна была не слушать ее, ей ведь что-то нужно было на самом деле, поэтому она от нас закрывалась, но я не могла угадать, что. И теперь я смотрю, как двое здоровых мужчин с лопатами ставят ее гроб и забрасывают его землей.

Я не соврала. Я никогда не хотела другую маму. Я просто хотела, чтобы моя была счастлива. Чтобы мы пекли печенье и пирог с ягодами на день рождения Сабрины, ходили на пляж, ели жареную кукурузу, обсуждали смешных нахмуренных людей, плакали над мелодрамами.

Все это тоже было и исчезло.

Я катаю между пальцев сверкающий шарик на моей шее.

Воспоминания рассыпаются, точно куски земли, сталкивающиеся с ее гробом. Я думала, в день похорон во мне что-то умрет, но я чувствую, как она продолжает жить отголосками счастливых дней. Ее смех навсегда останется в укромном уголке моего сердца.

ГЛАВА 6. ДЖЕННИФЕР

Я закидываю на плечо сумку и машу дедушке, выходя со двора.

Я приняла решение, или оно само нашло меня. Ноги ведут меня через пыльную дорогу, которая хранит последние шаги Сабрины. Дедушка хотел, чтобы я осталась у него, но я хочу в дом мамы. Я хочу пересмотреть все ее фотографии. Меня не покидают кошмарные мысли о том, что за ней кто-то следил.

Сворачиваю на перекрестке и иду прямиком к Университету имени проклятого Эрика Белфорда. Разум затягивается липкими хитросплетениями прошлого, пока я надеваю капюшон серого худи. Солнце скрывается за тучами. До чего переменная погода в Олдберге. Если пойдет дождь, мои тонкие джинсы, плотно прилегающие к ногам, промокнут, не успею и глазом моргнуть.

Путь к университету лежит через реку. Если дело идет к дождю, то она может затопить главный мост. Я останавливаюсь перед монолитным зданием Университета, уставившись на него. Огромное, старинное, оно возвышается колоннами над городом, над всеми нами. Оно — великий император, повидавший сотни жизней и смертей, вездесущий, хранящий в себе людские судьбы.

Многовековые колонны простираются в небо, а с фасада на меня снисходительно смотрит Зевс. Именно такой, каким его всегда изображали в мифологии — он властно восседает, держа в руке скипетр. Тот самый, которым он обрушивает на грешную землю гром и молнии. Из оцепенения меня выбивает велосипедист, посигналивший своим колокольчиком, чтобы я отошла. Приближаясь к кампусу, я удивляюсь. Меня встречает обширная территория с идеально стриженным газоном, на котором студенты обедают и играют в настольный теннис. Неужели я сама буду среди них?

Быть среди тех, кого так любила и уважала моя мама — мечта. Речь вовсе не об образовании.

Я беспорядочно перебираю завязки капюшона и зубами отрываю кожицу с губы. Вхожу внутрь. В нос ударяет цементный запах, который въелся в каждую плитку кафеля и осел на ступеньках лестницы.

Приходится обойти все три этажа в поисках деканата. Полукруглые ставни окон скрипят под гулом ветра, впрочем, всю эту античность убивает молодежь, которая смеется во все горло, хрюкает над неприличными шутками. С этим никто и никогда не сможет ничего сделать, студентов не приструнит ни Зевс со вздутыми венами, ни преподаватели.

Я вхожу в кабинет, в котором совершенно нет места. У стола уже стоит высокий рыжий парень. Женщина среди кипы бумаг лишь изредка поднимает взгляд поверх толстых стекол очков, пока он сердито ей что-то доказывает.

— Переведите меня, ради Бога!

— Остин, отстань от меня, — фыркает она. — Ты потеряешь целый курс.

— Я выбрал не то направление, ошибся. С кем не бывает? — он всплескивает руками, чуть не задев меня.

Я отхожу к самой двери. В нем не меньше шести с половиной футов, и меня пугает, что он не понимает своих размеров, когда размахивает руками. Спортивная форма, баскетболист.

— Мы оба знаем, что это не из-за направления, нам всем было тяжело. Ты нашел настоящего друга в лице миссис, — женщина вдруг натыкается на меня взглядом. Она придвигает очки ближе к носу и щурится. — Милая, что ты хотела? — ее голос становится ласковым.

Парень вздрагивает и оборачивается, не ожидая, что, кроме них, здесь есть кто-то еще. Он скептически оглядывает меня и отступает, пропуская к столу.

— Поступление, я принесла документы. — Краем глаза я продолжаю следить за парнем. Его зеленые глаза изучают меня с недоверием.

— Так, Остин, иди, еще подумай, — женщина машет на него рукой. — А ты давай сюда, что притащила.

— Вам придется меня перевести, — он сжимает кулаки и явно держится из последних сил.

Женщина закатывает глаза, перебирая мои документы.

— Значит, Дженнифер Гибсон, — читает она и как-то неодобрительно качает головой. — Какой факультет?

— Журналистика, — я не задумываюсь.

— Смотрю, экзамены ты сдала хорошо. Но факультет популярный, так что, следи за списками. Появятся через неделю, — она печатает мое имя на компьютере.

Пока я покидаю деканат, женщина разражается уставшим криком.

— Остин! Ты все еще здесь?

— Переведите меня!

Уверена, он добьется своего. Стоило бы поучиться у этого Остина напористости. Я вспоминаю, как Майк небрежно говорил, что я умею только всем угождать.

Я тогда ничего не ответила, не подобрала слов. Думала, что со временем подберу, родятся едкие ответы, пока я буду прокручивать наш диалог снова и снова. Но ответов не было. Потому что все его слова — истина. Уродливая истина, которую каждый про себя знает. Но ее не принято произносить, никто так не делает, кроме Майка.

Кажется, я жутко устала. Крохи злости, которые не поддались годам воспитания, кричат, что мне нужна буря, торнадо, мне нужно напиться так, чтобы я не могла вспомнить себя. Я хочу, чтобы меня стерло, расщепило, чтобы я возродилась чудовищно сильной.

Потому что я чувствую себя слабой. Моя мать была сильной, а я даже не ее подобие. Меня просто нет.

Что бы сказал папа, узнав о ярости, которую я вежливо скрываю? А мама? Это ее необузданная часть бурлит во мне.

Я выравниваю дыхание.

Выхожу на ступеньки Университета и радуюсь, что дождя нет. Асфальт спортивной площадки блестит, за ней развиваются волны реки. Баскетбольная команда «Гловер» разыгрывает мяч. Не то чтобы Белфордский славился баскетболом, но они часто выезжают на турниры.

Парни мощно забрасывают мяч в кольцо снова и снова. Среди них я вижу его. Русые волосы отливают медовым оттенком на солнце, широкие плечи вздымаются, когда он глубоко дышит. Тайлер вытирает покрасневшее лицо футболкой и берет бутылку с водой.

— Терри, если соберешься, сезон будет наш, — бросает он в сторону забавного курносого брюнета.

— Да стараюсь я! — возмущается черноволосый парень.

Взгляд Тайлера рассеивается, он всматривается за площадку. На скамейке сидит полный парень в синей рубашке с круглыми очками на лице. Его раскосые глаза очень узнаваемы. Эрнесто Белфорд. Хотя развития Эрнесто едва ли хватало для осознания поступающей информации, его все равно таскали в школу, с ним рядом находился либо Тайлер, либо Гилберт.

Пока он читает какую-то книжку с открытым ртом, Тайлер приглядывает за ним, проверяя его каждые пару минут.

Мы встречаемся взглядами, но я тут же отвожу глаза.

ГЛАВА 7. ТАЙЛЕР

После тренировки я чувствую себя выжатым как лимон. В отличие от Гила, который распахивает дверь в раздевалку, заставляя проходящих мимо девушек пискнуть и отвернуться. Как мило. Откуда у него столько энергии?

— Закрой дверь, — я посылаю ему раздраженный сигнал.

Но Терри уже выглядывает наружу с голым торсом.

— Если хотите, присоединяйтесь! Нам здесь одиноко.

Господи.

Нам же не пятнадцать. Почему эти двое всегда такие?

Этот год последний для них в университете, поэтому они выжимают из него последние соки.

Я смотрю на лавку, на которой только что валялся комок из моей одежды.

— Отдай.

— Не-а, — Гил машет на себя моей свернутой в рулон футболкой. — Тут слишком жарко.

«Так, сними гребаный рашгард», — должно было бы прозвучать. Но такого никто не скажет.

— Джози сказала: даже когда вы трахались, ты был в какой-то кофте на молнии или типа того, — неосторожно бросает Остин.

Интересно, зачем он это делает? Наш рыжий и самый высокий товарищ по команде не отличается вежливостью. Нет, он не тупой. Тем более что он так хорошо отвлекал нашу учительницу в период ее гиперфиксации на Белфордах, что я ему даже благодарен.

Может, он и ее дочь будет развлекать своими фотками и фокусами? Девчонки западают на это? К черту.

— Завали и переодевайся.

Я толкаю Остина в грудь и тянусь за своей футболкой.

— Блядь, Гил, — рычу я, когда он поднимает ее выше моей головы. — Если устоишь на ногах, можешь забрать, — цитирую я его же и размахиваюсь, сжав кулак.

— Ладно, ладно, — Гил смеется и бросает мне футболку. — За клочок ткани мы еще не дрались.

Дрались, вообще-то. С детства мы дрались по любому поводу. Я вспоминаю красную машинку, перемотанную скотчем. Открываю дверь, но она тут же с треском захлопывается. Гил поставил на нее руку и надавил. Да что же такое.

— Мне еще с Эрни в зал, — я напоминаю ему о вчерашнем разговоре с Ричардом.

— Ты в Авалон захаживал?

Ну, знает же, что нет. Я снова дергаю дверь. Но ситуация повторяется. Я закатываю глаза.

— Может, ты сам сходишь? — я даже голос смягчил. Давай, проникнись моей болью. — Вы же с ним все-таки друзья.

В черных глазах Гила сверкают искорки. Садизм точно течет в крови Белфордов.

— Мы были друзьями. Сейчас я с Мэйси чаще дружу, — он хитро улыбается, упоминая сестру Адама.

— Терпеть его не могу.

Гил пожимает плечами, наигранно сочувствуя мне.

— Отец узнал, что в прошлый раз я налаживал с ним связь, а не ты.

Внезапно.

Ричард ничего мне не «сказал». То есть он не отчитал меня за то, что мои обязанности выполняет Гилберт. Не отбил моей головой клавиатуру своего макбука. И это очень странно. Гил хлопает меня по плечу, видя мои огромные глаза.

— Ему понравилось, что я становлюсь частью бизнеса. Он обрадовался, понимаешь?

Дерьмово.

Работать на Ричарда — мой выбор. Гил не выбирал быть его сыном. И вести его бизнес, перемешанный с грязью и кровью, он точно не хотел. Он мечтал окончить родовой университет и свалить из Олдберга. Его специальность — менеджмент, но я знаю, что он хотел бы открыть бар. А какие коктейли намешивает Гил после обучения прошлым летом! Я бы залился парочкой прямо сейчас.

— Тайлер, братишка, спасай мою задницу. Просто сходи к гребаному Адаму и скажи ему, чтобы делал свою сраную работу. — Он, наконец, отрывает руку от двери. И я выхожу с неумолимым видом.

— И напоследок можешь врезать ему! Скажи, это от меня!

Придурок. Я начинаю смеяться, бредя по коридору. Вижу Эрнесто, который сидит на подоконнике и шаркает ногами натертый университетский пол.

— Твои занятия с мистером Поломсом закончились?

Эрни поднимает на меня круглые глаза.

— Ты теперь поведешь меня на спорт?

Господи. Сколько печали в этом взгляде. Я маскирую кашлем свой смешок, но спешу его обрадовать.

— Сегодня не пойдем, у меня есть еще одно дельце. Пойдем завтра. А сейчас иди к Гилу на парковку. Он отвезет тебя домой.

Сбагрив Эрни, я не чувствую угрызений совести. Эрнесто всегда на мне, и если Гил хочет не вписываться в семейный бизнес, то пусть хоть двоюродному брату поможет.

Как только я оказываюсь на улице, ко рту прилипает сигарета. Баскетбольная площадка должна быть жестким ограничителем для вредных привычек, но проблема не в этом. Я бы давно сдох, если бы не спасительный едкий табак. Я вдыхаю дым и слежу за уже знакомой фигурой.

Гибсон.

Почему она здесь?

Затягиваюсь и достаю телефон, набираю в контактах телефонной книжки «не поднимать». Прикладываю к уху и встречаюсь взглядом с Гибсон. Она быстро отводит взгляд.

— Адам, дружище, есть минутка?

Всегда найдется. Конечно. Слышу знакомые слова и его грубоватую интонацию.

Утырок. Я вдыхаю еще сигаретного дыма.

Мимо меня проскакивает Гил, ударяя в плечо. Он показывает средний палец и идет к своей машине. У меня вызывает улыбку то, как он открывает дверь для Эрни и предлагает ему сесть на переднее сиденье, как всем тем принцессам, которые обычно там сидят.

Значит, еще одно дело. Я сбрасываю и кладу телефон в карман брюк. Докуриваю, наблюдая за Гибсон. Это меня отвлекает. Она так похожа на свою мать. Глазами я следую за ее взглядом. Так, она тоже наблюдает, уже за Гилом и Эрни. Изучает. Как интересно, я потираю подбородок.

Надеюсь, ее следующий шаг не сближение, потому что это моя прерогатива.

POV КАССАНДРА ГИБСОН

Стол заставлен стряпней отца: пухлая курочка с глянцевой кожицей, салат из свежей зелени, фаршированные перцы. Я тяжело вздыхаю из-за количества еды, от которой меня тошнит уже не первый месяц. Опускаю глаза под стол на свое безразмерное голубое платье. Я уже отказалась от облегающих вещей, перестала надевать ремень на школьные юбки, но никто ничего не заметил.

Мама квохчет на кухне, принося очередные столовые приборы. Она не просит меня о помощи, хотя ее руки трясутся. Вилка звонко падает на пол.

Болезнь прогрессирует.

Я поднимаю вилку и тащусь к раковине. Намывать до блеска посуду, менять подгузники, радоваться приходу мужа — унизительно. Мне такая жизнь противна. Я не для того ездила на олимпиаду по литературе в Лондон, не для того заняла третье место из сотен, не для того тратила тысячи часов на учебу. Этот маленький, сварливый город, где будущее есть только у преемников Белфорда, порождает во мне ненависть.

Я ненавижу этот дом. Ненавижу, как мама с благодарностью смотрит на отца. Ненавижу себя в этом дерьмовом положении.

— Сандра, милая, садись уже! — весело зовет отец.

Я поворачиваюсь к своей семье. Все тот же взгляд матери, отец, его полицейская форма на стуле. Сабрина свесила ножки под столом и счастливо показывает на стул рядом с собой. Она всегда хочет, чтобы я сидела рядом с ней.

Только моя задница соприкасается со стулом, как отец наливает мне бокал шампанского. Я в панике поднимаю на него глаза:

— Мне шестнадцать, сэр, — пытаюсь перевести все в шутку, но любыми способами отказаться.

Или от одного бокала ничего не будет? Я начинаю нервно теребить подол платья. Твою же мать, я ни хрена не знаю. Что мне можно, а от чего развиваются патологии? Хотя я и не должна переживать об этом, ведь эту проблему надо решить как можно скорее, пока не стало слишком поздно.

Я чувствую маленькую ручку, которая дотрагивается до моего колена. На меня с надеждой смотрят голубые глаза, которые я могу разглядывать бесконечно. В них я нахожу темно-синие, сапфировые оттенки, капли индиго. Моя ласковая светлая сестренка прилипает к руке. Разве можно быть такой преданной, сколько бы я ни шикала на нее, ни кричала, чтобы она не трогала мои вещи?

— Нашему маленькому первомайскому солнышку сегодня исполняется пять лет! — вещает папа с широкой улыбкой.

Они, действительно, счастливы. Сабрина вызывает у родителей совершенно другие эмоции, нежели я. От нее не требуют того, что требовали от меня, с ней невозможно быть строгими. Глядя на ребенка ангельской внешности, все расплываются в блаженных улыбках, совершенно им не свойственных.

Я тихо цокаю и отставляю бокал.

Майское солнце светит мне прямо в лицо, я встаю, чтобы зашторить окно. На секунду мой взгляд останавливается на парне, который рвет с соседнего участка цветы. Меня привлекает в нем все, включая его шрам на брови, татуированные руки и темные волосы, но больше всего меня привлекает его страсть. Наша страсть.

Он по-настоящему мне нравится. И поэтому он никогда не узнает о плоде нашей страсти. Я не испорчу жизнь и ему. Мы встречаемся мимолетным взглядом — он подмигивает.

— Сегодня прекрасный день, даже Сандра подарила нам свою улыбку, — смеется папа, замечая мое счастливое лицо.

Вам, ага.

— Сейчас придут друзья Сабрины, — он накладывает маме в тарелку самую мягкую часть курицы. Я закатываю глаза. — Сколько тарелок нам понадобится?

— Я позвала Эмили, Руби и Хиз!

Господи.

Она сейчас лопнет от радости. Хиз — это которая Белфорд? Я незаметно беру свой бокал и иду к лестнице, чтобы оказаться в своей комнате. Еще немного, и меня стошнит.

— Пусть тусовка детсадовцев сильно не шумит! У меня болит голова.

Меня сопровождают всеобщим молчанием. И пусть.

Не имеет ни малейшего значения, что они обо мне подумают.

Оказавшись в своей обители, я бросаюсь к зеркалу. Оно отражает мои темные опустевшие глаза, искусанные от нервов губы и исхудавшие впалые щеки. Главное, что оно еще не отражает живот. Я натягиваю лоснящуюся ткань платья, проверяя. И несмотря на то что я нахожусь в своей худшей форме, королевой школьного бала все равно буду именно я. Эта мысль немного успокаивает.

Дверь в мою комнату приоткрывается, я вздрагиваю и убираю руки с живота.

— Дверь для тебя просто шутка? Их ставят специально, чтобы ты не входил, когда тебе вздумается!

Я злюсь, потому что меня застали врасплох. Это мое место! И вход сюда воспрещен кому бы то ни было. Отец игнорирует меня, присаживаясь на мою кровать. Трогает мое синее покрывало, берет с прикроватной тумбочки мои духи. Это мои вещи.

— Поставь! — вскрикиваю я с горящими щеками, когда он подносит флакон к носу.

— Он тебе нравится?

Его спокойный тон и самодовольная улыбка против моей вспыльчивости. И гадать не приходится, кто выиграет эту битву. Отсутствие самообладания — это моя худшая черта. Я ему уже проиграла.

— Что ты несешь? — я вырываю из его рук духи и чересчур громко ставлю их на место.

— У тебя кто-то появился, — нагло констатирует коп. — Давно?

— Не подавись гениальностью, Шерлок!

Улыбка отца смягчается, он потирает шею ладонями. Его школа, да.

— Так давно? Или мне лучше спросить, какой месяц?

По моей спине пробегает холодок. Хоть он и продолжает смотреть с добротой, будто боится спугнуть меня.

— Какой месяц, Сандра?

Я стою, как вкопанная. Не может быть. И давно он знает? Была не была.

— Так, мне шестнадцать, это ужасно. Давай пропустим это дерьмо?

Отец сдвигает брови. Плохой знак.

— С беременностью пропадает слух? Я могу спросить громче, чтобы весь дом услышал.

— Семь недель, — быстро отвечаю.

Его лицо озадачено. Но я нигде не прокололась, может высчитывать сколько угодно. Он не видел его рядом со мной. Ни разу.

— Надеюсь, он не один из тех, кого я упек за решетку.

Из тех. И не раз. Он получал суточные сроки за хулиганство.

— Я не скажу тебе имя.

Отец пожимает плечами с надменным видом.

— Я знаю больше, чем просто имя, — он огорошивает меня. — Он совершеннолетний, и ты его любишь.

— Как?

Он медленно расхаживает по комнате, очерчивая круги на ковре.

— Ты сама мне все рассказала. Боишься, что я посажу его за связь с несовершеннолетней, поэтому не сообщаешь его имя. И ты не избавилась от ребенка.

Что? Меня начинает трясти. Я чувствую, как незаметно подкрадывается истерика.

— Кто тебе сказал, что я этого ребенка хочу оставить? Всего семь недель! Это тебе не платье на выпускной выбрать. Я…я не решила!

— Не кричи, Кассандра, все сбегутся, — его голос становится мягче. — Я знаю тебя, ты сразу все решила, но не признаешься. Ты всегда сразу принимаешь решение и не отступаешь. Не могу только одного понять.

