Kitabı oxu: «Когда ты захочешь вернуться»
— Только не устраивай сцену, ладно?
Яна медленно поставила на стол кружку. Чай в ней был уже холодный, зато фраза Анатолия — удивительно горячая. Она словно прошла через кожу и застряла где-то между рёбрами.
— Какую именно? — спросила она. — С разбитой посудой или с чемоданом из окна?
Толя поморщился. Он стоял посреди кухни в серой рубашке, которую Яна гладила ему утром перед работой. Это почему-то раздражало больше всего. Не рубашка. Сам факт, что утром она ещё выбирала, какой режим поставить на утюге, а вечером муж просил её не устраивать сцену.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Хочу понять масштаб разрешённого поведения.
Он выдохнул и провёл ладонью по затылку. Этот жест Яна знала наизусть: так Толя делал перед неприятными звонками, когда собирался говорить человеку что-то «по делу». За семь лет брака она не раз слышала этот деловой голос из соседней комнаты. Никогда не думала, что однажды он достанется ей.
— Я ухожу.
За окном трамвай с металлическим звоном вошёл в поворот. Дом был старый, окна выходили прямо на линию, и первые месяцы после переезда Яна просыпалась от каждого вагона. Потом привыкла. Ко всему, оказывается, можно привыкнуть.
— Куда? — спросила она.
— Яна.
— Что «Яна»? Ты сказал, что уходишь. Я спрашиваю куда.
Он посмотрел на неё и впервые отвёл глаза.
Этого хватило.
— А, — сказала она.
Толя молчал.
— Давно?
— Не в этом дело.
— Значит, давно.
— Я не хотел, чтобы так получилось.
Яна коротко рассмеялась. Не потому, что было смешно. Просто организм иногда выбирает странные способы не дать человеку развалиться прямо на кухонном полу.
— А как ты хотел? Чтобы я сама догадалась и заранее погладила тебе вещи для переезда?
— Не надо.
— Ты опять про сцену?
— Про это всё. Про сарказм. Давай хоть один раз нормально поговорим.
Вот теперь Яна почувствовала злость. Настоящую, спасительную.
— Один раз? Толь, ты сколько времени спишь с другой женщиной и сегодня решил, что именно я должна наконец научиться нормально разговаривать?
— Я не сказал, что сплю с ней.
— А ты не спишь?
Он промолчал.
— Спасибо. Исчерпывающе.
Яна встала и подошла к раковине. На столешнице сохли две небольшие пиалы, которые она утром вынула из печи. Молочно-белая глазурь легла неидеально: на одной по краю пошла тонкая голубая дорожка, почти случайная. Яне нравилась. Толе — наверняка нет. Он любил вещи, которые выглядели так, будто их сделали на фабрике люди, не имеющие права ошибаться.
Она взяла пиалу, проверила пальцем край и поставила обратно.
— Кто она?
— Это что-то изменит?
— Нет. Но раз мы решили разговаривать нормально, давай хотя бы познакомимся заочно.
— Лена. Из нашей компании.
Яна кивнула. Лена. Конечно. Наверное, та самая Лена из отдела стратегии, которая на зимнем корпоративе была в белом брючном костюме и умела держать бокал так, будто всю жизнь тренировалась для рекламы шампанского.
— Вы вместе?
— Мы хотим попробовать.
— Какая аккуратная формулировка.
— Яна, я не хочу делать тебе больнее.
Она повернулась к нему.
— Поздно.
Он опустился на стул. На секунду стал просто Толей — человеком, который по воскресеньям жарил яичницу и никогда не мог найти второй носок, даже если тот лежал рядом с первым. У Яны почти дрогнуло лицо. Почти.
— У нас давно всё не так, — сказал он тише. — Ты же сама это понимаешь.
— Нет. Расскажи.
— Мы живём как… я не знаю. Как будто нам по пятьдесят и всё уже решено. Ты со своей мастерской, я на работе. В пятницу доставка, в субботу ты ведёшь свои занятия, вечером сериал. В воскресенье рынок или твои ярмарки. И опять по кругу.
— Ужас. Стабильная жизнь. Как я могла.
— Вот именно это я имею в виду. Ты всё превращаешь в шутку, когда не хочешь слышать.
Яна скрестила руки на груди.
— Хорошо. Я слышу.
Толя помолчал, будто проверял, действительно ли ему дали слово.
— Я хочу другого. Мне тридцать четыре. Я только сейчас начал нормально расти в компании. У нас поездки, проекты, люди, которые что-то делают, куда-то двигаются. А ты…
Он остановился.
