Kitabı oxu: «Династия Одуванчика. Книга 4. Говорящие кости»

Şrift:

Посвящается всем, кто в служении мутагэ выложил зубы на доску



Серия «Звезды новой фэнтези»


Ken Liu

SPEAKING BONES

Copyright © 2022 by Ken Liu

Published in agreement with the author,

c/o BAROR INTERNATIONAL, INC., Armonk, New York, U.S.A.

All rights reserved


Перевод с английского Александра Яковлева




Карты выполнены Александром Сабуровым, Татьяной Павловой



© А. Л. Яковлев, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Правила произношения, транслитерации и перевода

Многие имена собственные на языке дара взяты из классического ано. В книгах данного цикла при транслитерации двойные гласные не сдваиваются, а каждая произносится раздельно: например, в слове «Réfiroa» четыре слога – ре-фи-ро-а; а в «Na-aroénna» пять слогов – на-а-ро-эн-на. Звук «и» всегда произносится кратко; «о» – как обычное «о»; буква «ü» с двумя точками наверху аналогична умляуту в немецком языке или в системе транскрипции китайских иероглифов пиньинь.

Другие имена и географические названия имеют различное происхождение и не содержат звуков классического ано: например, «кса» в «Ксана» (Xana) или «ха» в «Хаан» (Haan), но и в этих случаях каждый гласный звук произносится раздельно. Таким образом, в слове «Хаан» тоже два слога.

Среди недостаточно образованных жителей Дара бытует мнение, что классический ано – единый фиксированный язык, не менявшийся веками. Тем не менее оно не соответствует истине. Будучи основным литературным языком, на котором проводилось обучение и составлялись официальные документы, «классический» ано постоянно развивался, подвергаясь влиянию разговорного языка, новых народов, идей и обычаев.

Летописцы и поэты на основе корней классического ано создавали неологизмы, а также новые логограммы для их записи и даже новые грамматические формы, которые изначально считались неправильными, но со временем принимались стилистами вопреки настояниям грамматиков-моралистов.

Наиболее наглядно изменения в классическом ано видны на примере самих логограмм. Однако их можно заметить также и в транслитерации (не будем пока что заострять внимание на том, каким образом изменилась устная речь). Классический ано, на котором записывал свои наблюдения Кон Фиджи, и классический ано, на котором Воку Фирна сочинял свои стихотворения, – это два разных языка.

Передача имен собственных и прочих слов из языков льуку и агонов является проблемой иного рода. Поскольку в данной серии романов мы впервые знакомимся с ними через языки народов Дара, они дважды подверглись преобразованию, что неизбежно привело к определенным потерям и искажениям. Точно так же носители английского языка, пытающиеся транслитерировать при помощи латиницы услышанные ими китайские слова, достигают лишь отдаленного сходства с оригинальными звуками.

В языках льуку и агонов нет формы множественного числа. Для удобства некоторые слова, такие как «гаринафин», на страницах книг про династию Одуванчика склоняются по правилам родного языка читателей. Однако другие, менее распространенные слова и выражения, сохраняют свою изначальную форму неизменной.

Слова «дара» и «льуку» могут означать как народ, так и язык, на котором этот народ говорит, а также культуру данного народа и даже конкретного ее представителя. Это позволяет в полной мере отразить то, какую роль играет язык для коренных представителей вышеупомянутых культур.

Как и во всех вопросах, связанных с переводом, транслитерацией, ассимиляцией, адаптацией и языковыми заимствованиями, такой подход не является идеальным, но, вероятно, вполне уместен для так называемого «перевспоминания» истории.

Список главных персонажей

ХРИЗАНТЕМЫ И ОДУВАНЧИКИ

Куни Гару – император Рагин, повелитель Дара; погиб в битве в заливе Затин, но тело его не было найдено.

Мата Цзинду – покойный Гегемон Дара, которому до сих пор поклоняются приверженцы ряда культов на островах Туноа и которого солдаты почитают за образец воинской доблести и чести.


ДВОР ОДУВАНЧИКА

Джиа Матиза – императрица, регент Дара, умелая травница.

Рисана – иллюзионистка и талантливый музыкант, посмертно получившая право зваться императрицей Дара.

Кадо Гару – старший брат Куни, имеющий формальный титул короля Дасу; отец принца Гимото.

Кого Йелу – премьер-министр Дара, один из старейших чиновников при Дворе Одуванчика.

Дзоми Кидосу – секретарь предусмотрительности, блестящая ученица Луана Цзиаджи и известная изобретательница; любовница принцессы Тэры.

Гин Мадзоти – маршал Дара, королева Гэджиры, величайший тактик своего времени; несмотря на свою гибель, принесла Дара победу в битве в заливе Затин; мать Айи Мадзоти.

Тан Каруконо – главнокомандующий кавалерией и первый адмирал флота.

Пума Йему – маркиз Порина, знаток тактики набегов.

Сото Цзинду – советница и наперсница Джиа; родная тетя Маты Цзинду.

Ви – глава «плавников дирана», верно служащая императрице Джиа.

Шидо – «плавник дирана».

Госпожа Раги – сирота, воспитанная Джиа; тайный агент императрицы.

Гори Рути – племянник покойного императорского наставника Дзато Рути, муж госпожи Раги; известный ученый-моралист.


ДЕТИ ДОМА ОДУВАНЧИКА

Принц Тиму (детское имя Тото-тика) – император Такэ, правитель Укьу-Тааса; первенец Куни Гару, сын императрицы Джиа; супруг Танванаки.

Принцесса Тэра (детское имя Рата-тика) – дочь Куни Гару и Джиа, официально провозглашенная отцом в качестве наследницы Трона Одуванчика; прежде была известна как императрица Юна, но отреклась от престола в пользу младшего брата Фиро, чтобы выйти замуж за Таквала Арагоза и отправиться в Укьу-Гондэ сражаться с льуку.

Принц Фиро (детское имя Хадо-тика) – император Монадэту, номинальный правитель Дара; сын Куни Гару и покойной императрицы Рисаны.

Принцесса Фара (детское имя Ада-тика) – художница и собирательница фольклора; младшая из детей Куни Гару, дочь королевы-консорта Фины, умершей в родах.

Принцесса Айя – дочь Гин Мадзоти и Луана Цзиаджи; пожалована титулом имперской принцессы в знак признательности за заслуги матери.

Принц Гимото – сын Кадо Гару, старшего брата Куни.


УЧЕНЫЕ ДАРА

Луан Цзиаджи – главный стратег во время восхождения Куни Гару на Трон Одуванчика, возлюбленный Гин Мадзоти; отправился в Укьу-Гондэ и открыл тайну возникновения вре́менных проходов в Стене Бурь; при жизни звался Луан Цзиа.

Дзато Рути – учитель и наставник детей императора, ведущий моралист своего времени.

Кон Фиджи – древний философ ано, основатель школы Морали.

Поти Маджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Кона Фиджи.

Ра Оджи – древний поэт ано, прославившийся своими эпиграммами; основатель школы Потока.

Юшин Пидаджи – древний философ ано, наиболее известный ученик Ра Оджи.

На Моджи – древний инженер из Ксаны, изучавший полет птиц; основатель школы Модели.

Ги Анджи – более поздний философ эпохи государств Тиро; основатель школы Воспламенизма.

Кита Ту – директор Императорских лабораторий в Гинпене; во время войны с льуку занимался исследованиями огненного дыхания гаринафинов.

Мидза Крун – известный исследователь шелкокрапинной силы, бывший уличный фокусник.


УКЬУ-ТААСА

Тенрьо Роатан – пэкьу льуку, узурпировавший титул, убив собственного отца, Толурору. Завоеватель степей, предводитель вторжения в Дара; погиб в битве в заливе Затин.

Вадьу Роатан (по прозвищу Танванаки) – дочь Тенрьо, лучшая наездница гаринафинов и нынешняя пэкьу Укьу-Тааса; жена Тиму.

Тодьу Роатан (детское имя Дьу-тика) – сын Тиму и Танванаки.

Дьана Роатан (детское имя Заза-тика) – дочь Тиму и Танванаки.

Воку Фирна – тан, приближенный к Тиму; поэт.

Кутанрово Ага – влиятельный тан, командующая силами обороны столицы.

Гозтан Рьото – влиятельный тан, соперница Кутанрово.

Саво Рьото – сын Гозтан, также известный под именем дара Кинри Рито.

Надзу Тей – ученая, наставница Саво.

Нода Ми – министр при дворе Танванаки и Тиму; предал Гин Мадзоти во время битвы в заливе Затин.

Вира Пин – министр при дворе Танванаки и Тиму; однажды пытался убедить принца Тиму сдаться льуку и пэкьу Тенрьо.

Офлуро – умелый наездник, знающий все о гаринафинах.

Госпожа Сока – жена Офлуро; одна из редких чужеземцев, которым льуку позволили обучиться езде на гаринафине.

Руфира Тан – молодой наездник гаринафинов.


ЦВЕТОЧНАЯ БАНДА И «ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ВАЗА»

Рати Йера – предводительница Цветочной банды; неграмотная изобретательница удивительных механизмов.

Мота Кифи – член Цветочной банды, своей невероятной силой способный соперничать с Матой Цзинду; выживший участник битвы в заливе Затин.

Арона Тарэ – член Цветочной банды; актриса.

Види Тукру – член Цветочной банды; адвокат.

Вдова Васу – глава клана Васу, госпожа-хозяйка «Великолепной вазы»; знала Куни Гару еще в бытность его юношей.

Мати Фи – повар в «Великолепной вазе».

Лодан То – старшая подавальщица в «Великолепной вазе»; жена Мати.

Тифан Хуто – младший сын главы клана Хуто, соперников клана Васу.

Модзо Му – молодая повариха на службе у Тифана Хуто; прапраправнучка Суды Му, легендарного повара эпохи государств Тиро.

Лолотика Тунэ (Лоло) – старшая куртизанка «Птичника», наиболее знаменитого дома индиго в Гинпене; ведущая кулинарных поединков и актриса.

Сэка Ту – племянник Киты Ту, молодой ученый; соведущий Лолотики.


ПРОЧИЕ В ДАРА

Настоятель Разбитый Топор – глава храма Спокойных и журчащих вод в горах Римы.

Дзен-Кара – ученая; дочь вождя Кайзена с островов Тан-Адю.

Рэдза Мюи – возмутительница спокойствия.

Эги и Асулу – солдаты Панского гарнизона.

Кисли Пэро – ученая, работающая в одной из Императорских лабораторий Последнего Укуса.

Темурури – опытная воздухоплавательница, адмирал.


НА БОРТУ «ПРОГОНЯЮЩЕЙ СКОРБЬ»

Радзутана Пон – ученый, представитель школы Возделывания.

Сами Фитадапу – ученая, получившая образование в рамках императорской программы «Золотой карп»; специалист по китам.

Миту Росо – адмирал, главнокомандующий экспедицией в Укьу-Гондэ.

Нмэджи Гон – капитан судна.

Типо То – бывший офицер военно-воздушных сил; командор морских пехотинцев на борту «Прогоняющей скорбь».

Торьо – таинственная безбилетная пассажирка.


ЛЬУКУ

Толурору Роатан – предводитель льуку, объединивший отдельные их племена.

Кудьу Роатан – вождь льуку; сын Тенрьо, внук Толурору.

Тово Тасарику – тан, пользующийся особым доверием Кудьу.

Тооф – наездник гаринафина.

Радия – наездница гаринафина.

Саоф – патрульный в Татене.


АГОНЫ

Нобо Арагоз – предводитель агонов, объединивший отдельные их племена.

Соулийян Арагоз – младшая дочь Нобо Арагоза; мать Таквала.

Вольу Арагоз – младший сын Нобо Арагоза; вождь агонов.

Таквал Арагоз – пэкьу-тааса агонов; муж Тэры.

Танто Гару Арагоз (детское имя Кунило-тика) – старший сын Тэры и Таквала.

Рокири Гару Арагоз (детское имя Джиан-тика) – младший сын Тэры и Таквала.

Вара Роналек – тан-ветеран, противница отказа от использования гаринафинов в бою.

Годзофин – воин, искусный изготовитель игрушек арукуро токуа.

Налу – сын Годзофина.

Адьулек – старая шаманка, специалист по духовным портретам.

Сатаари – молодая шаманка.

Аратен – тан, пользующийся особым доверием Таквала.

Китос – уважаемый вождь ледового племени, союзник Таквала.


БОГИ ДАРА

Киджи – покровитель Ксаны; повелитель воздуха; бог ветра, полета и птиц. Носит белый дорожный плащ. Пави – сокол-минген. В Укьу-Тааса отождествляется с Пэа, божеством, подарившим людям гаринафинов.

Тутутика – покровительница Аму; младшая из богов; богиня земледелия, красоты и пресной воды. Пави – золотой карп. В Укьу-Тааса отождествляется с Алуро, Госпожой Тысячи Потоков.

Кана и Рапа – сестры-близнецы, покровительницы Кокру. Кана – богиня огня, пепла и смерти; Рапа – богиня льда, снега и сна. Пави – два ворона: черный и белый. В Укьу-Тааса отождествляются с Кудьуфин, Солнечным Колодцем, и Нальуфин, Ледяным Столпом, ненавистницей.

Руфидзо – покровитель Фасы; божественный целитель. Пави – голубь. В Укьу-Тааса отождествляется с Торьояной, длинношерстным быком, приглядывающим за коровами и овцами.

Тацзу – покровитель Гана; непредсказуемый и непостоянный, любитель хаоса и риска; бог морских течений, цунами, ураганов и затонувших сокровищ. Пави – акула. В Укьу-Тааса отождествляется (наряду с Луто) с Пэтеном, богом охотников и звероловов.

Луто – покровитель Хаана; бог рыбаков, прорицателей, математиков и ученых. Пави – морская черепаха. Покинул Дара, став смертным и отправившись в путешествие на борту «Прогоняющей скорбь».

Фитовэо – покровитель Римы; бог войны, охоты и кузнечного ремесла. Пави – волк. В Укьу-Тааса отождествляется с богиней Диасой, ясноокой Палицей-Девой.

Часть первая
Цветы, побитые градом

Глава 1
Возвращение в Поток

Горы Края Света, пятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за двенадцать месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

На протяжении большей части зимы и весны немногочисленные уцелевшие мятежники из долины Кири жили в постоянном страхе.

Разумеется, можно было найти на западном склоне гор Края Света какое-нибудь укромное местечко и встать там лагерем, тщательно соблюдая осторожность, дабы не выдать ничем своего присутствия: не разводить костры, не мусорить и не шуметь. Вообще-то, они так и делали. Но всего лишь через несколько дней в южной части неба опять замечали преследователей-льуку верхом на гаринафинах, так что беглецам приходилось снова собирать вещи и отправляться в путь.

Типо То, недавно разрешившаяся от бремени и носившая новорожденного младенца на перевязи, в очередной раз предложила предпринять попытку перебраться через гряду могучих пиков, возвышавшихся на востоке, на противоположный склон гор, но большинство уцелевших агонских воинов решительно возражали против такого плана. Пересечь горы означало вторгнуться во владения богов, а для смертных подобный поступок просто немыслим.

– Но именно это гарантирует нам безопасность, – возразила Типо. – Кудьу Роатану и в голову не придет преследовать нас по другую сторону хребта.

Остальные выжившие дара согласно закивали: подобный выход напрашивался сам собой.

Но Таквал и его воины смотрели на женщину так, словно бы она несла невероятную чушь.

– Только посмотрите на эти пики, – сказал Таквал, указывая на снежные шапки гор. – Мы еще и до середины склона не добрались, а уже все дрожат и дышат с трудом. Чем выше мы станем подниматься, тем сильнее будет холод. Да и Алкир не способен летать так высоко.

– Мы совершим переход пешком, – заявила Сами Фитадапу. – Существуют способы согреться. Нам нужен хоть какой-то план…

Старая шаманка Адьулек раздраженно выругалась и ушла прочь.

– При всем моем уважении к дара, мне кажется, что вам сейчас не стоит проявлять инициативу, а лучше прислушаться к мнению агонов, – заметил Годзофин.

Типо, Сами и остальные прикусили языки. После разгрома в долине Кири репутация союзников из Дара сильно пошатнулась. Народ Таквала винил Тэру в том, что она заставила их заниматься земледелием вместо охоты и скотоводства, принудила полагаться на заговоренное оружие дара вместо привычных орудий агонов да вдобавок еще и убедила отложить нападение до тех пор, пока льуку не вернутся в Татен, вместо того чтобы последовать первоначальному плану Вольу Арагоза – нанести стремительный удар в район Чаши Алуро… И поскольку Тэра оказалась виновна в самом крупном поражении агонов со времени гибели пэкьу Нобо Арагоза, все ее достижения обратились в прах: главнейшим критерием для оценки вождя у степных народов является победа на поле боя.

Зима понемногу сменялась весной, а беглецы продолжали по-прежнему прятаться в горах и кочевать на север. Они не строили никаких далекоидущих планов: сегодня живы – и на том спасибо.


В то время как остальные выжившие дара буквально кипели от негодования, видя, как несправедливо обращаются агоны с их принцессой, сама Тэра хранила полную невозмутимость.

Точнее, она до сих пребывала в состоянии прострации, в которое впала после потери Кунило-тики и Джиана-тики. Когда Тэра не спала, то в основном сидела с отсутствующим видом, ощупывая пальцами мешочек, где хранились глиняные кубики с логограммами и старая шелковая маска с вышитыми по краям ягодами тольусы, такая поношенная, что уже почти превратилась в лохмотья. Принцесса не высказывала никаких предложений и не отдавала приказов, она безропотно подчинялась любым указаниям. У бедняжки просто-напросто не осталось сил, и сам процесс выживания казался ей невероятно тяжелой ношей.

Таквал, на плечах которого лежала ответственность за сохранение их маленького отряда, никогда не переставал заботиться о Тэре. Он нежно обнимал ее, когда они оставались одни в шатре и неустанно твердил жене о своей любви, пусть даже она и не отвечала ему. Он умолял Адьулек испросить у богов помощи для Тэры, но старая шаманка лишь качала головой, поясняя, что ничего сделать не может, поскольку принцесса никогда не почитала богов Гондэ и не боялась их.

– Тэра не из агонов и слишком горда, чтобы принять нашу мудрость, – заявила Адьулек. – Вероятно, ее сородичи редко теряют детей, а потому ей не хватает внутренних сил, чтобы восстановиться после такого удара. Оставь жену терпеть заслуженные страдания: в конце концов, именно ее упрямство навлекло на нас всех беду.

Таквал не соглашался с этим утверждением, но не мог убедить старую шаманку отбросить подозрения и предрассудки. В конце концов он попросил Торьо стать опекуншей для Тэры, в надежде, что безродная молодая женщина, обладающая незаурядным талантом к языкам, сумеет хоть как-то утешить принцессу на ее родном наречии дара.

Отныне Торьо все время проводила с принцессой. Она кормила и купала Тэру, тихонько напевала ей песни и привязывала ее к сетке рядом с собой, когда отряду требовалось совершить очередной перелет на гаринафине.

А еще она беседовала с Тэрой. Нет, девушка не рассуждала о стратегиях, интригах или идеалах. Она просто отводила свою подопечную на полянку в горном лесу, где вовсю цвели весенние цветы, или на обрывистый утес на закате, где среди багровых и золотых облаков порхали птицы, похожие на цветных рыбок в раскрашенном море. И тихо рассказывала принцессе об окружающей их красоте.

Однажды, после весеннего дождя, Торьо повела Тэру к возвышенному месту среди долины, где беглецы разбили очередной лагерь. Обе женщины уселись на валун. Все вокруг – деревья, трава, блестящие ягоды на кустах, похожие на яйца желтые грибы, выглядывающие из-под камня, на котором они устроились, – блестело от влаги. Воздух был необычайно свеж, а с противоположной от солнца стороны через небо перекинулся мост радуги.

– Больше всего я люблю взобраться на какое-нибудь высокое место после дождя! – воскликнула Торьо. – В такие моменты кажется, что весь мир рождается заново!

Тэра, как всегда, ничего не ответила. Но Торьо уловила какой-то скребущий звук, заставивший ее повернуть голову. К своему удивлению, она увидела, что ладони Тэры порхают у нее на коленях, как испуганные пташки, ища что-то такое, чего не существует. Девушка осторожно положила руку на кисти Тэры, усмиряя ее беспокойные пальцы. Впервые за долгое время губы принцессы зашевелились, как если бы она пыталась что-то сказать.

Торьо наклонилась ближе. Голос Тэры звучал так тихо, что ей едва удалось разобрать слова:

– …взбираться на высокое место… после весеннего дождя…

– Принцесса, с вами все хорошо? – испуганно спросила девушка.

Тэра заморгала, словно бы очнувшись от глубокого сна. Жизнь и цвет вернулись на ее безвольные щеки, а взгляд сфокусировался на Торьо. Принцесса откашлялась и заговорила хриплым после долгого молчания голосом:

– Некая знатная дама, с которой я встретилась много лет назад, сказала, что одно из величайших удовольствий в жизни – смотреть, как мир возрождается после дождя.

– Я полностью с ней согласна, – кивнула Торьо.

Слезы брызнули у Тэры из глаз, тело ее конвульсивно содрогнулось. Торьо обняла свою подопечную и положила ее голову себе на плечо, в точности как сама принцесса поступила с ней в Луродия Танта, когда Торьо совсем уже отчаялась, решив, что не сумеет выбраться из пустыни живой.

– Дзоми… Таквал… Дара… моя семья… мои сыновья… Все мертвы… Все, кого я касаюсь, страдают, гибнут, исчезают. Все вокруг рушится… Как же горько на сердце…

Торьо нежно гладила ее по спине, ничего не говоря. Прошло много времени, прежде чем стенания Тэры стихли.

– Когда вы еще только-только меня нашли, – сказала Торьо, – я, помнится, была безутешна, увидев плывущие по морю тела всех тех людей с города-корабля льуку, а также погибших дара. Как могут боги быть так жестоки, давая нам дар жизни затем только, чтобы его отнять?

Тэра села прямо, утерла слезы и стала внимательно слушать.

– Мне тут подумалось: а почему мы вообще должны верить в существование богов? – продолжила девушка. – Мудрецы ано говорят о Реке-по-которой-ничто-не-плавает, а агоны – о полете через горы Края Света на облачном гаринафине. Но вернулся ли хоть кто-нибудь из страны мертвых, чтобы подтвердить эти заявления? Сдается мне, что в этом мире нет ничего, кроме страха смерти. Смерть – вот единственная истина, против которой бессильно любое мужество. Так к чему проявлять отвагу и совершать подвиги? Почему бы просто не сдаться?

Тэра вздрогнула, услышав в словах Торьо отражение собственных пугающих мыслей.

– Я не нашла ответа ни в трактатах мудрецов ано, ни в преданиях агонских шаманов. Но у меня есть опыт восприятия мира через мои собственные ощущения. Смерть приходит ко всему: цветы вянут, деревья засыхают и теряют листья, солнце заходит, самое сильное животное с возрастом слабеет, голос угасает, сладкий аромат рассеивается, свет в самых ярких глазах меркнет. Однако красота не умирает никогда. Красота всегда возрождается.

Торьо протянула руку вперед, и Тэра, проследив за ее пальцем, приняла обещание радуги, впитывая его в себя.

– Вслед за зимой всякий раз наступает весна, и каждую смерть сопровождает обещание новой жизни. Испуская последний вздох, адмирал Миту Росо старался уберечь детей в долине Кири от волков. В ночь нападения льуку Соулийян Арагоз и Нмэджи Гон решили выиграть для нас немного времени ценой собственной жизни. Это вовсе не означает, что они не боялись смерти. Но они видели себя частью чего-то большего – великой Жизни, которая никогда не иссякнет, пока каждый из ее носителей отказывается уступить отчаянию.

– Ты говоришь о Потоке, – пробормотала Тэра, – в точности как та знатная дама, которая поделилась со мной семенами лотоса. Она вела речь о безграничном потенциале, что кроется в самом сердце пустоты, о вечно обновляющемся удовольствии простого бытия. Но мои ошибки…

– Я недостаточно мудра, чтобы знать волю богов или истинное русло жизни, – промолвила Торьо. – Я знаю только, что мир слишком велик, слишком прекрасен, слишком интересен, чтобы позволить чему-то ограничивать нас. Смерть берет верх только тогда, когда мы перестаем учиться и развиваться. Пока легкие наши поют от дара дыхания, мы не перестаем возвращаться обратно к Жизни.

Тэра ничего ей не ответила. Но она укрепила свое сердце и вновь открыла свои чувства, шагнув навстречу огненно-красному блеску ягод и землистому аромату грибов, далекой песне кукушки и нежной ласке весеннего ветра. Принцесса позволила себе погрузиться в Поток, словно бы нырнула в море вечности.

Глава 2
Город Призраков

Татен-рио-алвово, пятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за двенадцать месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Когда весна вступила в свои права, холмистая область на восточном берегу моря Слез, известная как Татен-рио-алвово, Город Призраков, пробудилась к жизни.

Приближаясь к морю Слез, Призрачная река теряет юношеский задор и быстроту разбега, которую набрала от тающих снегов в горах, замедляется, разливается широко и течет с важной величавостью, пристойной зрелому возрасту. Задолго до того, как она достигает обширного озера в конце пути, большая часть ее вод всасывается в почву, обращая местность вдоль восточного берега моря Слез в гигантское болото.

Называемые Курганами холмы, образующие Город Призраков, вырастают из этой топкой поймы. Покрытые густым слоем сочной травы, они напоминают исполинских лохматых зверей, которые прилегли отдохнуть. Между отдельными курганами, там, где болота перемежаются участками сухой земли, видны заросли кустарников и даже целые рощицы деревьев, обрамленные цветами всех оттенков радуги, обещающих по осени урожай ягод. В пестрой тени растений порхают птицы и рыщут звери.

Зима для маленького отряда беглецов выдалась тяжкая. Воду добывали, растапливая нарубленный в озере лед. По счастью, на окраинах Курганов было достаточно сухой травы и хвороста для разведения костров. Поначалу Радзутана боялся, что дым привлечет преследователей, но Сатаари развеяла его опасения – никто не рискнет приблизиться к Городу Призраков: ни льуку, ни агоны, ни танто-льу-наро, ни даже боги.

Хотя охотники из Сатаари и Радзутаны были, прямо скажем, так себе, агонские дети под предводительством несгибаемого Налу, близкого друга Танто и Рокири, взяли на себя обязанность по обеспечению отряда провиантом. В этом предприятии им на руку сыграло то, что настоящие охотники никогда не посещали Курганы, а потому здешние звери и птицы не боялись человека. Даже в разгар зимы Налу и его отряд добывали зайцев, полевок, впавших в спячку ящериц и змей, а Радзутана и Сатаари откапывали коренья и клубни, находили запасы орешков, отложенных лунношкурыми крысами близ Курганов. В общем, беглецам удавалось удерживать призрак голодной смерти на расстоянии. По большей части.

Пять маленьких тел лежали на окраине Курганов, почти скрытые буйной весенней растительностью. Теперь, когда насекомые и звери снова пробудились к жизни, мертвые дети вскоре претерпят пэдиато савага – путешествие, которое закончится их воссоединением с родителями на спинах облачных гаринафинов.

А печаль… Что ж, она как снег весной – не способна устоять перед настоятельными требованиями жизни, необходимостью двигаться дальше.

Несколько раз на протяжении зимы Радзутана предлагал переместить лагерь поглубже в Курганы, где, по его мнению, было значительно проще добывать еду, нежели здесь, на самой границе с солончаками. Но Сатаари и слышать об этом не желала, да и дети-агоны, включая благоразумного Налу, не видели в этом никакого смысла. Со временем Радзутана отступился и махнул на эту идею рукой.

Но с приходом весны он возобновил свои настоятельные просьбы. Догадки, которые ученый высказал еще зимой, подтверждались. Богатство Курганов по части растительности и дичи более не вызывало сомнений. Решение представлялось Радзутане очевидным: чтобы избежать трагедии минувшей зимы, надо углубиться непосредственно в Курганы, построить там хижины, вырыть ямы для хранения припасов и потратить бо`льшую часть лета и осени на заготовку провизии к зимнему сезону.

Однако Сатаари упрямо качала головой, объясняя, что уплаченная ею Пра-Матери кровавая дань дает им право обитать лишь у самого края Курганов, но не проникать вглубь. Проторить тропу в Город Призраков означает приговорить к гибели весь отряд. Большинство детей-агонов согласно кивали, только Танто и Рокири пожимали плечами. Для них природа этого места оставалась загадкой.