Отец снова садится на кровать, чтобы его лицо было напротив моего, и берет меня за руки.

— Что тебя беспокоит? Реакция окружающих? Боишься, что жизнь сложится не так, как ты хотела?

Все. Меня беспокоит буквально все. Хочешь, чтобы я сказала прямо? Тебе не понравится. Мои глаза наливаются слезами. Хотя больше всего…

— Я боюсь, — мой голос начинает дрожать. — Боюсь, что ребенок будет похож на меня.

Его брови взлетают на лоб. Он ожидал чего угодно, но к такому готов не был.

— А если это будет девочка? — Мою грудь сдавливает от боли. — И она будет похожа на меня? Я буду ее ненавидеть. Как ненавижу себя.

Последние слова переходят в рыдания. Я ненавижу себя всей душой. Ненавижу за то, что я гребаная проблема для своей семьи. Почему я не такая, как все? Почему не могу быть как Сабрина? Мне всегда нужно до последней капли во всем. Я хочу быть лучшей, любимой, заметной. Ненавижу.

Отец притягивает меня к себе, и я не сдерживаюсь. Сам виноват, его рубашка будет вся мокрая.

— Твои дети не будут, как ты, Сандра, — папа усмехается, гладя меня по спине. — Это я тебе гарантирую.

*****

Я встретилась с реакцией окружающих лицом к лицу. Мало приятного, но ожидаемо. Ведь даже те, кто поздравлял шестнадцатилетнего ребенка с тем, что он скоро станет мамой, неправдоподобно изображали радость. Моих подруг и след простыл.

Перешла на домашнюю форму обучения, последние школьные годы я себе не так представляла. Но я ожидала трагедии.

Моя семья должна была не принять это, выспрашивать его имя и адрес, кричать, что воспитали самое дурное создание. Разве я не позор семьи? А они просто продолжили делать то же, что и всегда — принимать меня.

И от этого я умирала.

Я поднимаюсь с кресла, упираясь руками в подлокотники. Господи. Моя спина сейчас треснет. Этой чертовке пора вылезать из меня. На следующей неделе уже ложусь в больницу.

— Ну чего? — я закрываю глаза, видя силуэт Сабрины в прихожей.

Она подбегает и кладет маленькие ручки мне на живот. Ее блондинистые косички разлетаются по спине.

— Хватит, я устала, — пытаюсь отодвинуть от себя сестру, но она еще крепче прижимается к моему животу. Я настороженно вглядываюсь в ее макушку.

— Давай назовем ее Дженни, — шепчет она, поднимая на меня пронзительные голубые глазки с белыми ресничками.

Я фыркаю от возмущения и уже за руку оттягиваю от себя Сабрину.

— Ну уж нет. Что за имя дурацкое? Так собаку у Роджеров звали!

— Ничего не дурацкое! Тебе вообще плевать, как ее будут звать!

Она надувает губки и отворачивается. К моему лицу подступает жар. Если бы я могла сейчас с легкостью наклониться, она бы получила.

— У тебя красивое имя — Сабрина. У меня тоже красивое — Кассандра. Ей надо дать изящное имя, а не собачье.

Сабрина продолжает стоять ко мне спиной, сложив руки на груди. Изображает обиду. Меня даже смешит мысль, что имя моему ребенку выбирает пятилетка. Что будет, если я соглашусь?

— Ладно, назовем ее Дженнифер, слышишь?

Сабрина оборачивается с хитрецой, а затем начинает прыгать от радости.

— Дженнифер! Отлично! Но я буду звать ее Дженни, можно? Можно?

Я закатываю глаза. Все, с меня хватит.

Дженни так Дженни.

ГЛАВА 8. ДЖЕННИФЕР

Я подала документы, чтобы получить место в Белфордском Университете. Этого не может быть. Моя жизнь должна быть не в Олдберге, так было решено всеми членами моей семьи.

Но я здесь и уже слишком долго разглядываю Тайлера. На нем какая-то мятая футболка и черные брюки, похожие на спортивные. В нем есть нечто, из-за чего я не могу оторвать взгляд. Среди высоких, безупречных парней, которые лишь снаружи были львами, а внутри оставались мальчишками, наподобие Майка, он кажется другим. Слишком обычный для них, без укладки и дорогого парфюма, точно не из богатой семьи. Он стоит, широко расставив ноги, и курит на ступеньках университета.

Разве здесь можно курить?

Его миндалевидные глаза косятся в мою сторону. И я резко вдыхаю, отвернувшись. Но тут же цепляюсь взглядом за еще двоих. Черный лексус принимает в свои роскошные объятия Эрнесто, который корчит лицо, пока забирается в машину. Дверь ему придерживает Гилберт, наигранно кланяясь. Затем обходит авто и садится за руль. И все, что я вижу: абсолютно черные глаза, выступающие вены, когда он сжимает руль. Тревога молниеносно берет надо мной контроль.

Гилберт Белфорд. Один из тех, кто с молоком впитывает власть своей семьи. Для него нет запретов. Его высокая переносица, тонкие длинные пальцы и горделивая осанка одинаково бесят меня и вызывают дикую панику. Поверить не могу, что он был лучшим другом Сабрины.

*****

Я брожу по городу мимо ветхих домиков и более новых, симпатичных. Останавливаюсь на улице, где ржавый фонарь на столбе мерцает рассеянным светом, я знаю, что найду здесь пекарню миссис Робинсон.

Но я стою на перекрестке, не осмеливаясь сделать всего несколько шагов к полосатому карнизу. Миссис Робинсон была лучшей, а возможно, и единственной настоящей подругой мамы. И я не могу найти храбрости в себе, чтобы пойти и поздороваться. Собравшись с силами, я все же делаю шаг к пекарне, но дверь с надписью «Веселая сдоба» тут же открывается, и я застываю.

Из магазина выходит девушка с белоснежными короткими волосами, держа в руках три пакета и рюкзак, из которого торчат рулоны холстов. Я цепенею. Это Николь. Я бы узнала ее из тысяч лиц прохожих, пусть даже она остригла свои милые кудри. Все тот же ее нос пуговкой и пухлые губы. Николь сменила платья на рваные джинсы и куртку косуху. Хотя откуда мне знать ее сегодняшний стиль? Мы буквально ни разу не общались с похорон мамы.

Мне приходится свернуть. Я не хочу, но теперь иду по улице, которая освещается так ярко, как ни одна другая в этом городе. Здесь всегда проходят основные мероприятия и фестивали в Олдберге. Хоть сейчас никаких празднеств нет, эта улица все равно ухоженнее и благороднее остальных. Правда, заканчивается она жутким мраморным фонтаном.

И в этот раз я хочу просто обойти это место. Напротив фонтана возвышается башня Белфордов. Вообще-то, это целый замок с четырьмя башнями из темного кирпича. Просто жители Олдберга привыкли к такому сокращению. А для меня это лишь громадная усадьба, забравшая жизнь мамы.

Мне хочется представлять, что в этом замке живут чудовища, попивают чай с лимонными пирожными, обсуждая кровавые дела насущные, периодически бросая снисходительный взгляд на свои владения.

Но там живут люди.

Семейство Ричарда Белфорда и его брата Вильяма. Там живут такие как Гилберт и Эрнесто. В груди разгорается трепет ужаса, все здесь принадлежит им, я уже узник Белфордов, хоть и упрямо этому противлюсь. В Олдберге царит Белфордократия, сколько бы я не врала себе о своей независимости. Часть меня навсегда осталась здесь, шагнула в бездну и разбилась прямо на этот вычещенный асфальт. До того дня я не видела столько крови. Она растекалась вокруг ее тела, вокруг черного бархатного платья и шелковистых волос. Я снова стою ровно на том месте под самой высокой из четырех башен. И снова чувствую опустошение. Уже второй раз за последнюю неделю прихожу сюда, пора заканчивать эту традицию.

Раздается треск подъезжающих колес.

Я оборачиваюсь, почему-то ожидая увидеть Тайлера, как в прошлый раз. Но из машины, на которую я несколько часов назад таращилась на парковке, выходит Гилберт. Твою же мать.

Мое сердце падает вниз.

Почему я так сильно боюсь Белфордов?

Нет. Почему я так сильно боюсь его?

Потому что, когда пропала Сабрина, на вопрос дедушки он ответил, что вообще не видел ее. А это не так. Его мотоцикл стоял у нашего дома в ту ночь. Я видела.

— Каждый день сюда будешь ходить? — он подходит ближе. — В прошлый раз я чуть не сбил тебя, хоть бы по сторонам смотрела.

Я машу руками перед собственным краснеющим лицом.

— Мой дом — там, — указываю себе за спину. — Я просто мимо… — Он не дает мне закончить, прислоняя палец к моим губам.

— Увижу тебя еще раз у башни — пеняй на себя, Гибсон.

Шепот Гилберта молниеносно врывается в мою голову. Будто на меня только что наорали.

Но пока Эрни выбирается из машины, а я понемногу прихожу в себя, до меня доходит. Это общественное место. Да какое право он имеет говорить мне, где ходить?! Мне действительно по пути. И я буду ходить здесь. Или что? Я — напоминание вам о неудобной смерти Кассандры Гибсон.

— Сабрину ты тоже по фамилии звал? — моя дерзость срывается с языка, будто у меня хватит смелости, если Гилберт продолжит идти в мою сторону. Он удивляется. — Олдберг такой же твой город, как и мой.

Я почти тыкаю пальцем в его грудь. Но жест, призванный быть упреком, становится ошибкой. Гилберт моментально дергает меня за выставленную руку. Кроме его улыбки, я не вижу больше ни черта. Она как лезвие.

Парень приближается к моему лицу, чтобы сказать еще тише:

— Пошла вон.

Он не сделал почти ничего, а мое тело парализовало от ужаса. Кровь гудит в голове. Поэтому, когда он откидывает мою руку, я еле удерживаю равновесие. Гилберт и Эрнесто уходят во двор башни.

*****

Я клялась отцу, клялась дедушке, что близко не подойду к башне и всем, кто в ней живет и работает.

Не создавай проблем, это все, что от тебя требуется.

Ключи падают из моих трясущихся рук, звонко ударившись о порог дома. Я раздраженно вздыхаю так глубоко, что грудь начинает болеть. Гребаный Гилберт, гребаный Тайлер. Я злюсь сразу на всех, кто вежливо или не очень попросил меня обходить башню.

Я поднимаю ключи, вставляю их в скважину, что-то не так. Толкаю дверь, и она беззвучно открывается. Я не закрыла дверь?

Мои планы ограничивались горячущим кофе, но я сглатываю ужас, когда вижу свою дорожную сумку, которую я так и не разложила. Розовая молния оторвана, сумка вывернута наизнанку. Я медленно поднимаю глаза. Ящики в коридоре выдвинуты, дверь в кладовку распахнута, моя одежда, мамины тетради разбросаны по всему дому. Меня постепенно охватывает паника, сердце стучит в висках. Кто-то здесь побывал. Дом перевернут.

Он нашел, что искал?

Выйти из дома было бы правильным решением, единственным правильным решением. Позвонить в полицию. Создать проблемы. Папа схватится за сердце, будет кричать, что не пустит меня больше в этот мерзкий город. В лучшем случае придется жить у дедушки.

Я силой воли разжимаю пальцы, впившиеся в ручку двери. На втором этаже раздается стук. Еще один, затем шорох. Я поджимаю губы, словно это поможет мне дышать тише. Может, это будет мое худшее решение в жизни, но я всегда была тихой. Я принимала правильные решения. Я была скромностью, шепотом, тишиной. И сегодня меня уже в который раз заставили вспомнить свое место.

Нет, это ее дом. И я не позволю.

Я остаюсь. Я решила.

Беззвучно приближаюсь к лестнице и выглядываю наверх. На втором этаже темно. Я не иду, почти ползу, прижимаясь к перилам, пытаясь расслышать еще хоть что-то. Но в доме стоит тишина. Я не слышу ничего, кроме громыхания своего сердца. Рука сдавливает ключи, но я знаю, что это мне не поможет, потому что вижу грязный след обуви на ступеньке. И он очень крупный. Грабитель — мужчина, и он может просто раздавить меня.

Наверху шуршат. Затаив дыхание, я наступаю на следующую ступень, и она предательски скрипит. Мои глаза расширяются. Шорох стихает.

Теперь мы оба знаем, что дома — не одни.

ГЛАВА 9. ТАЙЛЕР

Уже одиннадцать.

Я жду это подобие человека второй час, день был слишком длинным, хочу домой. Сцена блестит черным лаком. Бархатные шторы струятся от самого верха до пола. Потолок усыпан звездами. Серьезно? Это же не девчачья комната, а клуб, хотя тут как посмотреть, конечно.

Сначала я расхаживал среди стеклянных шкафов Адама, подумывая умыкнуть какого-нибудь хорошего алкоголя. В сортах спиртного Адам хорошо разбирается, признаю. Все разбираются в гребаном алкоголе, кроме меня.

Спустя еще час я уже не находил себе места, поэтому сел прямо в центре зала за один из многочисленных круглых столиков. И все равно Авалон давит своей тьмой, лезущей изнутри, и светодиодная вывеска снаружи его не спасает. Мой взгляд то и дело поднимается на круглые часы, висящие в зале. Хотя побыть в полной тишине, без малейших отвлекающих звонков и разговоров очень приятно.

Но не в Авалоне же! И как здесь может быть так тихо? Пятница. Ночь. Это же клуб.

Внезапно из-за бархатных штор на сцене появляется сначала лицо Мэйси, а затем и она вся. Я отворачиваюсь, но она голосисто смеется:

— Тайлер, ты очаровательный! Я одета.

Я нехотя возвращаюсь к ней взглядом. Она одета, действительно. В серую юбку-плиссе и свободную голубую блузку, заправленную в нее. Мэйси спускается со сцены и подходит ко мне.

— Белфордские ребята самые странные. Ты не смотришь на голых женщин, когда приходишь в место, — она уже шепчет над моим ухом. — полное обнаженных, прекрасных тел. — Меня обжигает ее горячий шепот. — А Гилберт и сам не раздевается до конца.

Я кручусь на стуле и сажаю ее к себе на колени. Золотые волосы Мэйси спускаются на ее грудь. Она пахнет чем-то цветочным и свежим. Честно сказать, я не испытываю к Мэйс отвращения. Но не более.

— Ты серьезно хотела раздеть Гила?

— Он так сильно сдавил мои запястья, пока я пыталась снять с него рубашку. — Она вертит загорелыми руками перед моим лицом, но на них нет синяков. — До татуировки он был раскрепощенней.

Если это и было когда-то, то уж очень давно. Гил старается обходить Авалон.

— Я знаю, что его тело целиком забито. — она облизывает губы. — Зачем бить огромную татуировку и никому ее не показывать?

Она думает, я действительно с ней это обсужу.

— Ты-то почему одета?

Мэйси воспринимает мой вопрос как и подобает проституке. Улыбается и начинает расстегивать блузку. Нет. Я верчу головой.

— Мэйс, почему в Авалоне так тихо? — но она уже облизывает мою мочку уха, прикусывая.

— У нас выходной. — Она улыбается белоснежными зубами, ее руки уже под моей футболкой. — Пахнешь шампунем, спортсмен ходил в душ после тренировки, так ведь?

Я убираю ее руки, хотя, признаться, чертово тело реагирует.

— Ночь пятницы, а у вас выходной? Мэйс! — я добавляю жесткости тону, чтобы она восприняла мой вопрос серьезно. — Сначала работа, — добавляю с улыбкой.

Она расслабляется и снова извивается на мне, как кошка под валерьянкой.

— Мой брат устроил нам всем выходные из-за ситуации с дружками Белфорда, они плохо обращались с девочками.

Окей.

Надо все-таки дождаться Адама и поговорить нормально. Я должен быть в курсе, зря я отставил Авалон от себя.

— Тайлер, самый долгий и мучительный минет или жестко и быстро? — она трется о мой член через штаны. — Как ты любишь, так и будет.

Блядь. Я поднимаю ее опьяненное перспективами секса лицо.

— У тебя выходной.

Снимаю с себя девушку. Она неуверенно становится на ноги и недовольно фыркает.

— Когда это я брала с тебя деньги? Ты — для удовольствия. Люблю хороших мальчиков.

Хороших мальчиков? Тогда пусть трахнет Остина. Ах да, она уже.

— Мэйси! — по залу расходится голос Адама. Наконец-то. — Отлипни от хорошего мальчика, ладно? Нам надо поговорить.

Сукин сын.

Мэйси подмигивает мне, но послушно уходит.

— Став сутенершей, ты завоевал ее авторитет, — протягивая ладонь Адаму, я стараюсь не думать, в чьей дырке его рука сегодня побывала.

— Я для них авторитет, потому что я их защищаю, даю им работу и слежу, чтобы всякие мудаки здесь не появлялись.

Мать Тереза. Я сейчас расплачусь.

— И я не занимаюсь их клиентами, — добавляет он. — Это все лежит на плечах Мэйс.

Я в ужасе с этих двоих. Мэйси и Адам Хантеры захватили и оседлали извращенную сторону Олдберга. Он меня бесит, но позволяет мне это не скрывать. На деле, Адам действительно владелец Авалона. Его волнует прибыль, безопасность и свобода от закона. Сутенерша здесь Мэйси, не он.

Адам смахивает пшеничную челку со лба, и та рассыпается по обеим сторонам. Они с Мэйси безумно похожи, их светлый, слегка загорелый цвет кожи и яркие зеленые глаза. Острые, раскосые глаза, словно изучающие тебя под особым углом, подмечая все, что скрыто от остальных.

— Я ждал короля разврата два часа, поэтому переходим сразу к делу.

Адам складывает руки на груди. Сегодня он в простой белой футболке, запачканной краской, и таких же грязных джинсах.

— Я там затеял ремонт, — поясняет он, замечая мой взгляд. — Давай на чистоту: ты сам работаешь на этого монстра.

— Полегче, — я выставляю руку вперед.

Монстр, я сам знаю. Но я на долбаных переговорах и должен выступать за его сторону, а не против.

— Ни хрена, Тайлер. Он монстр, — Адам злится. — здесь будто толпа безумцев побывала, быдло вонючее. Они при власти и швыряются деньгами.

Он подходит ближе.

— В жопу их деньги, в жопу дружков твоего хозяина. — У меня глаз дергается, когда он не подбирает выражения. — Презираешь меня, но это я соблюдаю правила поведения, а ты работаешь на Белфорда.

Я киваю.

Твою мать, вот за это я и ненавижу Адама. Каждый раз я чувствую себя дерьмово от того, что он говорит правду мне в лицо. Я таких, как он, больше не встречал.

— Окей. Давай так: ты даешь мне правила, регламент, что у вас тут есть?

Изумрудные глаза вспыхивают, словно лужа бензина, в которую бросили спичку.

— Мэйси оповещает всех гостей каждый раз о правилах поведения, — он будто вдалбливает в меня каждое слово.

Просто они нелюди. Полностью поддерживаю, но нам же надо как-то решить эту ситуацию.

— Я передам Ричарду, чтобы он оповещал будущих гостей обо всех табу и границах дозволенного.

— Быть людьми, это все, что я прошу.

— Тогда ты не тем занимаешься, Адам.

На мгновение зал погружается в тишину. Он вздыхает.

— Напишу, — соглашается. — Я отправлю тебе список правил. Но ближайшие два месяца девочек не трогать.

— Месяц.

Они не вытерпят. Слишком долго.

Адам закатывает глаза, но протягивает руку.

— Месяц. — Он дергает меня на себя, стоит мне только протянуть руку в ответ. — Если подобное повторится, я с тебя лично спрошу.

Справедливость относительна в таких делах. Кто поручился, тот и отвечает. Поэтому я соглашаюсь.

— Счастливо оставаться. — Я с радостью покидаю это место, но останавливаюсь и расплываюсь в улыбке. — Совсем забыл, раз мы закончили переговоры.

Я возвращаюсь, пока Адам удивленно наблюдает за мной. Размахиваюсь — удар в живот. Он сгибается пополам, подобно складному стулу, и кашляет.

— От Гила, передает привет.

На звук, как по волшебству, сбегается охрана. Два огромных мужика в костюмах, напоминающие шкафы Хизер, лопающиеся от одежды.

— Боже, ты и спишь с ними, надеюсь, — все, что я успеваю сказать, пока они не выкрутили мне руки.

Адам тут же подает сигнал отбоя, щелкая пальцами.

— Расходимся, — хрипло говорит он, и парни отпускают меня.