Яна почувствовала, как внутри всё становится очень тихо.
— Я что?
— Ты хорошая. Правда. Очень. Но тебе ничего не надо.
Она даже не сразу поняла.
— В смысле?
— Ну вот твоя керамика. Сколько лет ты ей занимаешься?
— Пять.
— И что? Всё те же чашки, тарелки, мастер-классы по выходным. Ты могла открыть нормальное производство, нанять людей, продаваться в сетях. Я тебе сто раз говорил.
— А я сто раз отвечала, что не хочу производство.
— Вот. Ты не хочешь. Ты вообще не хочешь больше. Тебе нормально в твоей маленькой мастерской, нормально продавать двадцать кружек на маркете, нормально носить одну и ту же джинсовку третий год. Тебе уютно. А мне стало тесно.
Последнюю фразу он произнёс почти с облегчением. Наверное, репетировал.
Яна смотрела на него и вдруг очень ясно вспомнила, как два года назад подала заявку на московскую ярмарку предметного дизайна. Её взяли в предварительный список. Нужно было сделать коллекцию из сорока предметов и оплатить стенд. Толя тогда посчитал расходы в Excel и сказал, что это «дорогая игра в художницу». Яна заявку отозвала.
Потом вспомнила ресторан, который хотел заказать у неё посуду. Тридцать комплектов. Она отказалась, потому что сроки были жёсткие, а Толя как раз собирался в отпуск и сказал: «Мы опять из-за твоих тарелок никуда не поедем?» Они поехали в Грецию. Там он три дня отвечал на рабочие письма с пляжа.
— Лена, значит, хочет больше? — спросила Яна.
— Не делай из этого сравнение.
— Ты уже сделал.
— Я говорю не про неё. Я говорю про нас.
— Нет, Толь. Ты сейчас объясняешь мне, почему выбрал женщину, которая лучше подходит к твоей новой жизни. Это и есть сравнение.
Он снова потёр затылок.
— Может быть.
Вот это «может быть» оказалось больнее измены. Потому что прозвучало честно.
Яна подошла к столу, взяла его чашку — фабричную, белую, с логотипом какой-то конференции — и вылила недопитый кофе в раковину.
— Когда ты съезжаешь?
— Я думал, поживу пока у Лены.
— Тогда сегодня.
— Яна…
— Не устраиваю сцену. Просто освобождаю тебе пространство для роста.
Он резко встал.
— Вот опять.
— А что ты хочешь услышать? Чтобы я попросила тебя остаться? Или чтобы согласилась: да, Толя, ты прав, я маленькая, скучная женщина с кружками, а рядом с тобой должна стоять кто-то в белом костюме и говорить «масштабирование»?
— Я никогда не называл тебя скучной.
— Ты только что потратил десять минут, чтобы назвать именно так, не используя слово.
Толя хотел ответить, но передумал. Вместо этого пошёл в спальню.
Яна осталась на кухне.
Она не плакала, пока слышала, как открываются шкафы. Не плакала, когда за стеной застучали плечики. Не плакала, когда Толя дважды прошёл через коридор с сумками и один раз вернулся за зарядкой.
У двери он остановился.
— Я не хочу, чтобы мы стали врагами.
— А я не хочу сейчас отвечать.
— Хорошо.
Он взялся за ручку, потом посмотрел на неё.
— Ты справишься.
Яна кивнула.
— Конечно. Мне ведь ничего не надо.
Дверь закрылась.
Через минуту за окном снова прошёл трамвай. Потом ещё один.
Яна стояла посреди прихожей и смотрела на пустой крючок, где семь лет висела Толина куртка.
А потом всё-таки заплакала.
• • •
Первые две недели Яна была образцовой брошенной женой только в одном смысле: она совершенно не понимала, что делает.
Она не резала волосы, не записывалась в спортзал и не покупала красное платье. Вместо этого трижды забыла оплатить интернет, один раз пришла в мастерскую в разных носках и на четвёртый день после ухода Толи обнаружила в холодильнике две банки оливок, половину лимона и кусок пармезана, который, кажется, покупала ещё до Нового года.
Подруга Маша привезла еды и поставила на кухне контейнеры в ряд.
— Это суп. Это котлеты. Это гречка. Это сырники. Это салат.
— У меня есть оливки.
— Оливки не еда.
— В Греции с тобой бы поспорили.
Маша посмотрела на неё.
— Ты когда спала?
— Сегодня.
— Сколько?
— Не знаю. Я не засекала.
— Яна.
— Мам.
Pulsuz fraqment bitdi.