– Почему вы ведете себя так, словно тут полно лавы или ядовитых миазмов? – в отчаянии спрашивал Радзутана. – Почему льуку и агоны никогда не селятся здесь, хотя это просто идеальный оазис?

– Потому что нам не дозволено тут жить.

– Это ничего не объясняет! Город Призраков – это… священное место?

– Нет, то есть да. – Сатаари отрицательно помотала головой, а потом кивнула. – Вернее, не совсем.

Сбитый с толку, Радзутана попробовал зайти с другого конца.

– Он… проклят?

Сатаари согласно кивнула, затем мотнула головой, после чего кивнула снова.

– Боюсь, я ничего не понимаю, – вздохнул ученый.

– Из-за этого места мы живем в жалкой Шестой эпохе, – ответила молодая шаманка. В голосе ее слышались одновременно благоговение и отвращение, почтение и ужас.

– Про эпохи человечества я знаю, – проговорил Радзутана. – А вот о курганах Татен-рио-алвово никогда не слышал.

– Потому что это печальная история, ее редко рассказывают, – пояснила Сатаари.

Они развели небольшой костер, а набору крошечных барабанчиков, сделанных из позвонков змеи и мышиных шкурок, предстояло заменить настоящие кактусовые барабаны. Когда дети собрались у питаемого сухой травой огня, дающего много дыма, Сатаари начала танцевать, петь и рассказывать.

Агоны и льуку верили, что мир родился из первозданного хаоса после совокупления Все-Отца и Пра-Матери. Но подобно тому, как родители в степи не могут рассчитывать на то, что каждый их отпрыск доживет до совершеннолетия, так и первые божества отнюдь не полагали, что их творение окажется вечным.

– Мир смертен так же, как и его обитатели, – заявила Сатаари.

Радзутана, Танто и Рокири вытягивали шеи, завороженно слушая ее.

– Льуку и агоны не были самыми первыми людьми. Боги переделывали мир снова и снова. Прежде Афир и Кикисаво существовали также и другие.

Во время Первой эпохи человечества мир был плоским, как только что выделанный кусок пергамента для голосовых картин, и сухим, словно пески в Луродия Танта. Люди – они не были похожи на человеческие существа современной поры – стояли на месте, пустив корни в землю, как побеги кактуса. Пить они могли только росу, а дышать не умели совсем: если и испускали вздохи, то исключительно под воздействием ветра. Для существования им требовался лишь солнечный свет, и, застыв в своих растительных позах, они, слегка покачиваясь, лениво воздавали хвалу богам.

Богам этот мир показался обделенным движением, а населяющие его люди – слишком самодовольными. Тогда они послали орла с горящей ветвью в клюве, и тот принялся устраивать один пожар за другим до тех пор, пока весь мир не сгинул в море огня.

Ведя повествование и танцуя, Сатаари носками ног чертила на земле фигуры. Удивленные Радзутана и пэкьу-тааса узнавали их: то были уменьшенные изображения исполинских фантастических конструкций, которые они видели с воздуха в солончаках по пути сюда.

– Во Вторую эпоху человечества боги опробовали другой подход. Они затопили Укьу-Гондэ, и великий океан покрыл весь мир. На этот раз человеческие существа были сотворены гибкими, как рыбы. Они плавали по миру-океану, охотясь на мелких рыб и креветок, хрустели на зубах крабами и ракушками. Разговаривать люди не могли – как можно производить мыследыхание, когда легкие полны водой? И их увенчанные плавниками конечности не были приспособлены держать орудия, чтобы творить голосовые картины.

Боги нашли этот мир чересчур молчаливым, слишком уж похожим на живую смерть. Тогда они послали кита с зубами-сосульками. Всюду, где он проплывал, оставались затвердевающие следы и застывающие волны, которые отказывались рассеиваться. Так кит плавал, пока весь мир не превратился в один сплошной кусок льда.

В Третью эпоху человечества боги вновь переделали мир, опустив на землю облака и создав человеческие существа в птичьем обличье. Каждое племя пело по-своему, и чириканье, щебетанье, квохтанье и трели неизменно ублажали слух бессмертных. Но потом иные из птиц-людей стали слишком дерзкими и не захотели оставаться навечно в подлунной сфере, а решили взлететь повыше, и от устроенной ими какофонии звезды сошли с назначенных им мест.

Боги, не способные сладить с беспорядком, решили уничтожить этот мир, послав в него тысячи и тысячи молний. Одной ослепительной вспышкой испепелили они облака и крылатых людей.

Когда наступила Четвертая эпоха человечества, боги задумали наказать своих смертных сородичей за дерзкую попытку дотянуться до звезд. Они сотворили мир из костей и навоза, и люди возродились в образе насекомообразных существ, вечно копошащихся среди смерти и гнили. Одержимые неутолимым голодом, эти люди пожирали все, к чему прикасались, невзирая на вонь и грязь, но никогда не чувствовали сытости.

Богам не пришлось даже сильно стараться, чтобы положить конец этой эпохе, потому как вскоре люди сами расправились с миром. Пожрав абсолютно все, они оказались в темной пустоте, возникшей после исчезновения всего сущего.

Учитывая печальный опыт неудачных предыдущих попыток, в Пятую эпоху человечества боги создали для людей настоящий рай. Все там было продумано самым тщательным образом, всего было ровно в меру: богатой почвы и пресной воды, освежающего ветра и согревающего солнца. Из родников в земле били молочные ключи, мед плескался в благоуханных тихих озерах. Телята и ягнята охотно ложились к ногам людей, фрукты и орехи были такими питательными, что сытость наступала почти моментально. Жутковолки и саблезубые тигры не трогали людей, питаясь исключительно падалью. Наши предки жили тогда в довольстве и изобилии, с каждым годом рожая все больше детей. Никому из стариков не было нужды уходить в зимнюю бурю, а отцы и матери не душили новорожденных, чтобы остальным детям хватило еды.

Боги рассчитывали, что люди смогут прижиться в мире, где все хорошо, и станут возносить благочестивую хвалу своим создателям.

И поначалу все именно так и было. Но по мере того, как людей становилось все больше, сердца их теряли покой. Постепенно люди заскучали и от лени своей принялись создавать причудливые изобретения: подражая способностям богов, они строили говорящие умо-зарубки из груд костей, камней и бревен, стремясь превзойти величие Все-Отца…

– А те исполинские каменные картины, которые мы видели, – это и есть умо-зарубки из прошлых эпох? – спросил Радзутана.

Не удостоив его ответом, Сатаари продолжала:

– …и развлекали себя песнями, стихами и бесконечными легендами, норовя превзойти мудростью Пра-Матерь. Люди верили, что, предприняв определенные усилия, окажутся и сами способны сравняться с богами, позабыв, что они суть всего лишь промежуточное звено в бесконечных попытках богов приблизить творение к идеалу.

Человеческая раса становилась все более честолюбивой и алчной. Вместо того чтобы жить щедрыми плодами земли, как то предначертали боги, люди стремились ее поработить. Поскольку хищники, наводнения и бури не досаждали им, они пришли к заключению, что можно перестать кочевать и пора накапливать богатства. Сбившись в большие племена, они разделили землю на участки, воздвигнув на границах каменные ограды, и теперь любой фрукт, орех или клубень с каждого участка принадлежал тем, кто провозгласил его своим. Селились люди в шатровых городах, приросших к одному месту, а овец и коров собирали в загоны, чтобы те не могли больше привольно пастись и бродить, где им вздумается. Люди перегораживали реки плотинами и запрудами, чтобы рыбе некуда было деться, кроме как попасть к ним в котел. Они строили все более сложные здания и машины, знаменующие силу человечества, но отвращающие его лицо от богов.

Поскольку племена, перестав кочевать с пастбища на пастбище, делались все более многолюдными, земле не хватало времени отдохнуть. При помощи своих хитроумных инструментов и приспособлений, порабощающих землю, воду и воздух, разрастающиеся кланы вытягивали из мира все питательные соки. С требованием «Больше! Больше! Больше!» люди начали воевать между собой, обратив свой ум на изобретение ужасного оружия и черной магии, способных убить тысячи живых существ одним ударом.

Наши предки разложились настолько, что перестали отдавать свои тела после смерти волкам и стервятникам, тоже созданиям божьим, а вместо этого стали закапывать покойников в землю, как если бы складывали их в продовольственные ямы на хранение, и обкладывали трупы сокровищами и ритуальным оружием, как будто от таких вещей есть прок после смерти.

Затем они насыпа`ли над этими единоличными пещерами земляные курганы, чтобы помешать пожирателям падали заявить права на законную добычу, и возводили памятники собственной жадности. Земля покрылась множеством подобных холмов, словно бы безмозглые слепые кроты исчертили все под ее поверхностью туннелями, нагородив где попало отвалы.

Боги, опечаленные тем, что их совершенное творение так осквернено людьми, наслали на мир чудовищ, дабы покарать неблагодарных. Гаринафины, состоящие из одних только костей, летали над землей, испепеляя дома и ямы с припасами; тигры с клыками из звездного металла вламывались в загоны и задирали заточенных там животных; жутковолки с каменными зубами и когтями, не зная жалости, рвали на части всех без разбора: мужчин, женщин и детей. А помимо этих чудовищ были также и другие, все неописуемо ужасные.

Реки пересохли, озера сжались до размеров луж. Вода, некогда сладкая и освежающая, сделалась солоноватой и горькой. Земля, покрытая прежде пышной зеленью, обратилась в засушливую пустыню. Ветер вздымал в воздух клубы пыли, песок слепил людей и впивался в кожу с такой силой, что вскоре все тело начинало кровоточить. Мир, бывший недавно раем, стал негостеприимным настолько, что человеческим существам не оставалось иного выбора, кроме как покинуть обрамленные границами наделы, уйти из городов и селений, перестать вести оседлый образ жизни и порабощать землю.

Вот так наступила Шестая эпоха человечества, когда люди оказались загнаны в степь с ее жестокими буранами и смертоносными наводнениями, истязаемую молниями и выжигаемую пожарами. Народы позабыли напрасно приобретенные знания, отринули ложную мудрость и прозябали во тьме, пока не пришли Кикисаво и Афир, восставшие против богов и добывшие для племен ту мудрость, которая необходима для выживания в этом суровом мире.

Теперь люди не могли позволить себе заводить сколько угодно детей и вынуждены были избавляться от стариков и больных, в точности как это делает пастух в стаде. Коровы и овцы разбредались широко в разные стороны, чтобы не объесть догола землю, скудно поросшую чахлым кустарником, колючими кактусами и жесткой, режущей кожу травой. В новом мире обитали те же самые чудовища, которые уничтожили некогда жизнь предков, но только поменьше размером, дабы люди не забывали, что гордыня человеческая не угодна богам. От великих поселений Пятой эпохи не осталось ничего, за исключением погребальных курганов, этих холмов на восточном берегу моря Слез, которые называют Городом Призраков.

Они служат напоминанием о том, что случается, когда люди становятся слишком спесивыми, и предостерегают нас от жизни, основанной на порабощении и истощении земли, вместо следования разумным законам природы.

При всей видимости изобилия Курганы эти – запретная территория. Любой, кто войдет туда, навлечет на себя гнев богов и падет жертвой неотвратимого проклятия. Беглецы получают от Пра-Матери благословение и позволение укрываться на самом краю Курганов, потому как находятся в отчаянном положении, но просить большего означает впадать в ошибку по примеру обитателей конца Пятой эпохи, которые гордыней и алчностью навлекли на себя страшные беды.

Хотя Сатаари явно обладала незаурядным талантом сказительницы, не прошло и нескольких дней, как легенда про Татен-рио-алвово выветрилась из сознания большинства детей. Они и прежде в общих чертах слышали эту историю, а сейчас у них имелось слишком много неотложных дел, чтобы забивать голову старинными мифами.

Под руководством Радзутаны, взявшего за основу модель, которую Таквал и Тэра использовали в пустыне Луродия Танта, ребята построили очистную систему, превратив соленое озеро в источник пригодной для питья воды. На окраинах Курганов Налу и другие дети охотились на куропаток, зайцев, лунношкурых крыс. Иногда им удавалось добыть оленя с поросшими лишайником рогами. Кроме того, они собирали на скалистом берегу озера яйца приливных крачек, ловили на мелководье волосатых крабов и гигантских креветок. То, что не съедали сразу, заготавливали впрок, измельчали, сушили и вялили.

Под руководством Радзутаны и Сатаари все ходили в лес, где собирали ягоды и орехи и выкапывали съедобные клубни. Эти двое взрослых отлично дополняли друг друга. Сатаари, будучи шаманкой, обладала немалыми знаниями о лекарственных и питательных свойствах растений, а Радзутана не один год изучал местную флору, используя методы земледельцев Дара. Правда, близ Курганов встречалось много растений, не известных ни одному из них. Тогда они объединяли свои умения и, прислушиваясь к собственной интуиции, проводили осторожные эксперименты, дабы отделить безопасные и пригодные в пищу растения от ядовитых и бесполезных.

В долине Кири Радзутана и Сатаари, в силу взаимного недоверия – обычное дело для агонских шаманов и ученых из Дара, – почти не общались между собой. Теперь же, когда от их совместной работы зависело выживание в незнакомых условиях большой группы детей, каждый из них вдруг с удивлением обнаружил, что испытывает неподдельное уважение к знаниям другого.

Кроме того, и это оказалось еще более неожиданным, Радзутана поймал себя на мысли, что получает удовольствие от общества Сатаари. Ум его оживлялся при виде того, как она танцует, переступая ногами в свете костра, как ее гибкая молодая фигура оживляет истории прошлого; сердце Радзутаны ликовало всякий раз, когда женщина хвалила его за толковые рассуждения о травах, за очередную блестящую догадку по части растений; он старался рассмешить Сатаари, вопреки всем тяготам и гнету окружающей их неизвестности, потому что, слыша ее смех, чувствовал, будто ступает по облакам.

Стараясь сохранить этот счастливый настрой, он сопротивлялся соблазну попробовать посадить некоторые из местных растений в огороде близ лагеря, дабы обеспечить более надежный источник пищи. Теперь, когда ученый стал лучше понимать причины нелюбви агонов к земледелию, ему даже не требовалось озвучивать свою идею, он и без того мог с легкостью предсказать, что Сатаари отнесется к ней отрицательно.

И наряду с этим Радзутана, в отличие от детей-агонов, никак не мог выбросить из головы легенду про Татен-рио-алвово.

Воспитанный в присущей ученым Дара атмосфере, насквозь пропитанной скепсисом относительно существования всего сверхъестественного, Радзутана невольно пытался найти в мифах агонов рациональное зерно, сравнивая их с сагами дара. Шесть эпох существования человечества: история идет по кругу, но в то же время всякий раз мир уничтожается и все начинается заново… Не указывает ли это на принципиальное отличие мировоззрения льуку и агонов от мировоззрения дара, философия которых склонна подчеркивать то, как совершенствуется и развивается человечество благодаря переменам? Или грезы о некоем мифическом золотом веке призваны служить убежищем от трудностей века текущего, в точности как легенды дара об идеальной прародине ано, затонувшей где-то в западном море, дарят людям надежду во времена войны и смуты?

Хотя Радзутана, подобно Тэре, не особенно верил в существование мира за пределами реальности, он считал, что в древних, переживших множество поколений историях содержится зерно правды. Вот только она скрыта за метафорическим языком, прочесть который уже невозможно. Его ум никогда не прекращал попыток расшифровать истинную подоплеку, скрывавшуюся под фантастическим эпосом степных народов.

Был и еще один человек, которого буквально пленила легенда о Татен-рио-алвово, – Танто.

Все дети в лагере страдали от ночных кошмаров и были подвержены приступам тоски. Хотя юные умы имеют свойство приспосабливаться к обстоятельствам, потеря родителей и других старших родичей или же долгая разлука с ними, сопровождаемая неизвестностью, оставляют глубокие шрамы в сердцах ребятишек. Вдобавок к этому община долины Кири сгинула навсегда. А ведь то было единственное их племя и единственный дом, который они знали в своей короткой пока еще жизни. Так что оставалось лишь удивляться тому, как хорошо дети справляются с лишениями и невзгодами.

Сатаари и Радзутана старались постоянно занимать их работой и выполнением рутинных обязанностей. Это был надежный способ отвлечь детские умы от тяжких раздумий, вложить в них стремление к цели. Хотя в любом случае дел было полно: выживать в таких условиях очень непросто. Сатаари каждый вечер старалась развлечь ребятишек пересказом народных легенд степняков: «Тигровая ведьма и наро с одиннадцатью пальцами», «Как жутковолк обрел мех», «Танто-льу-наро, заблудившийся на Кладбище Костей» и им подобных. Поскольку эти истории не были сакральными, она могла просто рассказывать их, не сопровождая обязательным для сказителя танцем. Радзутана, в свою очередь, перевспоминал эпизоды из истории Дара. Самыми любимыми у детей были легенды о подвигах героя Илутана во время войн Диаспоры и повести о деяниях Гегемона.

Как-то вечером, пока Радзутана развлекал собравшихся в круг детей историей о том, как Гегемон получил меч На-ароэнна, что означает «Конец Сомнений», Танто потихоньку пробрался к Сатаари.

– Расскажи мне подробнее про волшебное оружие, которым пользовались люди во время Пятой эпохи, – попросил он.

– Зачем тебе о нем знать? – спросила Сатаари, нахмурив брови. – То было про`клятое оружие, изобретенное в греховные времена и пускаемое в ход из ложной гордости.

– Мне хочется больше знать об этом… Ведь тогда я смогу понять, было ли опасным то оружие, делать которое собиралась научить нас мама.

– Ну хорошо. – Сатаари одобрительно кивнула, не усмотрев в желании мальчика ничего предосудительного. – В древних легендах говорится, что жадные до мирской славы вожди Пятой эпохи умели управлять силой молнии, так что воин мог поразить сотни сотен наро одним лишь взмахом магического жезла. Еще там сказано, что они научились подчинять себе мощь грома. И тогда, просто играя на барабанах, один человек производил такой грохот, что тысяча тысяч кулеков разом валилась с ног, а из глаз и ушей у них сочилась кровь. И наконец, молва уверяет, что люди подчинили себе ветер. Просто нацелив в небо костяную трубу, человек мог подражать гласу богов и заставлял насекомых, птиц и даже гаринафинов падать с небес.

Танто внимательно слушал шаманку, широко распахнув глаза.

– Они были настолько могущественными? А смогли бы воины и наездники гаринафинов под командованием отца моего отца противостоять этому оружию?

Сатаари покачала головой:

– Нет, разумеется. Ты разве не слушал, что я говорю? То было оружие из иной эпохи, и оно обладало силой, которой людям обладать не положено.

– А как насчет льуку? Они способны выстоять против него?

– Пэкьу Кудьу горазд пугать детей, – с презрением в голосе произнесла Сатаари. – И он определенно следует примеру надменных вождей Пятой эпохи, год за годом устраивая Татен на одном и том же месте. Но он со всеми своими гаринафинами и танами не имел бы никаких шансов против столь могущественного оружия.

– Вот было бы здорово, если бы эти древние вожди вернулись на землю на облачных гаринафинах, чтобы сражаться на нашей стороне…

– Не кощунствуй! – осадила мальчика Сатаари. – Не важно, каким мощным было их оружие – по вине спесивых сердец строители курганов отказались от путей предков, и песнь их не восхваляла больше богов, а потому в конце концов нечестивцев изгнали из рая. Вот самый важный урок, которому учит нас Город Призраков.

Танто кивнул, словно бы полностью соглашаясь со сказительницей.

Глава 3
Королевы разбойников

Тоадза, седьмой месяц девятого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (за двадцать два месяца до открытия прохода в Стене Бурь)

Тифан Хуто положил в рот виноградину и посмаковал сладкий взрыв вкуса. Потом откинулся на кровать и потянулся, наслаждаясь гладким шелком и мягким матрасом.

Слуги принесли из погреба кубики льда и разложили его в ячейки по всей комнате. Ветряк на крыше дома приводил в действие расположенные за ячейками вентиляторы, наполняя помещение приятной прохладой и сдерживая гнетущий летний зной.

«Как же славно оказаться дома», – подумал Тифан. Ему повезло, и он знал это.

По возвращении в Пан, когда его в первый раз поставили перед строгими судьями в подземном судилище, Тифану стало так страшно, что аж колени подкосились, и стоявшим с обоих боков солдатам пришлось его подхватить. Увидев, что в качестве государственного обвинителя будет выступать сам заместитель министра юстиции, Хуто в отчаянии заскулил. А когда председатель суда, призывая собравшихся к порядку, грохнул по скамье палкой из железного дерева, символом своей власти, Тифан не справился с собой, и его мочевой пузырь и прямая кишка разом опорожнились.

Тифана уволокли прочь, чтобы обдать струей воды и переодеть в чистый комплект тюремных лохмотьев, а потом снова привели в зал и поставили на колени перед судьями. Свидетели – по преимуществу пираты и наемники, согласившиеся дать показания против Хуто ради спасения собственной шкуры, – в подробностях описали различные его преступные схемы: мошенничество, обман, использование поддельных документов с целью получения преимущества над конкурентами, выдачу деловых партнеров корсарам, ввоз контрабанды из Неосвобожденного Дара, заговоры с намерением похищения людей и продажи их в рабство…

Семья Хуто заложила еще оставшееся в ее распоряжении имущество и наняла в качестве защитников самых дорогих платных ораторов. Большая часть братьев и сестер, родных, двоюродных и троюродных, злилась на Тифана за то, что он поступился интересами клана ради личной выгоды, но единственным способом избежать конфискации всего имущества торговой империи Хуто в пользу трона было оправдать Тифана по самым тяжким пунктам обвинения, сколь бы тщетной ни казалась эта попытка.

Защитники сказали, что лучшей линией поведения для Тифана будет признать вину по менее тяжким пунктам и отдаться на милость правосудия. Но он решительно отверг этот их совет, так как знал, что на помилование ему все равно рассчитывать не приходится. Обвинения в государственной измене выдвигались чрезвычайно редко, и трон никогда не прибегал к ним, если не рассматривал в качестве наказания смертную казнь. А уж после того, что он натворил…

Преодолевая ужас, Тифан заставил свой изворотливый ум сосредоточиться, решая задачу, как выжить: надо было измыслить план, граничащий с чудом.

И внезапно сообразил, что линия обвинения строится исключительно на косвенных уликах. Он расплачивался золотыми слитками с клеймом, через которое можно отследить связь с флотом, отвозившим дань на Руи; многие взаимодействовавшие с ним пираты были пойманы с костяным оружием, изготовленным мастерами льуку; спасенные жертвы передавали судьям подслушанные ими разговоры, где звучали прозрачные намеки на то, что им предназначалось стать рабами у льуку.

Но Тифан цеплялся за надежду, что у трона нет прямых доказательств. В результате рейдов против пиратов не был захвачен ни один из вожаков, который бы контактировал непосредственно с Хуто, только их подручные, мелкие сошки. Тифан предусмотрительно вел дела с «партнерами» только через посредников и не оставлял письменных следов. Более того, даже его собственные подчиненные никогда не слышали, чтобы он прямо и открыто говорил о похищении опытных ремесленников для льуку: Тифан предусмотрительно настаивал на использовании шифра.

Обвинению предстояло доказывать, что Хуто знал – или должен был знать – о том, что похищаемых механиков и инженеров продавали льуку. Именно благодаря данному обстоятельству его и собирались обвинить в государственной измене, все остальное бледнело по сравнению с этим. Пока нет прямых улик, доказывающих состав преступления, ему предъявить нечего.

«Отрицайте! Упорно отрицайте все, что только можно!» – наставлял Тифан своих защитников.

Но те возразили в ответ, что трон намерен привлечь других свидетелей – «предусмотрительных», показания которых будут оглашены на закрытом процессе. Очевидно, «предусмотрительные» располагают секретной информацией о планах льуку и способны доказать, что Тифан Хуто действовал как вражеский агент. У него есть лишь единственный шанс получить снисхождение, продолжали защитники. Придется полностью во всем признаться, что даст «предусмотрительным» дополнительные сведения.

«Ну уж нет! – решил он. – Ни за что и никогда!»

Холодный пот струился у Тифана по спине, он всю ночь пролежал без сна. Раз в деле замешаны «предусмотрительные», наказание наверняка будет суровым. С другой стороны, если сказать всю правду, это только усугубит ситуацию. Никто не сможет договориться с «предусмотрительными» и выйти сухим из воды, даже такой гений предпринимательства, как Тифан Хуто.

И вот на следующее утро, когда его привели в суд для встречи с новыми свидетелями, Тифан приготовился обделаться во второй раз, чтобы получить отсрочку еще на час. Но вот незадача: будучи весь на нервах, он накануне ничего не ел и не пил, а потому не смог запастись «боеприпасами», необходимыми для этой тактики крайних мер.

Ужас и сожаление так затуманили ум Тифана, пока он стоял на коленях перед скамьей суда, что до него не сразу дошел смысл слов верховного судьи. А тот держал в руках свиток, оглашая то, что было там написано.

– «…Личное вмешательство императрицы Джиа… „Предусмотрительные“ не будут свидетельствовать… Мы расцениваем поступки ответчика как в высшей степени возмутительные и злонамеренные… За недостаточностью улик обвинение в государственной измене признано ошибочным и отозвано… Виновен по всем другим пунктам… Императрица Джиа просит проявить милосердие… посему назначается штраф вместо…»

Хуто стоял на коленях, совершенно ошеломленный, и медленно переваривал услышанное. Его план сработал. Игра «предусмотрительных» оказалась блефом. Насколько Тифан мог предположить, они либо знали на самом деле не так много, как заявляли, либо же не хотели раскрывать степень своего знакомства с планами льуку, даже свидетельствуя на закрытом процессе. Ну а поскольку обвинение в государственной измене провалилось, секретарь Кидосу, желая сохранить лицо, наверняка попросила императрицу вмешаться и подписать приговор, который будет расценен как помилование. Определенно, клану Хуто придется раскошелиться, поскольку штраф предусматривал выплату компенсации пострадавшим. Такой удар явно сместит их семейство с верхних позиций среди торговых домов Волчьей Лапы. Но по сравнению с тем, какой оборот все это могло принять…

– Радуйтесь, что этот процесс происходит не во время Принципата и не в правление Четырех Безмятежных Морей, – увещевали Тифана адвокаты. Они выглядели при этом такими довольными, будто своим избавлением он обязан был их бесполезной болтовне, а не собственной мудрой стратегии отрицания и затягивания, воплощенной им самим в жизнь с безупречной выдержкой и твердостью бывалого человека. Тифан велел им немедленно убираться с глаз долой.

Но в одном он был согласен с защитниками: ему повезло. В свое время Куни Гару упразднил платных адвокатов, упростил уголовный кодекс и дал «предусмотрительным» все полномочия вести расследования и приговаривать к казни предателей. При такой системе Тифан не продержался бы и дня. Хвала Тацзу, что после смерти императора Рагина императрица Джиа и премьер-министр Кого Йелу не только вернули институт защитников, но и развели бюрократию, разработав сложные правила предоставления свидетельств и сбора улик. Да, эта система была призвана не позволить покарать невиновных, однако Тифан был чрезвычайно рад, что она предоставила ему возможность отыскать лазейку на свободу.

– Принесите мне бокал освежающего напитка из кислых слив со льдом! – распорядился Тифан и передвинулся на постели на более прохладное место.

Когда он вернулся в Тоадзу, донельзя рассерженные старейшины клана три дня и три ночи напролет ругали и поучали его, пока он стоял на коленях перед траурными табличками предков рода Хуто. Все, что уцелело от созданной Тифаном торговой империи, у него отобрали и распределили между робкими и нерешительными братьями и кузенами, не способными распознать выгодную сделку, даже если та сама укусит их за задницу. Затем старейшины велели ему сидеть взаперти в своей комнате, размышляя над совершенными ошибками, а вдобавок еще отныне и навсегда запретили прикасаться к семейному предприятию.

Все то время, что Тифан провел на коленях в Зале предков, он злился и негодовал. Ну как могут старейшины быть такими жестокими? Неужели они не видят, что все, сделанное им, было направлено на обогащение и рост престижа семьи? Как могут родные и двоюродные братья быть такими близорукими? Даже после уплаты штрафа у их клана оставался достаточный капитал, чтобы снова подняться. И торговая империя Хуто стремительно вернулась бы на прежние позиции, если бы только это зависело от него. Да тут не горевать надо, а радоваться, провозглашая его, Тифана Хуто, прославленным героем на ниве предпринимательства! Ну да ладно, он подождет, его звездный час еще настанет.