Я чуть не прыскаю от смеха. Как же комично они смотрятся. Два бугая и совершенно небольшой Адам. Нет, он в хорошей форме, мне еще идти и идти до его мышечного каркаса. Но Адам довольно средний парень. А рядом с этой охраной, знать не хочу, где они берут эти машины-убийцы, мы с Адамом — выглядим как щенки.

Он распрямляется и потягивает спину, выставляя вперед кулак. Я отбиваю его своим. Между нами проскальзывает легкая улыбка.

— Все балуешься, Тайлер, — заключает Адам. — Если я передаем привет Гилу через тебя, ты не захочешь больше приходить в Авалон.

Как же он меня бесит.

Ладно, главное на сегодня — минус одно дело. Теперь я могу сосредоточиться на ней.

ГЛАВА 10. ДЖЕННИФЕР

Абсолютная тишина стоит уже больше минуты. Я боюсь двинуться с места, пока второй этаж не обрушивается топотом.

Он уйдет!

Я рвусь изо всех сил наверх. Почти не чувствуя ступенек под ногами, сжимаю в руке ключи. Вбежав в настежь раскрытую дверь, я теряюсь. Вся комната перевернута. Вещи мамы раскиданы, ящики комода выдвинуты. Окно открыто, я тут же подбегаю и высовываю голову на улицу. Фигура в черном капюшоне уже закрывает дверь массивного автомобиля. Машина трогается, и незваный гость скрывается. Я с раздражением цокаю, хотя не понимаю, как могла бы его остановить. Разжимаю ладонь и вижу, что зубцы ключей впились в нее до крови.

Спустившись на первый этаж, я беру полотенце и вытираю руку, бросаю его на столешницу. Как же бесит! Почему каждый считает, что со мной можно обращаться как угодно? Ладно со мной. Но дом мамы! Достаю из кладовой бутылку, протираю бокал с засохшими на нем каплями и до краев наливаю вина. Делаю глоток. Холодное вино медленно растекается в горле.

Боже, я становлюсь безрассудной. Он ведь мог и навредить мне. Пошел к черту.

Дом похож на перевернутый в истерике бокс с детскими игрушками. Он что-то искал. Я могла бы обыскать весь дом, но я и не знаю, где у мамы хранилось что-то ценное. Может, я никогда не пойму, что пропало. Но спустя минуту мой взгляд сам падает на дверь кладовой, и я снова захожу в нее. Из тьмы доносится слабый запах сырости. На первый взгляд, все лежит на своих местах. Я вздыхаю, уже взявшись за дверь, как вдруг на глаза попадается пустующий угол. Именно там лежала стопка тех странных фотографий. И теперь там пусто.

Значит, фотографии.

Я думала, что мое тело будет трястись от страха, что я не буду спать. Олдберг встретил меня что надо! В этом мире так много всего, что меня пугает. Пауки, высота, разгневанный Майк, дороги, переполненные машинами, вероятность того, что я не поступлю, Белфорды, исчезновение Сабрины. Но мои руки не дрожат, когда я поднимаю трубку и слышу голос дедушки.

— Да, у меня все хорошо, я останусь в мамином доме, — отвечаю я и осушаю бокал. — Дедушка, а ты не знаешь, у кого-то еще могут быть ключи от дома?

Конечно, он замолкает, а потом дает отрицательный ответ. Но у кого-то они точно есть, ведь дверь аккуратно открыли, замок не сломан. Хотя, может, аккуратно вскрыли.

Я кладу трубку и осматриваю беспорядок. Злость окутывает меня, покалывая каждый кусочек кожи на лице, разогретом от вина. Я оттираю пол от комков грязи, которые принес с собой грабитель. Придурок!

Он даже не позаботился о следах. Ему или совсем плевать, или он слишком спешил. Дурацкие узоры в виде бабочек от его подошвы вообще не собираются исчезать. Я швыряю тряпку о стену, капли грязи разлетаются по обоям. Зачем ему понадобились фотографии? Только если это не он сделал их и те любовные надписи на обратной стороне. Может быть, он увидел, что в ее дом вернулась дочь и теперь заметает следы. Ночь полна размышлений. Поэтому наутро, как только я встаю, скорее выхожу из дома.

Мне нужно к ней.

Я захожу по пути в маленький цветочный и беру ее любимые пионы. Переступив ограду, вижу на могильной плите имя «Кассандра Гибсон». Во мне смешиваются знакомые чувства, заглушающие любые другие. Печаль и тоска по маме. Они поедают меня, кусаются, больно напоминают, как мало времени я с ней провела.

Больше мне не к кому стремиться. Ее нет.

Может, я и не осознавала раньше, что мамы действительно не стало. Она прогоняла, я обижалась, а потом снова возвращалась. Теперь я вернулась, но дом пустой. Я глажу холодный камень, пальцы на ногах немеют от того, что я долго сижу на корточках.

— А я все равно вернулась, — шепчу я.

Интересно, что бы она мне ответила.

В этот же момент я нахожу в кармане ее письмо. И ухмыляюсь, сажусь на сырую землю, облокотившись на оградку. Над головой пролетают вороны, пока я перечитываю ее письмо. Бестолковый бред.

— О каком набожнике ты говоришь?

Будто она мне ответит.

Церковь святой Марии, единственный ветхий храм в городе. Почему-то я помню его, какие-то прерывистые воспоминания. Мама держит меня за руку, мы в лесу. Мы ходили к этому храму, но на полпути разворачивались и шли обратно.

Я уже ненавижу эту мысль, теперь мне придется проверить, ведь она будет напоминать о себе, пока я не сделаю этого.

*****

Я иду вдоль реки, уходящей глубоко в лес. Где-то там еще должен быть старинный особняк Белфордов. Они расползлись по всему городу, даже у Дома Господа.

Лес дышит еловой смолой и древесиной. Я уже вижу ту церковь, но мои ноги не желают делать и шаг в ее сторону. Рядом с маленьким храмом, который вот-вот превратится в развалины, воздвигнуто поместье из темного камня, сошедшее с масляных картин. Все, что принадлежит Белфордам, построено из черного или темно-коричневого кирпича. Я не могу отвести взгляд от покрытого плющом поместья, от него исходит запах сырости. Обхожу здание, шелестя сухими ветками под ногами, задняя его сторона целиком покрыта мхом. Выглядит так, словно за ним вообще не ухаживают.

К стене поместья почти прижимается крохотный храм из обычного красного камня. Олдберг не выделяет средств на эту часть общества, поэтому истинно верующие прихожане довольствуются руинами в глубине леса. Меня снова одолевают странные воспоминания. Мы приходили сюда не один раз. Но внутри я не была.

В округе ни души. Я подхожу к церкви, оглядывая деревянный крест на входе. Не могу поверить, что мама сюда ходила.

— Благослови вас Господь, заблудились? — мужской голос эхом разлетается в лесной роще.

— Здра-авствуйте, — отвечаю я, оглядываясь по сторонам в поисках своего собеседника.

Высокий мужчина, облаченный в черную рясу, несет в руках метлу. Он вышел из маленького деревянного домика рядом с храмом.

— Я пришла помолиться, — вру я, улыбнувшись.

Его голубые глаза медленно изучают меня.

— Вы пришли не за этим, но я не вправе Вас гнать.

Ему лет сорок на вид. Он завораживает меня с первой секунды, голубые глаза и черные волосы ярко контрастируют. Высокие скулы и нос с небольшой горбинкой делает его образ мужественным, но аккуратным.

— Моя мама ходила в эту церковь при жизни. — Не будем терять времени. Лучшая ложь, та, которая построена на правде. — Я хотела прикоснуться к местам, что были ценны для нее.

Мужчина не сводит с меня глаз. Он определенно мне не верит. Хочется избавиться от его цепляющего взгляда, но я сама сюда притащилась.

Мы входим в храм, нас окружают десятки догорающих свечей. Здесь властвует запах ладана и воска. Я завороженно наблюдаю за свечами в темноте.

— Вы ведь были знакомы с Кассандрой Гибсон?

— Сандра в лучшем мире, но примите мои соболезнования. Можете помолиться за нее, Господь милостив.

Сандра. Вот как.

Я поворачиваюсь на священника, который стоит прямо за моей спиной. Словно неподвижная скала. Очевидно, у него твердый характер. Другому мама бы и не доверилась.

— Как мне к вам обращаться? Преподобный? Отец?

Его зрачки на мгновение расширяются, но тускнеют под мощью голубых глаз и нависающих век. Взгляд вновь становится строгим.

— Юная душа пришла в дом Господня не для того, чтобы общаться с Богом, не так ли? Вы пришли копаться в прошлом ушедших, но этот путь неверен. Мы ничего не можем изменить и должны продолжать жить.

— Прошлое некоторых ушедших касается нашего настоящего, а может, и будущего.

Взгляд священника спускается с моего лица на шею и грудь. Я мешкаюсь около секунды, сомневаясь, что он мог бы специально так нагло пялиться. Но в его глазах голубым свечением отражается кулон, подаренный мамой. Он поднимает глаза к потолку и шепчет молитву.

Мужчина начинает расхаживать по церкви. Клянусь, я нигде не видела более странных людей, чем в Олдберге.

Я поднимаю взгляд в маленькое оконце, из которого бьет яркий свет сквозь лапы елей. Оттуда же виднеется поместье. Что-то движется в окне Белфордского имения.

Тень.

Очертания силуэта, сидящего сбоку от окна. Резкий мужской профиль, тонкий нос, темные волосы. Он двигается взад-вперед, запрокидывает голову, словно в трансе. Я беру тоненькую свечу с полки и ставлю ее в подсвечник, складываю руки в молитве, а сама поглядываю на силуэт в окне. Он протягивает руку вперед и что-то толкает на себя снова и снова. Останавливается, улыбается, выдыхает и расслабляется.

Из-под него поднимается девушка с пышной копной коричневых кучерявых волос. Глаза перевязаны черной лентой. Он кладет руку на ее голову, поглаживает, вознаграждая за проделанную работу. И прежде чем выйти из темноты, он надевает рубашку, застегивает все пуговицы, поднимает воротник до самого подбородка.

От этой картины веет пороком, чем-то неправильным, пугающе подозрительным. Он присаживается на подоконник, закуривая сигарету. И только сейчас девушка снимает повязку.

Солнце освещает лицо парня, я узнаю Гилберта. Я смотрю на него из церкви, а он целует свою пассию, выпуская струю дыма в ее губы. Обнаженная девушка выходит из комнаты, подбирая с пола свои вещи. Черные глаза находят меня, но выражение его лица не меняется. Ни капли удивления.

Насколько греховно то, что он делает это, глядя прямо в церковь, насколько греховно то, что я продолжаю пялиться на него? Зачем он завязал ей глаза?

Я размыкаю руки и отхожу от окна. Он хочет меня смутить, напугать, показать власть. Мне плевать.

Гилберт — гребаный психопат. Мама всегда была о нем однозначного мнения, и я буду его придерживаться.

— Если член семьи Белфорд положил на Вас глаз, стоит срочно покинуть город, — внезапно говорит священник, собирая с пола остатки воска. — Это правило работает без исключений, сохраняя жизни.

Я подхожу к нему. И пока я смотрю на него сверху вниз, мой голос звучит увереннее.

— Вы были близки, — я утверждаю. Он даже не поднимает головы, продолжая ковырять долбанный воск. — Мама хотела меня защитить, поэтому просила вас со мной не связываться.

— За всякое праздное слово, которое скажут люди, дадут ответ на суде, — ворчит священник и поднимается, возвышаясь надо мной. — И, боюсь, мои слова вам не принесут радости, Сандра это знала. Я лишь слуга Божий, не более.

— Что общего между преподавательницей, сбросившейся с башни, и священником из дремучего леса? — я усмехаюсь, но он делает настойчивый шаг в мою сторону, это выглядит угрожающе.

— Откуда у вас этот кулон?

Мои руки инстинктивно ищут голубой шарик на цепочке.

— Она подарила его мне. — Я напряженно сжимаю украшение, будто он сейчас сорвет его с моей шеи. — Он что-то значит?

Просто так не спрашивают. Его губы открываются, чтобы что-то сказать. Но смыкаются. Мужчина отворачивается, расправляет плечи и бредет вглубь церкви, двигая скамьи по пути.

— Уходите, если хотите исполнить последнее желание вашей матери.

Есть слова, которые не произносят, их бьют в тебя. Неожиданно и безобразно. Эти — одни из них.

Знакомый вкус изгнания.

— Вы ничем не помогли мне, слуга божий, — в злости бросаю я и разворачиваюсь к выходу.

— Дженнифер! — кричит мне в спину священник. — Вы когда-нибудь видели Бога?

— Не знаю. — Да пошел ты. — Никто не знает, как он выглядит.

— И Вы абсолютно правы.

Что?

— Никто не видит его. Но он видит все помыслы ваши. И нет твари, сокровенной от него, и все обнажено и открыто пред очами его.

Наставления от священнослужителя, этого мне еще не хватало. Я оборачиваюсь с не самым приятным выражением лица, но священник впервые слегка улыбается, видя мои эмоции.

— Простите, — я вздыхаю. — Вас, наверно, сильно удивит, но я далека от религии. Даже если моя мама действительно ходила в эту церковь и ее не выворачивало от собственных демонов на пороге, во что я слабо верю, я не понимаю, о чем вы говорите. Можете сказать то же самое, но ближе к бездуховному материальному языку?

Священник замирает в удивлении, и я уже думаю, что погорячилась. Но он вдруг раздается хохотом, который эхом отражается от стен храма.

— Истинная Гибсон, — он продолжает улыбаться, вытирая проступившие слезинки у глаз. Я даже не знаю, как на это реагировать. — Сколько усилий не приложи, лика Создателя не увидишь. И Олдберг — последнее место, где его стоит искать.

— Я ищу не бога. Я ищу дьявола.

Значит, она доверяла ему? Мне легче поверить, что мама покончила с собой от скуки после похода в церковь, чем в то, что она могла не единожды являться в храм по собственной воле.

— Мама когда-нибудь вам исповедовалась? — я едва сдерживаю улыбку.

— Много раз.

— И что же она считала своим главным грехом?

— Тебя, Дженнифер.

Он даже не задумался. Слуга божий может позволить себе произносить слова, от которых в груди холодеет? Разве он не должен был ограничиться рядовым отказом разглашать чужие тайны?

Это было грубо, но не перевернуло мою жизнь. Ведь это правда, а правда чаще уродлива. Я была самым долгим и мучительным грехом мамы, воплощением сломанных мечт. А каждый мой день рождения был лишь днем памяти ее утраченной юности. И хоть мама приняла это решение в свои неопытные шестнадцать и оставила меня, это не значит, что оно было верным.

Дело не в тишине за завтраком, не в типичных вопросах об оценках и никогда обо мне. Дело даже не в том, что она долгое время запрещала называть ее мамой при посторонних и врала всем, что я ее племянница. Важнее всего оказалось взросление. Чем старше я становилась, тем чаще замечала, что в моменты слабости она просит прощение за себя и за меня. Я была ее стыдом, ее уродливой правдой.

Я — грех. И мне всегда это было известно.

ГЛАВА 11. ТАЙЛЕР

Меня окатывает ледяной волной. И это не метафорическое кокетство. Это гребаная мерзлая вода — мое тело словно сжигает от холода. Я подскакиваю, сон развеивается, не оставляя от себя и следа. Маты чуть не соскакивают с языка, но я вижу перед собой Ричарда. Он швыряет металлическое ведро в сторону и оглядывает меня.

Ну и мерзкая рожа у него. Такую тварь еще поискать. Футболка и брюки прилипают к телу. Я поднимаю с дивана, на котором спал, спортивную сумку и форму. Можно было бы подумать, что для такого способа подъема есть веская причина. Но ее нет, мистер Белфорд просто развлекается. Кто знает, будь у меня такая же рожа, может, я бы тоже был мразью.

— Я просыпаюсь, спускаюсь, и первое, что вижу, это ты, — констатирует Белфорд, уперевшись руками в кофейный столик.

Потерпишь. Мое утро началось не лучше, знаешь ли.

— Я поздно закончил, — как же я хочу снять всю мокрую одежду. — Не хотел будить маму.

И поэтому посмел остаться в башне. Да. Не велите казнить, господин. Раньше я часто ночевал в башне, но наши отношения ухудшились после пары случаев. Рука автоматически тянется в карман и перекатывает шарики пальцами.

— Поговорил с Адамом? — он усаживается в кресло напротив и подзывает Ванессу рукой. Она выносит две чашки кофе.

Ричард кивает мне, мол, пей, не стесняйся. И я глотаю черную смесь, горечь разливается во рту. Зато я чувствую тепло.

— Значит, вы договорились? — повторяет Ричард, зрительный контакт, долгая пауза. — Тайлер, я имею в виду, у тебя много забот и без Адама. Гилберт и Адам неплохо ладили, я подумываю передать коммуникацию с Авалоном Гилберту.

Когда они хорошо ладили? В школе? Я опустошаю чашку наполовину. Зачем он мне это говорит, если уже все решил? Я лишь исполнитель, никогда в жизни Ричард не спрашивал моего совета.

— Как думаешь, — начинает он, и мои глаза расширяются. Серьезно? — Гилберт сможет приструнить Адама?

Я чуть не поперхнулся. Приструнить Адама, старик, даже у тебя не получается. А Гил не самый лучший переговорщик.

— Спроси у него как-нибудь аккуратно.

Оставив меня наедине с гудящей головой, Ричард уходит. Я допиваю кофе, глядя на восход солнца в заснеженных вершинах. Собираю вещи и хлопаю себя по мокрым брюкам. По пути просохну или заехать домой?

На первом этаже мимо меня проносится Ванесса.

— Очень вкусный кофе, Ванесса, спасибо, — бросаю ей вслед.

Она улыбается и скорее идет на кухню. Но спустя минуту возвращается с банкой в руках. Женщина безуспешно прокручивает крышку подолом своего серого платья.

— Давайте, давайте, — я забираю у нее банку.

Действительно, крепко закручена. Я надавливаю на крышку так, что костяшки белеют. Раздается хлопок.

— Вот спасибо, Тайлер!

Ванесса ликует. Как мало нам нужно для счастья маленьким муравьишкам, что торопливо носятся по дому Белфорда.

— Ты весь мокрый, — вдруг замечает она, и я тут же разворачиваюсь к двери.

Но она оббегает меня, преграждая путь. Субтильная, высокая Ванесса всегда ходит чуть сгорбившись, но сейчас она выпрямляется и упирает руки в боки. Да ну, меня сейчас отругают!

— Мистер Белфорд поднялся наверх, а потом спустился недовольный и попросил у меня ведро.

Да, да. Примерно так я себе это и представлял.

— Я ж не знала, — ее глаза застилает печаль.

— Знаю.

Я обхожу ее, но Ванесса кладет руки мне на плечи и разворачивает.

— Переоденься, возьми одежду Бена.

А Бенни очень обрадуется, когда не найдет одной из своих двух толстовок. Но она настойчивая. Поэтому я уже стою перед зеркалом в комнате Бена и всовываю голову в серую толстовку ее сына. Фиолетовые ромбы спереди смотрятся так по-детски. Даже прикольно. За мной наблюдает Ванесса, хихикая от того, как я разглядываю рисунок.

Может, это и есть секрет его позитива? Бенни ведь видит мир не так, как мы. Только наполовину. Про позитив я погорячился. Но он никогда не жаловался.

— Смотрю на тебя и вижу Дастина.

Ванесса тихо произносит мне в спину слова, которые обдают холодом посильнее какой-то воды. Она здесь уже много лет, конечно, она помнит Дастина. Она знала его дольше меня.

— Может, не будем?

Я готов говорить о чем угодно, но не об отце.

— Он любил тебя, Тайлер.

Что-то давит в висках. Я кашляю и задорно подбрасываю рюкзак.

— Мне пора, спасибо, Ванесса. Передайте, Бену, что верну завтра эти ромбики.

Я вылетаю из башни. Мне страшно хочется оказаться подальше отсюда. Благо утренний воздух в Олдберге — это подарок свыше. Забрасываю вещи в салон и завожу машину. Но еще раз наполняю легкие кислородом, вытираю лицо ладонью, словно она снимет это состояние. Смотрю на фонтан, и образы родителей расплываются под гнетом больших карих глаз, что я здесь встретил. Как странно, те же места, мимо которых ты проходишь ежедневно, обретают новый смысл с появлением цепляющих людей.