«Пусть до поры до времени мои родственнички попотеют, зарабатывая для клана Хуто деньги и славу. А мне в любом случае не помешает отдых».

Сидеть у себя в комнате было не так уж скверно: он заказывал еду и питье, какие хотел. Ну а попозже, рассудил Тифан, когда старейшины и прочие займутся собственными делами и не будут так пристально следить за ним, можно пригласить парочку девиц из дома индиго или сделать ставку на лодочных гонках, послав букмекеру записку с почтовым голубем.

Со временем, набив себе шишек и убедившись, что организовать восхождение клана Хуто без своего главного тактика – не такая простая задача, братья, родные и двоюродные, неизбежно приползут к нему на коленях. Вот тогда-то он и заставит их за все заплатить.

Потому что самым важным уроком, который Тифан Хуто вынес из опыта пребывания в Гинпене, было одно удивительное обстоятельство, которого он прежде не осознавал, но теперь непоколебимо в него верил: у него есть тайное оружие, куда более могущественное, чем любое знание или умение, – он везунчик по жизни.

Судите сами: он сумел уклониться от обвинения в государственной измене; избежал почти неминуемой смертной казни; ускользнул из лап таинственных «предусмотрительных» и неподкупного заместителя министра юстиции, от каменноликих судей и от сующих повсюду свой нос идиотов из Цветочной банды… И не благодаря ухищрениям платных адвокатов (которые явно переоценивают свои заслуги) или притворному раскаянию (на котором настаивали старейшины), но лишь потому, что Тифан Хуто из породы счастливчиков.

Ему везет невероятно, просто немыслимо, на радость Тацзу и к досаде Луто. А все предприниматели знают, что удача – величайший из всех активов, самый ценный и наиболее редкий. Это прекрасно известно всем, кроме его пустоголовых родичей.

Поэтому нет, он ни о чем не жалеет и ничего в своей жизни менять не собирается. Он просто будет терпеливо ждать часа, когда снова станет главой клана. Его время непременно настанет, – в этом нет ни малейших сомнений.

Тифан отхлебнул глоток прохладительного напитка из кислых слив. И вдруг на язык ему упала молодая ягода – крошечная, но очень сладкая. Вот, даже тут повезло. Ну и что это, скажите на милость, если не предвестие удачи? Он испустил довольный вздох.

«На чьей стороне везение, тот и прав».

– Тебе известно, что затевает Джиа, моя сестра, мое второе «я»?

– Нет, но разве у нас хоть когда-нибудь получалось заглянуть в сердце нашей любимицы?

– Увы, даже Рисане не удавалось проникнуть в ее мысли, и нам тоже. Быть может, именно поэтому спустя столько времени Джиа по-прежнему нам интересна.

Тифан Хуто задремал и подсчитывал во сне выигрыш от ставок, которые он так удачно сделал на лодочных гонках, когда вдруг почувствовал, как в шею ему уперлось что-то твердое и холодное.

Он раздраженно отмахнулся. Неизвестный предмет укусил его в руку, и Хуто закричал от боли, очнувшись в темноте.

По правде говоря, он не был уверен, что действительно проснулся. Его пальцы осторожно пробежали по непонятному предмету, ощупывая его: длинный, плоский, два острых края…

К его горлу приставлен меч!

Тифан открыл было рот, чтобы закричать, но тут между зубами ему грубо просунули узловатый кусок веревки и запихали его глубоко в глотку. Он стал задыхаться, но державшая веревку сильная рука не ослабила хватки.

– Ты всегда такой медлительный? – спросил из темноты чей-то строгий голос. – Или это съеденная за обедом жирная пища затуманила ту скользкую жидкую субстанцию, которую ты называешь мозгом?

– М-ф-ф-ф!

Затеплился огонек: это зажглась свеча.

По обе стороны от кровати стояли две женщины, обе были в платках, закрывающих нижнюю часть лица. Глаза их излучали такой же холод, как и меч.

– Мы просто хотим с тобой побеседовать, – сказала женщина со свечой, выглядевшая постарше, чем вторая. Она говорила спокойно, без всякой агрессии.

– Наши сестры сторожат остальных членов твоей семьи, – произнесла женщина с мечом, ее тон был более резким и угрожающим. – Если не будешь вести себя как надо… – Она медленно провела мечом поперек горла Тифана – выступила кровь.

Честно говоря, судьба остальных родственников Тифана заботила мало. Однако он кивнул, не слишком энергично, чтобы клинок ненароком не впился глубже в кожу.

Незваная гостья убрала меч и вытащила веревочный кляп у него изо рта:

– Садись.

Тифан сел и постарался овладеть собой, а обе женщины тем временем взяли подушки и расположились на полу напротив него в позе такридо. Он заметил, что одеты они в черные брюки и черные облегающие блузки, позволяющие им тихо и свободно передвигаться, без каких-либо свисающих фалд, которые цеплялись бы за углы и различные предметы. Волосы у обеих были собраны на макушке в тугой пучок, заколотый черными коралловыми булавками. Единственным украшением были шелковые бантики на головках булавок, трепетавшие в свете свечи подобно крыльям бабочки или плавникам дирана.

Наверняка к нему пожаловали какие-то закоренелые преступницы, скорее всего из банды разбойников, похищающих людей ради выкупа.

– Кхм… – Тифан откашлялся. – Госпожа… То есть госпожи… Уважаемые госпожи.... Нет… – «Как следует обращаться к женщинам-грабителям, чтобы их не обидеть?» – Высокочтимые королевы разбойников…

Гостьи переглянулись и усмехнулись.

– Мне это нравится, – промолвила женщина постарше, та, что держала свечу. – Можешь называть меня королевой… Светоносицей.

– А меня королевой Кровопийцей, – заявила та, что с мечом. Она приподняла платок, открыв рот, и ее оскаленные зубы блеснули в тусклом свете свечи.

– Да! Конечно! Как прикажете! Королева Светоносица и королева Крово… Кровопийца… – Возникший перед глазами образ заставил Тифана вздрогнуть. – Ваш скромный слуга весьма польщен визитом двух столь благородных дам. Спешу заверить, что к правительству я отношусь с таким же презрением, как и вы! Нет, я презираю его даже еще сильнее, особенно этого болвана Кого Йелу и злокозненную Джиа…

Попытка снискать расположение Светоносицы и Кровопийцы оказалась неудачной, ибо обе они тут же нахмурились.

– Ай-яй-яй! Прошу прощения, я оговорился! На самом деле я хотел сказать совсем не то! – «Ну конечно, этим разбойницам по душе Джиа: ведь она сама воровка, узурпировавшая трон у юного императора». – Я презираю правительство в точности так, как нужно, не больше и не меньше, чем это уместно. Э-э-э… мм… Если благородные королевы соизволят сообщить своему недостойному глупому слуге, насколько значительный… ну, вклад… ему следует внести во имя… то есть на нужды… словом, ради тех добрых дел, которые вы творите, то я, безусловно, сумею…

– Мы здесь не ради выкупа, – нетерпеливо перебила его Кровопийца. – Ты что, хочешь нас обидеть?

– Нет-нет, я снова не так выразился. Я имел в виду добровольное пожертвование. Позвольте вручить вам денежные средства для постройки более величественной горной крепости, подобающей достоинству двух благородных королев…

– Успокойтесь, господин Хуто, – мягко проговорила Светоносица. – Мы всего лишь хотим обсудить один деловой вопрос.

– Какой… – Тифан помедлил. – Какого рода это дело?

– Речь идет о некоем предприятии, которое хорошо вам знакомо. Нам известно, что у вас имеются определенные связи с покупателями, занимающимися… э-э-э… тем же ремеслом, что и мы, если можно так выразиться.

Тифана словно бы по голове обухом огрели.

– Увы, некоторые… недавние события по большей части оборвали эти связи.

– Да, разумеется, мы знаем про суд. Но пираты, захваченные Айей Мадзоти, – это всего лишь жалкие шестерки. Нам известно, что вам не составит труда войти в контакт с главарями пиратов.

Тифан сдерживался изо всех сил, чтобы голос его не выдал волнение.

– Допустим, я могу это сделать – я сейчас говорю чисто гипотетически, – и что именно вы хотели бы продать?

– На сей счет можете не беспокоиться. Достаточно сказать, что это значительно более выгодный товар, нежели тот, который проходил прежде через ваши руки, хотя сбыть его вы можете только этим покупателям, и более никому. Мы организуем вам регулярные поставки. Вы можете смешивать наш товар со своими традиционными корабельными грузами, которые доставляете по островам Дара, и делать небольшой крюк, чтобы встретиться с покупателями в открытом море. А прибыль будем делить пополам.

– И насколько велика эта предполагаемая прибыль?

– Позвольте выразиться так: если вы удачно поведете дело, то за три года клан Хуто станет богатейшим среди торговых домов Волчьей Лапы.

Волна возбуждения, пробежавшая по телу Тифана, была сильной, как разряд шелкокрапинной силы.

– Но в данный момент мне запрещено заниматься какой-либо торговлей. Старейшины клана поместили меня под домашний арест.

– Эта проблема не из трудных. Через пару дней к старейшинам вашего клана придет гонец из магистрата Тоадзы и сообщит, что в рамках проводимой Троном Одуванчика политики по исправлению преступников Тифану Хуто рекомендуется как можно скорее вернуться к прежней работе.

– Вы сможете такое устроить? Но как?

– У нас есть свои способы, – хмыкнула Светоносица.

Тифан Хуто поразмыслил над предложением. Воистину его везение – самый ценный из активов. Не далее как сегодня днем он строил планы на будущее, мечтая о триумфальном возвращении, и только поглядите: дела уже принимают именно такой оборот, на который он рассчитывал!

– А тот товар, который вы хотите сбывать через меня, он опасен?

– Ну да, можно и так сказать, – ответила Кровопийца. – Особенно для недобросовестных посредников, которые попытаются отщипнуть себе часть прибыли в обход партнеров. – Она снова с угрозой взмахнула мечом.

– Я имел в виду: опасен ли товар для перевозки? Создает ли он угрозу для корабля?

– Нет, – заверила его Светоносица. – На самом деле таможенники даже и не поймут, с чем имеют дело… Но чтобы обеспечить должную безопасность и заставить предельно сосредоточиться, мы требуем от вас прекратить торговлю любой другой контрабандой, какую вы раньше доставляли на своих судах: антиквариатом, селитрой, чугунными чушками, оружием, похищенными людьми. Особенно похищенными людьми. Просто, видите ли, риск слишком велик.

– Я не могу отказаться от всего… – попытался было возразить Тифан.

Но Светоносица и бровью не повела.

– Не волнуйтесь, прибыль от наших товаров перекроет все ваши убытки. Ну же, нам всем прекрасно известно, что пираты всего лишь посредники и не смогут определить истинную ценность того, что вы продаете. Поэтому вы сможете убедить пиратов доставить конечному покупателю несколько ящиков на пробу, просто дабы удостовериться, что спрос действительно есть.

Тифан задумчиво кивнул. Если незваные гостьи не врут, он сумеет поднять цену, как только установится рынок сбыта, особенно если будет монополистом. Что же до дележа прибыли пополам… Ха, он не сомневался, что сумеет надуть пару наивных разбойниц и обстряпать дело с максимальной выгодой для себя.

Нетрудно догадаться: коли таинственные конечные покупатели и впрямь готовы платить заоблачные суммы, товар наверняка имеет военное назначение. Но это тоже не проблема. Хуто предпочитает быть ловким торговцем, а не тупоголовым героем: достаточно посмотреть, как бедны ветераны; даже те, кто потеряли в боях за Дара руку или ногу, не получают достойное пособие.

– Что ж, полагаю, мы договорились, – заключил он. – Как только вам удастся убедить старейшин разрешить мне вернуться в торговлю, сразу же и начнем.

– Отлично, – кивнула Светоносица.

А затем, прежде чем Тифан успел пошевелиться, Кровопийца вскочила с подушки и преодолела разделяющее их расстояние, да так ловко и быстро, что при этом казалось, что будто она и не двигалась вовсе. От удивления он инстинктивно открыл рот. Воспользовавшись моментом, женщина положила что-то ему на язык, после чего зажала Хуто нос и с силой шлепнула его по губам. Удар заставил Тифана проглотить то, что ему сунули в рот.

– Что… что это такое? – пролепетал он в испуге и потрясении, но довольно тихо, потому как Кровопийца снова вскинула меч.

– Будем считать это… своего рода страховкой, – пояснила Светоносица.

– Что?! Какой еще страховкой?

– Ты только что проглотил редкий гриб, который называется кровопийца, – отбросив всякие церемонии, сообщила ему женщина, представившаяся тем же именем. – Через час он укоренится у тебя в желудке, и извлечь его оттуда можно будет, только если вспороть тебе живот и достать оттуда гриб вместе с внутренностями. Едва прижившись, кровопийца распространит споры по всем твоим жилам и мышцам, проникнув в кровь. Примерно через месяц ты начнешь испытывать нестерпимую боль во всем теле, после чего наступит медленная, мучительная смерть.

– Но за что? – Тифана трясло от ярости и ужаса. – Зачем вы это сделали?

– Не переживай. Хотя удалить гриб нельзя, у нас есть лекарство, способное сдерживать его рост. Пока ты каждый месяц его принимаешь, можешь жить без роковых последствий, не испытывая никаких неприятных ощущений. При каждой встрече, организованной с целью передать тебе товар и получить свою долю прибыли, мы будем снабжать тебя очередной дозой лекарства.

Усвоив смысл сказанного, Тифан тяжело задышал. Очевидно, эти разбойницы оказались более хитрыми, чем он полагал. И подстраховались, дабы получить гарантии, что он будет работать с ними, причем честно.

– Почему бы нам не посвятить следующий час обсуждению деталей? – вежливо предложила Светоносица. – Это даст грибу время прижиться у вас в потрохах. И кстати, господин Хуто, вы даже не соизволили угостить нас чаем: как-то невежливо с вашей стороны.

Тифан покорно кивнул и отправился готовить чай при свете единственной свечи. Его немного пугало известие о смертоносном грибе, помещенном ему в желудок, однако все прочее пересиливала мысль о его невероятной везучести: ведь совсем скоро он получит все, чего желал, и даже больше.

«Тифан Хуто возвысится снова! Вот так-то, господа!»

Глава 4
Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой

Горы Края Света, седьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за десять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Хотя отряду Таквала удавалось держаться вне досягаемости преследующих их льуку, однако совершенно стряхнуть с хвоста погоню не получалось. В какую бы укромную долину ни забились беглецы или какое бы неожиданное направление они ни избрали, самое большее через несколько дней льуку вновь возникали на горизонте.

Как бы Таквал ни старался сохранить внешнюю уверенность, но при каждой неудавшейся попытке оторваться от погони он выглядел все более и более встревоженным.

Однажды вечером, когда лагерь пробудился к исходу дня – они шли ночью и спали днем, чтобы их труднее было заметить, – Таквал обнаружил, что двое выставленных в дозор воинов-агонов исчезли. Однако при этом никаких следов борьбы или признаков появления хищников не было.

Он вздохнул. Очевидно, эти двое утратили наконец веру и сбежали тайком, пока остальные спали. Учитывая, что число оставшихся с Таквалом мятежников, как дара, так и агонов, теперь не превышало двадцати человек, это был сокрушительный удар.

– Неужели они всерьез думают, что сумеют раствориться на степных просторах, примкнуть к какому-нибудь племени льуку или агонов и прожить без забот остаток жизни? – негодовал Таквал, не обращаясь ни к кому конкретно и словно бы говоря сам с собой. – Теперь люди в каждом клане будут смотреть в оба. Ведь за пойманного беглеца из долины Кири они смогут получить щедрую награду от Кудьу.

Никто не ответил. Все понимали, что Таквал произнес этот монолог в качестве предупреждения.

Тэра поманила мужа и предложила ему прогуляться за пределы лагеря.

– Напрасно ты ведешь себя так, – сказала она тихо.

После разговора, состоявшегося в тот дождливый день с Торьо, Тэра начала понемногу приходить в себя. Хотя это была уже не прежняя уверенная и решительная предводительница из долины Кири, она вновь обсуждала дела с Таквалом и прочими, время от времени выдвигая различные предложения. Силы буквально с каждым днем возвращались к ней, и теперь принцесса принимала активное участие в охоте, ставила палатки, заботилась об Алкире и даже просила мужа научить ее управлять гаринафином – хотя прежде никогда не выказывала к этому ни малейшего интереса.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты пэкьу, – пояснила Тэра. – Пусть наше предприятие и выглядит безнадежным, но мы пока еще не проиграли. Только когда ты перестанешь убеждать людей и начнешь прибегать к угрозам, они окончательно утратят веру в тебя.

Таквал воззрился на супругу. Маска решительного и сильного вождя, которую он носил не один месяц, мгновенно спала, открыв лицо усталого и испуганного человека.

– Но что мы можем сделать, имея только одного гаринафина и меньше двух десятков людей, многие из которых даже не воины? – прошептал он едва слышно.

– Не знаю, – ответила Тэра. – Но позволь напомнить тебе, что Тенрьо Роатан был некогда беглым заложником, располагавшим одним-единственным гаринафином, а мой отец начинал восстание с шайкой преступников и дезертиров, числом примерно равной нашему отряду. И еще мне вспоминается один отважный принц агонов, который не побоялся спрыгнуть с города-корабля в бескрайнее море – один, вооруженный только надеждой, что сумеет найти способ освободить свой народ.

Таквал обнял Тэру и крепко поцеловал.

– Дыхание мое, зеркало моей души, – проговорил он, оторвавшись наконец от ее губ. – Мне так не хватало тебя все это время.

– Прости, что покидала тебя, – отозвалась Тэра со слезами на глазах. – Пусть Кунило-тика и Джиан-тика сгинули, но красота мира остается. Мы не позволим буре заставить нас забыть, что есть радуга.

– Теперь, когда ты снова со мной, я чувствую себя сильным, как Афир.

Когда они возвращались в лагерь, Тэра прошептала сама себе:

– Всегда есть второй акт. Всегда.

Прислушавшись к совету супруги, Таквал отказался от угроз. Вместо этого он побуждал воинов-агонов постоянно упражняться и тренироваться, строя планы, как добыть еще гаринафинов, если им повезет наткнуться в предгорьях на нескольких охотников-льуку. Тэра тем временем подбадривала Типо То, Сами и других членов общины из числа дара, напоминая, что у них еще есть шанс отомстить за друзей и любимых и выполнить задачу, которую возложили на них на родине.

Как-то раз Таквал, отправившийся в разведывательный полет, вернулся в лагерь неожиданно рано. За Алкиром, его скакуном, тянулся другой гаринафин, тяжело раненный, так что он едва мог держаться в воздухе. Наездником был не кто иной, как Аратен, один из агонских танов из долины Кири, который прежде считался погибшим вместе с прочими. Вместе с ним летели еще шестеро других воинов-агонов, все уже не первой молодости и раненные во время нападения льуку.

Вновь прибывшие представляли собой печальное зрелище: изможденные, покрытые шрамами, полученными не только в бою с врагом, но и позже, когда им приходилось бороться со стихией. Глаза у всех глубоко запали, как если бы им пришлось повидать ужасы, выходившие за пределы сил простых смертных.

Тэра была поражена:

– Но как им удалось выжить? Где ты их нашел?

– Все вопросы потом, – заявил Таквал мягко, но решительно. – У нас еще будет время поговорить.

Без промедления пробудились к жизни вентилируемые огневые ямы. Основанные на традиционной агонской конструкции, в которую Сами внесла усовершенствования: они почти не давали дыма, сводя риск обнаружения беглецов к минимуму. Искупавшись в горячей воде, вновь обретенные товарищи воспрянули духом и с жадностью поглотили предложенное Таквалом и Тэрой угощение из жареного мяса под ягодным соусом.

– Вы представить себе не можете, как же мы рады вас видеть, – промолвила Тэра, когда Аратен и остальные утолили голод.

– Думаю, что можем, принцесса, – ответил Аратен, и его исхудавшее и покрытое шрамами лицо расплылось в довольной улыбке. – Столь многие наши соплеменники погибли, и я даже не берусь сказать, сколько раз меня одолевали сомнения в том, что я когда-либо вновь увижу вас и пэкьу. Но потом я решительно отбрасывал подобные мысли.

Тэра заметила: Аратен подчеркнул, что искал ее и Таквала, при этом упомянув ее первой. Эта мелочь тронула принцессу почти до слез.

– Агонский воин никогда не сдается, – продолжил тан. – И боги сочли возможным вознаградить мою веру, вотан. – Аратен с трудом встал, слегка покачиваясь, и отсалютовал Таквалу, подняв обе руки и скрестив их в запястьях. Потом повернулся к Тэре. – Вотан, – повторил он и отвесил ей поклон по обычаю Дара.

После недавнего бегства дозорных твердость непреклонного Аратена, который никогда не проявлял к ней уважения в долине Кири (и который, что уж скрывать, никогда ей самой не нравился), потрясла Тэру. Рубцы на теле и на лице тана свидетельствовали об ужасных муках, каковые ему пришлось претерпеть, пока он бежал от льуку и искал дорогу сюда.

– У меня на родине, – произнесла Тэра, чей голос готов был вот-вот сорваться, – есть поговорка: «Истинная сила лошади проверяется долгой скачкой». Лошадь, – пояснила она, – это такой наземный гаринафин, очень маленький. Так вот, только по прошествии времени мы узнаём настоящий характер наших товарищей. Мне жаль, что в прошлом мы с тобой не были близкими друзьями.

Аратен тоже был тронут, и среди всех присутствующих не нашлось никого, чьи глаза остались бы сухими.

Таквал предпринимал все более продолжительные разведывательные вылазки на Алкире. Поскольку теперь к их лагерю присоединились раненый гаринафин и не оправившиеся пока бойцы, стало еще важнее вовремя обнаружить приближение льуку.

Ни один преследователь льуку не был замечен поблизости всю следующую неделю: то был самый продолжительный отрезок времени, который беглецы смогли провести на одном месте. Все объясняли это по-разному. Одни приписывали передышку уединенности долины, в которой оказались: видимо, поисковые отряды льуку не заметили их и ушли дальше на север, ускоряясь с каждым днем. Другие полагали, что пэкьу льуку после столь долгой и бесплодной погони наконец сдался и решил оставить их в покое.

Таквал сказал Тэре, что, возможно, тут сыграл свою роль побег Аратена. Опасаясь, что еще больше порабощенных агонов могут последовать примеру Аратена, Кудьу, вероятно, решил отозвать погоню, сосредоточив воинов и пленных в Татене, чтобы укрепить свои позиции. Тэра, признаться, довольно скептически относилась к подобным доводам, однако в душе надеялась, что муж прав.

Так или иначе, передышка радовала, поскольку давала раненым возможность поправиться.

Новые члены отряда поведали о своих приключениях.

По словам Аратена, большинство пленников из Кири отослали в Татен, но некоторых агонов, сопротивлявшихся слишком яростно и сдавшихся только по причине ран, оставили в долине, поскольку им требовалось время, чтобы окрепнуть. Там же Кудьу оставил и раненых льуку, а сам бросился в погоню за Таквалом и Тэрой. Вольу, ненавистный предатель, уехал задолго до того, как Аратен и другие поправились и смогли ему отомстить…

– Постой! – вскричала Тэра, которую, как и всех прочих из отряда Таквала, последняя фраза Аратена повергла в недоумение. – Ты говоришь, что наш дядя предатель?

Вот так подлый умысел Вольу и вышел на свет. Долго потом соплеменники топали ногами и проклинали его имя. Вновь потекли горькие слезы. Мысль, что столько людей погибло по вине одного-единственного труса, была нестерпимой.

Адьулек опустилась перед Тэрой на одно колено:

– Принцесса, прости, что была несправедлива к тебе. Не ты причина нашей неудачи. Я не всегда соглашалась с твоими решениями, но мне не следовало позволять нашим разногласиям затуманивать мой ум. Нет прощения моей позорной ошибке.

Другие агоны последовали ее примеру.

Но Тэра сидела как завороженная. Это открытие не притупило в ней чувства вины. Быть может, даже, напротив, обострило его.

Ведь именно по ее настоянию Таквал много лет назад пощадил дядю. Она верила, что Вольу можно перетянуть на свою сторону или, по крайней мере, контролировать; что заручиться его помощью всяко лучше, чем снова проливать кровь. Но ей не удалось заглянуть вглубь души Вольу, а потому смерть всех тех, кто погиб в долине Кири, определенно была на ее совести.

«Мой отец предал Гегемона на берегу реки Лиру, зная, что, оставив его в живых, обречет на смерть еще больше народу. Оказавшись перед таким же выбором, я предпочла милосердие и совершила роковую ошибку. Не слишком ли я слаба, чтобы принимать суровые решения?»

Аратен между тем продолжал свой рассказ. Он поведал, как тайком обходил лагерь, выясняя, кто из пленников по-прежнему предан делу пэкьу. Это было нелегко, потому что после бегства юных пэкьу-тааса охрану оставшихся пленников удвоили…

– ЧТО?! – снова перебила его потрясенная Тэра.

Тут выяснилось, что однажды ночью сопровождавшие детей стражники напились, оставив в карауле Тоофа и Радию. Радзутана, Сатаари и дети каким-то образом сумели освободиться, одолели Тоофа и Радию и сбежали на гаринафинах в дебри. Когда протрезвевшие караульные добрались пешком по Кровавой реке до лагеря льуку и доложили о бегстве пленников Кудьу, тот сразу догадался, что это дело рук Тоофа и Радии. Их лишили всех званий, сделали рабами и отправили в Татен, – по словам пэкьу, «смерть для этих двух предателей была бы слишком легкой карой».

Отряд возликовал, услышав от Аратена, что, вопреки всем усилиям Кудьу, детей, Сатаари и Радзутану так и не нашли. Украденных ими гаринафинов позднее разыскали в сотне миль от того места, где произошел побег. Хотя некоторые думали, что беглецы умерли зимой от голода и лишений, большинство верило, что им каким-то образом удалось найти укромное место и спастись.

– Лично я убежден, что они живы, – заявил Таквалу и Тэре Годзофин. – Мой Налу хороший охотник, а Сатаари и Радзутана, пусть и не воины, оба весьма умны и находчивы. Наверняка боги присматривают за ними!

Таквал и Тэра обнялись и залились слезами радости. Если прежде Тэра успела проникнуться к Аратену симпатией, то после этого второго открытия сердце ее наполнилось горячей благодарностью к несгибаемому воину. Да и все остальные тоже заметно приободрились.

Когда прилив радости немного схлынул, Тэра снова призадумалась. Теперь, когда преданность Тоофа и Радии получила подтверждение, их поступки стали видеться в ином свете. Следуя безжалостной тактике степняков и оставив ребятишек позади, чтобы отвлечь Кудьу, эти двое спасли не только самих детей, но также Таквала и Тэру.

После нескольких месяцев изнурительных переходов и отчаянных перелетов через горы принцесса вынуждена была признать, что, тащи они за собой детей, избежать пленения для всего отряда стало бы гораздо более сложной, а то и вовсе невыполнимой задачей. И без того трудно было уходить от погони льуку, имея на руках так много пожилых людей и всего лишь одного способного летать гаринафина. Навьючить на него еще и беспомощных ребятишек означало подписать приговор всем.

Решение было трудным, но Тооф и Радия приняли его мгновенно, подвергая риску и свою жизнь, и свою честь. Более разительный контраст, чем между их целеустремленностью и ее бесполезными метаниями, сложно было представить. И сейчас душу Тэры раздирали самые противоречивые чувства: вина, восхищение, угрызения совести и благодарность. Она поклялась спасти двух этих друзей (ставших истинными агонами, хотя в жилах их и текла кровь льуку) и как можно скорее разыскать детей… Вот только как это сделать?

Надо же, как все повернулось. Вольу, которого Тэра считала преданным и верным сторонником, оказался виновником их несчастий. Тооф и Радия, которых она заклеймила как изменников, на деле стали настоящими спасителями не только детей, но и единственного уцелевшего отряда мятежников. Существует ли предмет более сложный и загадочный, чем человеческое сердце? И как отличить сердце чистое и верное от коварного, насквозь пропитанного ложью?

– Воистину ты принес нам добрые новости, – обратился Таквал к Аратену. – Но ты до сих пор еще не объяснил, как вам самим удалось вырваться из лап льуку.

И Аратен поведал следующее. Всю зиму он и другие раненые пленники-агоны оправлялись от ран на руинах уничтоженного поселения в долине Кири. С течением времени стражники из числа льуку ослабили бдительность. И однажды ночью – это было, когда уже пришла весна, – Аратен и отряд преданных Таквалу воинов одолели охрану, захватили гаринафина и направились на север, на поиски пропавшего пэкьу.