Собравшись с мыслями, я отъезжаю от Белфордов и двигаюсь по привычному пути в Университет. Останавливаюсь на светофоре, поворачиваю голову влево, зная, что увижу в окне дом Остина. Но вижу его. Рыжая челка выбивается из-под капюшона, он что-то таскает во дворе. До металлической бочки и обратно в дом, повторяет свои действия снова и снова. В какой-то момент Остин останавливается у бочки, достает спички и чиркает одной из них о коробок. Огонек сверкает в его пальцах, а затем полыхает и все то, что он отправил на сожжение. Бочка сдерживает дергающееся пламя.

Я щурюсь, будто смогу рассмотреть, что он сжигает. Но мне сигналят. Черт. Жму на газ.

Что можно жечь с первыми лучами солнца?

Остин не дает мне покоя. С появлением Кассандры Гибсон в наших жизнях что-то изменилось. Сначала я думал, он просто тащится от нее. Но с каждым днем мое внимание сосредотачивалось на деталях. Мне все больше кажется, что взбалмошный Остин, в котором легче всего увидеть инфантильность и безрассудство, скрывает в себе нечто, о чем я даже не догадываюсь.

ГЛАВА 12. ДЖЕННИФЕР

Мой мобильник не затыкается. Две недели мне звонит отец, уговаривая вернуться домой. Его последние надежды рухнули, когда он услышал, что меня приняли в Университет. Но он продолжает звонить и рассказывать страшные истории об Олдберге, судя по которым это место побеждает в номинации «худший город мира».

Я доедаю хлопья с холодным молоком, микроволновка обрекла меня на это мучение, когда перестала включаться. Интересно, лучше поднять волосы или оставить распущенными? Я вглядываюсь в коридорное зеркало, поправляя розовую рубашку и черные джинсы. Выглядит прилично для первого учебного дня. Телефон снова вибрирует, я беру трубку, попутно надевая лоферы.

— Ало, — говорю я, но на том конце молчат. — Ало!

— Совсем конченая?

Я слышу голос Майка и чуть не выпускаю из рук телефон, отрываю его от лица и смотрю на номер. Неизвестный.

По телу пробегает мелкая дрожь.

— Ты меня заблокировала, дрянь! Все, что между нами было, ты просто заблокировала?

Я нажимаю кнопку сброса. Блокирую номер. И вспоминаю, как дышать. Голос Майка такой честный в своей ненависти, и такой лживый, когда он извиняется. Я вспоминаю, как сидела на корточках, закрывая лицо руками. Чувствую струю, которая скверно текла из моего носа. Металлический запах будто до сих пор в носу. И его шаги, неуверенные, невинные. Как он садился рядом и говорил, что не понимает, как это произошло. Клялся, что больше никогда меня не тронет.

Я не вернусь. Не приеду, точно не сейчас. Каким бы Олдберг не оказался для меня, я буду здесь. Пусть лучше этот город перемелет меня в пыль, чем я буду снова этим ничтожеством, которым ощущала себя рядом с Майком, рядом с отцом.

*****

Университет переполнен людьми. Абитуриенты собираются в большом зале. Я вхожу вместе с толпой и поднимаю глаза к потолку, украшенному лепниной. Колонны выгравированы мифическими существами. У Белфордов особая любовь к местному фольклору. Рогатые змеи с крыльями, огромные олени, рыбы невероятные в своей длине, поедающие собственных собратьев. Высокие окна в полукруглых арках освещают зал, солнечные зайчики бегают по мраморному полу. В главном зале университета я никогда не была. Стучу носком обуви по дубовой скамье. Мама так сильно ненавидела Белфордов, но любила университет, который построил Эрик.

Оценивающе осматриваю таких же, как я. В зале стоит гул наших голосов. Некоторые ребята сильно выделяются строгостью своих нарядов, но есть и обычные студенты, которые не особо заморачиваются над образом. Я облегченно выдыхаю и протискиваюсь на задние ряды. Сажусь на первое попавшееся место, девушка рядом сдвигает сумку и мило улыбается. Мне даже приходит в голову идея о веселой студенческой жизни.

Но внезапно меня окутывает знакомый сладкий запах выпечки, словно я нахожусь у Робинсонов в булочной. У них лучшие ватрушки, я все же наберусь смелости и зайду завтра. Или послезавтра.

— Какого хрена ты, сучка, здесь?

Николь.

Это ее голос раздается у меня над ухом, только не тот детский и веселый голосок. Он злой, пропитанный ненавистью. Я оборачиваюсь. Николь сидит прямо за мной. Блондинка в рваных джинсах и растянутой футболке, и смотрит она на меня с презрением. Я не понимаю и радостно улыбаюсь ей. Может, она шутит.

— Николь, я… — начинаю говорить, но мое лицо обжигает звонкая пощечина.

Я вскрикиваю от неожиданности и зажмуриваюсь от удара. В голове звенит. Жар растекается по лицу. Поднимаю покрасневшие глаза на Николь, которая, кажется, готовится плюнуть мне в лицо. Я ничего не понимаю. Встаю, выхожу в проход с прижатой к щеке ладонью, но Николь следует за мной.

— Почему? — шепчу я, вспоминая ее. Маленького, смешливого, пухлого ребенка. Николь — частичка меня, нежность, которой мне не хватало. Она ни на кого более не была похожа. Озорная, но ласковая.

Но девушка облизывает губы, завязывая и без того короткие волосы в хвост. Она драться собирается? Отлично! У меня, что, на лбу написано — врежь ей покрепче?

Шепот сотен голосов нарастает, и я начинаю различать слова. Важные слова — метки на моей судьбе.

— Которая сбросилась с башни, точно. — Я почти чувствую, как сплетни липнут к моей коже.

Мы привлекли всеобщее внимание.

— Ее мать?

— Гибсон, которая литературу вела.

— Не выбросилась, — различаю я нечто странное. — я тебе говорю, Белфорды сами ее, — но, как только я поворачиваюсь в сторону, откуда доносится этот голос, он стихает.

Они, наверное, видят, как у меня дрожат коленки, как краснеет мое лицо. Толпа трещит, их скользкие взгляды сверлят меня. Я максимально сжимаюсь, словно это поможет мне исчезнуть из их поля зрения.

Рыжий высокий парень проталкивается к нам и одергивает Николь за руку.

— Ник, хватит с нее, — умоляюще просит он, нагнувшись к ней.

— Остин, пошел ты! Иди сфотографируй кактус или поиграй в мячик с мальчишками, — огрызается Николь.

Остин.

Это его я видела в деканате. Значит, он дружит с Николь.

— Тебе здесь не место, — по слогам произносит Николь, подходя ко мне.

Ужас, кажется, у меня дежавю. Ах да. Здесь каждый велит мне убраться отсюда.

Николь хватает меня за рубашку, наши лица почти соприкасаются. Я смотрю в те же серо-голубые глаза, которые были моим спасением, моей верой. Глаза настоящего друга.

— Я тоже рада тебя видеть, — говорю я, стараясь сохранить безэмоциональность.

Она хочет сказать что-то еще, но ее отбрасывает назад с такой силой, что Николь срывает пуговицу моей рубашки, за которую держалась. Я вижу за ее спиной Тайлера. Твердый взгляд падает на меня, я цепенею. Его левый глаз едва заметно подергивается, он неподвижно держит Николь за футболку. Окружившая нас толпа расступается на приличное расстояние будто по немому сигналу.

— Мы не выясняем отношения в стенах Университета, — строго говорит Тайлер, наклоняясь к ее уху, подтягивая девушку еще ближе. Николь тупит взгляд в пол.

Да ладно, она боится его?

Я сжимаю край рубашки, зубы автоматически откусывают кожицу губы. Тревожность усиливается с каждой секундой, пока я наблюдаю за точным и короткими движениями Тайлера, будто он делал это сотни раз. Никто даже не собирается выяснять, что произошло между нами. И его реакция ни у кого не вызывает вопросов.

Но еще больше меня пугает реакция Николь.

— Повтори, — приказывает Тайлер.

— Мы не выясняем отношения в стенах Университета, — бормочет Николь, не отрывая взгляда от мраморных узоров. Ее белые ресницы дрожат. И я открываю рот в изумлении.

Быть не может. Я никогда не видела, чтобы кто-то держал под абсолютным контролем целую кучу народа.

Мой взгляд скользит по Тайлеру. Серая толстовка с какой-то сиреневой геометрией спереди, обычные брюки, те же старые кроссовки. Слегка взъерошенные влажные волосы. Обычный, он самый обычный.

Но моя интуиция кричит о собственной беспомощности. Неужели там, внутри, под поношенной одеждой, прячется зверь похлеще Гилберта? Я сталкиваюсь с его глазами. Преисподняя в золотых осколках радужки. И тогда окончательно понимаю. Я боюсь его.

— Все в порядке, мы просто поссорились, — говорю я, набравшись смелости. Не понимаю, что здесь происходит, но это нужно срочно прекратить.

— Заткнись, — озлобленно бросает Николь.

— Робинсон, когда ты уже захлопнешься? — раздается смешок Гилберта за моей спиной. Его голос я узнаю с первого слова. — Мы не можем начать из-за вашего представления, девочки.

Меня обдает запахом леса и шишек, или я сама себя накручиваю. Тайлер наклоняет голову вбок, продолжая разглядывать меня. Боюсь представить, какое у меня сейчас лицо, хоть я и пытаюсь не выдавать свой ужас. На первый взгляд, мы стоим в окружении толпы. Но находиться между Гилбертом и Тайлером, когда их внимание приковано только к нам — это не то, что я ожидала от первого дня в университете. Так чувствует себя букашка, над которой нависла подошва того, чья власть над ней безгранична. Приди кому-то из этих двоих в голову мысль о том, чтобы Николь встала на колени и молила о прощении, их бы кто-то остановил?

— В конце концов, подруги поссорились, чего только не бывает! — восклицает уверенный женский голос. — Расходимся, ребята!

Высокая девушка размахивает руками, разгоняя студентов. Ее пушистые рыжие локоны подскакивают от резких движений. Костюм из черных брюк и голубого пиджака подчеркивает все ее достоинства. Если бы мы встретились на улице, я бы подумала, что столкнулась с ангелом Victoria’s Secret.

— Расходимся по своим местам! Остин, милый, почему все еще стоишь?

Парень цокает и плетется к бархатным креслам. Я отмечаю, что Остин не боится никого из них, но нехотя подчиняется. Девушка и Остин так похожи, их огненно-рыжие волосы, ярко-зеленые глаза и высокий рост сразу привлекают внимание.

Николь тут же теряется в толпе. А Тайлер отвлекается лишь на секунду, но сразу возвращается взглядом ко мне. Его лицо не пропускает никаких эмоций, кроме любопытства. Мы ведь уже встречались у башни, а он рассматривает меня так, будто увидел впервые.

— Ты скажешь свое имя?

Ах, имя.

Хочется ответить резкое «нет». Но это кажется небезопасным.

— Дженнифер, — говорю я, оглядываясь по сторонам. — Дженнифер Гибсон.

— Сядешь с нами, Дженнифер Гибсон, — он берет меня за руку.

Это был не вопрос. Мы проходим десятки рядов. Уже почти у сцены я начинаю нервно вращать запястьем, пытаясь вытащить руку из его хватки.

— Нет, стой.

Но Тайлер оборачивается и кидает на меня непонимающий взгляд. Пальцем указывает на свободное место. Да ну, парень, ты привык, что тебя все слушаются? Я готовлюсь отвергнуть его настойчивое предложение и смыться, но в эту секунду возникает та рыжая девушка.

— Первый ряд, дорогая, это лучшие места. — Она, похоже, всеми тут заправляет. Есть в ней что-то неискреннее, но она хотя бы не лупит меня по лицу и не бросается обвинениями. Выбирать не приходится.

— Хиз, сядь, — говорит ей Тайлер, оглядывая зал.

И девушка садится рядом со мной.

Она тянет меня за собой. Теперь мне открывается вид на Тайлера снизу вверх. Он закатывает рукава, его руки напряжены, он сам весь напряжен и сосредоточен, меня все больше завораживает тик его левого глаза. Готова поспорить на Кольт М1911 из коллекции дедушки, что этот парень гребаный контрол-фрик. Его глаза следят за всеми в зале.

— Наверное, не помнишь. Меня зовут Хизер, — девушка толкает меня локтем.

Не помню чего?

— Дженнифер… — я улыбаюсь в ответ.

— …Гибсон. Это всем известно, солнце, — заверяет она, и я съеживаюсь.

Всем известно.

Даже этот инцидент с Николь вызывает у меня ужас лишь от того, что на нас все смотрели. Отец был прав в одном: город маленький, все знают историю самоубийства Гибсон. Если в Олдберге есть человек, который не изменится в лице, услышав мое имя, я хочу с ним познакомиться.

— Наше дело — заботиться друг о друге. Но лучше не жалуйся Тайлеру или Гилберту, хорошо? Мальчики по-своему решают проблемы, иди сразу ко мне.

Часть меня очень рада, что кто-то в этих стенах готов меня защитить, а другая спрашивает: какого, сука, хрена здесь происходит? Я не хочу быть заметной, более того, я не буду никому жаловаться. Пожаловаться Гилберту? Она себя слышит?

Хизер застывает с улыбкой. По мне расползается чья-то тень.

— Миссис Гибсон была нашим ангелом-хранителем, — надо мной нависает Гилберт, его ладони оказываются на моих подлокотниках, я тут же вжимаюсь в кресло. — Можешь на нас рассчитывать.

Под его темно-синей рубашкой проглядываются перетекающие друг в друга холмы мышц. На шее выступает кусок татуировки, видимо, тянущейся по всему телу.

— Не пугай ее, — возмущается Хизер. — Гил, вали за кулисы!

Он потешно отдает честь и разворачивается в сторону сцены.

Хизер демонстративно обмахивает себя ладонями словно веером.

— Я с ними с ума сойду.

Нет, это я с вами сойду с ума. Чувствую, много времени мне не потребуется.

— Ты очень ответственная, — подмечаю я, надеясь на дальнейший диалог, чтобы отвлечься.

— Потому что, я — Хизер! У всех родителей есть ожидания от своих детей, но от Хизер ждут, что она устроит праздник, идеальный праздник.

Как будто я знаю, кто ее родители. Что-то внезапно щелкает в моей голове. Стоп. Хизер. Я заново разглядываю ее рыжие кудри, короткий нос и длинные ресницы.

У Сабрины была лучшая подружка, по-моему, ее тоже звали Хизер.

Точно. Это она. Рыжая девчуля бывала у нас в гостях, но из-за разницы в возрасте я не могла проводить с ними много времени. Поэтому я просто была где-то рядом, слушала их «взрослые» разговоры.

— Ты не первокурсница, — тихо говорю я.

Она одноклассница Сабрины, значит, лет на пять меня точно старше.

— Нет, я заканчиваю в этом году, — ее зубы сверкают идеально белым цветом, — но ответственность за Университет лежит на плечах его потомков.

Потомков. Потомков?

Я замираю с тупой улыбкой на лице. По моим рукам рябью пробегают мурашки. Она Белфорд, мать вашу. Как данный факт мог выпасть из моей памяти? Хизер Белфорд. И мама вечно ругалась с Сабриной, что та дружит с Белфордами.

— Дорогие абитуриенты, — Гилберт начинает свою речь. — Этот Университет дал мне не только образование, но и научил дружбе, преданности и ответственности. Университет имени поистине великого человека, Эрика Белфорда!

В зале раздаются бурные аплодисменты, подтверждая его величие. Гилберт расхаживает по сцене, его оксфорды с круглыми носками блестят мне прямо в лицо.

— Мне остался лишь год в этих стенах, а вы только начинаете свой студенческий путь, и я хочу вам сказать, друзья: он будет тернистым. — Мы вдруг пересекаемся взглядами. — Это место взрастит из вас сильных духом, достойных людей. Вы столкнетесь с трудностями, но не бойтесь их. Нерешаемые, на первый взгляд, задачи куют из нас сталь.

Прекрасная речь.

Он вчера трахался, глядя на церковь. Предлагаете просто забыть это?

— А настроение вам поднимет моя невероятная и харизматичная сестра. Встречайте, Хизер Белфорд! Прошу, — Гилберт протягивает руку со сцены.

Моя соседка подскакивает, ее спина становится ровнее, а голова выше. Сцена уничтожает стеснительных и слабых и превозносит тех, кто рожден для софитов. Хизер явно из второй категории, она держится перед десятками глаз так, будто это ее естество.

Сейчас я тоже начинаю злится на Сабрину. Она из сотен горожан не нашла друзей лучше Белфордов?

И пропала.

Все, к чему они прикасаются, — гибнет.

Я выглядываю через несколько сидений и нахожу Тайлера. Он смотрит перед собой и беспрерывно кивает, пока Остин что-то эмоционально рассказывает. Рыжий парень постоянно трет колени, я начинаю переживать за его джинсы, как бы там не осталось дырки. Он словно оправдывается за что-то. Наконец Тайлер хлопает его по спине, успокаивая. И неожиданно начинает поворачиваться в мою сторону, а я отворачиваюсь к сцене. Щеку покалывает, будто его взгляд жжет кожу.

Выступление Хизер плавно перетекает в речь директора. Сухой высокий мужчина в очках напоминает завядшую яблоню в саду бабушки, которую мы забывали поливать. Когда все формальности сказаны, студенты начинают вставать со своих мест.

— Занятия еще не начались, а я уже устала, — с толикой наигранности ворчит Хизер, вернувшись на свое место. Она резко накручивает мой коричневый локон на свой палец. И меня внутренне передергивает от ощущения дежавю. Она уже крутила мои волосы в своих руках. У нас дома на диване, рыжая подруга Сабрины плела мне косички. — Солнце, приходи к нам на банкет.

Я опомниться не успеваю, как Хизер уже тянет меня за руку, проталкиваясь к выходу.

Как только мы оказываемся за пределами тяжелых стен, я изо всех сил вдыхаю свежий воздух. Ступеньки кишат студентами.

— Что за банкет? — спрашиваю, вытирая свою обувь, на которую только что наступили.

— Конец первой недели обучения, — тараторит Хизер с лицом, на котором отразилось полное недоумение, словно ей приходится объяснять мне аксиому. — Ежегодный банкет! Миссис Гибсон всегда приходила.

Я поднимаю брови.

— Этот банкет, как бы тебе объяснить… — она задумывается, но, обнаружив неподалеку Тайлера, тянет его за толстовку. Я переступаю с ноги на ногу, когда наши взгляды вновь сталкиваются. — Тайлер, я хочу позвать Дженнифер на банкет.

Он улыбается, мотает головой. Я даже не замечаю, как повторяю его улыбку.

— Любительница истории? — спрашивает он.

— Банкет, понимаешь, немного напоминает бал, — объясняет Хизер.

— Это и есть бал, — перебивает Тайлер, — они там устраивают торжество девятнадцатого века и притворяются аристократами.

Я улыбаюсь шире.

Тайлер работает на Белфордов, и ему можно произносить все, что вздумается. Они с Хизер, наверно, хорошо друг друга знают.

— Приходи, потанцуешь с Дженнифер, она больше пока никого не знает, — Хизер ехидно толкает его локтем.

— Меня не приглашали.

— В этом году папа зовет тебя! Ты много работал.

Папа. Это слово режет слух, но они действительно просто семья. Обычная семья, так ведь?

— Если на банкет попадает лишь избранный круг по приглашению, я не думаю, что мне там будет место, — робко произношу я.

— Тебе не о чем переживать, — вдруг отвечает Тайлер, — папочка никогда не откажет своей милой Хизер. Она медведя на бал приведет, значит, все будут с ним танцевать.

На секунду мне кажется, что это могло бы быть реальной историей.

— Послушай его, — усмехается Хизер. — Ты моя подруга, и я тебя пригласила!

Подруга? Мы посидели рядом две минуты. Дружила она с Сабриной, но точно не со мной.

Я сглатываю раздражение, которое копилось во мне с самого утра. Моя настоящая подруга дала мне пощечину, а теперь ее и след простыл. А я торчу на ступеньках с дочкой Белфорда и еще этим. Стоит мне подумать о Тайлере и поднять на него глаза, я вижу, что он уже на меня смотрит. Никто в жизни не смотрел на меня так долго. Я могу спокойно таращиться ему прямо в глаза, и я уверена, он не отведет взгляд. Не хочу проверять!

Хизер продолжает болтать о странном преподавателе, о закончившейся подписке на каких-то платформах, о проигрыше папиному другу в шахматы. Тайлер берет ее телефон.

— Кстати, зачем ты обокрал Бенни? — Она оттягивает его толстовку. — Ему почти нечего носить.

— Один псих облил меня, — отвечает Тайлер, не отрываясь от телефона.

Я останавливаю себя от того, чтобы заглянуть в экран. Что он там делает?

— Лужи еще не высохли, — Хизер понимающе кивает. — Тебя на дороге обрызгали?

— Типо того. Я продлил, держи, — он отдает ей телефон, и Хизер взвизгивает от радости.

Продлил подписку, о которой она говорила? Их отношения крайне доверительные. Дочка Белфорда вот так просто отдает свой телефон в руки обычного парня, который работает в их доме? Они выглядят так, будто тайно встречаются. Или не очень тайно. Он ведь даже не спросил у нее пароль.

В кармане вибрирует уже мой телефон. Если я увижу неизвестный номер, то сброшу и забуду об этом. Майк, становись в очередь из людей, которые сегодня хотят свести меня с ума. Но мои глаза округляются.

— Дедушка? — я прикладываю телефон к уху.

Слышу его взволнованный голос и быстро спускаюсь со ступенек универа, забывая даже попрощаться.

— Какая еще краска? О чем ты говоришь? — я уже пересекаю мост.

ГЛАВА 13. ДЖЕННИФЕР

— Дедушка! — я влетаю в дом, спотыкаясь о порог.

Но мои руки, наконец, перестают трястись, когда я вижу его. Дедушка в тапочках, старой футболке и домашних штанах сидит за столом с Лойсом. Его старый друг все еще в полицейской форме, значит, при исполнении.

— Дженни, — дедушка подскакивает при виде меня. — Пойдем, покажу.

Мы выходим из дома, и он указывает на разбитое окно. Я хмурюсь, представляя детей, которые могли разбить стекло и просто убежать. Неприятно, конечно, но к чему паника и полиция? Но дедушка берет меня за руку и тащит к окну гостинной. Распростертое окно в пол, которое мне так полюбилось, стало для кого-то холстом. На стекле растекаются буквы, написанные красной краской. Вряд ли же кровью, по телефону он говорил что-то о краске и угрозах, но я ничего не поняла.

«Смотри под ноги, Гибсон. Или закончишь, как твоя мать»

Мои пальцы уже у губ и срывают с нее только заживший слой кожи. Я слизываю каплю крови и вспоминаю о том, что за моей спиной стоит дедушка. Он ждет моей реакции, нужно усмирить тихую истерику, которая уже вовсю колошматит меня изнутри. Сегодня ужасный день, как и предыдущий.

Я ведь в Олдберге.

— Поссорился с соседом, может быть? — вылетает из моего рта первое, что я успеваю сообразить.

— Издеваешься? Это угроза жизни, и она адресована тебе.

— Здесь не написано — Дженнифер! — Я поднимаю руку, указываю на надпись. — Ты тоже Гибсон.

Дедушка бьет меня по руке и выглядывает за мою спину, проверяя, не идет ли к нам Лойс.

— Моя мать умерла, когда мне было пять, — он раздраженно шикает на меня и наклоняется к моему лицу. — У нее была онкология. По-твоему, сам рак расписался на моем окне дешевой краской и метастазами? Гениально, Шерлок.

Я закатываю глаза.

— Ладно, ладно, я поняла. Это шутка.

— Самое время.

— Как ты сам себя терпишь?

Наши язвительные разборки прерывает возглас Лойса.

— Дженнифер! Мне нужно задать пару вопросов, подойди.

Он стоит в дверях, приглашая меня в дом. Я добропорядочно киваю, перебирая в голове весь день. Он будет спрашивать, где я была и что делала каждый чертов час. Например, не ссорилась ли я с кем-то.

— Продемонстрируй Маршаллу свои лучшие качества, — шепчет дедушка. — не юмор.

Господи! Я почти бегу к офицеру, потому что этот дед просто невыносим.

*****

— В Олдберге самые милые и гостеприимные люди, разве я могу кого-то подозревать? Наверное, детская проказа, — я пожимаю плечами и улыбаюсь.

Этот сраный допрос когда-нибудь закончится? Тем более никто не будет писать заявление, никто не будет искать незваных художников.

Лойс склоняет голову над отчетом.

— Знаешь, Дженнифер, у меня ведь тоже была дочка-подросток. Обычно из ваших слов правды с горошину, остальное — ложь.

Я продолжаю давить послушную улыбку. Дочка его терпеть не может, они много лет не общаются. Отличный пример родительского опыта, сэр.

Когда Лойс, наконец, уходит, дедушка требовательно складывает руки на груди. Я проваливаюсь в мягкое кресло. Он садится на диван напротив.

— Я не знаю! — агрессивно отвечаю на его немой вопрос.

— Давай, думай.

Я подбираю колени к подбородку. Кто бы мне не угрожал, он думает, что я живу у дедушки, а не в доме мамы. Или хотел напугать больше дедушку, чтобы он сегодня же собрал мои вещички и проводил на вокзал.

— Дженни. — Он ждет проявления моих дедуктивных способностей. Сомневаюсь, что мне есть, чем его порадовать.

— Николь не слишком рада была меня видеть, — размышляю я, трогая щеку, на которой она оставила след.

— Николь просто обижена на тебя. Она в один год потеряла тебя, твою маму и собственного отца. А к кому она была привязана сильнее, еще большой вопрос.

— Отца? Мистер Робинсон умер?

— Дункан умер через несколько дней после похорон Сандры, сердечный приступ, — констатирует дедушка. — А ты была ее единственной подругой, она не могла до тебя дозвониться. Потом Николь связалась с этой компанией байкеров, пару раз Анна стучалась ко мне в поисках Николь. Она перестала ночевать дома, пропадала Бог знает где. Начала водится с Джейсоном.

— Джейсон Купер? — я в ужасе выкатываю глаза.

— Как догадалась? — рычит дедушка.

Я вздыхаю, понимая, что он огрызается, потому что зол. А зол, потому что боится за меня. Николь очень изменилась. Раньше мы с ней боялись Купера. Байкер ростом не меньше ста восьмидесяти, вечно пьяный или обкуренный.

Меня обволакивает противное чувство собственной слабости. Моя мама умерла, мой мир разбился, и я эгоистично забыла, что тоже являюсь частью чьего-то мира. Подвела Николь.

Казалось, нужно отрезать от себя Олдберг и все, что меня с ним связывало. Но внутри меня образовалась дыра, прогнившая детскими страхами и повзрослевшим бессилием. И она разрасталась, пока не вернула меня. Домой. Я знала, что Олдберг будет угрожать мне, такова его природа. Но жить, закрывая глаза на несправедливость, намного противнее.

— Уже познакомилась с Белфордами? — строго спрашивает дедушка.

Я тут же отворачиваюсь, скрывая лицо. Он поймет все по единой эмоции.

— С чего ты взял? В Университете больше сотни людей!

Именно. Вероятность того, что я проведу первый день в окружении Белфордов, крайне низкая. Так какого хрена?

— Людей много, мир маленький. Кто из них взял тебя в оборот?

Дедушка закуривает прямо дома. В оборот? Я открываю окно. И надеюсь, что мой упрекающий взгляд на кое-кого подействует.

Взял в оборот. Я прокручиваю фразу дедушки несколько раз в голове.

— Я видела только Николь.

Тогда дедушка подходит ближе и обрушивает на меня злобный взгляд. Я ломаюсь. Делаю глубокий вдох, чтобы вывалить все разом.

— Хизер, дочка Ричарда, милая, но фальшивая.

— Сохраняет лицо своей семьи, уверен, она самая несчастная из них, — дополняет дедушка, начиная бродить взад-вперед. — Помню, они с Сабриной много общались в школе.

— Гилберт… — Я задумываюсь. Сложно подобрать слова, чтобы описать его. — не знаю. Он делает все, что хочет.

Поворачиваю голову на закатное солнце. Оно красным туманом рассеивается по комнате. Вторая половина дня ушла на бессмысленные вопросы Лойса.

— Он с тобой разговаривал?

Его убедительная просьба на пушечный выстрел не подходить к башне считается? Дедушка не отрывает взгляда от моего лица, считывая те слова, которые я в себя впитала из гордости. Например, что мне страшно. До смерти страшно.

— Нет, — я вру и решаю тут же отвлечь его внимание. — С ними еще есть Тайлер, но он не из Белфордов, так что неважно.

Брови дедушки хмурятся в отражении окна. Так, лучше было поговорить про Гилберта.

— Далтон?

— Я не знаю, какая разница?

Я закапываюсь во лжи. Глаза дедушки превращаются в узкие щелочки. Наши гляделки сквозь отражение в стекле затягиваются.

— Что? — я проиграла.

— Тайлер Далтон служит Белфордам, это их цепной пес. И я клянусь, он продал душу дьяволу еще при рождении.

— Ох, ты знаешь о нем так много, но решил уточнить фамилию? — язвительно отвечаю я на его осведомленность.

Он тушит сигарету о керамическую пепельницу.

— Решил посмотреть на твою реакцию.

— Отлично. Я не хочу слышать твои выводы.

— Он зацепил тебя. Чем?

— Я сказала, что ваши выводы, сэр, меня не интересуют.

— На самом деле, никто и ничего о нем не знает. С ним точно не связывайся, его жизнь принадлежит Белфордам.

— Что за бред? Ты нагнетаешь.

Дедушка смотрит на меня так же, как в детстве, когда ему приходилось объяснять мне, почему нельзя просто взять и улететь на луну.

— Дженни, ты в Олдберге, — его напоминание звучит колко, я закрываю глаза. — Ходит слух, что у семьи Далтонов долги перед Белфордами. Долги, за которые никогда не расплатиться.

Я мотаю головой.

— И? Они продали своего сына?

— Пацан носится с отпрысками Белфорда, такой юный, а Ричард уже допускает его до своих дел. — Дедушка прочесывает рукой седые волосы. — Что-то в этом Тайлере нечисто.

— Намекаешь, что дело не в долгах?

Допускает до своих дел. Значит, Тайлер о многом в курсе, предполагаю, что его знания не ограничиваются счетами лесопереработки Белфорда.

— Даже не думай, — рука дедушки обхватывает мой подбородок и заставляет повернуться на него.

— Он знает, что случилось с мамой!

— Возможно. А может, он и исполнял приказ.

Меня словно бьет током. Вот об этом я не думала. Белфорду необязательно пачкать руки, у него есть Тайлер. Или последним, кто нанес удар, мог быть Гилберт с его-то хладнокровием, а мама не устояла на краю. Или в порыве эмоционального скандала, причину которого я даже не могу предположить, Хизер неаккуратно толкнула ее. У меня даже нет понимания, кто из них находился в башне в те часы.

— Хизер пригласила меня на ежегодный банкет, — мои глаза прилипают к полу.

Дедушка молчит. Он не собирается меня отговаривать?

— Твоя мать сбросилась с их башни, а они зовут тебя на праздник. Не удивлюсь, если они сделали между собой ставки, кто первый завоюет твое доверие. Смотрю, Тайлер пока лидирует.

Он просто уходит на кухню. Я остаюсь наедине с пустым окном и буквами, призывающим меня бежать из Олдберга. Лучше бы просто запретил идти. Я ругаюсь под нос и выхожу в прихожую.

— Том звонил, — выглядывает дедушка с кухни. — Он думает, что ты у меня осталась. Просил трубку передать тебе, я сказал, что ты в университете. Ты скажи ему, что живешь в доме матери.

Дедушка так просто об этом говорит. А я представляю скандал, который отец снова закатит. Осталась в Олдберге, еще и не у дедушки, а в ее доме. Одна.

— Скажу, — снова ложь.

Я выхожу.

Меня обдувает прохладный ветер, смахивая последнее тепло дома и объятий дедушки. Челси прыгает на меня, я чешу ее за ухом. Мои глаза слезятся. От ветра. Больше ведь нет причин.

Я решаю пройти по прямой, через старую площадку. Пока я добираюсь до нее, Олдберг затягивается темнотой.

До дома еще полпути. Но меня останавливают звуки ударов мяча.

ГЛАВА 14. ТАЙЛЕР

Я сбрасываю с себя рюкзак и одежду Бена, в которой носился весь день. Надеваю широкие джинсы и свободную футболку — как же хорошо оказаться в своем, предвкушая самую приятную часть дня. Подхватываю старый мяч.

Тихо выхожу через кухню. Но свет вдруг озаряет все пространство — я зажмуриваюсь. И с закрытыми глазами поворачиваю голову в сторону определенного угла кухни, зная, что увижу там маму.

— Тебе опять надо идти куда-то ночью? — ее голос пронзительно тихий.

Я поднимаю оранжевый мяч выше, хотя она не могла его не заметить.

— Просто иду расслабиться: голова кипит.

Встречаться с укоризненным взглядом матери — одна из пыток, которую кто-то придумал, а все используют ее по сей день. Я отвожу взгляд.

— Когда Гил и Хизер зайдут?

Что в детстве, что сейчас, ничего не меняется. Я чувствую, что мама чем-то разочарована. И Гил с Хиз здесь ни при чем — что-то касается конкретно меня. Но сначала я должен ответить на другие вопросы, подыграть.

— У них все в порядке? — Она прокручивает колеса в мою сторону, преграждая путь к выходу.

Я выставляю ногу, упираясь в подстопник ее инвалидного кресла. Наклоняюсь к лицу мамы и прищуриваюсь.

— Они зайдут на следующей неделе, ты же знаешь. Что случилось?

Но вместо ответа она достает шелестящий блистер с таблетками.

Ненавижу врать только двум людям. Маме и Гилу. Эта пытка занимает второе место в топе самых истязающих вещей.

— Ты мне скажи, что случилось, — требует она, бросая в меня пачку.

Черт. Я поднимаю таблетки с пола.

— У тебя обезбол закончился, я и не заметил, схожу завтра в аптеку.

Не успев подняться, я слышу скрежетание и пыхтение. Мама пытается встать.

— Если не скажешь мне, что случилось, тебе понадобится больше болеутоляющего.

Я пытаюсь подавить улыбку. Надо же быть такой настырной. Поддерживаю ее за локти. Но спустя мгновение она сдается и садится обратно.

— У меня плечо болит, — говорю я правду.

После признания всегда есть следующая секунда, наполненная сомнениями, а стоило ли вообще говорить? Будто у мамы мало поводов для переживаний. Она недоверчиво оглядывает меня.

— Ричард ничего тебе не сделал?

— Нет.

Главное — смотреть спокойно и прямо, будто он и правда мне ничего не сделал. Было бы проще перечислить, чего он мне не сделал. Но эта травма действительно не его заслуга. Разве что косвенно.

*****

Мама велела сходить к врачу, чего я еще ожидал? Обратиться в ту же центральную больницу, где она проходит лечение, или к Элис, что еще проще, по ее мнению. Но что-то у меня нет желания проводить еще больше времени среди белых стен. А Лис вообще сумасшедшая. Ей самое место в психушке, хотя она уютно устроилась у ноги Белфорда.

Каждый раз, когда мяч ударяется потертыми черными полосами об асфальт, его тень растягивается. Но тут же исчезает, стоит ему взлететь на воздух. Я забрасываю его в корзину, от которой остались одни ошметки.

Несмотря на изношенность некоторых вещей, например, этой спортплощадки, они мне нравятся. Мне нравятся вещи с историей даже больше, чем новые, стерильные, без опыта.

Становится невыносимо жарко, и я снимаю футболку. Чувствую, этот сезон последний. С таким подходом мне придется забросить баскетбол, но до этого года я старался не думать об этом. Нужно выбирать: либо я работаю на Белфорда, а моя работа заключается не в том, чтобы кофе ему приносить, либо спорт.

Вообще-то, тут нет выбора.

Пока я работаю на него, во мне высыхают, словно омертвевшая кожа, и отваливаются частички всего, что я люблю. Как только они начинают мешать работе. Например, для спортсмена тело — храм. Нужно заботиться о нем, избегать травм, уж точно не курить.

Но в Олдберге нет храмов. Только та лесная дыра, где даже фрески отсырели. Здесь люди перестали искать бога.

Пускай и мое тело будет со своей историей и опытом. Как у Гила? Нет, как у Гила я бы точно не хотел.

Я веду мяч до точки. Бросок. Он пролетает сквозь корзину, сердце пропускает удар в такт от ощущения присутствия.

Кто-то наблюдает. Его тень замерла у площадки.

Я оборачиваюсь и бросаю мяч в его сторону. Женские руки из тени ловят мяч. Неплохая реакция.

— Сюда приходят, чтобы играть, — я даже улыбаюсь, требуя жестом мяч обратно.

Она выходит из полумрака.

Дженнифер.

Я медленно киваю головой. Судьба-злодейка — сама ведет тебя ко мне. Или ты следила за мной?

Ее темно-коричневые волосы спускаются неровными волнами до локтей, когда она запускает в меня мяч. Карие глаза вспыхивают азартом. Мяч влетает в меня, слегка сбив дыхание. А она сильная. Мне нравится.

— Это ты, Дженнифер, — я отворачиваюсь. — Иди домой, поздно уже.

— Я здесь живу, а ты — нет, — четко произносит она, словно стреляет мне в спину.

Мои губы дергаются в ухмылке. Характер будешь показывать?

— Ты не знаешь, где я живу.

Гибсон, ты в жизни в таких районах не бывала. Шафалд тебе не по зубам.

— И что ты здесь делаешь? — продолжает она.

Не видишь? Я не отвечаю, закидываю мяч в кольцо.

— Башня далеко отсюда, — добавляет Дженнифер.

Так она хочет знать, где я живу. Забавно. Гибсон в городе всего ничего, а уже разнюхивает вместо того, чтобы сидеть тихо.

— Башня — не мой дом.

Я оборачиваюсь снова, девушка резко поднимает взгляд с моей спины на лицо. Ее глаза кажутся невинными, но они не успели вовремя оторваться от моего тела.

Один — ноль, Гибсон.

— Выглядишь слишком, — она задумывается, — самодостаточным, чтобы подтирать задницы Белфордских отпрысков.

Я, вообще-то, собирался ей мяч передать. Но застыл с протянутой рукой.

Чего она только что сказала?

Дженнифер сама забирает мяч, делает замах. Но не попадает. Она же правша? И ногу опорную неудобно поставила. Я отбираю у нее мяч, и в тот миг, пока мои руки еще подняты, она исчезает из-под меня. Нет, не отбегает, она уворачивается. Моргнуть не успел, очень быстрая.

Пространство натягивается нашими молчаливыми взаимными взглядами. Только ветер поднимает кончики ее волос. Я опускаю руки.

Такая смелая, а испугалась, когда подошел слишком близко.

— Тебя били, что ли?

Мой вопрос зависает в воздухе. Она откусывает корку губы, и та начинает кровоточить. Тебя выдали инстинкты, Гибсон. Любопытно, кто же это был.

Я рассматриваю ее худое, но напряженное тело сквозь ту же самую розовую рубашку, в которой она была в университете. Она все еще не была дома. Точно, здесь же дом Гарольда, отца Сабрины и Кассандры. Значит, ей он является дедом. Она была у него.

Я подхожу ближе, и Дженнифер стоит на месте. Теперь она пытается показать силу, снова. Я буду мягче, Гибсон. У меня и в мыслях не было пугать тебя. Пока что. Я переоценил твою смелость.

Трогаю ее за плечо, разворачивая к кольцу. Отдаю мяч.

— Целься вон в тот угол, — указываю на красную рамку.

Дженнифер попадает точно в угол, и мяч со свистом пролетает сквозь корзину. Быстро учится.

— Попала! — она вскрикивает, как радостный ребенок, и резко поворачивается ко мне.

Мы чуть не сталкиваемся носами.

— Я попала, — повторяет Дженнифер спокойнее.

— Я вижу.

Девушка отворачивается и идет подбирать мяч.

— Давно ты работаешь на Белфордов?

Внезапный вопрос, я был не готов. Она снова забрасывает мяч в кольцо. Умничка.

— Ищешь работу? — с усмешкой произношу я. — Не лучший вариант.

— Мало платят? — она повторяет выученный трюк. — Или тебе приходится выполнять грязную работу?

Не думает наперед. Или это снова напускная дерзость.

Я обхожу ее, выбивая мяч из рук. Попробуй забрать, Гибсон.

— Ты приехала выяснять, что случилось с твоей мамой в ту ночь?

Дженнифер выкатывает глаза, но остается в игре. Пытается отобрать мяч, я обкручиваю ее.

Молчит. Слышу только ее сбившееся дыхание.

— Что такое? — Я улыбаюсь. — Тебе можно задавать вопросы, а мне нет?

Она останавливается. Смотрит на меня прямым, враждебным взглядом. Ничего себе, какая грозная.