Аратен и его товарищи избегали внимания преследователей, выдавая себя за танто-льу-наро, этих степных бродяг, не принадлежавших ни к одному из племен, не соблюдавших традиций ни льуку, ни агонов и давших обет не участвовать в войнах. Танто-льу-наро почитали бога врачевателей Торьояну Целительные Руки и отвергали любое насилие – другим именем их бога было Торьояна Миролюбивый. Хотя все степняки одинаково презирали этих изгоев, но и вреда они им тоже не причиняли, опасаясь возмездия со стороны могущественного божества. Поскольку танто-льу-наро кормились отбросами и подаянием, Аратен и его люди имели возможность беспрепятственно собирать сведения о Кудьу Роатане, его планах и политических маневрах.

– Кудьу созвал в Татен самых умелых шаманов и самых умных рабов из числа дара, – сказал Аратен.

– Зачем? – спросила Тэра.

– Вольу Арагоз сообщил ему, что в окружающей Дара Стене Бурь вскоре снова откроется временный проход. Кудьу собирает всех, кто обладает знаниями, дабы проследить за рассуждениями Луана Цзиа и шаг за шагом повторить его путь. Он намерен рассчитать точное время, дабы послать к берегам Дара новый флот для вторжения на Острова.

И вновь Тэра ощутила укол совести, поймав себя на мысли, что и это тоже в значительной степени ее вина. Хотя она тщательно хранила секрет о новом открытии Стены Бурь, Вольу, с которым они обсуждали перспективы нападения на Татен, наверняка предположил, что образование нового прохода в ближайшее время возможно.

Получается, что ее раз за разом оставляли в дураках.

Тэра призадумалась. Вывести формулу, по которой можно рассчитать даты, когда в Стене Бурь вновь откроется проход, было делом таким же сложным, как предсказывать солнечные и лунные затмения. Это стало венцом долгой карьеры великого Луана Цзиаджи, блестящего математика и изобретателя. Даже одаренной Дзоми Кидосу пришлось опираться на оставленные Луаном ключи и приложить массу усилий, чтобы самой воспроизвести его расчеты. Так неужели льуку, не имеющие, в отличие от жителей Дара, вековых традиций учености и культуры, сумеют решить эту проблему? На первый взгляд подобная идея казалась нелепой.

Но не потому ли Тэра допустила прежде так много ошибок, что неверно оценивала тех, с кем имеет дело? Вольу и Кудьу, Тоофа и Радию… Список получался длинным.

– Идет молва, что дела в Татене продвигаются неплохо, – продолжал Аратен. – Группа ученых уже сумела определить период следующего открытия Стены Бурь с точностью до года.

– Не знаешь ли ты, о каком именно годе идет речь? – с тяжелым сердцем осведомилась принцесса. Она уже дорого заплатила за свое высокомерие и не намерена была повторять прошлые ошибки.

Смерть берет верх только тогда, когда мы перестаем учиться.

Аратен покачал головой:

– До меня доходили лишь слухи, никаких подробностей мне не известно.

– Как только ты достаточно окрепнешь, тебе следует вернуться в степь и разузнать больше, – решила Тэра.

«Ах, пожалуйста, только бы это не оказалось правдой!» – молилась она. Ведь при таком раскладе у нее не было ни малейшей возможности помешать отправке нового флота вторжения. Если Кудьу удастся правильно рассчитать момент открытия очередного прохода в Стене Бурь, ее путешествие в Укьу-Гондэ и жертвы, принесенные столь многими дара и агонами, будут напрасными.

Разумеется, Аратен не горел желанием возвращаться в степь, где вероятность быть опознанным людьми Кудьу возрастала после каждой встречи с очередным племенем. Но Таквал поддержал жену, зная, сколь тяжкий груз лежит у нее на сердце. Ведь сам союз между агонами и дара был задуман, дабы предотвратить новое вторжение льуку на Острова; Тэра никогда не простит себе, если не сумеет выполнить эту важнейшую миссию.

Так или иначе, несколько дней спустя Аратен заявил, что готов, и ушел обратно в степь – один, не взяв с собой ни гаринафина, ни кого-либо из товарищей.

Тэра тем временем продолжала брать уроки верховой езды. Теперь, когда у них имелось два боевых скакуна, представлялось особенно важным, чтобы каждый член отряда умел управлять гаринафином. Мало ли как повернется дело, следует быть готовыми ко всему.

Таквал лично учил жену. Она выказала себя способной ученицей и спустя пару недель уже могла достаточно уверенно управлять Га-алом, старым гаринафином, которого привел Аратен (сам Таквал при этом сидел позади нее в седле). Га-ала явно воспитывали в традициях льуку: те через страх и наказания прививали крылатым скакунам полную покорность человеку, так, чтобы звери не были привязаны к кому-либо одному, но подчинялись любому наезднику. Теперь, став слишком старым для участия в боевых действиях, Га-ал исполнял обязанности вьючного животного, обеспечивая перевозку людей и грузов; а через год-другой ему предстояло отправиться на убой. Поскольку льуку охраняли престарелого гаринафина не слишком тщательно, Аратен сумел украсть его. Га-ал оказался не просто послушным, но одновременно пугливым и робким. Всякий раз, когда кто-то подходил к его голове, он дергался, как если бы боялся наказания. Жалея бедное забитое создание, Тэра заботилась о гаринафине и врачевала его раны, так что между нею и Га-алом начал потихоньку возникать мост доверия.

Удержаться на гаринафине было самой простой задачей. Пока Тэра не просила Га-ала исполнить в воздухе какой-нибудь трюк, к чему сам пожилой зверь совершенно не стремился, он двигался в горизонтальном полете на удивление ровно. А вот освоить систему команд, отдаваемых через сжатие коленей, удары пятками, поглаживание по шее или голосом (посредством прикладываемого к позвоночнику рупора) оказалось не менее сложно, чем выучить новый язык.

Всадники на быстро летящих гаринафинах были практически глухими. Рев ветра, поднимаемого взмахами крыльев, а также шум проносящегося мимо воздуха почти исключали для наездников возможность переговариваться между собой, не говоря уже про общение со скакуном. Для решения этой проблемы степные народы использовали трубу из кости гаринафина: узкий конец устройства прижимали к последнему позвонку у основания шеи животного, а всадник отдавал через раструб простые команды.

Команда «са-са», к примеру, означала, что гаринафин должен исполнить быстрый разворот в воздухе с целью проверить, не висит ли на хвосте противник. В свою очередь, команда «руга-то» была для скакуна приказом броситься на ближайшего врага и искупать его в пламени. «Пэте-пэте» предписывала повторить предыдущий маневр, а «та-сли» служила сигналом, что гаринафин должен как можно резче перевернуться в воздухе: этот приказ обычно отдавался, когда наезднику требовалось сбросить врагов, которые вздумали идти на абордаж. Команда «тек» чаще всего применялась во время патрулирования, призывая крылатого зверя быть настороже, тогда как приказ «те-воте», пожалуй, использовался реже прочих. Он означал, что скакун должен пустить в ход когти и зубы – то была тактика последнего шанса, когда у гаринафина иссякало огненное дыхание. Тэре предстояло освоить целую систему голосовых команд, которая дополнялась определенными жестами, закрепленными для основных маневров.

Признаться, поначалу все это показалось принцессе довольно сомнительным.

– Я и сама-то себя не слышу, а как до него докричаться? – спросила она у Таквала.

Ей пришлось отклониться назад и, повернув голову, орать почти прямо в ухо мужу, чтобы тот услышал вопрос.

– Он слышит через кости! – прокричал в ответ Таквал. – Ты просто попробуй! Труба работает!

Не веря в это до конца, Тэра снова повернулась, приложила узкий конец рупора к основанию толстой, как бревно, шеи крылатого зверя и проговорила в раструб:

– Са-са.

Гаринафин покорно развернулся, описав крутой вираж с резким креном, после чего лег на прежний курс и полетел дальше.

Тэру поразило, что животное не только слышит ее через позвоночник, но и прекрасно все понимает. Она не раз слышала прежде, что гаринафины необычайно умны, но одно дело – отвлеченно знать и совсем другое – почувствовать, как гора мышц и сухожилий повинуется твоим командам.

Потренировавшись еще с неделю, принцесса сказала мужу, что хочет отправиться в полет одна.

– Ты уверена, что уже готова? – засомневался Таквал. – Все-таки для тебя это абсолютно новое занятие…

– Мне по силам справиться самой, – непреклонно заявила Тэра.

– Ладно, – сдался муж, – но не забывай держаться пониже, чтобы тебя не увидели издалека, и не покидай долину. Если заметишь что-либо подозрительное, немедленно возвращайся.

Тэра взлетела с первыми проблесками рассвета. Ощущение свободы парения в воздухе будоражило кровь. Лететь верхом на гаринафине было совсем не то, что путешествовать на воздушном судне. Корабль, сооруженный по образу и подобию сокола-мингена, несмотря на пернатые весла и расширяющиеся мешки с подъемным газом, в конечном счете был все-таки машиной, а не живым существом. Человек, который летит на воздушном корабле, представляет собой праздного пассажира, не более того.

Управление же гаринафином, напротив, требовало со стороны Тэры непосредственного участия и постоянного взаимодействия: происходящее напоминало совместный танец всадника и скакуна. Ей приходилось смещать центр тяжести, когда зверь поворачивался, сохраняя равновесие, сжимать и сгибать ноги, чтобы усидеть в седле, соразмерять дыхание с работой легких животного. Надо было синхронизировать движения с партнером-скакуном, чувствовать бедрами тепло гаринафиньего тела, вибрировать в такт дрожи массивной туши – все это делало ощущения органичными, как если бы она и сама превратилась в иное существо.

Обретя уверенность, Тэра поупражнялась в пикировании, наборе высоты, крутых и плавных поворотах, самых простых оборонительных маневрах и даже сымитировала несколько атак. Ледяной ветер кусал кожу, вопреки теплу утреннего летнего солнца, встающего над долиной, и заставил ее по достоинству оценить одежду из толстых шкур, столь любимую льуку.

Пролетав так половину утра, Тэра, вполне довольная своими успехами, надумала устроить передышку и перекусить. Для посадки она выбрала широкий каменистый уступ на середине склона крутой горы. Хотя утесы внизу и наверху густо поросли зеленью, каменная платформа была совершенно голой, напоминая рукотворное сооружение. Принцесса сочла ее удобным насестом, где можно перевести дух, поскольку еще не чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы принимать пищу верхом на летящем гаринафине.

Но Га-ал, едва приземлившись, насторожился и недовольно взвизгнул, явно выражая желание немедленно взлететь снова.

– Погоди, милый! – со смехом сказала ему Тэра. Чтобы успокоить гаринафина, она ласково, но твердо погладила его сбоку по шее, как это ей показывал Таквал. – Ты, может, и полон сил и задора, но мне требуется немного отдохнуть и подкрепиться.

Однако всегда послушный зверь на этот раз отказывался подчиняться. Он фыркал и недовольно мычал, переступал с ноги на ногу, мешая Тэре спуститься с его спины. В конце концов принцессе не осталось иного выбора, кроме как как прибегнуть к рупору.

– Киру-киру! – произнесла она строгим тоном, требуя подчинения.

Га-ал неохотно наклонил шею и изогнулся так, чтобы наездница могла без труда спешиться. Вопреки недовольству гаринафина, Тэра нашла уступ вполне приятным местом для отдыха. Широколиственные лианы, свисающие с уходящего вверх склона, обеспечивали обилие тени, а с выступающей вперед платформы открывался вид на часть долины внизу и на горы на противоположной стороне. Теперь, когда ей более не приходилось, предельно сосредоточившись, прилагать усилия, дабы удержаться на парящей в воздухе массивной туше, Тэра могла со спокойным сердцем насладиться величественной красотой долины, окинув ту праздным взглядом.

Окольцовывающие долину горы были острыми и крутыми, похожими на острия мечей, а пики их поутру отбрасывали густые тени. У иных гор верхушки были словно срезаны, и получалась плоская платформа, поросшая травой и цветами, напоминавшая причудливую инкрустацию, которой оружейники в Дара украшают свои изделия. Валуны, обточенные ветром так, что получились какие-то странные фантастические фигуры, высились на уступах, а дно долины было скрыто туманом. Все здесь выглядело первозданным, неизведанным, не тронутым рукой человека, ибо обитатели степи, в отличие от беглецов, которыми руководило отчаяние, сторонились этих священных гор.

Тэра знала, что после нескольких месяцев странствия на север они вошли теперь в предгорья одного из отрогов Края Света, который агоны именовали Нога, а льуку – Крыло. Если взобраться на каменную стену на этой стороне долины, то откроется вид на высокие горы на востоке: хребет исполинского воображаемого гаринафина, образующий границу царства богов. Эти увенчанные снежными шапками пики, теряющиеся в облаках, словно вонзенные в небесный свод копья, принадлежали к высочайшим вершинам во всем Укьу-Гондэ, а точнее сказать, во всем известном мире.

Принцесса с опаской уселась на край уступа, свесив ноги, достала кожаный мешочек с вяленым мясом и сочными свежими ягодами и принялась за еду.

Наслаждаясь трапезой, она невольно задумалась о разнице между ландшафтами Дара и Укьу-Гондэ.

В Дара преобладало море. По сравнению с этим бескрайним жидким зеркалом, голубым и сверкающим, все прочее на Островах казалось миниатюрным, хрупким, утонченным и напоминало логограммы, вырезанные Творцом на воске при помощи писчего ножа из слоновой кости. Величавые утесы, омываемые волнами, образовывали семантические корни; застывшая лава, выглаженная танцующими дождями и поющим ветром, служила модификатором мотива; озера, обрамленные молчаливыми ледниками и наполненные прозрачными чернилами из извилистых рек, были модуляционными символами; а над всем этим царила какофония фонетических адаптеров: стук капель весеннего ливня, чириканье летом птиц в пестром оперении, шорох багряных осенних листьев, прыжки удирающего зимой зайца, скрипы и стоны снастей рангоута и такелажа на кораблях, звон и звяканье монет купцов, шорох перелистываемых учеными страниц и разворачиваемых ими свитков, песни и молитвы монахов и монахинь в пропитанном благовониями храме, поразительное разнообразие местных говоров на рынках и площадях, в ресторанчиках, чайных домах и лекционных залах, в деревушках и во дворцах…

Дара представлял собой красочную книгу из множества логограмм, а люди, населяющие его, были писцами, которые читали, писали, переписывали, редактировали, исправляли, подправляли, компилировали, перестраивали и шлифовали текст. Ландшафт этой страны похож на сливовый сад или возделанное поле, по которому боги в обличье людей, но только в масштабе героев, прохаживались важно, словно садовники и земледельцы, частенько вмешиваясь в дела подопечных – как ради них самих, так и для своей собственной забавы.

В Укьу-Гондэ же, по контрасту, главенствующей чертой местности была голая степь, и изваявший ее Скульптор орудовал топором огромным, как падающая звезда, и грубым, словно вой жутковолка. Озера здесь были широки, как моря; реки непостоянны и непредсказуемы, словно сердце юной девы; горы высечены из первозданного хаоса с небрежностью, оставившей зазубренные шрамы. Бескрайние дебри напоминали огромную плотную шкуру, натянутую на скелет вселенной. И буквально все на этой шкуре – племена людей, стада коров и туров, отары овец и муфлонов, стаи жутковолков и других хищников, подстерегающие добычу тигры и летящие в небе гаринафины, чахлые заросли кустарника, колючих кактусов и островки травы – колыхалось и вибрировало, словно пригоршни цветного песка, брошенного шаманом, который исполняет повествовательный танец. Ну а местные боги, существа далекие и аморфные, бесстрастно наблюдали со стороны за этой картиной, считая ниже своего достоинства прикасаться к ней.

Все в Укьу-Гондэ было чрезмерно большим, просто огромным, имеющим невероятный размах. Даже высочайшие вершины Дара не могли сравниться с безымянными пиками Крыла-Ноги, не говоря уже о величественном становом хребте гор Края Света. Даже глубочайший каньон Дара, думала Тэра, покажется всего лишь оврагом по сравнению с этой долиной, такой широкой и просторной, что ее даже на гаринафине облететь непросто. А ведь они за время пути миновали сотни подобных долин. Целые острова из архипелага Дара могли бы поместиться внутри Чаши Алуро или моря Слез, а еще говорят, что на севере, на Пастбище Нальуфин, громоздятся тысячи тысяч льдин, каждая величиной с гору. Пыльные бури, которые в степи не редкость, способны целиком накрыть область размером с Арулуги или Руи, поглотив целое королевство одним божественным выдохом.

«Как мне понять эту землю, такую не похожую на страну, в которой я родилась и выросла? Как понять ее богов, столь отличных от богов моего детства? Как научиться ходить ее загадочными тропами, совсем не такими, как у моего народа?

Как там выразилась та загадочная дама, которая, судя по всему, была богиней? „Если вам не нравятся истории, которые вам рассказывают, наполните свое сердце новыми историями. Если вам не нравится пьеса, которую вам дали, пропишите для себя новые роли“. Я живу здесь. Чтобы начать второй акт, следует закончить первый, поставить жирную точку».

Продолжая любоваться долиной, этим настоящим чудом природы, Тэра мысленно перенеслась в тот далекий день, когда сидела на другой горе, созерцая раскинувшийся у своих ног мир, рядом с той, которую любила.

Далеко ли путь лежит их, приведет куда? И какие повидают страны, берега, Прежде чем на дно осядут и дадут росток И над тихими волнами вновь взойдет цветок?

– Ах, Дзоми, моя бдительная слабость, – прошептала она, а потом возвела глаза к солнцу и взмолилась, чтобы эта золотая сфера, такая же вездесущая, как луна, согласилась передать послание ее возлюбленной. Она теперь мать двоих сыновей, она жена другого, ее опутывают многие привязанности и нити любви, но связь, объединяющая их с Дзоми, по прошествии времени не ослабла. Тэра надеялась, что ее далекая подруга тоже смотрит сейчас на солнце и способна уловить ее мысли.

«О чем думаешь ты? Чем занята? Помогаешь ли Фиро стать лучшим императором? Нашли ли вы, моя мать, брат и весь народ Дара, способ разгромить захватчиков-льуку или хотя бы сдержать их натиск? Удалось ли вам…»

Внезапно принцесса вынырнула из раздумий. Га-ал громко мычал и вопросительно смотрел на нее. Обратив лишенные зрачков глаза на тыльную сторону утеса, он вдруг враждебно фыркнул.

– Что случилось, Га-ал?

Гаринафин тряхнул головой и принялся пятиться от скалы, пока не оказался на самом краю выступа. Он стал поворачивать над Тэрой свою длинную шею и остановился, когда та вместе с головой указала на долину, словно очень большой и длинный палец.

– Знаю, что тебе не терпится снова полетать, – рявкнула Тэра, раздосадованная столь несвоевременным вмешательством крылатого скакуна. – Но я хочу еще немного побыть здесь одна, ладно?

Га-ал фыркнул, с мольбой глядя на нее.

Тэру разбирал смех. Но в то же время она начинала злиться на этого упрямого зверя, пусть даже и обладающего незаурядным умом.

– Я так давно не чувствовала себя самой собой. За последнее время столько всего… случилось.

Так приятно было говорить с Га-алом: ведь гаринафин не мог осудить принцессу или усомниться в ее словах, использовать откровенность Тэры ей во вред или плести против нее интриги. Теперь она понимала Тоофа, который говорил, что предпочитает общество гаринафинов, а не людей.

Поняв, что Тэра обращается к нему, Га-ал наклонил массивную голову и озадаченно посмотрел на женщину. Потом нетерпеливо поскреб грунт лапой, словно цыпленок, откапывающий червяка.

– Я пыталась сделать как лучше, стараясь в равной степени для агонов и дара, но, увы, ничего не вышло. И сдается мне, проблема в том, что я не научилась на самом деле думать так, как того хочет от меня эта страна. Мне нужно стать не принцессой Дара, а настоящей агонянкой. Как степи Укьу-Гондэ отличаются от моих родных островов, точно так же боги и легенды у нас тоже разные, и мне следует проникнуться духом этой земли. И пока я не начну учиться, в самом деле учиться…

В этот миг Тэра заметила, как шея Га-ала напряглась. Странное чувство овладело ею. Вернее, не совсем так: казалось, это произошло не только с нею, но и с целым миром вокруг. Он вдруг стал ни с того ни с сего молчаливым и тихим, и принцессу окутала некая мистическая сила.

Ощущение это, насквозь пропитанное какой-то невыразимой чистотой и неосязаемой ясностью, трудно было описать словами. Однако оно было знакомо Тэре, поскольку прежде та уже переживала его дважды: в первый раз – на озере Тутутика, во время беседы с загадочной дамой, рассказавшей ей притчу о семенах лотоса и сердцевине пустоты; а во второй – когда она встретилась во дворце в Пане с безымянным мастером, который играл на моафье и указал ей на сходство между звуком и светом.

А сейчас Тэре казалось, будто ее баюкают на ладони у великана – нет, скорее, даже поместили в ухо этого великана. Принцессу обволакивала некая могущественная, внушающая благоговение субстанция, которая внимательно слушала ее. Вероятно, то же самое чувствует новорожденный младенец, когда его прикладывают к материнской груди: полное умиротворение, основанный на доверии покой, безграничную любовь и защищенность от любых бурь.

Тэра позволила себе полностью отдаться этому ощущению. После долгих терзаний и сомнений, после рвущей сердце горечи утраты она жаждала, чтобы кто-то искренне внимал ей, услышал голос ее сердца, пока она берет робкую ноту. Таквал и Торьо старались как могли и подошли достаточно близко, но никто пока еще не смог услышать голос ее сердца так, как этого хотелось бы ей самой. Никто в целом свете, за исключением разве что Дзоми.

Окружающий мир померк в ее сознании, Тэра желала лишь одного – погрузиться в это всепоглощающее море любви, качаться на волнах вечности, где тебя всегда слушают и слышат.

Увы, какие-то звуки постоянно отвлекали внимание, как если бы назойливые мелкие рыбешки больно щипали ее во время плавания по спокойному морю. Она нырнула поглубже, туда, где ее не могли достать.

Га-ал прыгнул через площадку и приземлился, размахивая когтями.

«…как если бы заметил некую угрозу», – краешком сознания отметила принцесса.

Но движения гаринафина казались Тэре какими-то ненастоящими, словно в театре теней. Реальность была океаном непостижимого. Принцесса погрузилась в него настолько глубоко, что ноги ее коснулись дна, и теперь оказалась посреди обширной равнины под бескрайним небом, а вокруг росли кустарники с кривыми ветками и матовыми листьями, поникшими, словно люди при встрече с божеством. Сверкающие молнии перечеркивали небо, по степи танцевали высоченные смерчи. Каждый столб был воистину громадным, занимая все пространство от земли до облаков.

Танцующие вихри как будто образовывали различные фигуры: то были титаны, сражающиеся на арене величиной с целый мир. Эпохи человечества сменяли друг друга. Тэра видела, как зарождаются и умирают целые поколения. Одни создания выглядели словно птицы, другие – как рыбы, иные напоминали узловатые кактусы, безмолвно растущие среди пустыни. Она видела, как племена возрождаются из пепла и останков разрушенных миров. Наблюдала за тем, как люди возводят сооружения, способные соперничать с величием богов, только ради того, чтобы их уничтожили не знающие жалости и сострадания чудовища. Она видела рай на земле, а затем обрушивающийся с небес ад. Видела, как выходят на сцену агоны и льуку, кочуя по степи со стадами коров и овец, как взлетают они на спинах гаринафинов, чтобы сразиться с богами и людьми, не страшась возможных последствий.

Га-ал снова отпрыгнул к краю уступа, скуля от страха.

«…как если бы проиграл некую схватку».

Но все это было не важно. Пребывая в объятиях некоей высшей силы, Тэра продолжала наблюдать за происходящим из безопасного места и в свете божественного огня зачарованно смотрела на величайший во вселенной рассказ-танец. Она рыдала, когда негодяи торжествовали во тьме; ликовала, когда герои побеждали благодаря смекалке и силе; она обнаруживала в этих историях нити, объединяющие их с легендами Дара, находила исконную правду, содержащуюся во всех мифах, которые пережили века. А еще принцесса улавливала отличия, делающие истории уникальными для выражения самого духа степняков, присущими только этой земле с ее флорой и фауной, суровым климатом, словно вырубленными топором горами, людьми и богами.

Тэра была уверена: сейчас она испытывает именно то, что имеют в виду шаманы, рассказывая, как божественный дух снисходил на древних воинов. Ее тело не принадлежало больше ни ей самой, ни этому миру, и все происходящее на этом каменном уступе – что бы там ни происходило – не имело никакого отношения к ее сущности, ее душе.

Она чувствовала себя бессмертной.

Га-ал снова прыгнул, прямо через голову женщины, и Тэра инстинктивно пригнулась. А потом обернулась, чтобы посмотреть, в чем дело.

Между танцующими вихрями к ней грациозно пробиралось некое гигантское существо наподобие кошки, из челюстей которого торчали острые клыки. Тварь была размером по меньшей мере со слона с острова Экофи. Похожая на пещеру пасть разверзлась, когда зверь зарычал, однако при этом не раздалось ни звука.

Этот хищник был здесь абсолютно неуместен, словно актер, который внезапно появился перед экраном в театре теней, разрушив иллюзию.

Тэра совсем не испытывала страха. Если саблезубый тигр намерен растерзать ее на куски, она обретет свободу и не будет больше прикована к этому подлунному миру.

Спускаясь и махая в воздухе крыльями, чтобы сохранить равновесие, Га-ал попытался атаковать тигра левой ногой. Саблезубый зверь отмахнулся от гаринафина могучей лапой, выдвинув когти. Га-ал взвизгнул и отчаянно забил крыльями, дабы податься назад.

Принцессе хотелось сказать им обоим, чтобы прекратили. Здесь не место для насилия и борьбы. Здесь, в этом мире чистой любви. Ей хотелось, чтобы оба зверя почувствовали то, что чувствует она сама. Ну почему это для них недоступно?

Га-ал бился в воздухе, тесное пространство уступа затрудняло взлет. Он обогнул площадку с внешней стороны и снова накинулся на тигра, на этот раз с тыла. Саблезубому гиганту не осталось иного выбора, кроме как припасть к земле и перекатиться на другое место. Тигр отвернулся от Тэры и обратился к гаринафину, тихо рыча. Га-ал изогнул длинную шею, чтобы убрать подальше голову, как если бы его противник разбрызгивал невидимый яд.

Сцена в виде бескрайней степи и танцующие торнадо мигом исчезли, и Тэра охнула, как будто ее грубо вырвали из теплого пруда и швырнули в безжалостный холод этого мира. Звуки и цвета реальности потоком обрушились на ее сознание. Она стала отползать на четвереньках назад, забыв про обрыв у себя за спиной, желая лишь убраться подальше от этого зверя.

Саблезубый тигр резко повернул голову и встретился с принцессой взглядом. А потом открыл пасть и снова тихо зарычал.

Божественное присутствие вновь снизошло на Тэру, и она оставила все попытки сбежать. Ее снова поместили в ухо великана, она оказалась среди теплого всепоглощающего моря, в божественной степи с вечно танцующими смерчами.

«Беспокоиться совершенно не о чем».

Она улыбнулся приближающемуся тигру и поманила его к себе.

И тут огромная тень нависла над принцессой. Тэра подняла глаза. Крылья гаринафина заслонили на миг солнце, когда зверь и всадник стали падать на нее с высоты.

Глава 5
Танто отправляется в Курганы

Татен-рио-алвово, седьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за десять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Одним ясным летним днем, когда Сатаари и Радзутана собирали детей, чтобы отвести их на берег, наловить там рачков-артемий и накопать болотных моллюсков, Танто пожаловался на боль в животе. Встревоженный Радзутана предложил остаться с ним, но мальчик отказался.

– Мне просто нужно немного отлежаться.

– Пей больше воды.

Малыш кивнул и сдвинул брови, как если бы старался сдержать стон.

– Сильно болит? – спросил Радзутана. – Сейчас попрошу Сатаари дать тебе какое-нибудь лекарство.

– Нет-нет, не стоит беспокоиться! Думаю, ничего страшного, – возразил Танто. – Наверное, я просто съел слишком много кислоягод вчера вечером.

Он перестал хмуриться и даже попытался улыбнуться, хотя ученый видел, как пальцы мальчишки сжали глиняную логограмму «мутагэ», которую тот носил на ремешке на шее.

Танто никогда не ленился, поэтому у Радзутаны даже и мысли не возникло, что тот собирается увильнуть от работы.

– Хорошо, – произнес он ласково и погладил мальчика по лбу, отбросив в сторону прядку волос. – Может, хочешь съесть чего-нибудь этакого?

Мальчик призадумался:

– Может… когда вернетесь, то приготовите ту пасту из жареных креветок, которую мама подавала нам вместе с омлетом?

Омлет не относился к числу блюд, которые любили агоны, но Тэра готовила его для сыновей.

Танто перешел с языка степняков на дара, что редко делал в обществе других детей, за исключением брата. Сам того не заметив, Радзутана тоже переключился на дара.

– Я постараюсь. Попрошу Налу поискать яйца крачек. Что до пасты из креветок, твоя мать готовила ее иначе, чем мы это делали в Дара, потому как в Гондэ нет свиного сала…

– Мне это очень нравилось. Так вкусно!

– Ну конечно. – Сердце у Радзутаны сжалось от сочувствия. Мальчонка всегда храбрился, но очень скучал по матери. – Я постараюсь приготовить все по рецепту принцессы. Может, попробую использовать жир лунношкурой крысы вместо… Получится похоже, хотя и не то же самое.

– Добавь еще кусочки обжаренной кожи. Мама всегда так делала.

– Непременно.

– И нельзя ли вместо яиц крачки использовать какие-нибудь другие, покрупнее? Мама брала яйца горного гуся…

Радзутана знал, что на востоке, в противоположном от моря Слез направлении, в тростниковых зарослях на берегу солончаковых болот гнездятся утки. Это означало, что им придется предпринять более долгий поход, чем они с Сатаари изначально планировали, но он все равно кивнул:

– Ладно. Попробуем поискать, авось и найдем что-нибудь подходящее.

Едва лишь Радзутана и Сатаари вывели детей из лагеря, как Танто мигом сбросил одеяло из оленьей шкуры и выбрался из-под навеса. Он бдительно осмотрелся, проверяя, действительно ли остался один, а потом побежал к большой яме к югу от их поселения, служившей помойкой.

Танто шел по краю ямы, пока не добрался до большого белого камня. Там он принялся копать. Подготовка к этому дню длилась несколько месяцев. После каждого приема пищи мальчик утаивал немного вяленого мяса и сушеных фруктов, постоянно пополняя запасы в своем тайнике. Вместе с Налу он упражнялся в обращении с пращой и чтении следов, пока не сделался почти таким же хорошим охотником, как и его друг. Он также брал уроки у Сатаари, пока не убедился, что способен распознать самое мягкое место в рощице, где нужно копать грязь, чтобы вода просочилась и наполнила ямку. А еще Танто упросил Радзутану показать, как правильно фильтровать грязную воду при помощи кубка из черепа, наполненного песком и камешками, пока она не станет пригодной для питья. Мальчик высушил на солнце и сложил в кожаный мешочек нарезанный на кусочки корень императы, зная, что ни один воин или охотник не отправится в поход, не имея при себе запаса этого растения, так хорошо помогающего при ранении или болезни.

Пальцы нащупали тайник в мягкой почве. Сердце в груди у Танто подпрыгнуло, как заяц. У него получилось! Отправив всех остальных в лагере на поиски яиц, что займет у них большую часть дня, он выиграл время и теперь надеялся, что этого хватит, дабы успеть воплотить свой план в жизнь.

Завернув пожитки в одеяло из оленьей шкуры, мальчик аккуратно закрепил получившийся сверток на спине. Затем, сунув за пояс пращу, зашагал на север, в направлении Курганов.

Он сорвался с места и побежал, хотя и знал, что долго поддерживать такой темп не сможет. Но ему хотелось как можно быстрее удалиться от лагеря. Только войдя в рощицу в лощине между двумя курганами, возвышавшимся, словно столбы исполинских ворот, Танто замедлил шаг. Сатаари никому не разрешала заходить дальше этой границы и приближаться к Городу Призраков.

Бесчисленные толпы бесприютных духов были обречены вечно бродить среди Курганов, потому что они разрушили рай и теперь не способны подняться в небесный чертог на облачных гаринафинах.

Мальчик опустился на колени и стал горячо молиться Все-Отцу и Пра-Матери:

– Я Танто Арагоз, сын Таквала, сына Нобо, пэкьу-тааса агонов. Я знаю, что это запретная земля, но пришел сюда не затем, чтобы побеспокоить заточенных духов или бросить вызов богам. Я просто хочу… хочу попросить о великой милости.

Он месяцами складывал в голове эту молитву, стараясь подражать ритму танцев-сказаний Сатаари и Адьулек, а также слогу древних саг, которые рассказывала ему мать на ночь. Теперь слова полились из него неудержимым потоком:

– Льуку следуют тропе зла, которую впервые избрали надменные люди Пятой эпохи. Вот уже несколько поколений подряд они не перемещают Татен и живут на одном месте, заставляя рабов трудиться, чтобы обеспечить себе пропитание и всевозможные удовольствия. Они загнали агонов в самые отдаленные уголки Гондэ, забрав себе хорошие пастбища. Льуку пали жертвой одержимости городами-кораблями, этими жуткими махинами, которые привели сюда злонравные чужеземцы, презирающие обычаи степных народов.

Тут мальчик немного помедлил, опасаясь, что боги могут отвергнуть его, так как он связан кровными узами с теми самыми странниками, прибывшими из-за моря. Но… но боги ведь должны видеть, что этот адмирал Крита был совсем не такой, как его мать, и к тому же мамины соплеменники тоже стали жертвами льуку, разве нет?

Танто тряхнул головой, отгоняя сомнения, и продолжил:

– Льуку так могущественны, что большинство добрых людей не решается восстать против них, а тех, кто отваживается, безжалостно вырезают. В общем, льуку стали порабощать землю, изнурять ее, вместо того чтобы свободно бродить по ней. Они живут в роскоши и разврате, забыв о вечно обновляющемся духе степи, воплощенном в деяниях Афир и Кикисаво. Льуку забрали у меня родителей, бабушку, дедушку в Дара, семью моей матери, которую я никогда даже не знал, моих друзей, учителей, многих взрослых. И я даже не знаю, кто из них еще жив.

Тут Танто снова помолчал, сглатывая слезы. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, он заговорил снова:

– Льуку следует дать отпор, иначе тьма, ознаменовавшая конец Пятой эпохи, опять опустится на степь и вам в очередной раз придется истреблять человечество, забывшее ваши уроки. Вот почему я пришел в это запретное место в поисках могучего оружия, которым владели некогда гордые вожди прошлой эпохи. Шаманы говорят, что оружие Пятой эпохи противоестественно и проклято, но я с этим не согласен. Мама всегда говорила, что в природе орудий нет ничего изначально доброго или злого, поскольку они предназначены лишь для того, дабы воплощать то, что уже угнездилось в сердцах людей. Льуку коварны и стремятся к порабощению всех прочих, а потому в их руках города-корабли из Дара служат орудием зла. Мои родители добры и желают освободить агонов, и в их руках оружие Дара служит благому делу. Наш характер проявляется не в выбранном оружии, но в той цели, ради которой мы сражаемся, и в том, каким способом мы пускаем его в ход.

Я говорю не о какой-то новой мудрости, но об уроках, уже преподанных Афир и Кикисаво. Люди были изгнаны из рая, однако герои бросили вызов богам, чтобы дать людям оружие и умения, которые позволят им вернуться в рай. Хотя вы не одобрили их пути, в конце концов вас все-таки подкупили отвага и чистые сердца двух друзей, и вы дали им ценные орудия, благодаря которым люди могут обогревать шатры и отгонять тьму, сражаться с хищниками и добывать пищу, чтобы укрепить силы, вы дали им в союзники гаринафинов. Наверняка эти же орудия доступны были и в Пятую эпоху, но в руках ее обитателей они только раздували гордыню и подрывали нравы. Вы отобрали у людей рай, но вернули Афир и Кикисаво инструменты, чтобы устроить новые островки рая среди сурового земного ландшафта.

И вновь Танто помолчал, надеясь, что богов убедила его неортодоксальная трактовка исполняемых шаманами повествовательных танцев. Честно говоря, аргументы свои мальчик позаимствовал из истории Дара, которую рассказывала им с братом мать: в руках Гегемона На-ароэнна пила кровь невиновных и опустошала Острова, тогда как в руках маршала Гин Мадзоти Конец Сомнений стал орудием мира, остановив губительное нашествие льуку.

«На самом деле очень плохо, что боги Гондэ не знают про героев Дара, – подумалось ему. – В ином случае убедить их оказалось бы гораздо проще».

– Я пэкьу-тааса агонов, а если мой отец уже улетел на облачном гаринафине, то теперь я стал вместо него новым пэкьу. Я недостаточно силен, чтобы самому разбить льуку, но, если мою силу умножит спрятанное здесь, в Курганах, древнее оружие, у меня появится шанс. Пожалуйста, позвольте мне пройти в Город Призраков. Испытайте меня, как вы испытывали Афир и Кикисаво, и рассудите так же честно, как рассудили их. Сердце мое чисто, и, как только льуку будут повержены, я сразу же верну позаимствованное оружие на место, клянусь.

Танто напряженно слушал, ожидая ответа богов. В густой тени рощи царил сумрак, если не считать время от времени пробивающихся сквозь кроны солнечных лучей, отчего на земле возникал пестрый рисунок. Мальчик наблюдал за игрой движущихся теней, внимал шороху ветра среди листьев, надеясь уловить какой-либо намек на проявление божественной воли, получить путеводный знак.

Ответа не последовало, однако молчание тоже было своего рода ответом. Боги не возражали против того, чтобы Танто Арагоз вошел в Город Призраков. И он двинулся дальше.

Мальчик потратил большую часть дня, продираясь через густые заросли в долине. Вынырнув на свободное пространство, он увидел обступающие его со всех сторон курганы, причем каждый новый был громаднее предыдущего. Эти холмы разделялись заросшими деревьями и травой долинами, по которым струились заболоченные речки.

Солнце садилось на западе. Танто решил взобраться на курган слева и осмотреть местность, прежде чем станет темно. Курган не был высоким, на фоне гор Края Света – всего лишь холмик. Но после долгого похода через солончаковые равнины и после зимы, проведенной на берегу озера, мальчику казалось, что он поднимается к самому небу.

Когда он, запыхавшись, взобрался на самую вершину, на небе уже появились первые звезды. Танто застыл, не шевелясь, и огляделся.

На юге виднелся темный лес, из которого он недавно вышел. За ним находился крошечный поселок, в котором, как Танто надеялся, младший братишка, не выдав его секрет, готовится сейчас лечь спать. Мальчик уже ощущал первые уколы страха и одиночества, тосковал по безопасному лагерю, по своим друзьям и соплеменникам. Но Танто мужественно отбросил эти мысли. Он лишь в самом начале пути, на котором его наверняка поджидают куда большие трудности.

Он повернулся к западу и разглядел за грядой невысоких холмов поблескивающие волны моря Слез. Солнце уже опустилось в большое соленое озеро, так что на горизонте остался только багровый ободок.

Потом Танто обратил взор на северо-восток, и у него перехватило дух. Насыпанные из земли курганы, напоминавшие колонны, стояли ровными рядами, на сколько хватало глаз. Хотя все они были густо покрыты зеленью, вряд ли можно было ошибиться, приняв их за творения природы. Во-первых, все курганы были одинаковой формы: грубый овал у основания и абсолютно симметричные, словно бы по центру провели вертикальную ось, склоны; эти рукотворные холмы постепенно сужались кверху, пока округлые стенки не превращались в почти отвесные, плоские, сходящиеся в заостренном пике. Во-вторых, расположены курганы были в строго определенном порядке, как по клеточкам, хотя некоторые значительно превышали размерами остальные. Курганы поменьше стадо пасущихся овец могло обойти кругом за несколько часов, тогда как для больших потребовались бы дни.

«Интересно, города в Дара выглядят так же?» – подумал Танто.

Мать рассказывала им с братом про удивительные города своей родины, рисовала эскизы, но у него, вплоть до этой минуты, так и не сложилось четкое представление о городе, этом странном месте, заполненном большими искусственными конструкциями, именуемыми домами.

Поскольку городов Дара Танто никогда не видел, самым близким из пришедших ему на ум было сравнение с улегшимся отдыхать стадом. Огромные дремлющие рукотворные холмы-звери тянулись до самого горизонта, готовясь к ночному сну.

А потом мальчик разглядел в сгущающихся сумерках еще кое-что: вдалеке, в самой середине Города Призраков, возвышался курган столь исполинских размеров, что его можно было сравнить с гаринафином в окружении стада длинношерстных коров. То была настоящая гора среди племени холмов; казалось почти невероятным, чтобы такую громадину возвели человеческие руки. Наверняка шаман, забравшись на самую верхушку кургана, мог бы протянуть руку и достать с неба звезду.

Боги задумали наказать своих смертных сородичей за дерзкую попытку дотянуться до звезд.

Вспомнив эти слова Сатаари, Танто поежился.

«Вот туда-то мне и надо».

Путешествие через Курганы оказалось нелегким и небыстрым.

Протекавшая с востока на запад Призрачная река разделялась среди рукотворных холмов на паутину проток, которые постепенно переходили в болота, неотличимые от поросшего травой луга. А где не текла река, там ложбины между курганами поросли деревьями. Танто постоянно чавкал по грязи, брел по воде, прокладывал путь среди густых ветвей, а если растительность становилась слишком буйной, карабкался на склон одного из курганов.

Целые рои гнуса набрасывались на лицо и руки мальчика, и вскоре кожа его покрылась зудящими красными волдырями. Хотя здесь росло множество странных фруктов, источающих соблазнительный сладкий аромат, Танто не отваживался их есть, опасаясь, что плоды могут оказаться ядовитыми. Желая сохранить как можно дольше запасы еды, взятой из лагеря, Танто питался теми немногими корешками и стеблями, про которые точно знал, что они безопасны, и дополнял свой рацион выкопанными из земли личинками и пойманными насекомыми. Иногда ему удавалось убить при помощи пращи птицу или зайца, и тогда он жарил добычу на костре, радуясь предстоящему пиру.

День за днем мальчик приближался к гигантскому кургану в центре Города Призраков.

По пути Танто видел немало такого, что озадачивало его. Например, расположенные на склонах некоторых холмов каменные ступени, указывающие на то, что некогда по ним взбирались наверх, и, быть может, довольно часто. Он проходил мимо больших участков уплотненной земли и гравия, пустых, если не считать нескольких больших обломков скал. Это наводило Танто на мысль об огромных машинах, теперь полностью сгнивших, которые раньше стояли на этом месте. Число плоских граней на вершинах курганов разнилось: три, четыре, пять, шесть, семь… Некоторые насыпи оставались овальными от основания до верхушки, что делало их больше похожими на природные образования.

Большинство курганов было изъязвлено по бокам пещерами с каменными стенами и полом. Заметив бледные следы росписей на некоторых стенах, Танто сделал вывод, что некогда эти пещеры служили жилищами. Иные из них, извиваясь, тянулись далеко вглубь земляной насыпи, но он никогда не доходил до конца, боясь потеряться.

«Лучшее оружие, должно быть, спрятано в глубине города».

Сатаари говорила, что здешние холмы – это погребальные курганы, могильники, где прячут тела покойных, лишая их естественной судьбы стать пищей для стервятников, и крадут таким образом у душ живительный свет Ока Кудьуфин. Но теперь Танто засомневался, что Сатаари была полностью права: трудно представить, как люди могли жить на вершинах таких жутких сооружений.

В тени одного большого холма ему довелось проходить через поле, заполненное каменными кучами, миниатюрными копиями курганов. Эти нагромождения камней имели разную высоту, но ни одна куча не была выше его роста. Они по большей части заросли лианами и травой, а многие в результате суровых зим обратились всего лишь в груду щебенки. Мальчик представлял себя мышью-полевкой, пробирающейся через скопления грибов.

Внезапно он испытал странное ощущение, как будто на него кто-то смотрит. Танто резко обернулся, но никого не увидел: ни птицы, ни зверя, ни человека. Руки у него мгновенно покрылись мурашками, а на спине, хотя стоял жаркий день, выступил холодный пот. Он испугался невесть чего и побежал.

Точно такое же чувство возникало у него, когда он навещал маленькое кладбище в дальнем конце долины Кири, где по обычаю родной страны были похоронены адмирал Миту Росо и другие умершие из Дара. В день Праздника ухода за гробницами Тэра всегда брала с собой сыновей, чтобы убрать сорняки и подновить логограммы на табличках, отмечающих могилы. Танто и Рокири оба ненавидели эту процедуру.

Выбравшись наконец с этого поля каменных куч, Танто рухнул на землю. Прошло немало времени, прежде чем мальчик перевел дух и собрался с силами идти дальше.

Он все шагал и шагал вперед, не оглядываясь.

В других местах Танто замечал признаки того, что грунт выравнивали и придавали ему форму. Растения на этих участках росли рядами, напоминая огородные делянки, которые так усердно возделывали в долине Кири мать и другие выходцы из Дара. Заинтригованный, он подошел ближе к этим прямоугольным участкам и обнаружил, что земля в них разделена на длинные узкие гряды при помощи низких каменных стенок. Почва скрыла камни, а поскольку толщина грунта и его влажность на межах и на грядках отличалась, то и растения там и там произрастали разные.

Что же такое, интересно, тут вообще происходило? Танто вздрогнул, поймав себя на мысли, что это могут быть следы порабощения земли проклятыми людьми Пятой эпохи.

Иногда у склона кургана или на берегу реки он натыкался на человеческие скелеты. Отсутствие шкур или иной одежды указывало на то, что люди эти умерли очень давно, а незнакомые костяные и каменные предметы близ останков говорили о том, что они не принадлежали к степным племенам, во всяком случае уж точно не к агонам. Были ли это люди Пятой эпохи, погибшие, когда боги очищали этот город гордыни? Или отважные искатели приключений, пренебрегшие гневом богов, чтобы исследовать это запретное место? А может, беглецы вроде него самого, пытавшиеся найти укрытие от погони, спрятавшись в Городе Призраков? Теперь, увы, уже никто не узнает правды.

Танто, выросший среди степняков, совершенно не боялся костей. Он спокойно разбирал их, брал те части, которые считал нужными, а остальные ломал на мелкие кусочки. Из костей он конструировал арукуро токуа – игра с ними помогала снять напряжение, а еще это был способ почтить дух умерших. В каждого костяного зверя мальчик вкладывал сделанную из фрагментов кости логограмму дара: «отец», «мать», «рот», «сердце», «вера», «рыба», «птица» и так далее. Раньше, когда они еще жили в долине Кири, он терпеть не мог упражнений с логограммами, но теперь благодаря им создавалось ощущение, будто он разговаривает с матерью.

Продолжая путь, Танто оставил свои арукуро токуа, уникальные конструкции, сочетающие мудрость ано с мастерством степного народа. Подгоняемые дождем и ветром, они сами по себе отправятся исследовать курганы.

Как-то раз, заблудившись в тумане, повисшем в лощинах между холмами и не рассеявшемся даже после восхода солнца, мальчик взобрался на высокий курган, чтобы сориентироваться. И обнаружил на вершине круглую каменную площадку с отметками, высеченными по краю. Все линии сходились в одной точке, точно в центре круга. Танто предположил, что отметки указывают на положение звезд или неких видимых с платформы ориентиров, но каких именно – понять не мог.

По ночам он всегда старался устроиться на склоне одного из курганов, предпочтительно в выложенной камнем пещере. Это помогало защититься от промозглого холода топкой низины, а также, как Танто надеялся, и от хищников: вряд ли те полезут на такую высоту. До сих пор ему не встретилось никаких опасностей, вроде жутковолка или саблезубого тигра, но спал он чутко, всегда держа руку на праще или на костяном топорике.

Танто стер ноги на внутренней стороне бедер, и потертости отказывались заживать. Он травился водой из чашки-черепа, поскольку не мог отфильтровать ее как следует, и лежал в бреду, пока ему не становилось лучше. Он потерял счет дням, проведенным в Татен-рио-алвово. Он плакал по ночам, скучая по брату, Налу, Радзутане, Сатаари и остальным. Но понимал, что зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать назад, а потому у него нет иного выбора, кроме как идти дальше.

Туман в лощинах становился все гуще. Подобно Афир и Кикисаво, когда те приближались к богам, большую часть времени Танто теперь брел наугад, не имея представления, куда именно идет.

Наконец, после очередной ночи бесцельных хождений, бедняга пал духом и готов был уже сдаться усталости и отчаянию: лечь и не вставать больше, отдав свое тело на растерзание стервятникам.

«Поутру я заберусь на ближайший курган и умру под Оком Кудьуфин».

Перед рассветом ему потребовались все силы, чтобы подняться на холм. Танто ждал последнего восхода в своей короткой жизни.

– Папа, мама, простите меня, – прошептал он, и слезы покатились у него по щекам.

Солнце поднялось над горизонтом на востоке и растопило туман своим золотым сиянием. Мальчик посмотрел в сторону светила, и из горла его вырвался радостный крик. Искусственное сооружение находилось так близко, что достаточно было, казалось, протянуть руку.

Он дошел до самого большого кургана из всех, возвышавшегося, словно гора, в центре Города Призраков.

Танто был уверен, что самое могущественное оружие Пятой эпохи, если оно вообще существует, должно быть спрятано внутри главного кургана. Курган этот, который мальчик про себя окрестил Великим, доминировал над Городом Призраков, как Большой шатер пэкьу льуку над Татеном, и наверняка служил последним приютом для надменных вождей той порочной эпохи.

Почувствовав прилив сил, следующие несколько дней Танто потратил, лазая по рукотворной горе в надежде найти вход внутрь. Но в отличие от большинства курганов, мимо которых ему довелось проходить, он не обнаружил ни пещер, ни потайных входов, ни тропинок, ни лестниц; здесь не было площадки наверху или подпорных стенок по бокам. Сооружение оказалось идеально симметричным, имело овальную форму снизу доверху, а стороны его были гладкими и изящными, как панцирь черепахи. Если бы не эта идеальная симметрия, исполинский курган легко можно было принять за поросший сочной травой и лесными цветами всех оттенков холм естественного происхождения.

Теперь, когда Танто оказался буквально в одном шаге от цели, было невыносимо думать, что он не в силах переступить через этот последний порог. На вершине гигантского кургана бедняга опустился на колени и горько расплакался. Неужели боги агонов позволили ему забраться так далеко затем лишь, чтобы посмеяться над его беспомощностью?

Наплакавшись, Танто поднялся и снова принялся за поиски. Истории, рассказанные матерью и шаманами, придавали ему новых сил. Кикисаво и Афир не сдались, когда заблудились в тумане, и герой Илутан тоже не сдался, будучи пойман в ловушку в логове коварных демонов. Он последует их примеру.

С наивысшей точки мальчик внимательно обозрел подножие кургана. По продольной оси тот был сориентирован с севера на юг, а с каждой из поперечных его сторон, отделенные коротким отрезком утоптанной земли, располагались поля с небольшими каменными кучами, напомнившими ему кладбище в долине Кири. На западе, там, откуда Танто пришел, росла рощица, отделяющая гигантский холм от его меньших собратьев.

А вот на востоке, где поднималось солнце, он увидел кое-что необычное. От подножия кургана на мили на восток тянулся болотистый луг, похожий на озеро из трав, и лишь за ним снова начинались курганы. Во время своих исследований Танто избегал подходить слишком близко к этой стороне холма, так как был непривычен к подобному ландшафту, да и, будучи однообразным, тот не пробуждал в нем любопытства. Но теперь, увидев все сверху в ином ракурсе, мальчик заметил в траве круги и овалы, выделявшиеся в основной массе растительности своим чуть более светлым оттенком.

Он спустился, преодолев большую часть склона, чтобы рассмотреть все повнимательнее. Эти цветные пятна на восточной стороне громадной насыпи образовывали длинную арку, охватывающую основание, подобно жемчужному ожерелью на шее какой-нибудь принцессы Дара в историях, которые рассказывала им с братом мама. Одно из пятен особенно привлекло внимание Танто. Оно было больше остальных, шагов сто в диаметре, да и травы, которой оно поросло, мальчик никогда прежде не встречал. В свете солнца ее широкие округлые стебли колыхались, словно бы плыли по волнам. А еще здесь ощущался непривычный запах – сладковатый и гнилостный одновременно. От этого смрада в животе у Танто сразу забурчало, а к горлу подкатила тошнота.

Заинтригованный, мальчишка подобрался ближе, цепляясь руками и ногами, чтобы не скатиться по крутому склону. Загадочное пятно было уже совсем рядом. Здесь запах ощущался еще сильнее. Танто стал осторожно спускаться, не отрывая глаз от пятна. Да, сомнений не было – трава там колыхалась.

Вдруг из пятна выпорхнула птица и с сердитым чириканьем, взмахивая трепещущими радужными крыльями, устремилась прямо в лицо мальчику. Он инстинктивно вскинул руки, защищаясь, и перенес весь вес тела на ноги. Камешек, на который опиралась его правая ступня, не выдержал, и Танто заскользил вниз по склону.

Птица норовила клюнуть его в лицо и громко верещала, хлопая крыльями. Танто отчаянно старался найти опору. Он цеплялся за траву, целыми пучками выдирая ее из земли, раня ладони острыми стеблями и морщась от боли. Но, увы, все попытки замедлить спуск были тщетными. Он в растерянности перекатился: раз, другой, третий, – а потом достиг зеленого пятна.

Округлые стебли расступились, словно бы распахнулась пасть некоего чудовища, и мальчик исчез в его зеве, не успев даже вскрикнуть.

Поросшая травой степь, раскинувшаяся в некоторых местах между огромными курганами Города Призраков, была непривычна для Танто, родившегося и выросшего в долине Кири. Но племена, вечно кочевавшие на спинах гаринафинов из одного конца Укьу-Гондэ в другой, сразу опознали бы в этой местности уменьшенную версию травяного моря.

В некоторых степных районах, где условия оказывались особенно благоприятными, обычная скудная растительность вроде низких колючих кустарников и кактусов уступала место сочной зеленой траве, столь высоко ценимым кочевниками пастбищам. Иные из наиболее крупных таких областей тянулись на сотни миль в каждом направлении. Когда стоишь посреди подобного пространства, возникает иллюзия, будто ты находишься в океане: ветер гонит волны из колыхающихся стеблей, а различные оттенки травы, растущей более темными и светлыми полосами, напоминают тени на морской воде.

Хотя покрытая зеленью поверхность и кажется монолитной, под травяным морем картина выглядит столь же сложной и разнообразной, как в морской стихии. Миллионы копыт кочующих коров, туров, муфлонов и овец оставляют вмятины и отпечатки; навозные кучи и обглоданные стервятниками скелеты, возвышающиеся над корнями, подобны мелям и рифам; внезапные наводнения проделывают каналы и русла, быстро затягивающиеся возродившейся травой. Самые ничтожные, локальные изменения высоты грунта ведут, так сказать, к столкновению интересов – целые армии семян и ростков сходятся в бою: каждый из видов борется за право доминировать над ландшафтом и основать свою миниатюрную растительную империю. Умей трава, папоротник, кактус и кустарник говорить и петь, они наверняка сложили бы свой собственный эпос, воспевающий эти великие битвы, сезон за сезоном разыгрывающиеся среди зеленых племен.

Да и спустившись еще ниже под землю, мы столкнемся с неменьшим разнообразием обитателей зеленого моря. В почве, в своих темных пределах, обнаружатся иные существа. Суслики, мыши, кроты и бурундуки выкапывают туннели и прокладывают лабиринты, питаясь корешками, клубнями, личинками и червями. Некоторые из них ведут жизнь уединенную, словно рыбы в глубинах моря, а другие объединяются в племена, где существует целая иерархия (вспомним муравьев, воздающих почести своей царице; вот и среди млекопитающих происходит то же самое), и строят подземные города, способные соперничать сложностью с мегаполисами в далеком Дара. Они роют обширные подземные кладовые, где хранятся припасы на долгую зиму, и просторные залы, где короли и королевы возлежат на роскошных подстилках из преющей травы и выслушивают донесения своих облаченных в меховые шубки попискивающих слуг о том, что происходит далеко наверху.

Время от времени эти подземные дворцы обрушиваются под копытами кочующего скота или по вине чрезмерно увлекшихся строителей. Их руины остаются глубокими кратерами среди дерна, этакими безмолвными памятниками славы чужой цивилизации. Очередная эпоха заканчивается, и грызуны-подданные уносят монархов прочь, дабы основать новое поселение в другом месте, а дно ям покрывают трава и папоротники. Во время дождей эти полости заполняются, затапливая траву на дне, и мертвая, гниющая растительность образовывает водонепроницаемый слой, препятствующий впитыванию влаги. Тогда озерца со стоячей водой зарастают водорослями, которые благодаря своему цвету сливаются с окружающей флорой и не выдают своего существования ничем, кроме гнилостного запаха.