— Почему-то мне кажется, что ты можешь ответить честно, Тайлер. — Руки покрываются гусиной кожей от того, как она произносит мое имя. Так необычно. — Ты был в башне в тот день?

Я киваю.

— Что еще спросишь? Не я ли ее убил?

А она бы спросила. Дженнифер подходит вплотную.

— Ты что-то видел.

Словно удар. И силы ему придают ее честные глаза. Это ведь даже не вопрос. Я замираю на месте. Сказать «нет» должно быть очень просто.

Сегодня у меня не ладится с ложью.

Почему я до сих пор ношу с собой то, из-за чего мог бы и жизни лишиться? Почему сейчас моя рука тянется к карману? В нагрудном кармане или кармане штанов лежит бесполезная, никому не нужная вещица. Ее цена так высоко мне далась. И сейчас, когда я стою прямо перед ее дочерью, в голове проносится идиотическая идея.

Что она сделает, если я отдам это ей? Насколько оправдаются мои выводы о ее интеллекте? Дженнифер Гибсон кажется не глупой, но и рассудительной ее не назовешь. Вдруг она сразу попрется в полицию? Но если рискнуть, вдруг она доберется до правды раньше меня?

Дать немного свободы.

Главное — контролировать ее. Каждый шаг.

— Я не видел. — Она реагирует с подозрением. — Я ничего не видел. Зато я кое-что нашел в ту ночь, — я достаю из кармана браслет. — На том балконе.

— После? — ее голос трепещет надеждой.

Я киваю. Дженнифер перебирает в моих руках черные бусины, но забирать браслет не спешит.

— У твоей мамы не было такого?

Очевидно, не было. Дженнифер крутит мою находку, вглядываясь в гладкие шарики.

— Думаешь, это принадлежит тому, кто ее столкнул. — Она поднимает на меня темные глаза. — Почему? Почему отдаешь мне?

Она даже не представляет, насколько мне сильнее нужно знать, что произошло в ту ночь. Мне нужно имя убийцы. Настоящего убийцы.

— Я вырос с этими людьми и хочу знать, кто из них способен убить и ради чего, — я отвечаю с уверенностью. — А еще мы с тобой не враги.

Не совсем правда, не совсем ложь. Не враги, но только Ричард обратит на Дженнифер внимание, я должен буду сделать все, чтобы она исчезла и никогда больше не задавала вопросов. Нужно действовать аккуратно. Гил убил бы меня, если бы увидел, что я делаю. Но мне тоже есть ради кого рисковать.

— Чем ты готова пожертвовать, чтобы всего лишь узнать правду? Кассандру этим не вернешь, — я договариваю с ухмылкой.

Даже если сегодня она уверена, что готова отдать что угодно, в будущем ставки вырастут. А если придется пожертвовать жизнью? Но одной жизни может не хватить. Правда потребует душу. Ты готова пожертвовать человечностью, Дженнифер?

— А ты знаешь, о чем говоришь. — Она надевает на руку браслет, и я замираю, глядя на ее запястье. Браслет потенциального убийцы ее матери на ее руке. Может, в ней не так уж и много человечности. — Ты ведь уже давно пожертвовал и собой, и гордостью, а правды так и не нашел.

Воздух заканчивается в эту секунду. Нет, она явно угроза для Белфорда. Нестабильная, сложно предугадать, что сделает или скажет в следующее мгновение. Дженнифер Гибсон. Я не хочу ее, как симпатичную девушку, как неплохие формы под ее розовой рубашкой. Она разбита внутри, и я уже жажду порезаться обо все ее осколки.

Я вижу это в ее глазах. Влечение к саморазрушению.

Ты ведь тоже это чувствуешь, Гибсон?

ГЛАВА 15. ТАЙЛЕР

1 год назад

В нос ударяет запах блинчиков. Я поднимаюсь с кровати слишком резко и хватаюсь за плечо. Сжимаю зубы от пронизывающей боли. Сраный Бенни, мы могли бы закончить дело чинно и благородно. Надо же обязательно распускать руки. Сколько бы ни просил его оценивать обстановку. Идиоту ясно, что если их пятеро, а нас двое, то шансы на счастливый исход невелики. Мне не было жаль выродка, который организовал перепродажу неучтенки древесины. Когда он швырнул меня об стену за якобы беспочвенные обвинения, мне не было его жаль. Когда я сломал ему руку, мне не было жаль. И только, когда я увидел фотографию его дочери на портале города, которой требуется круглая сумма на лечение, мне стало жаль. Бен сказал, чтобы я не заморачивался, не искал чужих мотивов, а просто выполнял свою работу и лучше бы сходил к врачу с травмой, которую получил из-за драки.

Набираю воздуха и бреду к двери, по пути восстанавливая контроль. Ладно уж, мы выжили тогда — а это уже успех. Пару раз кручу плечом и открываю дверь. На кухне стоит аромат блинов, масла и варенья.

— Зачем ты встала? — я хотел бы, чтобы мой голос прозвучал более ласково.

Мама оборачивается. На настенном календаре ярко обведено число — двадцать четвертое февраля. Она даже надела голубое платье, похожа на Дюймовочку. Ее руки держат противень с запеченными яблоками, но они трясутся так сильно, что одно яблоко падает и расплескивается по полу. На ее лице на секунду появляется отчаяние, которое я видел в тот день, когда она впервые села в инвалидное кресло. Но мама тут же меняет это выражение на отважную улыбку.

— Я уберу, — опережаю ее и бросаю тряпку на пол.

— Я все могу сама, Тайлер!

Я подавляю искушение улыбнуться. Ей так хочется доказать, что она полноценный способный человек, хоть я и не считаю иначе.

— Прекрати, хорошо? Ты мне постоянно запрещаешь себе помогать, я делал это и до того, как, — я замолкаю. Идиот.

— Я еще бегать буду! — она стучит костылем по столешнице.

Я знаю.

Она сильная.

— Дырку протрешь, садись за стол, — возмущается мама.

Я вглядываюсь в облупленный пол, его и правда можно протереть насквозь. Поднимаю глаза к потолку, в углах кухни давно скопилась копоть, ее украшают материки отвалившейся штукатурки. Меня сжигает изнутри, когда я вижу маму здесь. Эта крохотная женщина, смелая и закаленная жизнью, в душе еще совсем девочка. Ей хочется устроить праздник, хочется, чтобы я улыбался, и я буду.

Я сажусь за стол. На белоснежной скатерти расставлены тарелки с блинами, две банки с малиновым и, кажется, смородиновым вареньем. На другой стороне стола маму неизменно ждет пирамидка из пачек таблеток. Я выглядываю в коридор, куда она только что ушла. И тянусь к пачке с обезболивающим, блистер громко хрустит, когда я выдавливаю две штуки. Раздаются шаги мамы, приходится глотать горошины без воды, чтобы она ничего не заподозрила. Мне нужно продержаться этот сезон. Один сезон.

— Дорогой Тайлер! — она радостно начинает поздравление.

Кровь приливает к моему лицу, и я раскрываю глаза так широко, как только могу. Мама держит в руках коробку с логотипом Джордан.

— Я надеюсь, ты просто подаришь мне коробку и внутри ничего нет, — я машу головой.

Она приоткрывает крышку. Боже правый, это они. С закругленным носком, плоской резиновой подошвой и стелькой с логотипом. Я знаю, что мои глаза предательски искрятся. Возьми себя в руки. Где моя совесть?

— С днем рождения!

Я смотрю в единственные мелкие морщинки вокруг маминых глаз. Она даже уложила свои волосы цвета пшеничных полей, закрепила их золотой заколкой, которую ей дарил он. Как она может носить ее, вместо того чтобы ненавидеть его всем сердцем? О чем это я, как она может кого-то ненавидеть?

— Откуда? — я пожимаю плечами. — Ты заложила свои серьги? Моя зарплата в прошлом месяце составила… — Она не дает мне закончить, прислоняя ладонь к моим губам.

— Тайлер, это от меня… — она выдерживает загадочную паузу. — И от Гила, и Хизер.

Вот как. Я выдыхаю.

— Это бюджет Белфорда, у них нет своих собственных денег.

Это ее укололо, я знаю. И ответ последует незамедлительно.

— Весь этот город — это бюджет Белфорда. Мы живем на его же деньги.

Вот, пожалуйста.

Очень непрозрачный намек на то, что наша жизнь зависит от его настроения и моей услужливости, принят. Я не хочу огорчать ее еще больше.

— Надевай!

Я беру коробку, ее тяжесть протыкает мое плечо, стремительно парализуя меня. Прилагаю все усилия, чтобы ни один нерв на моем лице не дернулся. Боль растекается по руке и стихает.

******

Только в этих стенах, глядя Ричарду в глаза, мне не нужно притворяться, что я люблю этот день. Ведь он его тоже терпеть не может.

Свет в комнате приглушен. С портретов на стенах на меня презрительно смотрят предки Белфордов. Любопытно, почему в этом доме нигде не висит Эрик Даниэль Белфорд, отец Ричарда? Сквозь высокие окна, наполовину закрытые тяжелыми черными гардинами, можно насладится вечерним видом на Олдберг. Его маленькие домики, выстроенные в рядки, уступают место массивной часовой башне и дыму, идущему с лесоперерабатывающего комплекса Белфордов. Вся жизнь Олдберга крутится вокруг лесопереработки.

— Если планируешь тупо стоять, постой в другом месте, — иронично ворчит Гилберт. — Не над моей душой.

Он откладывает на стол ноутбук со своих колен и вытягивает ноги. Хлопает по дивану рядом с собой.

— Ты из-за тренировок такой? Слишком высокая нагрузка?

Гил, сидя, дотягивает до моего плеча и тыкает в него, я сжимаю зубы. Конечно, он заметил. Это же Гил.

— Это из-за самого ужасного дня в году! — насмешливо восклицает Хизер, заглядывая в комнату. — С днем рождения, милый.

Она подходит, целует меня в щеку и обнимает. От нее пахнет цветами, по-моему, Ивви иногда тоже так пахнет. Наверное, ворует у Хиз духи с туалетного столика.

— Сделай лицо попроще, когда придет отец, ладно? — искренне просит Гил. — Не ты один сегодня не в духе.

Как будто он бывает в духе. Я перевожу взгляд на Гила, и он корчится от того, как я пытаюсь изобразить радость.

— Представь, что тебе за это платят, — он сдерживает смех.

— Мне и так за это платят.

— Представь, что тебе платят дохрена больше, Тайлер.

Ладно, говнюк. Меня пробивает на улыбку.

— Не могу не спросить. — Хиз падает на диван и закидывает ноги на столик, Гил только успевает убрать свой ноут. — Сколько часов ты бы провел с нами после того, как получил бы немыслимую сумму денег, на которую мог бы просто исчезнуть навсегда?

— Часов? — Я толкаю ее под колени, чтобы она убрала ноги.

Дверь вновь открывается, из нее просачивается голова Ивви.

— С днем рождения, Тайлер! — она подбегает, протягивая мне букет сирени.

Я обнимаю Ивви, пока ее ноги не отрываются от пола.

— Спасибо, маленькая принцесса!

Все как вы хотели. Теперь на моем лице настоящая улыбка. Ив — просто ангел в этой большой и такой дружной семье. Она тихонько проходит к Хиз и Гилу и аккуратно садится в кресло, приподнимая подол домашнего белого платья.

— Ванесса сказала мне по-секрету, что дядя приготовил для тебя особенный подарок, — Ивви искрится от предвкушения.

По позвоночнику пробегает холод. «Особенный» подарок от мистера Белфорда. Это звучит очень, очень плохо.

Наконец, двери распахиваются настежь. Это мог бы быть и Эрни. Но я точно знаю, кто это. Каждый шаг тяжелый, но устойчивый. Это не увалень Эрни.

— Добрый вечер, папа, — первой здоровается Хизер.

— Добро пожаловать, дядя, мы уже заварили чай, — торопливо отчитывается Ивви.

— А я думал, мы будем пить вино, говорят, сегодня какой-то праздник, — бестактный тон Гила заставляет меня улыбнуться даже в присутствии Ричарда.

Ричард молча смотрит на детей и кивает. Затем медленно переводит тяжелый взгляд на меня. Снимает пиджак и бросает его на диван, оставаясь в обычной голубой рубашке, которая контрастирует с его смуглой кожей.

— Пойдем, — отдает мне приказ.

И я следую за ним.

Это одна из его удивительных черт, он не боится поворачиваться ко мне спиной. Мы пересекаем хол с шахматными полами, нам кивает Ванесса. Поднимаемся дальше по широкой лестнице, уложенной мягким ковром. Она расправляет свои крылья в обе стороны, но Ричард направляется вправо. Почему туда? Я думал, мы идем в его кабинет.

Живот начинает связывать нервным узлом, сердце стучит громче, зарождая тихую панику. Да и плечо начинает ныть. Очень вовремя. Впереди уже виднеется балкон. Какого черта нам идти на балкон?

*****

Ожидание.

Вот что раздражает и пугает меня больше всего. Я не боюсь смотреть ему прямо в глаза. Когда Ричард обернется, он не увидит моего замешательства. Но я перебираю все трагичные исходы, в каждом из которых он скидывает меня с этого балкона. Если есть загробная жизнь, я не хочу торчать неупокоенной душой у фонтана вместе с Кассандрой Гибсон. Каюсь, я был грешен, но обрекать на подобное испытание должны отъявленных гнид.

Вообще-то, балкон — достаточно изысканное, красивое место, как и любое в башне. С каменного балкона открывается вид на реку. Сейчас она вся во льду, летом выглядит поприятнее. Весь балкон усажен пролесками и крокусами, за ними ухаживает Ивви, она говорила, что эти синие и белые цветочки выживут даже зимой на балконе. Не знаю, как они здесь выживают, но мне жутко холодно.

Я стою в одной рубашке и брюках. Мистер Белфорд продолжает стоять спиной ко мне.

— Тайлер, знаешь, что означает твое имя?

Вот именно чего-то такого я и ожидал. Вопрос в стиле Ричарда. Он продолжает.

— Так называли кровельщиков и каменщиков, кто укладывал черепицу. Это низшее сословие, которое работало на знатных людей.

Готов поспорить, он знает, что я закатываю глаза. Сколько пафоса.

— Значит, мои родители знали при рождении о моем предназначении. Иначе как объяснить такое совпадение? — мой сарказм неуместен. Хотя я сам рядом с Ричардом неуместен.

Он пропускает мой комментарий, хотя внутри на секунду все сжимается от того, что я хожу по грани. Ненавижу обсуждение факта моего рождения, имени и родителей. Но он смакует.

— Общество работает хорошо тогда, когда каждый знает свое место, Тайлер, — нарочито делает акцент на моем имени. — собака, которая служит своему хозяину, должна грызть любого, кто угрожает ее хозяину.

Кто собака, а кто хозяин мне объяснять не нужно. Но кто отвечает за угрозу? Я перебираю ненормальные догадки его претензий. В мой сраный день рождения каждый год происходит это дерьмо. Мы будто подводим итоги моей работы. Его метод поздравлений мне не нравится.

— Если в нашем доме произошло убийство, а тот, кто должен верой и правдой служить мне, относит ничего не значащую находку в полицию, должен ли я наказать такую собаку?

Мое сердце падает.

Находку. Он говорит о браслете. Этой темы для обсуждения я не ожидал, потому что у меня еще оставалась надежда на полицию. До вчерашнего дня я сомневался, нести ли ее в участок. Но, проходя мимо дома Гибсон, решил. Я решил сделать что-то правильное в своей жизни, и отнес найденный еще летом браслет. Они ведь вели расследование… должны были вести. А сегодня Ричард уже знает о моем предательстве. Шансы, что я все-таки буду куковать призраком вместе с Кассандрой, увеличиваются с каждой секундой. Если под этим балконом найдут уже второе тело, это можно считать семейной традицией?

— Ты говоришь, что находка ничего не значит, — я использую последний шанс.

— Она не имеет смысла для расследования, потому что браслет принадлежит этой учительнице. Но для тебя это очень значимая вещь, поверь мне.

Я беру панику под контроль. Власть над эмоциями — это все, что у меня есть. Он ведь сам меня этому научил.

— Я лишь хочу знать, что произошло, и поступаю по совести.

Ричард прыскает смехом. Его плечи содрогаются.

— У тебя нет совести или чести, Тайлер, ты не несешь моральной ответственности. Ты просто слепо идешь за мной, шаг в шаг. В этом ты поклялся. Ты не ставишь подножки, как истеричная девчонка, из-за смерти незнакомой женщины.

Я держу руки за спиной. Локти жжет от мороза. Наконец, Ричард оборачивается. Мы смотрим друг на друга. Он хотел бы, чтобы я опустил глаза в пол, но он знает, что я никогда не отвожу от него взгляда. В отличие от него, я спиной не поворачиваюсь. Не допускаю потери контроля.

— Ты должен был защищать не ее, а другую женщину. Что, если я сдам ее?

— Она этого не делала.

Я отрезаю его бред. Не могу больше это слушать. Почему она берет на себя ответственность за смерть Гибсон, я не понимаю. Сколько раз я пытался добиться внятного ответа, а потом просто забил. Это бесполезно: она защищает кого-то.

Когда я вбежал на балкон, она была там. И больше никого. Я посмотрел вниз, впервые миссис Гибсон казалась беззащитной.

Это я. Я убила ее, Тайлер.

Я даже представить этого не могу. Она взяла на себя чью-то вину.

— Ладно, — выдыхает Ричард. — Давай о хорошем. Я слышал, Дебра уже начала ходить на костылях.

Хочу вырвать себе уши, когда он произносит имя мамы. Из его уст оно звучит вызывающе и цинично. Но он ее свет и надежда. Я служу Белфорду, он ставит маму на ноги.

— Пусть запасается силами и терпением, они понадобятся ей для реабилитации.

— Мы возлагаем большие надежды на операцию, — и пусть он слышит в моих словах благодарность.

— Операцию? О, Тайлер, операция отменена. — сообщает Ричард, едва сдерживая улыбку. — Знаешь, вчера ко мне зашел детектив и принес эту побрякушку, — он трясет браслетом перед моим лицом. — И мне почему-то сразу захотелось позвонить в центральную больницу и отменить операцию Дебры. Странное совпадение, правда?

Операция была назначена на следующую неделю. Уже через неделю моя мама смогла бы ходить. Через семь гребаных дней она бы попробовала встать на ноги, почувствовать землю. Зарыться пальцами в снег, как она об этом мечтала всю зиму. Чувствую, как губы немеют то ли от холода, то ли от странного ощущения. Появляется какая-то отстраненность от реальности. Лучше бы он сбросил меня за предательство.

— В твоей жизни нет места для совести, Тайлер. Есть только действия и их последствия.

Он протягивает мне браслет. Я беру его без лишних возмущений.

Нельзя, нельзя никогда заключать сделок с дьяволом. Я бы хотел выйти на площадь и прокричать об этом, чтобы больше ни один человек не пошел у него на поводу. Хотя разве люди не знают об этом, разве я не знал об этом, когда пришел к нему.

— Когда ты докажешь мне свою верность, я назначу дату.

Он не знает сострадания. Даже к ней. Тем более к ней.

— С днем рождения, Тайлер.

Ричард берет синюю коробку с золотой ленточкой с края балкона, открывает крышку и выдирает у меня из рук браслет. Надменно складывает его на бархатную подушечку, закрывает коробку и протягивает мне. Загадка, которую мне никогда не разгадать — откуда сраный Белфорд берет эти гениальные идеи для садизма? На его месте я бы вел список издевательств для каждого.

Он уходит, оставляя меня с насмешкой над моим выбором. Отнести браслет в полицию вместо здоровья матери. Вот что я выбрал. Я поднимаю браслет со дна коробки. Подхожу к каменным прутьям балкона, хочу выбросить его в реку. Замахиваюсь.

Но вспоминаю озеро крови вокруг ее тела. Я стоял прямо на этом месте и смотрел вниз. Мне не должно быть ее жаль, она относилась к нам всем, как к дерьму. Но мне жаль.

Моя рука медленно опускается. В памяти всплывает придурок с завода с его дочерью и онкосборами на портале. Оказывается, больнее признаться, что мне их жаль, чем потерять человечность. Олдберг не прощает сострадание. Мама, конечно, сделает вид, что не расстроилась, когда я скажу об отмене операции. Но она поймет, что я сделал то, что не понравилось Ричарду.

Прости, мам.

Прости, я просто не смог.

Кассандра Гибсон с ее отвратительным характером не стоила ни одного шага, которого ты еще долго не сможешь сделать. Но я не смог. Потому что она была живой, а в один день стала раздавленной, как гребаное печеное яблоко. Забрызгала стены башни — последний грязный отпечаток, который она только могла оставить на Белфордах.