Эти потаенные мертвые пруды становятся настоящими ловушками для неосторожных путешественников, пересекающих травяное море. Хотя кочующие стада подчас пользуются ими как поилками, нередко теленок или ягненок, а иной раз и взрослое животное сваливаются туда и тонут. Степняки называют такие озерца в траве водными пузырями, и в некоторых этих пузырях, самых глубоких и широких, за долгие годы существования скапливается множество скелетов.

Скользкие стебли водорослей лезли в рот, ноздри и закрывали Танто глаза, когда он оказался под поверхностью воды.

От мерзкого вкуса холодной жижи его сразу замутило, но мальчик заставил себя сглотнуть, зажмурил глаза и подавил рвотный позыв, понимая, что поддаваться панике нельзя, ибо это означает неизбежную гибель. Он погружался в яму, болтая ногами в надежде нащупать дно или стенки.

«Ничего».

Танто заставил себя открыть глаза и с изумлением обнаружил, что вода вокруг достаточно прозрачная, чтобы видеть. Хотя поверхность затягивали плавучие водоросли, но отмершие ростки давно уже опустились на дно, и вода была чистой. Проходя через зеленые листья наверху, лучи солнца проникали глубоко, озаряя пространство вокруг призрачным, каким-то сверхъестественным сиянием.

«Вверх. Нужно вынырнуть на поверхность».

Не обращая внимания на жжение в легких и забитый скользкой массой рот, мальчик еще сильнее сжал губы и поплыл к зеленому потолку. Танто порадовался, что мама заставила его научиться плавать – то было умение, которым мало кто из агонов, если не считать жителей побережья, мог похвастаться.

Краем глаза он уловил что-то в свете солнечного луча. Сердце екнуло, отказываясь поверить. Но времени исследовать находку не было. Нужно немедленно подняться на поверхность.

Танто отчаянно молотил ногами и руками, тогда как легкие сдавливало все сильнее, а поле зрение сузилось до туннеля с блестящей зеленой пленкой на конце. Как раз в тот момент, когда силы уже закончились, он вырвался на затянутую водорослями поверхность, на яркий солнечный свет.

Мальчик сплюнул жижу и глотнул воздуха, а потом его стошнило. Он подплыл к берегу озерца и ухватился за торчащие корни, отдохнул на плаву, дожидаясь, пока сердце начнет биться ровно, а тело привыкнет к холодной воде. Когда Танто уже приготовился вылезти на надежный берег, в душе у него зародилось сомнение. Он же видел что-то внизу. Нельзя вот так просто уйти, не выяснив, что именно.

Отвязав висящую на спине котомку, мальчик бросил ее на берег. Без этой обузы двигаться в воде будет легче и быстрее.

Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы приготовиться к погружению, радуясь, что нос не ощущает больше отвратительного смрада. А потом сжал губы, нырнул и поплыл туда, где заметил белый проблеск.

На поверку им оказался человеческий скелет, лежащий на дне озерца в такой позе, как будто он спит. Бледные кости ребер и таза причудливо поблескивали в зеленом свете. Танто подплыл к скелету и решил забрать с собой ребро или руку мертвеца, чтобы подставить их Оку Кудьуфин и освободить таким образом заточенную здесь несчастную душу.

Но, потянувшись к скелету и проведя пальцами по грязи на дне озерца, он нащупал нечто неожиданное. Под тонким слоем ила и гниющих водорослей был камень.

Удивленный, Танто проверил дно. Все оно было вымощено камнем. Выходит, этот водоем был создан не роющимися в земле животными, а человеком?

Мальчик ухватил левую руку скелета и потянул ее. Вместо того чтобы распасться, костяк поднялся со дна целиком. А оказавшись на плаву, замахал конечностями, словно бы в некоем медленном, сонном танце. Танто смотрел как завороженный. Быть может, скелет хочет сказать ему, что предпочитает остаться в колодце?

Танто заметил, что пальцы костяной руки, за которую он тянет, согнуты, все, за исключением указательного, который как раз словно бы на что-то указывал. Мальчик посмотрел в ту сторону и увидел выложенный камнем проем, где покоился скелет. Из проема вылез крабик и тут же юркнул обратно.

Мальчик снова вынырнул, чтобы глотнуть воздуха и решить, как быть дальше. Проем в каменной стене был достаточно велик, чтобы проплыть сквозь него, и вел вглубь кургана.

В древних легендах герои всегда искали знаки. Танто не сомневался, что только что получил таковой.

Следует хотя бы попробовать.

Зажмурив глаза, он взмолился, обращаясь к богам: «Наверх я снова не поднимусь. Если вы хотите, чтобы я нашел оружие, дабы освободить народ агонов, пожалуйста, помогите мне!»

И нырнул.

Протискиваясь через узкий подводный туннель и активно орудуя при этом руками и ногами, Танто скорее полз, чем плыл. Он старался двигаться как можно быстрее, в надежде, что вскоре туннель пойдет вверх.

Доходивший из водного пузыря позади свет стал тускнеть. Мальчик вглядывался в тьму впереди и ничего не видел.

В легких давило ужасно, возникло такое ощущение, будто он вот-вот лопнет. Все тело отчаянно подавало ему сигналы: нужно возвращаться.

Танто остановился и попробовал развернуться, но туннель оказался слишком узким. Пятиться задом? Но это будет слишком медленно. Он не успеет вернуться в пузырь. Он пропал.

Упрямая гордость колыхнулась в сердце. Воин агонов предпочтет погибнуть лицом к врагу. Он поползет дальше, насколько хватит сил, и умрет, сражаясь.

Мальчик еще усерднее заработал локтями и коленями, напевая про себя боевую песню агонов.

Мысли начали путаться. Боль в груди и в горле угнетала его, словно надвигающаяся гроза.

«Ну вот и все. Я сделал, что мог».

Танто решил открыть рот и впустить воду в легкие. Он отдал своему делу все силы, но их оказалось слишком мало.

Мальчик перестал бороться и просто поплыл. Он открыл рот и вдруг… почувствовал, как его голова выныривает из воды. Резкий до боли поток живительного воздуха наполнил горло и легкие. Танто закричал от облечения, издав звук, похожий на смех и на рыдание одновременно.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Он находился в большой пещере внутри Великого кургана. Над головой мерцали, подобно звездам, крошечные светлые точки. Если они означают потолок пещеры, то она намного просторнее любой другой пещеры, в которой ему доводилось бывать прежде, включая самую большую яму-кладовую в долине Кири, где помещался годовой запас вяленого мяса и прочих продуктов.

Огни наверху отражались в водах мелкого озера, в котором Танто оказался, заставляя его думать, будто он плывет среди звезд.

Даже если вожди Пятой эпохи были людьми порочными, величие места, где они обрели упокоение, вызывало в нем благоговение.

– Спасибо вам, о вожди Пятой эпохи, – прохрипел мальчик. – Не знаю, герои вы или негодяи, но я чувствую себя ничтожно маленьким в вашем присутствии.

Внутреннее пространство кургана оказалось целым лабиринтом ответвляющихся туннелей и таинственных гротов. По большей части Танто бродил в темноте. Развести огонь не представлялось возможным, ибо перед тем, как нырнуть в водный пузырь, он избавился от котомки. Теперь мальчик жалел о своем необдуманном решении. Ведь там хранилась зажигалка, устроенная по принципу действия зубов гаринафина: то было одно из немногих нововведений принцессы Тэры, которые агоны охотно приняли.

Однако небольшие скопления светящихся грибов, растущих на потолке и на стенах, давали немного света. По стенам, выложенным из поросшего мхом камня, сбегали ручейки воды. Танто предположил, что это дождевая вода: она попадает на курган, просачивается через почву и со временем собирается на дне в озерцо, через которое он пробрался.

Мальчик понятия не имел, куда нужно идти и что он вообще ищет, но, повинуясь интуиции, на развилке туннелей всегда выбирал тот, который уводил выше. Несколько раз Танто упирался в тупик, где обрушившийся туннель преграждал путь дальше, и вынужден был возвращаться обратно.

Многие из помещений, через которые он брел, были пустыми – или казались таковыми при тусклом свете грибов. Иногда попадались каменные сосуды и полки, но ему было невдомек, для каких целей или обрядов они могли использоваться. В некоторых комнатах обнаруживались лежащие на погребальных носилках скелеты, – вероятно, то были великие воины или вожди. В возбуждении Танто всякий раз бросался к носилкам, но находил рядом с останками только незнакомой формы оружие из кости или камня. Костяное оружие было коротким, изящным и тонким, без всяких тяжелых узлов и острых зубов, к которым он привык. Каменные орудия имели тупые кромки и выглядели очень неуклюжими, и Танто сложно было представить, как такими можно успешно сражаться.

Не желая бросать оружие, не испытав его получше, он брал некоторые из костяных орудий и подбрасывал в воздух, ожидая, что сейчас блеснет молния или ударит гром. Но предметы были такими древними, что зачастую рассыпались в руках, стоило лишь только к ним прикоснуться.

Чувствуя голод, мальчик решил пойти назад, пока не окажется в той пещере, через которую вошел внутрь, и выплыть обратно. Теперь он знал путь в курган и мог возвратиться сюда, получше подготовившись, с запасом провизии. Всегда выбирая на развилках уходящее вниз ответвление, Танто вернулся в большую пещеру с озером на дне. Сделав несколько глубоких вдохов и внутренне настроившись на холод, он нырнул, отыскивая проход, который должен был вывести его к водному пузырю снаружи.

Спустя примерно час, после бесплодных ныряний и поисков, бедняга лежал, свернувшись в клубочек, на берегу озера и дрожал. Поначалу, вдохновленный находкой, Танто даже и не подумал отметить, где расположен туннель, через который он вошел, и теперь не мог найти его в темной холодной воде. Более того, мальчик не был даже уверен, что это та самая пещера, через которую он сюда попал. Курган был так огромен, что в его основании могло с легкостью поместиться несколько таких пещер.

Запертый в Великом кургане, Танто оказался перед необходимостью как-то добывать еду. Поскольку и Сатаари, и Радзутана предупреждали детей об опасности употреблять в пищу неизвестные грибы, мальчик держался от них подальше. По счастью, озерцо населяли рыбы, чьи тела тоже светились в темноте. Они не отличались бдительностью, поскольку даже и предположить не могли, что окажутся чьей-то добычей. Танто удавалось ловить их при помощи ковша, сделанного из черепа, позаимствованного в одной из комнат. Рыбы были бледные, почти прозрачные и извивались во рту, словно скользкие черви.

Поев, мальчик перестал дрожать и осознал, до какой степени устал. Он лег, говоря себе, что просто ненадолго смежит веки. И уснул еще до того, как полностью закрыл глаза.

Проснувшись, Танто ощутил жар и головокружение. Руки и ноги казались тяжелыми, суставы ломило. На глаза навернулись слезы. Он заблудился и не сумел толком позаботиться о себе. Невероятная тоска по маме с папой охватила сердце мальчугана, он плакал и улыбался поочередно, представляя, как будут ругать его родители за глупую затею, а потом обнимут сына и все исправят.

Бедняга так ослаб, что бегство из рукотворной горы сделалось для него еще менее достижимой целью. Потерявшийся и оробевший, Танто принялся бесцельно бродить по туннелям. Какие-то невидимые создания бросались прочь при приближении человека, а иногда он чувствовал, как что-то скользкое касается его ног, заставляя отпрыгивать в сторону и испуганно вскрикивать. Из темноты тут и там смотрели пары горящих глаз, и, хотя мальчик старался стоять неподвижно, чтобы подкараулить и схватить этих существ, они неизменно уклонялись и исчезали, стоило лишь ему сдвинуться с места.

Во рту пересохло. Танто подошел к стене и, забыв об опасности, принялся слизывать воду, которая текла между светящимися грибами. Вкус был одновременно горький и сладкий, язык пощипывало.

Когда его обуревала усталость, он засыпал, а проснувшись, снова бродил туда-сюда. Время утратило смысл, Танто старался заглушать вечно донимающий его голод, поглощая оторванные от стены кусочки едкого мха. Иногда он, похоже, засыпал прямо на ногах и в своих галлюцинациях, длившихся, может быть, минуты, а может быть, часы, переносился в долину Кири или в поселок близ Татен-рио-алвово.

Внезапно видения прекратились. Мальчик облизал потрескавшиеся губы и утер со лба горячечный пот. Он находился в большой пещере, возможно даже еще более просторной, чем та, через которую попал в курган. Все ее стены тускло светились, словно поверхность луны, светом более ярким, чем ему доводилось видеть где-нибудь в туннелях. На возвышенной платформе впереди Танто разглядел два покоящихся там скелета.

Он добрел до помоста. Скелеты были высокие, широкоплечие и уложены валетом – так, что ноги одного находились напротив головы другого. Вокруг них располагались все те же образчики странного и бесполезного оружия, на которые Танто уже вволю насмотрелся. Правда, с этими предметами вооружения было что-то не так.

«Длиннее они, что ли? Нужно посмотреть поближе…»

Внезапно раздался какой-то громкий гул, заставивший его подпрыгнуть. Мальчик сжался, зажмурился и заскулил, ожидая, что сейчас заточенные в этом лишенном солнечного света кургане духи жестоко покарают его за то, что он вторгся в их загробную жизнь.

Когда спустя какое-то время ничего больше не произошло, Танто боязливо открыл глаза. Он исследовал подножие помоста и вскоре обнаружил причину недавнего шума. Вокруг помоста были рядами расставлены цилиндрические сосуды, и при своем неосторожном приближении он разбил несколько из них. Сделаны были они не из черепов, по обычаю степных народов, но из обожженной глины. С колотящимся сердцем мальчик потянулся к разбитым емкостям в надежде, что в них хранились некие магические предметы. Дрожащие пальцы крепко сжали находку.

Не способный четко видеть, Танто поднес руки к лицу, раскрыл ладони, понюхал содержимое глиняных сосудов и коснулся его кончиком языка.

«Семена или высохшая скорлупа».

Голод зарокотал в животе, пробудившись к жизни, как раздуваемый ветром костер. Челюсти свело, и десны резанула боль, когда зубы раздавили твердую скорлупу. Жуткий, мерзкий вкус наполнил рот: то ли от крови, то ли от содержимого скорлупы – трудно было понять.

Мальчик опустил руки и горько заплакал. Горячка и слабость усиливались, у него не осталось больше сил для поисков и исследований. Получается, он подверг риску свою жизнь ради ерунды. Нет здесь никакого магического оружия, при помощи которого можно было бы разгромить льуку и отомстить за родителей. Он не Афир и не Кикисаво. После всего, через что ему довелось пройти, боги не сочли его достойным.

Танто улегся рядом со скелетами и закрыл глаза. Ему подумалось, что в далеком будущем, когда другие исследовали проникнут в запретные земли и найдут маленький скелет близ двух огромных, они наверняка подумают, что это один из слуг великих вождей Пятой эпохи.

Что ж, быть по ошибке принятым за героя – не самый скверный исход, пусть даже он умрет и не под Оком Кудьуфин.

Мальчик закрыл глаза и провалился в глубокий сон, от которого, как он знал, ему уже не очнуться.

Глава 6
То, что нельзя услышать

Горы Края Света, восьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за девять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Ранения Тэры оказались сравнительно легкими. Саблезубый тигр лишь немного поцарапал ее когтями, оставив на руке четыре уродливые полосы. Благодаря снадобьям Адьулек и заботе Торьо принцесса быстро поправлялась.

– Саблезубый тигр известен своим умением завораживать жертв безмолвным ревом, – пояснил Таквал. – Самцы, охотящиеся в одиночку, отлично лазают по горам. Это моя вина: я недостаточно хорошо разведал местность.

– Откуда ты узнал, что со мной беда? – спросила Тэра.

– Га-ал позвал нас. Гаринафины могут слышать друг друга на большом расстоянии, хотя мы не всегда способны уловить издаваемые ими урчания и крики.

Тэре вспомнилось, как забеспокоились гаринафины в лагере в долине Кири как раз перед нападением Кудьу, притом что никто из людей ничего не слышал. Мир полон чудес.

Обеспокоенный тем, что отчаянный зов Га-ала мог быть услышан преследователями льуку, все еще находящимися где-то поблизости, Таквал усилил дозоры на окружающих пиках. К счастью, никаких признаков погони со стороны льуку снова не обнаружилось.

Как бы ни старались Таквал и Типо То укрепить дисциплину, однако пребывание на одном месте неизбежно вело к постепенному ослаблению бдительности часовых. Переход на новую стоянку был, очевидно, разумным решением. Но беглецы не горели желанием уходить отсюда, полюбив эту так долго служившую им приютом долину. После долгих споров Таквал и Тэра решили, что рискнут остаться здесь до возвращения Аратена.

– Он столько претерпел, чтобы найти нас, – сказала принцесса. – Мы должны дождаться его.

Поправляясь, Тэра обсуждала с Сами Фитадапу удивительный опыт, который она пережила при встрече с саблезубым тигром.

– Истории про неслышимые звуки, которые способны издавать только животные, известны и в Дара, – промолвила ученая. – К примеру, охотники на острове Экофи утверждают, что слоны могут тайно переговариваться друг с другом на больших расстояниях, однако даже самое чуткое человеческое ухо не в состоянии ничего уловить.

– Но могут ли эти неслышимые звуки каким-то образом… воздействовать на людей? – поинтересовалась Тэра.

Сами задумалась.

– Некоторые ныряльщики за жемчугом на Волчьей Лапе рассказывали мне, что, погружаясь в море вблизи от гигантских китов, испытывали иногда ощущение присутствия Тацзу – ими внезапно овладевали апатия и усталость, как если бы исполинская рука схватила их под водой. Это очень опасно. Они настаивали, что песен китов при этом не слышали.

«Любопытно… Как там любили повторять Дзоми и Луан Цзиаджи? „Вселенная познаваема“».

– Давай-ка займемся этим, – предложила Тэра. – Я чувствую, что здесь кроется некая тайна… разгадка которой может нам помочь.

Сами и Тэра расспрашивали Таквала и других агонов, дабы узнать побольше историй о загадочных переговорах гаринафинов на больших расстояниях, о степных мышах и лунношкурых крысах, удирающих подальше от морского побережья за несколько часов до того, как нахлынет волна цунами, об охотниках, павших жертвой безмолвного рева саблезубого тигра.

Но истории остаются всего лишь историями. Не в силах Сами было вызвать землетрясение или цунами и понаблюдать за реакцией животных, да и попросить поймать саблезубого тигра для дальнейших с ним экспериментов она тоже не могла. Гаринафины представлялись идеальным объектом для научных изысканий, но, сколько бы ученая ни пыталась, ей так и не удалось понять, когда же они поют неслышимую песню. Сами использовала целую серию усиливающих звук приспособлений: эхо-камеры в основании утесов, увеличенных размеров рупоры и даже совершенно темную и тихую пещеру, куда заманила Алкира… Но так и не могла с уверенностью сказать, что хоть раз услышала нечто неслышимое при иных обстоятельствах.

– Если бы существовал способ сделать звук видимым, – сокрушалась Сами. – Вот бы найти возможность слышать то, чего не слышно, и видеть то, чего не видно.

Когда Сами ушла, Тэра долго размышляла над этим ее замечанием.

Принцессе подумалось, что они избрали для решения загадки ошибочный путь. Подобно Дзоми и Луану Цзиаджи, молодая ученая старалась объяснить мир, не допуская существования в нем сверхъестественного. К тому же стремилась и сама Тэра. Тем не менее недавно на горном уступе она действительно пережила нечто необычное, и невозможно было забыть то невероятное ощущение, словно бы тебя окутывает некая мистическая субстанция, удивительное чувство принадлежности к степному миру агонов, полного растворения в нем и участия в великом повествовательном танце в присутствии неких высших существ.

«Познаваема ли вселенная? – размышляла Тэра. – Даже если можно с математической точностью описать каждый удар сердца и каждый наш вздох, идеально воспроизвести при помощи хитроумного приспособления, как в затемненной комнате Фары, любую морщинку и любую складку, не упустить из внимания ни единого звука из лепета или воркования, – достаточно ли этого, чтобы исследовать радость, которую я испытала, когда в первый раз взяла на руки Кунило-тику или Джиана-тику? Способен ли тот, кто слышал каждый шепот, заметил каждый смущенный взгляд, прочел все написанные сердцем письма и внимал всем потаенным молитвам, видел каждый жаркий поцелуй и трепетную ласку, объяснить в конце концов саму природу любви, связывающей меня с Дзоми и Таквалом?

Есть вещи, которые нельзя увидеть, голоса, которые нельзя услышать, истина, которую нельзя познать, а можно только прочувствовать.

Возможно ли стремиться к познанию вселенной, одновременно веря в сверхъестественные таинства?»

Тэра пыталась понять, хватит ли ей храбрости держать свое сердце пустым, открыться возможностям, целиком погрузиться в каноны, согласно которым живет ее вновь приобретенная родина.

Поутру она пошла к Адьулек, старой шаманке, и обратилась к ней:

– Голос Пра-Матери, можешь ли ты обучить меня вашим таинствам?

Шаманка настороженно посмотрела на нее. Принцесса никогда не производила на Адьулек впечатление особы религиозной или благочестивой, да и интереса к мистическим практикам агонов она тоже сроду не проявляла.

Но Тэра подробно описала ей, что пережила на горном уступе при столкновении с саблезубым тигром, и заключила:

– Я уверена, что ощутила тогда присутствие богов.

– Возможно ли, – пробормотала старуха-шаманка, – чтобы принцесса Дара сделала первые шаги к тому, чтобы почитать наших богов и бояться их? – Она немного помолчала, а затем покачала головой. – Наши мистерии… они предназначены лишь для детей Афир.

– Но я ведь вышла замуж за агона, – заявила Тэра. – Разве не в обычае степняков принимать в племя чужака, который желает быть одним из вас? Не откажут же мне боги только из-за того, что я не родилась дочерью Афир, а стану таковой?

Шаманка долго смотрела не Тэру, а потом, с едва заметным намеком на улыбку на губах, кивнула и протянула ей руку.

Аратен вернулся с еще более удручающими новостями.

– Говорят, что собранные Кудьу ученые умы еще сильнее сузили временной промежуток, пытаясь определить дату открытия очередного прохода в Стене Бурь, – сообщил он.

– И какова же их последняя догадка? – спросила Тэра.

– Шаманы и гадатели разделились на три партии. Первая полагает, что Стена Бурь откроется в последнюю луну следующего лета, ближе к осени.

Принцесса кивнула. Это было позже настоящей даты открытия прохода, которую знали только они с Таквалом. Она внимательно смотрела в глаза Аратену:

– Продолжай.

– Вторая партия считает, что это произойдет как раз осенью.

Тэра снова кивнула. Этот прогноз был еще более неправильным. Если все три группы мудрецов сделают ставку на вторую половину следующего года, то, может, ей и беспокоиться не о чем. Если Кудьу станет планировать новое вторжение, основываясь на этих ошибочных расчетах, его флотилия прибудет к месту спустя много времени после того, как проход в Стене Бурь закроется.

– А вот последняя группа думает, что открытие произойдет ближе к концу весны, скорее всего в первую луну лета.

У Тэры упало сердце. Если Кудьу предпочтет поверить третьей партии, его экспедиция вполне может увенчаться успехом. Чтобы успеть к открытию прохода в Стене Бурь, пэкьу следует отправить флот уже через десять месяцев, а это означает, что у нее почти нет времени, чтобы его остановить.

– Известно ли тебе, какая из партий пользуется наибольшей поддержкой?

Аратен словно бы немного стушевался под ее пристальным взором:

– Нет… я не знаю этого.

У Тэры голова шла кругом. Ей сложно было понять, как вообще могут возникать различные противоборствующие партии, когда дело касается математических расчетов. Единственным разумным объяснением могло служить то, что подданные Кудьу рассматривают эту проблему не как чисто научную, а потому при обсуждении в расчет принимаются доводы, знамения, предсказания и суеверия. Это давало ей шанс: уверенность тех, кто пытается истолковать необъяснимое, можно поколебать.

– Скажи, а существует ли для нас возможность посеять среди льуку слухи, которые склонят мнения «экспертов» в ту или иную сторону? – поинтересовалась она.

Аратен задумался:

– Я могу вернуться в Укьу-Гондэ и попробовать выяснить. Но к которой из дат должны подталкивать слухи?

– Следует ориентироваться на как можно более позднюю. Третьей из упомянутых тобой партий нельзя дать победить в споре.

На лице Аратена появилось достаточно противоречивое выражение, в котором неудовольствие смешивалось с другими эмоциями, как радостными, так и не очень.

Тэра чувствовала себя просто ужасно. Старого воина наверняка страшит перспектива снова подвергаться опасности. Ему явно не хочется возвращаться обратно.

– Пожалуйста! – взмолилась она. – Это жизненно важно, как для дара, так и для агонов!

Аратен кивнул:

– Я понимаю, принцесса.

– И вот еще что… если возможно, попытайся разузнать побольше про пэкьу-тааса и других детей.

– Хорошо, принцесса.

На этот раз Аратен выразил желание взять с собой воинов, которых привел к Таквалу, а заодно и Га-ала.

– Чем больше языков, тем скорее расходятся слухи, – заявил старый тан. – А Га-ал поможет нам перемещаться быстрее и дальше.

Однако Таквалу такой план совсем не нравился. Отправление Аратена обратно в Укьу-Гондэ в качестве шпиона и сеятеля слухов означало, что их отряду и дальше придется оставаться в долине, дожидаясь его возвращения. Хотя Аратен заверял, что Кудьу сейчас поглощен загадкой открытия нового прохода в Стене Бурь и мало кто из льуку заинтересован в поимке беглецов, Таквал чувствовал себя обязанным свести риск к минимуму.

– Если ты со своей группой намерен и дальше выдавать себя за танто-льу-наро, вы будете выглядеть более убедительно, не имея при себе гаринафина. Не стоит лишний раз испытывать судьбу. Исполните просьбу Тэры и возвращайтесь как можно скорее.

Аратену пришлось согласиться с пэкьу, признав, что тот говорит дело.

Ну а Тэра порадовалась, что Га-ал остался: ей доставляло удовольствие учиться летать на нем.

В общем, старый тан агонов и его воины покинули потаенную долину, пообещав вернуться к концу следующего месяца.

В ожидании Аратена Тэра продолжала изучать под руководством Адьулек религиозные мистерии агонов, а также исследовать вместе с Сами и Торьо природу неслышимых звуков.

Принцесса поделилась с молодой ученой историей из своего детства, когда ей довелось стать свидетельницей того, как колебания металлических пластин моафьи становились видимыми благодаря сетке линий на шелковом экране.

– Это справедливо и по отношению к струнам цитры, – заметила Сами.

– Все ли звуки проистекают от вибраций некоего посредника? – спросила Торьо.

Сами призадумалась:

– Любопытная теория… Она определенно выглядит справедливой по отношению к музыкальным инструментам. Эх, жаль здесь нет Радзутаны: он наверняка вспомнил бы какую-нибудь забытую отсылку к одному из древних томов…

– Забудь про древние тома, – вздохнула Тэра. – Мы здесь сами по себе. Давай будем исходить из моей теории, которая заключается в том, что даже неслышимые звуки тоже являются вибрацией. В таком случае для изучения неуловимых звуков следует постараться не услышать их, а почувствовать.

Сами явно удивилась. Потом хмыкнула:

– Это вроде как ощутить вибрацию грунта во время повествовательного танца? Спасибо, принцесса! Теперь, стоило вам лишь высказать предположение, это кажется таким очевидным.

– Подчас простой булыжник оказывается необходимым, чтобы замостить дорогу к руднику драгоценного нефрита, – промолвила Тэра.

– Ложная скромность ни к чему, принцесса, – возразила Сами. – Когда человек одержим какой-то проблемой, возникает тенденция идти по нахоженной тропе, которая ведет в никуда. Мне требовался свежий взгляд, чтобы выскочить из своей колеи.

– Пока это идет на пользу общему делу, – проговорила Тэра со смехом, – я не стесняюсь озвучивать свои мнения, какими бы дурацкими они ни выглядели.

Придав своим изысканием новое направление, Сами и Тэра задумали еще один эксперимент.