Я складываю чертов браслет в нагрудный карман, теперь он лежит прямо у моего сердца. Он меня уничтожил, а я его — не смог.

Может, однажды я вручу его кому-то еще, если почувствую. Почувствую, что должен.

ГЛАВА 16. ДЖЕННИФЕР

Я прислоняюсь лбом к могильной плите. Скоро меня с головой затянет учебный процесс, и я клянусь, буду реже приходить, мам. На моем лице появляется улыбка. Прохладный ветер обдувает ноги, в этих едва заметных прикосновениях я нахожу ее. Это мама, и она говорит мне уходить.

Если Тайлер сказал правду, он отнес браслет в полицию. И меньше, чем за сутки улика оказалась в руках Белфорда. Если все было именно так, то не бесполезно ли с ними бороться?

Я встаю и оттягиваю тугую юбку-карандаш, которая мне так непривычна. Мама оценила бы мой студенческий образ.

Мне поверить ему, мам? Или дедушка прав, и они играют со мной. И даже сразу после его предупреждений я не смогла пройти мимо площадки.

*****

Я заглядываю в аудиторию, полную таких же первокурсников. Прохожу между партами, на которых стоят стаканчики с кофе и колой, без зазрения совести принесенные студентами. Они пришли не для лекции, а чтобы весело провести время. Хочу быть одной из них.

Издалека вижу Хизер, которая подмигивает мне, тыча на стул рядом с ней. Вариантов нет. Если Белфорды подпускают меня ближе, чтобы вызвать доверие и опровергнуть все стереотипы, которые только о них известны Олдбергу, я буду нагло этим пользоваться.

— Первый учебный, — смеется она. — доброе утро, милая.

— Привет, Хизер.

Я сажусь рядом с ней, и меня обволакивает дорогими духами, которые, кажется, не стоит наносить в таком количестве. Хизер достает розовую ручку и изящный блокнотик.

— Где ты купила такую красивую тетрадь? — я искренне удивляюсь, рассматривая художественное творение на ее лицевой стороне. Обложка покрыта красками так естественно, будто она действительно поросла мхом и сухой травой, а над ней раскатилось звездное небо.

— Это был простой блокнот, его изрисовала Ивви, моя двоюродная сестра.

— У тебя есть и брат, и сестра?

Хизер поворачивается ко мне всем телом, изображая недоумение. И начинает громко смеяться.

— Какая ты милая! Гилберт — мой родной брат. А Иввет и Эрни — это мои двоюродные.

Я набираю побольше воздуха и улыбаюсь в ответ.

— Дети Вильяма и Аделаиды. — Хизер продолжает объяснять. Она переворачивает свою тетрадь и рисует на последней странице семейное дерево. Соединяет Вильяма и Ричарда. — Они братья, понимаешь?

Я молча слежу за тем, как она водит ручкой по блокноту. Выписывает под именем Ричарда — Хизер и Гилберт. А под Вильямом — Эрнесто и Иввет.

И если Вильям имеет полноценную семью из жены и детей, то напротив Ричарда образуется пустота.

— А ваша мама? — опрометчиво спрашиваю я, и Хизер сдавливает ручку, но улыбается.

Мужчина лет пятидесяти входит в аудиторию, надевает очки и начинает монотонный рассказ о том, что его предмет — это основа журналистики, а значит, самый важный. Допускаю, что примерно то же самое мы услышим на каждой паре.

Наступает большой перерыв, и студенты заполоняют университетскую столовую до краев. Я выбираю между ореховыми кольцами и запеканками, уложенными идеально в ряд на прилавке. Беру песочное кольцо, усыпанное миндалем, и стаканчик кофе. Столы, за которыми должно сидеть человек пять, вмещают до десятка друзей. Ни одного свободного места. Я плетусь к подоконнику, прекрасное место для таких отбросов, как я. Закидываю рюкзак и достаю тетрадь. Пишу имена двух братьев, Ричард и Вильям Белфорды. Оставляю место для матери Хизер и Гилберта.

— Ты же первокурсница?

Я переворачиваю блокнот. Передо мной, чуть нагнувшись, стоит красивая черноволосая девушка азиатской внешности. Ее белоснежная кожа и холодные глаза придают строгости, но она улыбается, поправляя длинный хвост. Я зачарованно разглядываю ее черты лица.

— Да, с журналистики.

— Неважно с какого факультета, — девушка протягивает мне листовки, — вступай в какой-нибудь клуб.

Листовка изображает чересчур радостных студентов на фоне теннисного корта. Список клубов раскатился на целую страницу: баскетбольный клуб «Гловер», клуб драматургии, клуб фотографии, университетский хор, танцевальный клуб «Белли» и многие другие. Я останавливаюсь на какой-то строчке, нет смысла читать весь огромный список. Университет имени Белфорда действительно предлагает много возможностей проявить себя.

— Это дает баллы к сопутствующим предметам, легче сдавать экзамены. И у нас не поддерживается отсутствие активностей, — поясняет девушка, присматриваясь ко мне. — Меня зовут Джулия Кларк.

— Я, — не успеваю представиться.

— Я знаю, кто ты. — У нее пугающе пронзительные глаза. — Твоя мама, кстати, основала клуб фотографии в прошлом году. Может, захочешь вступить.

Я озадаченно киваю. Единственный плюс того, что я дочь Кассандры Гибсон — мне совершенно не обязательно представляться. Слишком громкое дело для Олдберга, на ее похоронах присутствовало много людей. Не говоря уже о том, что местные СМИ использовали мои фотографии без разрешения. Закончить учебу и перевернуть мирок журналистики в этом городе? Отличный план, если все еще веришь в Санту и единорогов.

Джулия уходит, а я снова достаю тетрадь с семейным деревом Белфордов. Мама основала клуб фотографии? Слова Джулии вертятся в моей голове, я вожу ручкой по одним и тем же клеткам тетрадного листа. И ерзаю, когда вспоминаю те фотографии в кладовой. Клуб фотографии. Не могу успокоиться и ищу глазами новую знакомую. Она выходит из столовой, продолжая раздавать листовки. Я вскакиваю с места и бегу за ней.

— Джулия! — кричу я, и девушка оборачивается. — А этот клуб и сейчас функционирует?

— Да, я же говорю, можешь вступить, знаешь, — она встает на носочки, оглядываясь в толпе, ее взгляд останавливается, и Джулия указывает куда-то. — По вопросам фотографии к Остину. Вон тот, рыжий, головой потолок сбивает.

Я вижу его спину в синей толстовке. Остин, снова Остин. Он эмоционально что-то показывает другу на экране телефона.

— Значит, Остин, — говорю я вслух, неожиданно для себя.

— Да, идеи Остина никто не поддерживал, но миссис Гибсон все-таки добилась от деканата создания клуба. — Джулия пожимает плечами и отходит в сторону, продолжая свою агитацию.

Я просачиваюсь сквозь толпу студентов, держа его в поле зрения.

Добравшись до Остина, я чувствую мутную тревогу. Возможно, из-за его роста. Он хоть услышит, что я говорю?

— Остин, привет, — огибаю его, оказываясь спереди.

Он лениво отлипает от телефона. Молча разглядывает меня.

— Я хочу спросить тебя насчет клуба фотографии.

— Новых не берем, — цокает он и обходит меня, морщит нос перед другом. Тот ухмыляется, и они удаляются.

Я остаюсь на месте, подавляя желание пнуть его противную уходящую задницу. Он словно отшил меня. Неужели, здесь большинство парней — копия Гилберта с его надменностью.

Я опускаю взгляд на пол, где только что стоял Остин. Мои глаза выцепляют его грязные следы. Еще бы он чистил ботинки, придурок. Вдруг я вижу бабочку, которая растекается в дурное месиво. И покрываюсь гусиной кожей, руки со злостью сдавливают тетрадку. Узор бабочки на подошве. Фотографии.

Это он.

ГЛАВА 17. ДЖЕННИФЕР

Он копался в моем доме.

Я поворачиваю в коридор, по которому Остин быстрым шагом, поторапливая друга, уходит, но его рост не позволяет полностью скрыться в толпе. Я вижу его, и с каждым шагом я ускоряюсь. Один бросок. Хватаю его за руку.

— Знаешь, ты ушел не попрощавшись, и устроил такой бардак в моем доме, — сгоряча говорю я, ожидая реакции.

Но получаю лишь смешок его друга.

— Братан, даже не попрощался с девчонкой наутро? — смеется его товарищ, толкая Остина в бок.

Остин одергивает руку и наклоняется к моему лицу.

— Угрожать мне вздумала?

К горлу подступает обида, и что-то невысказанное. Разбухшая рана моего молчания и покорности. И она вот-вот лопнет. Это не касается его лично, это следствие моего послушного поведения. Такие, как он, приходят, берут свое и уходят. А когда ты спрашиваешь «какого хрена», они улыбаются, зная, что ты не способна. Ни на что.

— Не умеешь — не берись, — улыбается он, довольный моим смятением.

Я теряю последние капли терпения и со всей силы толкаю парня. И ни разу не задумываюсь о том, что противник раза в четыре меня больше и сильнее. Остин ударяется спиной о стену, студенты рядом ошарашено расходятся. Ладошки колет от злости, которой я ранее не испытывала. Будто это он убил мою маму и смеется мне в лицо. Весь этот город просто потешается надо мной. Самомнение до небес, а как за свои действия отвечать, так голову в песок.

— Боишься, что найдут твои дешевые фотки? — мои глаза бешено скачут по его лицу. Лицу, надевшему маску невозмутимости, она в ужасе пытается скрыть его стучащее в ребрах сердце и гул в его ушах. Я перехожу на шепот. — Влюбился в свою учительницу, не ты первый, не ты последний.

Его зрачки расширяются.

— Тебя не допрашивали, когда она погибла? У студента десятки фотографий погибшей учительницы с жаркими признаниями на обороте, — мне самой мерзко от того, какая интонация из меня выходит. — Странно самую малость, тебе не кажется?

Остин хватает меня за горло и швыряет к стене, на то место, где только что находился сам. У бетонной стены и моих позвонков оказывается очень плохая совместимость. Из горла вырывается хрип, и я скручиваюсь, но его рука вновь на моей шее. Он прибивает меня к стене.

— Несмотря на то что ты ее дочь, между вами пропасть, — он наклоняется к моему лицу и всего одной рукой подтягивает мое тело выше. Сила, несопоставимая с моей. — Не губи себя, она бы этого не хотела. Молчи, иначе я найду занятие для твоего рта.

Его губы дрожат. Но он медленно теряет свою вспыхнувшую ярость. Я вижу, как она болезненно тускнеет. Хватка слабеет. Светлые глаза наливаются скорбью.

Кто-то решительно отрывает нас друг от друга. И это последний, кого я хотела бы увидеть в этот момент. Снова. Это происходит снова. Он появляется, как только где-то начинается шумиха. Тайлер грубо толкает Остина в грудь, заставляя отойти от меня. Сейчас он увидит причину шумихи во мне, поймет, что это неслучайность. Так и до отчисления недолго.

— Да она сама на него кинулась! — выкрикивает друг Остина.

Спасибо, что бы мы без тебя делали, защитник.

Но Тайлер бросает на него быстрый взгляд, и тот мрачнеет, начинает разглядывать пол. Я поняла, это феномен Тайлера. Николь выполняла те же самые действия. Напоминает момент, когда взгляд пса на улице падает на тебя, и ты понимаешь, что песик можешь тебя загрызть. Лишь бы не провоцировать, ты отводишь взгляд, замираешь или пытаешься незаметно ретироваться.

— Виноват, окей? Это я виноват, — Остин поднимает руки, будто сдается.

Тайлер косится на меня. Да, точно. Это именно оно. Он не кричит, не угрожает. Тайлер очень тихий. Я ловлю себя на ощущении, что он может снести мне голову, и его взгляд ничуть не поменяется. Он даже не моргнет.

— Этого больше не повторится, я тебе обещаю, — умоляет Остин, нервно облизывая губы.

— И что здесь за шум? — расталкивая зевак, к нам пробивается профессор в возрасте. Она поправляет пиджак и строго смотрит на меня и на Остина.

— Все в порядке, миссис Никсон, — наконец говорит Тайлер. — Они громко дурачились.

— Остин, не приставай к первашам! — гаркает она и улыбается Тайлеру, отдавая ему стопку книг. — Тайлер, помоги, нужно отнести в двести пятую.

Тайлер берет книги, и они неторопливо уходят. Остин поднимает свою спортивную сумку и какую-то тетрадь с пола. Мои глаза округляются — только не это! Это моя тетрадь! Он смотрит в раскрытый разворот, но потом молча отдает. Я выдергиваю ее из его рук, набрасываю рюкзак на плечо и быстро ухожу. Он видел — наверняка она, как назло, была открыта на странице с семейным древом Белфордов.

Мне плохо. Я вылетаю за пределы здания и вдыхаю побольше воздуха. Ругаю себя за несдержанность, за мимолетную злость, которая вылилась в хаос.

Не создавать проблемы, не создавать проблемы.

Отдышавшись, я сажусь на ступеньках и упираюсь локтями в колени. Сижу так не меньше пятнадцати минут, пока над Олдбергом сгущаются тучи, пророча холодный дождь. Этот город буквально меня ненавидит. Те, кто якобы рады меня видеть, вроде Хизер, неискренни. Правда находится в других людях, но пока наши диалоги заканчиваются драками. Меня вдруг накрывает теплой курткой с мехом внутри. Я поднимаю глаза и вижу надо мной Тайлера. Твою мать. Начинаю перебирать в голове сотни вариантов ответов, когда он спросит о скандале с Остином. Но он садится рядом, его плечо прислоняется к моему, и по телу пробегает дрожь.

— Не трогай моих товарищей по команде, ладно? — просит Тайлер, смотря вдаль.

— Прошу прощения, но ты видел своего товарища? Это смесь гориллы и самосвала. — Тайлер поворачивается на меня с удивленной улыбкой. — Я не оправдываюсь. Просто вряд ли я могу нанести ему урон, разве что шнурки развязать.

— Он тебя на них же и повесит.

Тайлер говорит это без единой эмоции, поэтому я даже не понимаю, может ли это быть не шуткой. Я задумываюсь и не успеваю ответить, как он рукой подзывает Эрнесто.

— Эрни, не забудь, сегодня придет доктор Гауден.

Парень, переминаясь с ноги на ногу, подходит к нам. Его маленькие глаза смущенно разглядывают меня из-под толстой оправы очков. Тайлер дотягивается до его ног и завязывает шнурок на ботинке. Эрнесто потирает нос, продолжая пялиться на меня. Моя мать не выдержала бы этой картины, она бы точно поинтересовалась, подтирает ли Тайлер им задницы.

— Я уже попросил, тебя освободили с последних пар, иди. Тебя проводит Хиз, — проговаривает он и достает пачку сигарет.

— Спасибо, Тайлер, — с детской наивностью говорит Эрни и уходит, постоянно оборачиваясь на меня.

Я наблюдаю, как Тайлер закуривает и выпускает дым в противоположную от меня сторону. Мой взгляд скользит по его профилю, по лбу, приподнятому кончику носа, аккуратным губам, подбородку и линии челюсти. Красивый, чтоб его. Хочется на секунду прикоснуться к щеке, почувствовать бархатную кожу цвета молочного шоколада.

Это еще что за херня, Дженнифер? Я отворачиваюсь. Никто не получит и каплю моего доверия.

— Ты становишься проблемой, Гибсон, — он выдыхает дымное кольцо.

Я чувствую, как лицо покрывается иголками. Если бы я услышала подобное от Гилберта, было бы ясно, что это угроза. Но Тайлер… я не понимаю.

— Будешь так себя вести, и я даже не успею узнать тебя поближе, прежде чем Олдберг избавится от тебя.

— Зачем?

Тайлер поворачивается, в его глазах искрится любопытство. Но оно гаснет быстрее, чем я успеваю как следует разглядеть его. Он опускает голову, будто ему не нравится излишнее внимание.

— Пойдем на банкет, сходим, развеемся.

Я замираю, пытаясь осмыслить услышанное. Все же хочет пойти со мной на банкет. Мечтала ли я попасть в башню с того самого дня? Да. Боюсь ли я, что закончу также, как моя мама. Безусловно. Безопасно ли идти на банкет Белфордов в паре с Тайлером Далтоном? Категорически небезопасно.

— Это приглашение пойти с тобой? — спрашиваю, обдумывая, какие у меня шансы вернуться живой с банкета.

Он молчит.

— Обязательно идти с мужчиной под ручку? Я могу и сама пойти.

— Ты в Олдберге, Дженнифер, оставь феминизм другим местам и другим людям. Здесь это не поможет. В башне это не поможет.

— Это принципы, — я начинаю злиться.

— Твои принципы закопают вместе с тобой.

— Скажи, тебя заводит роль альфа-самца?

— Нет, меня заводит твой острый язык.

Мы смотрим друг другу в глаза. Он же просто издевается, верно? Знаю, что в его словах есть значимая доля правды, пора подстраиваться, приспосабливаться к этому месту, если я хочу добиться правды.

ГЛАВА 18. ТАЙЛЕР

Я вхожу в комнату Гила, бросаю рюкзак на диван. Чувствую неуловимый запах остроты, чего-то орехового. Зарываюсь носом в свою куртку. На ней остался ее запах. Никаких цветочков и ванили, только смесь жженого кедра и миндаля.

Когда я увидел, как она бросает Остина о стену, даже не сразу подошел. Меня заворожила ее животная ярость. Хрупкая девушка с несвойственной ей силой. Это ненависть, злость. И в ней ее много.

Рыжая башка Остина вечно ошивалась рядом с миссис Гибсон. Значит, Дженнифер остается в игре, уже вышла на него. Вряд ли она разозлилась из-за тупых шуток Остина. Но и вряд ли он знает что-то важное, ее мать никому не доверяла, как мне кажется.

Я набираю номер Гила, чтобы узнать, где его носит, и на кой черт он тогда позвал меня. Его комната напоминает незавершенную стройплощадку. Голые стены: ни обоев, ни краски. Стол с ноутбуком, абсолютно пустые и пыльные полки для книг, обшарпанный диван, рядом с которым всегда стоят кружки с недопитым кофе. Из этого дивана уже выскакивают пружины, и Гил на нем толком не помещается. Закидывает ноги на подлокотник и засыпает, впрочем, он не всегда ночует дома. Никто из пассий Гила никогда не бывал в его комнате, еще бы. Не комната, а перевалочный пункт.

Дверь за моей спиной открывается, а затем раздается грохот, словно чье-то падение. Я оборачиваюсь, перед моими ногами корчится какой-то парень в белой поло. Среди его черных волос выбиваются ярко выкрашенные красные пряди. Я поднимаю глаза на Гилберта, который швырнул его и закрыл дверь на ключ. Сажусь на диван в ожидании.

— Что это? — я спрашиваю у Гила, пока он ковыряется в кармане.

Но вместо ответа он кидает на пол знакомый пакетик. Маленький обклеенный сверток.

— Иду я по аллее возле универа, а пацаненок прям при мне достает!

Я поднимаю сверток. Новый совсем. Не старая партия. В покрасневших глазах парня зреет ужас. Черт бы тебя побрал, Конолли договорился с Ричардом о запуске партии только неделю назад. Ричард был вне себя от счастья, ведь эти связи — совершенно другой уровень. Голову снесет за то, что первая партия пошла по району возле университета.

— И нахрен ты его приволок? — я говорю и одновременно зеваю.

Гил садится на корточки и оттягивает за волосы незнакомца, показывая мне его лицо. О нет, это сраный Мартин.

— По-твоему, я идиот? — Гил раздражается. — Это не он. У пацана-то я спросил, где он взял. Он, конечно, не хотел сотрудничать, но потом передумал.

Только сейчас я замечаю ссадины на костяшках Гила. Ладно. Поделом тому мальчишке, может, испугался так, что принимать больше не будет. Мартин не мог удержаться от лишней прибыли.

— Спасибо, Гил, если бы я проворонил утечку, я бы выбрал… — я задумываюсь, начинается наша любимая игра.

— Кресло из твоей кожи или пепельница из черепа, — Гил прикладывает палец ко лбу и зажевывает губу. — Нет! Ожерелье из твоих зубов!

— Определенно, ожерелье! — я взмахиваю руками. — Но Ричард подарил бы его Хиз.

— А я бы отполировал твои зубки так, чтобы она в жизни не догадалась, что на ней тридцать две частички Тайлера.

— Не. — Я зажмуриваюсь. — Торчать целую вечность на груди у Хиз не совсем то, о чем я мечтаю.

Мартин отрывает голову от пола.

— Вы обдолбанные, что ли? — кряхтит он.

— Нет, Мартин, мы трезвые, к сожалению, — я откидываюсь на спинку дивана.

— У-убейте, прошу, — парень внезапно подает дрожащий голос. — Вы же Белфорды, вы все равно меня убьете.

Я вижу, как взгляд Гила тускнеет. Он расхаживает по комнате в черных берцах, и с каждым шагом бедолага вздрагивает.

— Я не Белфорд, он — да, — я указываю на Гила.

Гил закатывает глаза.

— Ты хуже, еще хуже, — лепечет Мартин со страху, его глаза бегают по мне. В них отражается не что иное, как чудовище. — Пожалуйста, — он цепляется за ногу Гила, — просто застрелите.

Мы с Гилом смотрим друг на друга.

Если бы мне нужно было ответить, что самое тяжелое в нашем положении, я бы пролистал все подобные моменты. Встречаться с отчаянием людей, которые попрощались с совестью и заключили сделку с Ричардом. А затем облажались. Смотреть, как человек теряет себя, подползая к моим ногам, моля о пощаде. Наше дело — доложить. И дальше его судьба в руках Ричарда.

Мартин то еще дерьмо, но он человек. Он ответственен за товар Грега Конолли. Он косячит не в первый раз, его уже бесполезно спасать.

Парень закрывает глаза, готовится к худшему.

— Сегодня покидаешь город, — говорю я спокойно. — Ночью тебя здесь не должно быть.

— Тайлер! — Гил смиряет меня строгим взглядом.

Но я вижу и взгляд другого. Если отчаяние — это самое угнетающее, самое жуткое, что я видел в глазах людей, то крошечная зарождающаяся надежда — это подарок, который напоминает человеку, что он еще жив. Но скольких мы не спасли.

Все мы балуемся человечностью, когда это безопасно. Некоторые за свою доброту платят большую цену, я вглядываюсь в лицо Гила. Сам же, зараза, пойдет на все, чтобы помочь. Сам меня этому научил, а теперь страдает от страха за мою жизнь.

— А через неделю тебя не должно быть в стране, ты меня услышал? — я наклоняюсь к парню.

Он молча кивает. Четко, один раз. И я чувствую облегчение: он точно меня понял. С ним больше не должно быть проблем. Гил открывает дверь, и Мартин выметается со скоростью света.

— Это не первый раз, — он садится рядом на диван, задевая меня, будто случайно. — Если каждый, кто провинился, будет бесследно исчезать, Ричард рано или поздно заподозрит.

— Тогда я выберу ожерелье из зубов, — я усмехаюсь. — Если Мартин даже не способен спасти себя, то я в нем ошибся, это мой прокол.

— Этот поступок явно тянет на подвал, а не угол, Тайлер. Прознает — говори, что я его отпустил.

Гил всегда взвешивает. Мы оба смотрим в небольшое окно. Небо тяжелеет.

— К матери зайди, — говорю я. — Она переживает, вы с Хиз на прошлых выходных не приходили.

Я стягиваю худи через голову, и мое плечо скручивает от боли. Я сжимаю челюсть с такой силой, что слышу скрип зубов.

— Как она?

— Ничего. Она начала вставать, мы гуляем по десять минут вокруг дома, — кое-как выговариваю я.

— Каждый день?

Вот уже и в глазах Гила появляется та же теплая надежда, которая делает из него не Белфорда, а человека.

— Да, иди нахрен. Утром, днем и вечером. — плечо понемногу отпускает, и я выдыхаю, становясь спокойнее. — Нет, конечно. Я прихожу домой, когда она уже спит. Только по выходным получается нормально провести с ней время.

— Я рад, что у нее есть ты.

— Если бы меня не было, ее жизнь сложилась бы иначе.

Мама всегда была доброй, да и остается. Одна ошибка — и теперь она не имеет права на гордость, а я не имею право на совесть. Ричард был прав. Мое положение — выполнять приказы. Есть вещи, которые нельзя изменить. Перед глазами всплывает образ Дженнифер, которая бросает Остина в стену, которая не боится подходить к башне, которая задает мне провокационные вопросы ночью посреди старой баскетбольной площадки. Все, что она делала, в теории могло закончиться плохо. И я вижу, что она это понимает, просто готова принести себя в жертву, только бы вывести тьму на свет, обличить ее.

— Знаешь, я подумываю… — на миг я замолкаю, взвешивая, стоит ли предупреждать Гила, — дать больше пространства Дженнифер.

Он так резко поворачивается ко мне, будто я его ударил.

— Вдруг она найдет иголку в стоге сена, которую мы так долго ищем.

— Тайлер, блядь, — он закатывает глаза.

Я поднимаюсь, становлюсь перед Гилом, будто собираюсь защитить свой проект.

— Не приводи ее в башню, — жестко отрезает он, не давая даже начать.

— Хиз позвала ее, она все равно придет на банкет.

— Замечательно!

— Гил, да послушай, — мне хочется повысить голос, но о таком вообще нужно разговаривать шепотом.

— Спроси у Гаудена какого-нибудь психиатра, у него много коллег, подберет вам с Хизер хорошего.

Гил пытается встать, но я опускаю руки на его плечи, усаживая обратно.

— Никто не сел за убийство, — я говорю тихо, оборачиваясь на дверь.

— Я сегодня сяду за убийство, если ты не отвалишь. — Гил сбрасывает мои руки, но вздыхает и смотрит на меня с ожиданием. — Давай, доставай свой список убедительных причин, почему очередной Гибсон стоит зайти в башню. Ведь это ни разу не заканчивалось плохо?

— Прошел год, — я говорю, как есть. Он не сможет с этим поспорить. — Ричард держит на коротком поводке ту, которая никак не могла этого сделать. Мы же оба это понимаем?

— Зачем она призналась?

Я чувствую, как внутри меня скапливается напряжение. Он же не серьезно?

— Не знаю я. Но между ней и Кассандрой никакой связи. Среди нас — хладнокровный убийца. Ты сам говорил, что Кассандра копала под Ричарда.

— Не такой уж и хладнокровный, это было импульсивное убийство. Ричард не казнит людей перед всем городом.

— Да, и у нас было достаточно времени, чтобы ни хрена не продвинуться.

Я смотрю на Гила с надеждой, понимая, что он думал об этом. Много думал. Кассандра его ненавидела, но в тот день он пережил снова этот ужас. Винил себя, что не отгородил ее от своего же отца.

— Она не Кассандра, Дженнифер не хочет отправить всех нас на тот свет, — я пытаюсь достучаться до него.

— Она пока нас плохо знает, скоро захочет.

— Дженнифер — ее дочь. Это единственный человек, которому больше всех нужна правда. Почему не позволить ей докопаться до истины?

Мышцы на лице Гила содрогаются от злости.

— Она не тупая. Давай, другой аргумент, Гил.

— Она сдохнет.

Вот тебе аргумент. Поди поспорь. Дискуссия окончена.

Я открываю рот, но Гил выставляет руку.

— Я не буду ее подначивать, — заверяю его, чтобы найти хоть какой-то компромисс. — Но и мешать ей не стану. Если она планирует просто учиться в Белфордском, пусть учится, если она придет на банкет просто танцевать, пусть танцует. Но если начнет копать, я дам ей лопату.

— Когда мы ее увидели в первый раз, договорились, что остановимся на пункте про подчинение, потому что для нее же самой это самый безопасный вариант.

— Ей не нужен безопасный вариант.

Гил немного отклоняется и скептически оглядывает меня.

— Черт, ты намного хуже, чем всем кажется. Рискнешь ее жизнью, потому что сам просчитался?

Я молчу, выжидая. Не пойму, он все же за или против. Гил встает и бредет к двери с абсолютно недовольным видом.

— На твоей совести, — произносит он перед тем, как выйти. — Но я не поддерживаю. Делайте незаметно. Если я увижу, значит, рано или поздно увидит и Ричард.

Сейчас я не чувствую в кармане браслета, который был со мной целый год. Ведь он у нее. И об этом я ему точно не скажу.

ГЛАВА 19. ДЖЕННИФЕР

Я смотрю на семью Белфордов, нарисованную в моей тетради. Тычу ручкой в место, оставшееся под имя матери Хизер и Гилберта. На свободном пространстве образуется тучка из чернил от моих постоянных точек.

— Даже я не знаю, кто она, — раздается тихий голос дедушки возле моего уха.

Мои руки автоматически захлопывают тетрадь. Я шумно вздыхаю. Напугал. Дедушка ставит на стол тарелки с супом. Аромат горячего бульона скручивает мне живот.

— Как такое может быть? Женщина приезжала в башню, проводила время с Ричардом, и никто ее никогда не видел.

— Мало ли кто приезжает в башню, Сандра тоже часто там бывала, — дедушка усмехается чертовщине, возникшей в наших головах. — Это же не значит, что она…

— Фу! — я затыкаю уши.

Конечно, мама не может быть матерью Хизер и Гилберта! Но ее невидимая связь с Белфордами выводит меня из себя.

— Зачем мама к ним ездила?

— Преподаватель Белфордского, — дедушка вздыхает. — Согласование грантов, проведение учебной практики на лесопереработке. Ричард и Вильям контролируют учебный процесс и уклон специальностей, связанных с лесным хозяйством.

— Ты хоть в одно слово веришь из того, что сказал?

*****

Я бы просидела у дедушки до самой ночи, если бы не проект по связи между новостными заголовками и эмоциями. Поэтому я собираюсь с силами и отправляюсь домой после самого вкусного обеда. Дома, наверно, шаром покати. Завтра надо зайти за продуктами. Тучи вновь сгущаются на темнеющем небе. Воздух стал вязким, ночью пройдет сильный дождь, и наутро будет прохладно и свежо.

Подхожу к дому, вижу его розовые стены. Но замечаю высокий силуэт в тени. Его уставшие, даже поникшие плечи. Фигура незнакомца медленно выходит из тени.

Плохо. Это Остин. Я делаю несколько шагов назад. Дыхание учащается, сердце замирает, я всматриваюсь в смиренное лицо и его размеренные шаги. Почему-то мне не кажется, что он зашел просто поздороваться. Ведь задета гордость, Майк всегда быстро ее восстанавливал. Боюсь, только я не восстановлюсь после Остина.

— Мог сразу зайти домой, тебе вроде не требуется разрешение, — я огрызаюсь в панике. Не знаю, кого спасала подобная защитная реакция. Меня ни разу. Остин продолжает двигаться в мою сторону. Еще немного, и я пущусь в бег.

— Краска — твоих рук дело? Если хочешь знать, твои угрозы — детский сад. Хочешь оставлять послания, иди сразу ко мне, не трогай дом дедушки.

Он останавливается и расстегивает спортивную сумку, которая тяжелым валуном падает на землю, вздымая пыль.

— Стой! — я вскрикиваю, закрывая лицо руками, ожидая удар перечного дыма или брызги кислоты. Но Остин поднимает на меня тяжелый взгляд. — Это серьезная статья. Преследование и нанесение вреда здоровью.

Но в его руках появляются фотографии. Остин протягивает мне снимки, с которых на нас смотрит моя мама.

— О, так ты в курсе, что преследование и причинение вреда карается по закону. Что ж сама знаниями не пользуешься? — рыкает он. — Забирай.

Я не понимаю, смотрю то на фотографии, то на Остина. Фото мамы, обгоревшие по краям, а от некоторых остались маленькие обрывки. Предполагаю, что остальные стали пеплом. Он обреченно бросает снимки на землю, поднимает свою сумку и обходит меня.

— Остин, зачем? — я опускаюсь на колени, собирая фотографии.

— Можешь отнести в полицию, можешь сжечь, мне плевать. — бормочет он, стоя ко мне спиной. — В любом случае они твои.

Подбирая последнее фото, я слышу уходящие шаги и бросаюсь к нему.

— Подожди, пожалуйста, — я умоляю его, понимая, что мне не нужны фотографии, мне нужны ответы. — Пожалуйста.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить.

— Я знаю тебя полтора дня, и это худшие часы в моей жизни.

— Дальше будет легче, обещаю.

Я могла просто продолжить его умолять, а не вести себя, как обычно? Может, в этом случае, шансы были бы выше. Но Остин изнеможенно вздыхает и вновь разворачивается ко мне спиной. Он не желает оставаться.

— Ты любил ее?

Сам виноват. Это он виноват. Я не хотела, мне пришлось. Поговорим мы или нет, этот вопрос будет мучать меня всю жизнь.

Нас поглощает тишина и мрак наступающей ночи. Молчание становится невыносимым, улица беззвучна и проверяет нас на прочность. Остин покачивает головой.

— Мы не враги друг другу. Мы оба ее любили, так? — я пробую снова и захожу домой, оставляя дверь открытой.

Прохожу на кухню и слышу защелкивание двери. Невероятно, сработало. Если хочешь, чтобы человек открылся, нужно открыться самому.

— Будешь чай или кофе? — не скрывая радости победы, спрашиваю я. — Что ты обычно пьешь, когда проникаешь чужие дома? Или у тебя ключи от этого дома?

Остин волочится к столу, падает на старенький стул и упирается в меня взглядом, полным раздражения. Он проходится языком по передним зубам, оглядывая меня с чайником в руках.

— Мне не нужны ключи, чтобы куда-то проникнуть.

Будем считать, чай.

— Давай, прямо, — осторожно произношу я, ставя на стол чашки. — У вас что-то было?

Он изумленно поднимает брови, будто я спросила, какой сейчас год.

— С моей мамой, — уточняю.

Вывод сам напросился, все, что сейчас происходит, кричит об этом. У них был роман. Фотографии, тайные послания.

— Миссис Гибсон стала мне другом, — серьезно говорит Остин. — Она относилась к каждому ученику с пониманием и брала на себя слишком много.

— Я слышала, она помогла тебе открыть фотоклуб.

— Она помогла мне найти себя, помириться с семьей, моя жизнь обрела смысл.

Звучит прекрасно. Звучит так, будто он говорит не о моей маме. Передо мной сидит не внушительный и надменный баскетболист, наверняка утопающий в женских взглядах, передо мной — лишенный защитной брони, уязвленный парень, мальчик, в которого она поверила. Знание чужой боли — сильное оружие, но он вставляет патрон один за другим и протягивает мне все свои тайны.

— Если бы она и мне помогла поверить в себя, я бы тоже, знаешь, присылала бы ее фото и писала бы, что она самая красивая в мире.

— Наверное, я и был влюблен, это уже неважно. У нас ничего не было, реально не было, — он поднимает ладони.

— Ты же ее не преследовал? — наивно спрашиваю я.

— Пошла ты, — фыркает Остин, раскачиваясь на стуле, и скрещивает руки на груди. — А ты почему ее не навещала?

— Не твое дело.

Остин усмехается и угрожающе придвигается ближе. Его лицо кривится от хитрой улыбки.

— Мое общение с миссис Гибсон тоже — не твое дело, — он давит на мою совесть. Все-таки это я притащила его на разговор.

— Она не хотела, — отрезаю я.

— Гонишь, — цокает он. — Она скучала по тебе. Мне только и приходилось слушать о ее доченьке, такой доброй и отважной.

Остин осматривается в поисках доброй и отважной, но перед ним только я. Его ехидная натура начинает меня раздражать.

— Она не хотела, чтобы я приезжала, каждая моя попытка заканчивалась скандалом. — Я вижу, как уголки его губ опускаются. — Ты не сказал всей правды.

Он отстраняется и явно задумывается, вспоминает что-то, но пожимает плечами. Делает вид, что не понимает.

— Остин, ты ей помогал. У вас была переписка с помощью фотографий. На обратной стороне ты оставлял ей сообщения или что-то вроде того.

— Я тебе этого не должен говорить.

— А Белфорды знают, что у нее был верный пес?

— А ты позвони Ричарду и спроси, и сразу после меня они разделаются с тобой.

Остин перебирает края салфетки, заламывая их. Укладывает их в одну стопочку.

— Она переживала за тебя, я обещал, что не стану тебя впутывать. — Он не отрывает взгляд от салфеток. — В деканате я увидел тебя, понял, что ты найдешь фотки.

— Да, дальше я примерно знаю события, — перебиваю его с улыбкой. — Мог бы и поаккуратнее, ты мне молнию на сумке вырвал.

Остин улыбается в ответ и трет глаза.

— На самом деле, я почти ничего не знаю. Она была убеждена, что Белфорды замешаны в исчезновении ее младшей сестры.

— Сабрины, — добавляю я, и Остин кивает.

— Иногда надо было проследить за Гилбертом или Тайлером, как-то раз надо было быстро забрать ее у башни и выехать на трассу. Там она попросила меня переехать ее телефон, чтобы не отследили.

Я хмурюсь. Что за шпионские игры?

— Она знала, что может просить меня о чем угодно, — Остин ухмыляется. — И знала, что я могу достать что угодно. Без палева.

— Например?

— Например, ключ, — Остин протягивает руку, и я не успеваю отстраниться.

Он обхватывает кулон и тянет на себя.

— Это? — я снимаю с шеи цепочку, которая сильно натянулась.

Остин берет в руки кулон и вертит голубой шарик.

— Это. Сразу скажу, я без понятия, почему она называла это ключом, — задумчиво говорит он. — Каково было мое удивление, что я не нашел его на ней в ту ночь. Она отдала его тебе незадолго до своей смерти, Кассандра прекрасно знала, на что идет.

И выгнала меня, поспешив куда-то. Теперь я понимаю, она бежала в башню.

— Ей позвонили в тот вечер, — вспоминаю я, нам крайне необходимо обменяться знаниями, может, сложится общая картина. — Кто-то звонил ей, и она сказала, что сейчас придет. Была встревожена, может, ее Ричард запугал?

Остин пожимает плечами.

— Погоди, — я прокашливаюсь. — Не нашел на ней в ту ночь? Это означает то, что я думаю?

— У нас была договоренность, — спокойно отвечает парень. — Если с ней что-то случается, я должен забрать ключ. Нельзя, чтобы он попал в руки Белфордов.

— И ты бы снял кулон с ее тела? Ты бы правда смог это сделать?

— Да, неженка. Вместо того чтобы поддаться эмоциям потери, я должен был выполнить ее просьбу.

— Там было куча полиции, — не верю, что это возможно. — Как ты вообще приблизился к ней?

Но Остин смотрит мне в глаза и вертит голубой шарик в руке.

— Что угодно. И без палева.

Черт, она нашла идеального солдата. Жаль только, что жестко использовала его в своих целях. Не верю, что мама не замечала его чувств.

— Откуда ты изначально достал этот ключ? — я неуверенно произношу последнее слово, глядя на идеально гладкий блестящий шарик. Как это вообще может быть ключом?

— Снял с Гилберта.

— В смысле? — я хлопаю глазами, не понимая, шутит ли он.

— Расслабься, он ничего не знает, я же жив, — Остин гордо улыбается и продолжает аккуратно складывать салфетки треугольниками на край стола. — Эта хрень реально важная штука. Он ее на шее носил, мне пришлось изощриться, чтобы незаметно содрать его. Но чем сложнее задача, тем больше оснований сейчас же приступить к ней.

— Мама так говорила, — шепчу я.

— Войнич², — цокает Остин.

Я прищуриваюсь, не понимая, что за слово он сказал. Он улыбается.

— Вы говорите, что нужно подготовить себя к свободе. Но кто был лучше подготовлен к ней, как не ваша мать? Разве не ангельская была у нее душа? А к чему привела вся ее доброта? Она была рабой до последнего дня своей жизни.

Окей, моего развития хватает, чтобы понять, что он кого-то цитирует. Строки поразительно точно отражают реальность.

— Я не пропускал ее пары, знаешь, — он ставит заключительную точку.

— Да, это и есть та пропасть между мной и ней, о которой ты говорил.

Остин удивленно поднимает брови. Хоть мы и были вражески настроены, в этих словах нет лжи. Это ее мир. И меня в нем никогда не было. Книги, философия, искусство, цитаты целыми абзацами, которые она применяла в подходящие моменты. Единственное, неразумное событие в ее жизни — это беременность в шестнадцать лет. Между нами пропасть, даже после ее смерти.

Теперь понятно, почему они с Остином нашли друг друга. Ей нравились такие, как он.

— Пусть пока останется у тебя, — я указываю на кулон и ловлю на себе смеющийся взгляд Остина.

— Ты думаешь, что они могли избавиться от нее из-за ключа? Держать в руках взрывчатку неприятно. Понимаю.