Они нашли в долине место, где дорога резко сворачивала. Га-ала, за которым наблюдали Тэра и Торьо, поставили с одной стороны, а Алкира под присмотром Сами – с другой. Женщины предложили гаринафинам сыграть в игру и объяснили правила: сначала Га-ал будет издавать звуки, а Алкир повторять их, а потом наоборот. За это обоим крылатым скакунам полагалась награда – кисловатые плоды дикой яблони, которые очень нравились животным.

Га-ал и Алкир, несмотря на разницу в возрасте и на то, что были по-разному воспитаны льуку и агонами, определенно прониклись сильной взаимной симпатией. Тэра находила это вполне естественным. Чему удивляться, ведь они тут совсем одни, отлучены от себе подобных: в таких обстоятельствах невольно потянешься к сородичу.

Через некоторое время исследовательницы изменили правила игры. Теперь для того, чтобы получить лакомство, каждый зверь должен был не повторять звуки, воспроизведенные его товарищем, но самостоятельно «изобретать» новые. К некоторому удивлению Тэры, у гаринафинов обнаружился весьма обширный вокальный репертуар, включавший в себя стоны, мычание, визг, ворчание, фырканье, всхлипыванье, крики, трубный зов, рев и так далее. Здесь вновь неоценимую роль сыграл талант Торьо к языкам. Хотя ей не удавалась с абсолютной точностью подражать издаваемым животными звукам, она запоминала их и могла с уверенностью сказать, если какой-либо из них повторялся. Выступая таким образом в качестве звуковой «записной книжки», Торьо следила за тем, чтобы игра велась честно.

Потребовался не один сеанс, прежде чем гаринафины исчерпали наконец весь свой репертуар и начали повторяться. Тэра и Сами были непреклонны и отказывались давать им награду, и тогда Алкир и Га-ал стали пробовать все более необычные вокальные партии.

Наконец наступил момент, когда Га-ал вытянул шею и напряженно уставился куда-то вдаль. Спустя несколько секунд молчания он изогнул шею и выжидающе посмотрел на Тэру и Торьо.

– Га-ал только что сделал это! – крикнула Тэра Сами, стоящей за поворотом. – Ты слышала что-нибудь?

– Нет, – отозвалась Сами. – Но Алкир вскинулся в ответ, и вид у него был такой, будто он что-то говорил. Но я не уловила ни звука. Эге, да он смотрит на меня так, словно бы я ему задолжала.

Тэра снова обратилась к Га-алу:

– Можешь повторить? То же самое, что ты только что сделал.

Га-ал непонимающе уставился на нее. Принцесса в растерянности повернулась к Торьо:

– Можешь ему объяснить?

Торьо покачала головой:

– Я не умею говорить по-гаринафиньи.

– Как нам добиться, чтобы они сделали это снова? – В голосе Сами звучала обеспокоенность. – Я не успела пощупать горло Алкира.

Тэра застонала от досады. Они так настойчиво добивались от гаринафинов, чтобы те не повторяли произнесенные ранее звуки, что не предусмотрели никакого способа заставить их снова исполнить желанную «немую» вокализацию.

– Погодите-ка! – У принцессы блеснули глаза. – У меня есть идея.

Она щелкнула пальцами и указала на свои колени, давая Га-алу команду положить голову на землю рядом с плечом, чтобы она могла на него взобраться. Зверь подчинился, и Тэра вскарабкалась ему на спину.

– Пэте-пэте! – произнесла она, отдавая боевому гаринафину приказ повторить последний проделанный им маневр.

Га-ал, повернув рогатую голову, недоуменно воззрился на нее.

– Пэте-пэте! – снова сказала женщина.

Га-ал вытянул шею и напряженно уставился в пространство.

– Йе-хо! – победно вскричала Тэра, вспомнив, как в юности работала скотницей на ферме у бабушки в Фасе.

– Алкир тоже это делает! – сообщила Сами. – Заставляйте их продолжать, а я лезу наверх.

Га-ал посмотрел на Тэру. Та сделала Торьо знак бросить животному в награду яблочко.

– Йе-хо! – опять вскричала принцесса, преисполнившись энтузиазма.

Га-ал вновь вытянул шею и уставился в пространство. Очевидно, он стал воспринимать «йе-хо» как новую команду.

Тэра бережно поместила ладонь на шею гаринафина. Лицо ее озарилось.

– Йе-хо! Торьо, Сами! Вы это чувствуете?

– Чувствую! Шея Алкира дрожит! Он определенно слышит зов Га-ала и повторяет его, хотя я ничего не слышу.

– Да, верно! Я тоже ощущаю вибрацию!

Это походило на мурлыканье кота. Причем кота очень большого и довольного.

Тэра склонилась к шее Га-ала и обхватила его руками. Она расслабилась, стараясь, чтобы как можно большая площадь ее тела соприкасалась со шкурой гаринафина. Сердцебиение принцессы замедлилось. Глубинная пульсация неслышимой песни наполняла ее всю чувством невероятного покоя, как если бы она лежала на ладони некоей любящей сущности, способной защитить от любого вреда…

– Очнитесь, принцесса! Очнитесь!

Обеспокоенные крики Торьо вернули ее к реальности. Тэра судорожно задышала, как если бы вынырнула из воды.

– Со мной все хорошо, – заверила она молодую женщину. – Мне просто нужно немного времени.

«Неужели именно таким образом саблезубый тигр завораживает жертву? – размышляла она. – Способен ли неслышимый звук настолько глубоко затронуть душу, что рассудок погружается в сон? В таком случае я пережила вовсе не встречу с божественным, а только иллюзию оной».

Тэру захлестнула волна разочарования.

Получается, что все это – величественная привольная страна под неохватным небом, воздух, напоенный тайной, танцующие смерчи, которые рассказывали истории из прошлого и будущего, – было не настоящим переживанием, а всего лишь причудливой реакцией разума и тела. Осознание этого наполнило ее сердце свинцовой тяжестью, горьким пеплом отозвалось во рту.

– Ах, как чудесно! – воскликнула вдруг Торьо. – Вот так красота!

Тэра посмотрела в том направлении, куда указывала ее помощница, и увидела, что Сами идет к ним, ведя за собой Алкира. До этого оба явно шли под деревьями, с листьев которых падала вода, и слегка промокли. Приблизившись, они тряхнули головами, сбрасывая капли. Те блеснули на солнце, заискрившись, словно золотые звездочки. Казалось, что рога Алкира были усеяны бриллиантами, а на Сами красовалась жемчужная корона.

Принцесса смотрела на них как завороженная.

Дивное зрелище пробудило в памяти другие образы. Вот Дзоми возле препарированной туши гаринафина объясняет Тэре удивительные особенности анатомии огнедышащего зверя; Таквал стоит рядом с Алкиром и учит жену, как надо взбираться наверх; Кунило-тика и Джиан-тика застыли у самодвижущегося арукуро токуа в виде зверя, гордые своим достижением; отец в дворцовом саду указывает на живую карту Дара и вспоминает о путешествии на спине крубена; мать и она сама, еще маленькая девочка, идут по лабиринту из кустарника, а консорт Рисана ткет из тумана и дыма чудовищ, чтобы напугать и развлечь ее…

«Упоение красотой и любовная истома тоже суть умственные удовольствия, оторванные от чувств, – размышляла Тэра. – Всего лишь реакции человеческой психики. Однако это не означает, что они не реальны, что они не описывают некую глубокую истину.

Знание того, что гаринафин использует для огненного дыхания ферментированный газ, лишь усиливает эффект от зрелища, благодаря пониманию механизма. Знание того, что чудовища созданы дымной магией, лишь подстегивает желание пережить острые ощущения и нисколько не мешает воздать должное мастерству иллюзиониста. Знание того, что легенда являет собой несколько иной взгляд на реальность, питает восхищение слушателей искусством рассказчика. Когда ты понимаешь, что красота, изящество и очарование человека коренятся в плоти, становится еще интереснее искать в его привлекательности отражение невидимой души, слышать эхо неслышного духа, угадывать следы того, что не подвержено разложению.

Кто станет утверждать, что божественное нельзя испытать через посредство мирского, что таинственность не основана также и на познаваемом? Мертвого гаринафина можно препарировать, но живой не становится от этого менее впечатляющим. Рыбу можно взвесить, но танец дирана по-прежнему остается неописуемым зрелищем».

– …это волна звука, в которой вибрации так разделены, что не воспринимаются человеческим слухом. Тем не менее она обладает силой, способной воздействовать на наше тело, почти как колебания земли, – закончила Сами свою лекцию.

– Получается, мы услышали то, что нельзя услышать, – промолвила ошеломленная Торьо.

– Еще одна тайна раскрыта, – заявила Сами с удовлетворенным вздохом. – Нет нужды вдаваться в мистицизм: вселенная познаваема.

– Иные тайны становятся лишь еще более величественными после того как их раскроешь, – сказала Тэра, загадочно улыбнувшись.

Стремись отыскать чудо, ибо это единственное, что действительно представляет интерес в нашем мире.

Тэра, Сами и Торьо возвратились к Таквалу и доложили ему о своих открытиях.

– Да мы всегда знали, что гаринафины способны общаться друг с другом подобным образом, – заметил тот, не понимая, почему все три женщины пребывают в таком возбуждении.

– Да, но вы не могли объяснить, как это происходит, – горячо возразила ему Тэра.

– Что толку обсуждать это? – буркнул Таквал. – Что нам делать с зовом, который мы не способны услышать? Иногда какой-нибудь особо вредный гаринафин безмолвно, чтобы не заметили наставники, обращается к другим зверям, желая подбить их на бунт. Это плохая привычка, от которой мы всячески отучаем зверей, пока они еще юные.

– Но разве ты не понимаешь, что, если гаринафины способны издавать неслышные для человеческого уха звуки, то это могут делать также и саблезубые тигры. И может быть, их безмолвный рев на самом деле…

Тэра не договорила. Слишком мало она во всем этом понимала, чтобы выдвигать умозрительные теории. Тем не менее ее чрезвычайно радовало, что она, Сами и Торьо сумели своими силами обнаружить таинственный механизм, объясняющий поведение гаринафинов. Теперь, когда принцесса Дара разгадала эту загадку, новая родина стала для нее еще чуточку более близкой и понятной.

Таквал так до конца и не уразумел, с чего вдруг этой неугомонной троице понадобилось тратить столько сил, выясняя заново то, что и так уже давным-давно всем известно. Однако им удалось научить гаринафинов издавать по команде неслышимые звуки, а это могло оказаться полезным. Он знал, что неслышимые звуки способны разноситься на большое расстояние и в дикой природе гаринафины частенько переговариваются таким образом, особенно когда ландшафт или дистанция делают обычное общение бесполезным. Теперь, даже если их отряд разделится на две группы, можно будет обмениваться сообщениями на большом расстоянии.

Когда он объяснил эту идею другим воинам-агонам, те оценили ее по достоинству, хотя и удивились. Надо же, они-то думали, что принцесса и ученая из Дара от нечего делать развлекаются пустыми экспериментами, однако оказалось, что те на самом деле придумали новый способ использовать возможности гаринафинов.

Глава 7
Раскрашенные стены

Татен-рио-алвово, восьмой месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за девять месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Вода. Холодная пресная вода. Танто сделал жадный глоток.

Жажда отступила, а желудок резко свело от голода. Он застонал.

И почувствовал во рту что-то пряное, соленое и теплое.

«Быть может, это мой язык».

Ему было все равно. Даже если это его язык, он настолько голоден, что съест и его. Танто куснул, заранее приготовившись к невыносимой боли. Но боли не было: похоже, это самая обычная пища, дарующая человеку силы. То, чего он так долго был лишен. Мальчик почувствовал, как жизнь снова вливается в него.

Танто осторожно пожевал еще. И опять все было нормально, никакой боли. Он стал жевать быстрее и усерднее.

«Я и понятия не имел, что после смерти тоже едят жареное мясо».

Он сглотнул.

– Вот и хорошо. Тебе нужно есть и пить, – произнес чей-то голос, говоривший на дара, языке его матери.

Танто открыл глаза.

«Какой ослепительно-яркий свет. Хотя тому, кто слишком долго пробыл в темноте, даже свет сального факела режет глаза».

Преодолевая боль, он заставил себя смотреть и был вознагражден, узрев лицо Радзутаны.

– Ты… тоже умер? – спросил Танто.

– Еще чего не хватало, – ответил ученый. – В отличие от одного знакомого мне пэкьу-тааса, я не придерживаюсь агонской философии и не имею привычки опрометью кидаться навстречу верной смерти. Если есть хоть тонюсенькая соломинка, обещающая надежду выжить, например увернуться из-под лап взбесившегося гаринафина, я тут же за нее хватаюсь.

Мальчик рассмеялся и попытался сесть. На него накатила волна тошноты, в глазах потемнело.

– Эй, полегче. Разве можно так дергаться? – укорил его Радзутана, поддерживая за плечи. – Ты сильно обезвожен, да и лихорадка тоже не шутка. Слушай свое тело.

Танто расслабился и позволил снова уложить себя. Радзутана подсунул ему что-то под голову, так что мальчик отчасти мог видеть, что происходит вокруг, лежа при этом на спине. Он заметил вдалеке круг яркого света, медленно перемещающийся вдоль большого зала. В круге света проступила шагающая фигура. Сатаари.

– Вы пришли за мной?

Разделяя мясо на кусочки и отправляя их Танто в рот, чередуя пищу с глотками воды из меха, ученый рассказал мальчику, как все было.

Обнаружив, что Танто исчез из лагеря, Сатаари и Радзутана были вне себя от беспокойства. Они обыскали все вдоль и поперек, опасаясь, что он свалился в яму с отходами или стал жертвой какого-нибудь хищника, хотя прежде те никогда не нападали на лагерь.

Подозрение закралось в их души, когда они заметили, что Рокири скорее взволнован, чем обеспокоен исчезновением брата. Но ни лаской, ни угрозами они так ничего из него и не вытянули – Рокири клялся, что ничего не знает.

Тогда Сатаари решила зайти с другой стороны.

– Должно быть, юный пэкьу-тааса так сильно испугался льуку… – со вздохом промолвила она.

Радзутана подхватил игру:

– Ты же не считаешь, что… Ах, даже подумать страшно… – Он заломил руки.

Сатаари грустно кивнула:

– Увы, боюсь, что…

– Кто бы мог подумать, что мальчик настолько лишен храбрости! Как мы сможем теперь смотреть в глаза пэкьу и принцессе, когда встретимся с ними снова?

– Вот именно. Мне так стыдно за него!

Рокири попался на удочку и спросил:

– О чем вы говорите? Что, по-вашему, случилось с Танто?

– Ну разве это не очевидно? – задал встречный вопрос Радзутана. – Танто утратил волю сражаться.

– Твой брат… – Сатаари сглотнула, как будто слова, которые предстояло произнести, причиняли ей боль. – Он решил сбежать с солончаков и сдаться на милость льуку.

Тут уж Рокири не выдержал. Взревев от ярости, малыш накинулся на шаманку и ученого, молотя кулаками и требуя, чтобы они забрали назад свои гадкие обвинения в адрес брата. Заливаясь слезами, мальчик раскрыл тайный план Танто исследовать Курганы, добыть там волшебное оружие, разбить льуку и спасти родителей.

Далее последовали жаркие споры насчет того, что делать. Радзутана предлагал пойти в Курганы на поиски Танто. Сатаари решительно возражала. Однако ученый стоял на своем, напирая на то, что боги не покарают его за вторжение на запретную территорию ради спасения ребенка, решившего уподобиться не кому-нибудь, а великой Афир.

– С каких это пор ты начал говорить от имени богов? – возмутилась Сатаари. – Богам вряд ли понравится, что ты сравниваешь пэкьу-тааса с Афир. Трудно угадать, что у них на уме.

– Тем больше причин идти в Курганы, – настаивал Радзутана. – Вдруг боги хотят, чтобы я вмешался прежде, чем Танто добьется успеха? Если он раздобудет ужасное оружие из Пятой эпохи, боги могут еще более сурово покарать нас за то, что мы вовремя его не остановили.

Сатаари вздохнула:

– У тебя и прочих ученых из Дара воистину раздвоенные языки. Вы всегда сыщете больше одной причины поступать так или иначе, даже вопреки здравому рассудку. И много еще доводов у тебя в запасе?

– Ты права, – признал Радзутана, помедлив. – В конце концов, доводы – это всего лишь рациональные основания, и нет смысла перечислять их сейчас. Все, чего я хочу, – это помочь мальчишке, дерзнувшему откусить кусок больше, чем он способен прожевать, смельчаку, который отважился рискнуть жизнью ради своих родителей, ради нас, ради своего народа. Мне нет дела до того, что думают боги, – я все равно отправляюсь в Курганы.

– Ну ладно, тогда я иду с тобой, – сказала Сатаари. А когда Радзутана удивленно уставился на нее, добавила: – При таком раскладе кому-то все равно придется потом идти, чтобы спасать уже тебя. Поэтому я решила не терять понапрасну времени. Кто-то должен попробовать поговорить с богами, попросить их о снисхождении к твердолобым болванам.

Радзутана мог поклясться всеми богами Дара и Гондэ, что на лице шаманки при этих словах появилась улыбка, а тон ее вдруг ненадолго сделался нежным, прежде чем снова стать деловым.

Когда после ухода Танто прошло два дня, Рудзутана и Сатаари отправились на его поиски, строго-настрого наказав детям не покидать лагерь и соблюдать осторожность. Они без труда двигались по оставленному Танто следу и, хотя путешествие заняло много дней, держались у него на хвосте. На самом деле прошло лишь несколько часов после того, как мальчик нырнул в водный пузырь, когда ученый и шаманка нашли котомку, которую он оставил у основания Великого кургана.

– Но вы ведь оказались здесь в ловушке так же, как и я? Я не смог найти дорогу…

– Не беспокойся. – Радзутана ободряюще положил руку ему на плечо. – На каждом повороте мы составляли указатель из светящихся грибов на стене. Я уже однажды возвращался ко входу, чтобы забрать кое-какие припасы.

Танто стало стыдно, что он сам не додумался до такой простой вещи. Его великое приключение обернулось полным провалом.

– Я пришел сюда искать оружие…

– Знаю, – перебил ученый. – Но твоя главная задача – остаться в живых. Никогда больше не предпринимай таких необдуманных шагов. – Видя сокрушенное выражение на лице мальчика, он смягчился. – Ты проявил невероятную отвагу. Если бы не ты, никто из нас не увидел бы чудеса Города Призраков.

– А что делает Сатаари? – поинтересовался Танто в расчете перевести разговор на другую тему.

– Ты уже достаточно окреп, чтобы ходить? Давай присоединимся к ней.

Мальчик оперся на плечо ученого, и они вдвоем подошли к шаманке, внимательно изучавшей стену перед собой. Не желая отвлекать женщину, они тоже стали рассматривать стену в свете факела, который Сатаари держала в руке.

Стены зала были покрыты рисунками, сделанными красной, желтой и черной красками. Некоторые мазки были явно выполнены веткой или пальцами, другие части изображений наносились разбрызганной изо рта краской при помощи ладони или иного трафарета. Другие фрагменты изображений вывели сажей и копотью, вероятно от такого же факела, что освещал сейчас эту сцену.

Согласно традициям степных народов, нарисованная история обычно начиналась с запада: стороны ночи, тьмы и неведомых тайн. Дает ли им это возможность, находясь в замкнутом пространстве, определить стороны света?

Набив желудок и утолив жажду, Танто обнаружил, что теперь способен думать более ясно, чем прежде. Он оглянулся на лежащие позади него на помосте скелеты. Тела, возлагаемые в степи для пэдиато савага, всегда клали головой на восток, навстречу восходящему солнцу. Что, если построившие Великий курган люди следовали тому же обычаю? Хотя, поскольку усопшие в этой погребальной камере лежали валетом, сориентироваться подобным образом не представлялось возможным.

Погодите-ка! Танто сообразил, что на некотором расстоянии от конца каменной платформы стоит каменная колонна, увенчанная каменным шаром. Обозначающим солнце, надо полагать? Уверенности в этом не было, но догадка казалась вполне логичной, и мальчик решил исходить из нее.

На западной стене, возле которой они стояли, имелось множество изображений гаринафинов, саблезубых тигров, жутковолков, мшисторогих оленей, муфлонов со спирально закрученными рогами, огромных длиннорогих туров. Туры эти напоминали длинношерстных быков, которых разводили степные народы, но в отличие от них были поджарыми, хотя при этом, по всему чувствовалось, обладали незаурядной силой. Среди животных виднелись маленькие фигурки людей, размахивающих топорами и копьями в погоне за добычей, во много раз превосходящей их по размерам.

– Это люди Пятой эпохи? – спросил Радзутана. – Или же перед нами сцена из более поздних времен, уже после того, как их изгнали из рая?

Удивленная вопросом, Сатаари едва не выронила факел. Когда пламя затрепетало, фигуры на стене словно бы ожили.

– Не знаю, – отстраненно ответила шаманка.

Она пошла вдоль стены и поманила их за собой.

Когда тьма поглотила дрожащие картинки, Танто охнул. Там, где находились глаза животных и людей, вспыхнули какие-то призрачные точки. В нарисованных глазах угнездились светящиеся грибы, – видимо, это произошло, потому что в краске содержалось некое питательное вещество.

Танто обвел взглядом темный зал, и холодный пот заструился у него по спине. Многочисленные светящиеся точки в комнате напоминали глаза, устремленные на него и молчаливо его оценивающие. Мальчику стало интересно, все ли комнаты здесь украшены таким же образом. Прежде, не имея факела, он не мог разглядеть рисунков.

На руку его легла ладонь Радзутаны, теплая и сильная.

– Все хорошо, – подбодрил его ученый. – Смотри на эти рисунки как на звезды в небесах, способные указать нам путь к истине.

Мальчик кивнул, стараясь держаться поближе к своему старшему другу из Дара, пока они следовали за факелом Сатаари.

На северной стене характер изображений разительно изменился. Здесь над ландшафтом господствовали большие курганы, многие из которых были утыканы странными сооружениями. На курганах виднелись крошечные человеческие фигурки: одни поддерживали костры перед похожими на пещеры жилищами, другие располагались на вершине, танцуя или исполняя некие неведомые ритуалы.

На переднем плане простиралось большое озеро или даже море. По волнам его плыли корабли необычной конструкции, похожие на гигантских водомерок. Судя по тому, какими маленькими выглядели на их фоне люди, суда эти намного превосходили размерами коракли, которые использовали племена, обитающие на побережье Укьу и Гондэ. Часть экипажей этих кораблей выбирала сети, тяжелые от улова. Рыбы выпрыгивали из воды, над которой порхала пернатая дичь.

– Только посмотрите, как много рыбы! – восхитился мальчик. – Мы столько никогда не видели. Это море Слез?

– Оно, наверное, было тогда еще не таким соленым, как сейчас, – пробормотал Радзутана.

Они стали разглядывать изображения дальше. Особо активная деятельность развернулась на участке между курганами и озером, занимавшем среднюю часть картины. Здесь, на одной стороне образованной рекой долины, в огражденных каменными заборами загонах паслись стада длинношерстного скота. Нарисованные животные выглядели куда более жирными, чем их дикие собратья на первой стене. На правом и левом краях картины, за пределами города из курганов, люди ехали верхом на мощных быках, сражаясь с саблезубыми тиграми и жутковолками.

В центре речной долины другие ее обитатели толпились вокруг странного вида машин и сооружений. Некоторые из этих рукотворных конструкций занимали столько же места, сколько небольшой курган, тогда как другие были такими высокими, что исчезали в затянутом дымными облаками небе. Похожие по очертаниям на скелеты животных, но только с дюжинами, а то и сотнями конечностей и крыльев, исполинские машины приводились в действие прикрепленными к различным их частям длинными канатами, за которые тянули команды людей и быков. Одни костяные чудовища перемещали землю, насыпая новые курганы, другие тащили издалека каменные блоки, а третьи трудились близ множества мелких рек, текущих сквозь город курганов к озеру. Они сооружали дамбы или рыли обводные каналы.

На противоположном берегу речного эстуария, напротив машин, виднелись фигурки людей, которые работали в полях, разделенных на аккуратные грядки.

Радзутана наклонился поближе, чтобы рассмотреть нарисованные поля, и, что-то бормоча, стал делать пометки угольным стилусом на куске свернутой в свиток коры.

– Они были земледельцами! – воскликнул Танто. – Как мама и люди из Дара!

По-прежнему не говоря ни слова, Сатаари подвела их к следующей, восточной стене палаты.

Сцена снова переменилась. Среди заброшенных полей и пустых загонов валялось множество человеческих скелетов. В море не было больше ни рыбы, ни птиц, ни кораблей; орошающие землю реки тоже исчезли. Подобные башням машины, перемещавшие на предыдущей картине землю и воду, валялись среди курганов, разломанные на куски. Яркое солнце горело на лишенном облаков небе.

Внизу фрески были изображены два больших отряда, сошедшихся в жестокой битве. Гаринафины в небе плевались друг в друга огнем, а воины на земле сражались в тесном строю при помощи пращей, палиц, топоров и копий. У них за спинами небольшая группа людей карабкалась на курганы, таща сосуды и носилки с наваленным на них добром. На спинах они несли скелеты.

– Конец Пятой эпохи, – прошептал Радзутана.

Сатаари никак на это не откликнулась.

Наконец они подошли к южной стене. На этот раз на картине был изображен центр города, в самой середине которого виднелся огромный, намного больше всех прочих, курган. На вершине его отряд воинов собрался вокруг вождя, нарисованного с таким искусством, что он казался живым. Лицо его было перекошено от страха, он с мольбой протягивал руки к зрителям.

У подножия кургана вилась длинная цепь людей: начинаясь от основания земляного сооружения, она уходила куда-то далеко прочь, за пределы картины. Люди передавали из рук в руки большие сосуды, а стоявшие у самого основания холма выливали их содержимое на землю. Что это могло быть? Вода? Кровь? Кьоффир в качестве подношения богам?

На переднем плане была изображена длинная процессия, направляющаяся к Великому кургану: люди, быки, овцы, собаки… Люди тащили на спинах тяжелые тюки, но оружия у них в руках не было. Во главе процессии виднелись большие погребальные носилки, на них возлежал, сложив руки на груди, одетый как вождь мужчина. Эта фигура тоже была прописана очень тщательно.

Над процессией кружило множество гаринафинов, явно выполнявших роль почетного караула.

– Курганы строились не как дома мертвых, – проговорил Радзутана. – Некогда тут был самый обычный город. Курганы служили дворцами, храмами, жилищами. Здешние обитатели пасли скот и возделывали поля, ловили рыбу в огромном озере с пресной водой.

И опять Сатаари ничего не сказала.

– Было ли это порабощением земли? – спросил Танто.

Женщина по-прежнему молчала.

– Эй, с тобой все хорошо? – осведомился Радзутана, ласково положив руку ей на плечо.

Выведенная из задумчивости, шаманка кивнула – медленно, словно бы все еще была погружена в грезы.

– Я… просто мне никогда прежде не доводилось бывать в месте, где так тихо, – хрипло промолвила она.

– Мы с Танто можем пошуметь, если хочешь, – предложил Радзутана, усмехнувшись.

Сатаари досадливо тряхнула головой:

– Ты не понимаешь. Когда я там, снаружи, боги всегда говорят со мной, даже если я не понимаю их голосов: ветер стонет над степью, птицы чирикают в кустах и в гнездах среди кактусов, мыши шуршат под землей, звезды перемаргиваются под свою безмолвную музыку… Но здесь я совсем ничего этого не слышу.

Радзутана и Танто переглянулись.

– Ты ощущаешь присутствие зла? – осторожно поинтересовался ученый.

– Нет… Скорее уж, похоже, что боги, из страха или из уважения, держатся поодаль от этих мест… Они как будто не хотят направлять нас, как если бы мы воистину были сами по себе.

Оба собеседника Сатаари молчали – не знали, что на это сказать.

Наконец шаманка тряхнула головой, словно бы сбрасывая некий невидимый груз, и опустилась на колени. Основание стены, освещенное теперь факелом, оказалось не просто сделанным из голого камня. Танто и Радзутана тоже склонились, чтобы повнимательнее его осмотреть.

Внизу вдоль стен зала повсюду были закреплены полосы тонкого, как пленка, материала. Он напомнил Радзутане гибкий, почти прозрачный пергамент, который Адьулек и Сатаари использовали для голосовых картин во время Праздника зимы. Но вместо буйства цветов и прихотливых узоров, запечатлевающих движения танцовщиц и издаваемую барабанами музыку, эти полосы покрывал однотонный слой матовой дымчато-серой краски. По этому безликому фону шла одинокая тонкая бороздка, похожая на русло неспешной реки, что несет свои воды по пустынной равнине, или на след заплутавшего путника, пересекающего нетронутое море травы.

Это абстрактное изображение казалось одновременно бессмысленным и полным значения.

– Что это за материал? – осведомился Радзутана с благоговением. – Очень похоже на бумагу.

– Это оболочка желудка гаринафина, – пояснила Сатаари каким-то отстраненным тоном. – Она очень тонкая, но прочная – если правильно ее обработать, выдерживает многие поколения зим.

Заинтригованный, Танто ткнул в картину пальцем.

– Нет! – выкрикнул Радзутана, и Танто отпрянул.

Но было поздно, палец мальчика уже коснулся полосы. Ученый поморщился, опасаясь, что хрупкие линии окажутся повреждены.

Но они сохранились. Слой прозрачного лака покрывал изображение и защищал его от воздействия стихии, в точности как клей, который использовала Адьулек для сохранения голосовых картин.

– Это духовный портрет, – вымолвила Сатаари сдавленным голосом. – Может, в этой погребальной камере их несколько, – добавила она, бросив взгляд на скелеты. – Мне никогда не доводилось видеть такого старинного, но, полагаю, и прежде все делалось точно так же. Эти портреты снимают с великих воинов прямо перед смертью, с целью поймать дыхание жизни, запечатлеть поток их духа.

– Поймать дыхание жизни… Запечатлеть поток духа… Но каким же образом? – заинтересовался Радзутана. – Подобно голосовым картинам?

Сатаари покачала головой:

– Таинства наши могут быть показаны только детям Афир.

– Но я – агон. Я почитаю наших богов и боюсь их, – заявил Танто.

Сатаари ласково посмотрела на мальчика:

– При всей своей храбрости, милый, ты пока еще не воин. Только пролив первую кровь, ты будешь посвящен в самые сокровенные из таинств. Не тревожьте эти священные портреты. Смотрите, но не трогайте.

– А истории, рассказанные на этих картинах, согласуются с известным тебе преданием? – спросил Радзутана.

– Здесь по-прежнему слишком тихо, – ответила Сатаари после долгой паузы. Выражение лица у нее было встревоженное, как если бы она не вполне могла поверить в некое видение, доступное только ее глазам.

Радзутана не понимал странного поведения шаманки. Он был готов побиться об заклад, что две тщательно выписанные фигуры на рисунках – это изображения тех самых людей, которые покоятся в этом зале и запечатлены на духовных портретах. Если исходить из рассказанной Сатаари легенды, это и были надменные вожди Пятой эпохи, прогневавшие богов своей гордыней и греховной жизнью. Воплотившие в себе все те пороки, которые так осуждали современные агоны. Однако вместо того, чтобы выказывать презрение и недовольство, Сатаари держится по отношению к ним весьма почтительно, даже благоговейно и, судя по всему, готова их защищать. Похоже, на самом деле шаманке известно гораздо больше, чем она желает признать…

– Мы с Танто осмотримся тут немного, – сказал Радзутана и зажег еще один факел от факела Сатаари.

Оставив женщину в задумчивости созерцать следующий духовный портрет, мальчик и ученый вернулись к центральному помосту, на котором покоились два скелета.

Радзутана вставил факел в дыру на конце помоста. Не будучи человеком религиозным, он тем не менее шепотом вознес молитву богам Дара и Гондэ, попросив их даровать покой душам усопших. Оба скелета принадлежали людям высоким и крепко сложенным; следы заживших переломов на их костях говорили о жизни, полной насилия.

Пока Танто разглядывал лежавшее на каменном помосте оружие, не желая распрощаться с мечтой обнаружить некое могучее магическое средство, Радзутана опустился на четвереньки, исследуя кувшины из обожженной глины, стоящие перед платформой. Из того, который Танто разбил раньше, высыпались семена, и ученый радостно хмыкнул.

Будучи возделывателем, Радзутана питал куда больший интерес к семенам, нежели к загадочным «духовным портретам», что бы это ни означало. В прежние времена, когда они еще жили в Кири, он пытался одомашнить и облагородить некоторые виды туземных клубней и дикорастущих зерновых, но, увы, без особого успеха. Поселение в долине полностью зависело от привезенных из Дара зерен: без них ничего бы не получилось. Но обитатели этого города курганов некогда практиковали земледелие и наверняка вывели культуры, хорошо подходящие к местным условиям. Поскольку сейчас у Радзутаны не было времени тщательно изучить найденные в погребальном зале семена, он просто сгреб как можно больше разновидностей оных и ссыпал все в висящий на поясе кошель.

– Кажется, я что-то нашел! – раздался возбужденный крик Танто.

Радзутана поднялся:

– Что именно?

Мальчик указал на каменные и костяные орудия:

– Посмотри на их расположение – как эти двое могли до них дотянуться?

Ученый понял, что имеет в виду Танто. Все инструменты – клинья, молотки, костыли, ножи с прямыми и кривыми лезвиями – были относительно короткими. Но вместо того, чтобы положить их возле рук усопших, чтобы те могли с легкостью воспользоваться ими в загробной жизни (если, конечно, намерение соплеменников действительно было таким), оружие находилось у них в ногах, вне пределов досягаемости.

– И лежали инструменты не так, – пробормотал Танто.

– Что ты имеешь в виду?

– Даже и не знаю, как объяснить… – Танто смутился. – До вашего прихода я обследовал эти орудия в темноте, и они выглядели иначе… Их передвинули!

– Но сие невозможно, – возразил Радзутана. – Мы с Сатаари ни к чему не прикасались.

– Я знаю, что говорю. Они передвинулись! – Танто сжал кулаки. – Возможно, это из-за света. Призраки ведь не любят свет, да?

Хотя Радзутана всегда гордился своей принадлежностью к поборникам разума и посмеивался над суевериями, однако сейчас, когда ученый находился в погребальной камере, рядом с двумя скелетами, слушая рассказ мальчика о том, как оружие покойников переместилось само по себе, по спине у него забегали мурашки. Он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и осторожно промолвил:

– Я вовсе не утверждаю, что ты не прав, но давай проверим твою теорию, ладно?

– «Взвешивай рыбу», – произнес Танто, немного успокоившись.

Радзутана улыбнулся. Юный пэкьу-тааса, скорее всего, и не догадывается, что частенько говорит как мать. Ученый взял факел, отошел подальше и, поместив его за большое каменное изваяние спящего быка, вернулся обратно.

Постепенно глаза Радзутаны и Танто привыкли к темноте, и на каменном помосте, словно рыбы из глубины моря, появились светящиеся точки. Но помимо этого, ничего не происходило.

– Вот! – вскричал Танто. – Именно это я и видел!

Слабые люминесцентные линии проступили на каменной платформе, соединив орудия с руками скелетов призрачными рукоятками.

– Это волшебство, – сказал мальчик. – Вот как они действовали оружием – при помощи невидимых рукоятей!

Радзутана снова взял факел и стал тщательно осматривать платформу, едва ли не упираясь носом в камень.

Теперь, хорошо представляя, что искать, он с легкостью заметил на поверхности слабые темные линии, совпадающие с очертаниями светящихся в темноте рукоятей. Ему вспомнились горящие глаза животных и людей на рисунках.

– Мне кажется… я знаю, в чем тут дело, – объявил ученый.

Он объяснил Танто, что костяные и каменные орудия были, скорее всего, прикреплены к рукоятям, сделанным из недолговечного материала, такого как дерево. Со временем рукоятки сгнили, оставив лишь следы на камне. Однако следы эти представляли собой идеальную среду обитания для населяющих внутренности кургана люминесцентных грибов. Так и возникла иллюзия «призрачных рукоятей».

Выслушав подобное толкование, мальчик явно приуныл.

– Но мне сдается, ты обнаружил кое-что более интересное, – продолжил Радзутана. – Если вообразить эти орудия с прикрепленными к ним длинными ручками, то получится и не оружие вовсе, а… сельскохозяйственные инструменты.

Танто и сам уже видел, что его старший товарищ прав. Стоило мысленно добавить к этим предметам «вооружения» рукояти, как они превращались в грабли, заступы, лопаты и прочие орудия труда, при помощи которых его мама и другие дара возделывали поля в долине Кири.

Мальчик постарался представить этих двух великих вождей Пятой эпохи работающими в полях. Опустив взгляд на пальцы ближайшего из скелетов, Танто вообразил, как они обхватывают ручку мотыги вместо изрыгающей гром боевой дубины. Перемена показалась ему такой разительной, что уголки его губ приподнялись в улыбке.

Внезапно он застыл:

– Пальцы! – Мальчик дернул Радзутану за руку и указал на скелеты.

Ученый какое-то время смотрел, не понимая, о чем речь, а потом глаза у него тоже расширились от изумления.

Для уверенности они еще раз вместе пересчитали пальцы скелета: один, два, три, четыре, пять, шесть. Пальцев было по шесть на каждой руке.

Оба в ошеломлении переглянулись. А потом подбежали к второму скелету и стали считать у него пальцы на ноге: один, два, три, четыре, пять, шесть. По шесть на каждой ноге.

Танто и Радзутана бросились к Сатаари, по-прежнему в безмолвии разглядывающей роспись на южной стене. При свете факела они пересчитали пальцы на сложенных руках у высокого мужчины на погребальных носилках в голове процессии: один, два, три, четыре, пять, шесть.

У великого героя Кикисаво было по шесть пальцев на каждой руке, что давало ему силу десяти медведей; у великой героини Афир было по шесть пальцев на каждой ноге, что делало ее выносливой, словно десять муфлонов.

– Стало быть, Афир и Кикисаво марали в грязи руки и ноги, – пробормотала шаманка.

Это казалось абсолютно невозможным, но орудия, которые были погребены вместе с ними, равно как семена, найденные близ каменной платформы, и росписи на стенах зала, свидетельствовали о невероятной правде. Героическая пара не была безвинно изгнана из рая. Напротив, эти двое были в ответе за те самые действия – по крайней мере, отчасти, – что как раз и навлекли гнев богов. Люди, которые возвели эти курганы и обрабатывали поля, были предками агонов и льуку. Они изготавливали такие же духовные портреты, почитали тех же богов и рассказывали многие из тех же самых легенд.

– Все древние мифы правдивы, – прошептала Сатаари. – Но мы неверно понимали их.

Танто и Радзутана не перебивали ее, хотя у них возникло множество вопросов, которые хотелось задать. Какую жизнь вели люди, построившие эти курганы? Какие события могли обратить роскошный рай, изображенный на ранних рисунках, в этот Город Призраков? Почему Кикисаво расстался с Афир, чтобы встретиться с ней после смерти?

– Как ты думаешь, что тут произошло? – спросил наконец Радзутана.

Сатаари покачала головой:

– Боги по-прежнему молчат.

– Может, нам стоит самим во всем разобраться?

Ясно было одно: Афир и Кикисаво прилагали все силы, чтобы сохранить свой образ жизни. Если, действуя так, они порабощали землю, то не сожалели об этом до самого конца.

Хотя Танто и не добыл волшебное оружие, он заслужил восхищение всех детей в лагере. Ведь ни один воин ни в одной из легенд не смог войти в Город Призраков и вернуться оттуда живым.

– Ты такой же храбрый, как твой отец-пэкьу, – на полном серьезе заявил Налу.

Танто покраснел и пробормотал слова благодарности.

В последующие месяцы Танто развлекал отряд рассказами о своих приключениях. Обладая от рождения талантом сказителя, он выдавал историю помаленьку, сохраняя интригу и всячески приукрашивая события. Каждый вечер заканчивался настойчивыми просьбами детей рассказать «еще чуть-чуть, ну хоть про еще один курганчик», однако Танто лишь загадочно улыбался и качал головой:

– Приходите завтра вечером.

Пережитый опыт также сблизил Сатаари и Радзутану. Когда ученый предложил посадить некоторые из добытых в Великом кургане семян, шаманка не стала возражать. Напротив, она даже вместе с ним копала оросительные канавы и орудовала лопатой и мотыгой, которые Радзутана изготовил по образцу увиденных в погребальной камере. Если уж сама Афир столь высоко ценила земледелие, что предпочла упокоиться вместе с сельскохозяйственными инструментами, а не с орудиями войны, то, может, идея выкапывать еду из земли и не лишена смысла, рассудила Сатаари.

Когда побеги взошли и начали буйно разрастаться, Радзутана стал задумываться о том, как собирать и хранить урожай и в конечном итоге как употреблять его в пищу. Он экспериментировал с различными рецептами, позволяющими в наибольшей степени раскрыть вкус и питательность этих незнакомых клубней и зерен. К удивлению и радости ученого, Сатаари и дети охотно подключились к его опытам. Подчас, когда лагерь буквально гудел, поскольку все живо обсуждали, как лучше жарить или варить, каким должен быть огонь и какие следует добавлять специи, Радзутана улыбался и качал головой, представляя, что неким загадочным образом перенесся в кухню одного из крупнейших ресторанов Дара.

В следующую зиму никто не умрет от голода.

Глава 8
Ловушка

Горы Края Света, девятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за восемь месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

До намеченной даты возвращения Аратена оставалось три дня.

Ожидая его, Тэра постоянно летала ко входу в долину и молилась, чтобы со старым воином все было хорошо и чтобы он принес свежие новости про ее детей. Вот и сейчас принцесса вновь отправилась туда.

Внезапно Га-ал фыркнул, раздул ноздри и поднялся на лапах, выглядя при этом встревоженным. Потом зверь изогнул шею и посмотрел на наездницу. В его лишенных зрачков глазах отражался ужас.

– Что такое? Снова саблезубый тигр? – спросила Тэра и с опаской оглянулась вокруг.

Га-ал тряхнул головой и снова фыркнул. Сколько бы принцесса ни гладила его, зверь отказывался успокоиться. Изогнув змееподобную шею, он подтолкнул Тэру одним из рогов, побуждая ее к действию.

– Хочешь домой? Что ж, ладно.

Тэра подчинилась Га-алу, научившись доверять умению гаринафинов слышать то, что не улавливает человеческое ухо. Когда они вернулись в лагерь, она увидела, что все снуют туда-сюда, готовя Алкира к полету, растягивают на гаринафине боевые сети и надежно закрепляют припасы и оружие.

– Я рискнул использовать Алкира, чтобы предупредить тебя, – пояснил Таквал. – Будем надеяться, что даже если гаринафины льуку услышат безмолвный крик Алкира, они не смогут сообщить о нем своим всадникам.

– А что случилось? Нас обнаружили?

– Я заметил преследователей сразу за грядой и как можно скорее прилетел обратно. Нам нужно немедленно убираться отсюда.

– Но Аратен еще не вернулся! – возразила Тэра, и голос ее зазвенел от страха и тревоги. Верный старый тан был их единственным связующим звеном с внешним миром и ее единственной надеждой разузнать что-либо про детей.

– Медлить нельзя, иначе мы все погибнем. – Таквал был непреклонен.

– А что, если Аратен со своим отрядом вернется после того, как Кудьу захватит долину?

Он ничего не ответил. Но его решительный вид (точь-в-точь такой же был у Таквала, когда он заявил, что Тэре и остальному флоту нужно уходить, а он останется сражаться с городом-кораблем льуку) без слов сказал ей все.

«Им предстоит отдать свои жизни, чтобы купить нам время».

Грудь сдавило, и потребовалось усилие, чтобы вдохнуть, но Тэра понимала, что муж прав. Ей всегда претило приносить жертвы, но в последнее время упрямство принцессы подточила боль: множества жизней оказались загубленными по ее вине.

«Следует смотреть на вещи шире, и ни в коем случае нельзя поддаваться сантиментам».

Они снялись с места ближе к полудню, покинув лагерь у хребта Ноги, служивший им домом на протяжении нескольких месяцев.

Однако беглецы не успели даже выбраться из долины, когда поняли, что оказались в ловушке. Патруль льуку, который заметил Таквал, был лишь крохотной частью огромного войска, окружившего долину и отрезавшего все выходы из нее. В каком бы направлении ни сунулись мятежники, повсюду они замечали внизу отряды гаринафинов. Дабы сберечь подъемный газ, звери передвигались на лапах, ковыляя по горной местности. Таквал вел свою группу близко к земле, совершая резкие повороты, в надежде, что их пока еще не заметили.

В конце концов у них не осталось иного выхода, кроме как идти на посадку.

– Нас предали, – сказал Таквал, сдавленным от ярости и досады голосом.

– Как? Кто?

Они с Тэрой переглянулись. Учитывая время атаки, ответ напрашивался сам собой.

– Но почему льуку не напали раньше? Аратен наверняка должен был привести их сюда после первой своей вылазки…

Тэра почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Ей вспомнился последний разговор с Аратеном: вопросы, которые он тогда задавал, и его странная реакция на ее ответы…

– О боги, – прошептала принцесса. – Он выведал у меня время открытия нового прохода в Стене Бурь.

Скорее всего, Кудьу не собирал никаких шаманов и предсказателей, чтобы рассчитать дату. Зачем утруждаться, когда есть способ намного проще: втереться в доверие к жене Таквала, сообщив новости про детей, найти лазейку в ее сердце, вызвав одновременно чувство вины и благодарности, а затем прощупывать почву, кормя принцессу ложью и подталкивая ее в нужном направлении до тех пор, пока она сама не выболтает секрет?

– Но почему? – прошептала Тэра, покачнувшись, как от сокрушительного удара. – Почему Аратен так поступил?

– Не стоило мне быть таким доверчивым, – сквозь зубы процедил Таквал. – Следовало хорошенько усвоить урок после предательства Вольу!

Нет средства заглянуть в глубины человеческого сердца. Кто знает, может быть, Аратен согласился служить льуку, поскольку его вынудили к этому, хотя не исключено, что старый тан сделал сие добровольно, в расчете получить выгодный пост при новом порядке Кудьу. Предательство, как и любовь, предстает в тысяче тысяч самых разных обличий.

В голове у Тэры была каша, сомнения обступали ее со всех сторон, совсем как окружившие их льуку. Во что можно верить? Неужели все, что говорил Аратен, было ложью?

И, практически не отдавая себе в этом отчета, принцесса начала молиться богам Укьу-Гондэ. Внезапно самобичевание Таквала и проклятия, адресованные их спутниками, агонами и дара, гнусному изменнику, померкли в ее сознании. Она снова стояла на широкой равнине под бескрайним небом, где воздух наполнял прозрачный божественный свет. Могучие бури бушевали над степью внизу: огромные смерчи танцевали и пели, задавали вопросы и указывали направления; искривленные ветви непокорных кустарников и эфемерные вспышки молний разделяли мир на тысячи тысяч черно-белых фрагментов.

Тэра молилась о том, чтобы обрести ясность мыслей, и скорее ощутила, чем услышала низкий рокот далекого грома. Правда оросила ее сердце, словно капли живительного дождя.

– С Танто и Рокири все хорошо! – объявила она, резко выдохнув, когда вынырнула из другого мира. – И с другими детьми тоже.

Таквал и прочие в замешательстве воззрились на нее.

– Неужели вы не понимаете? – воскликнула принцесса. – Если бы Кудьу действительно наложил лапы на наших детей, в этой уловке не было бы нужды. Он мог бы захватить нас и выведать все, что мы знаем, угрожая причинить вред ребятишкам. Единственная причина, по которой льуку разыграли хитроумную комбинацию с Аратеном, заключается в том, что замысел Тоофа и Радии увенчался успехом.

При этих ее словах надежда вспыхнула в сердце у каждого из беглецов. Но радость их длилась совсем недолго.

– И как же нам теперь остановить флот вторжения, если Кудьу известно, когда именно его следует отправлять? – в смятении вопросила Тэра.

Сами, Типо и другие ее соратники из Дара беспомощно переглянулись. Неужели принцесса сама загубила все своей неосмотрительностью и их жертвы оказались напрасными?

– Тольуса цветет в разгар зимы, – сказал Таквал. – И в тот момент, когда обстоятельства складываются наихудшим образом, удача начинает поворачиваться к нам лицом. Обещаю, если мы выберемся отсюда живыми, то не остановимся до тех пор, пока Татен и города-корабли не сгинут в пламени.

Солнце клонилось к закату. Для Аратена и его карательного отряда близилось время нападать.

Еще до полудня старый тан убедился, что Таквал, Тэра и прочие беглецы стоят лагерем в долине, в том самом месте, где он их оставил. Вместо немедленной атаки Аратен распорядился выждать до тех пор, пока преследователи не окружат место, полностью отрезав любые пути отступления.

Всю вторую половину дня тан держал своих гаринафинов таким образом, чтобы их не было видно: они отдыхали в тени невысокого гребня, опоясывающего долину. Он знал о привычке Таквала ежедневно летать в дозор и рассчитывал захватить его гаринафинов, когда те уже истратят часть подъемного газа, тогда как их собственные скакуны будут полны сил. Разумеется, гаринафинов у льуку намного больше, никакого сравнения с парой крылатых зверей, которыми располагал Таквал, но на всякий случай лучше подстраховаться.

Подобная осторожность импонировала его новому хозяину, Кудьу Роатану. Тот вообще был по натуре человеком подозрительным, а уж когда его обманули Тооф и Радия, и вовсе стал параноиком. Даже после того, что Аратен сделал для льуку в долине Кири, пэкьу не до конца доверял этому перебежчику-агону. Хотя именно Аратен предложил план, как обманом вытянуть из Тэры необходимые сведения, Кудьу продолжал удерживать семью тана в заложниках, дабы обеспечить его преданность. Чтобы рассказ Аратена выглядел более правдоподобно, Кудьу лично нанес тому раны, и страшные шрамы помогли убедить Таквала и прочих в верности старого соратника.

Аратен вздохнул. Когда Тэра неосмотрительно выболтала тайну, он едва не выдал себя: так стыдно было ему злоупотреблять доверием принцессы. Но он все-таки сумел справиться с угрызениями совести и не повел себя глупо. В любом случае однажды совершенное предательство ведет ко все новым и новым изменам. Обратного пути уже нет.

Тан старался убедить себя, что у него просто-напросто не было выбора. Ну как могут Таквал и Тэра всерьез верить, что способны победить Кудьу Роатана, самого могущественного пэкьу за всю историю степных народов? После разгрома тайного лагеря в долине Кири власть Кудьу над племенами агонов сделалась еще более незыблемой, чем во времена его прославленного отца Тенрьо Роатана.

Аратена не прельщала перспектива разделить судьбу других пленников из долины Кири, которых отправили на каторжные работы в Татен. Если хорошенько поразмыслить, то станет ясно: на самом деле он оказывает агонам услугу, захватывая пэкьу-самозванца и его супругу из варварской страны Дара, – это единственный способ обеспечить мир, дать его народу выжить, пусть даже в качестве рабов. (Разумеется, это был также шанс для самого Аратена и его сторонников доказать свою преданность Кудьу и, возможно, стать полноценными льуку. Однако старый тан предпочитал трактовать свои эгоистичные поступки в более благородном и даже героическом свете.)

Вот уже над горами на западном краю горизонта осталась только половинка солнца. Аратен дал воинам знак подготовить гаринафинов и выстроиться в боевой порядок. Пришло время раз и навсегда покончить с мятежниками.

– После сегодняшней победы, – шепотом сообщил он своим приспешникам, – вас всех могут произвести в наро-вотаны.

– И мы сможем поздравить тебя с принятием в клан Тасарику! – льстиво добавил один из соратников.

– Если это будет угодно великому пэкьу, – ответил Аратен с улыбкой.

Неожиданно у них над головами пронеслись две тени, направляясь на запад. Ощутив волну воздуха, поднятого ударами мощных крыльев, тан прищурил глаза и пригнулся.

«Что происходит?»

– Гаринафины! Гаринафины улетают! – разразились криками его приспешники.

Аратен поднял взгляд и выругался. Таквал и Тэра наверняка заметили его и лишь выжидали благоприятного момента, чтобы перехватить инициативу.

Следовало отдать должное отважному пэкьу и его жене. Они, вероятно, всю вторую половину дня следили за Аратеном, стараясь захватить его врасплох. Вместо того чтобы принять последний бой в долине, мятежники понадеялись превратиться из добычи в охотника и прорваться через кольцо окружения, дабы искать спасения в опускающейся на землю ночи.

– За ними!

Карательный отряд поднялся в воздух. Вскоре четыре гаринафина с полными экипажами бросились в отчаянную погоню за двумя гаринафинами мятежников. Большинство наездников Аратена составляли льуку, которые были временно переданы ему под командование. Откровенно говоря, старый тан сомневался в том, что они станут беспрекословно повиноваться его приказам: ведь он всего лишь агон-перебежчик, чья преданность под большим вопросом. По счастью, его собственная команда была составлена из агонов, сдавшихся Кудьу вместе с ним. Эти воины разделили судьбу со своим таном и сделают все, что он скажет.

Хотя Алкир и Га-ал несли тяжелый груз из людей и поклажи, оба они рассекали воздух с казавшейся неестественной легкостью и постепенно отрывались от преследующих их гаринафинов. Учитывая, что Га-ал был слишком стар, даже чтобы считаться полноценным боевым скакуном, это выглядело подозрительно: столь выдающееся достижение несколько смутило Аратена.

Солнце между тем уже почти скрылось за горизонтом, а как только опустится тьма, у мятежников появится реальная возможность ускользнуть.

Ужас сдавил сердце тана. Он умолял Кудьу оказать ему честь, отдав под его начало отряд гаринафинов в этой последней атаке, в надежде лично захватить Таквала и Тэру и снискать вящую славу. Но теперь Таквал выбрал его, сочтя наиболее слабым звеном в кольце окружения, и, если беглецы сумеют ускользнуть, всю вину непременно возложат на Аратена. Чересчур подозрительный Кудьу может даже решить, что он такой же обманщик, как Тооф и Радия…

«Нет… Этого допустить никак нельзя!»

Тан закричал в рупор, побуждая своего крылатого скакуна лететь быстрее. Но гаринафин и так уже тяжело дышал.

Пришло время для отчаянных мер.

Аратен повернулся и сделал заранее оговоренный знак одной из всадниц. Та освободилась от сбруи, пробралась вперед по сеткам и встала рядом с ним.

– Ты уверен, вотан? – прокричала она ему в ухо.

Он энергично кивнул.

Женщина пролезла мимо него и вскарабкалась на длинную изогнутую шею гаринафина. Боевой скакун, приученный льуку к полному подчинению, никак не отреагировал на столь необычный маневр. Примостившись среди рогов, наездница при помощи веревок из сухожилий надежно привязала себя. Затем достала из-за спины мешочек и осторожно вылила его содержимое на веки гаринафина.

Аратен обернулся, желая убедиться, что все члены команды крепко держатся в сбруе. Учитывая то, что им сейчас предстояло пережить, это было жизненно важно.

Женщина полностью опустошила мешочек и замерла в ожидании.

Гаринафин взвыл. Кожа у него на веках зашипела и пошла волдырями, от раненой плоти поднимался легкий дымок. В приступе боли зверь резко мотнул головой и бешено забил крыльями.

Концентрированный сок жгучего кактуса иногда использовался льуку в качестве оружия или инструмента для пыток. Попав на чувствительные веки гаринафина, он вызывал неимоверную боль. В сочетании с тольусой кактусовый сок провоцировал у боевых скакунов приступ невероятной силы и ярости: в течение некоторого времени зверь не обращал никакого внимания на раны и усталость и был способен прилагать невероятные усилия, совершая действия, далеко выходящие за пределы его обычной выносливости. Разумеется, после применения столь сильного средства бедное животное, полностью истощив силы, как правило, умирало.

Искалечить или погубить таким образом одного из боевых гаринафинов льуку неизбежно означало навлечь на себя гнев Кудьу. И единственным способом избежать расправы было доставить пэкьу плененных Таквала и Тэру.

Команда Аратена держалась изо всех сил, когда их скакун резко рванул вперед, оставив остальных гаринафинов далеко позади. Судорожно дыша, с колотящимся сердцем, он бешено махал крыльями, не обращая внимания на боль и увечья.

Постепенно он нагнал спасающихся бегством агонских гаринафинов. С трудом удерживаясь, ибо встречный ветер так и сбивал их с ног, наездники обрушили на мятежников, которые сгрудились на спинах животных, нахлобучив шлемы из черепов, целый шквал камней из пращей и дротиков. Поскольку перед льуку стояла задача взять бунтовщиков живыми, применять огонь было нельзя. Некоторые из метательных орудий угодили в цель, и команда Аратена разразилась ликующими криками. Пораженные агоны падали или содрогались от удара камней, но больше никак на нападение не реагировали. Старый тан надеялся, что раны, нанесенные беглецам, окажутся не смертельными – он строго-настрого запретил своим людям целиться в голову.

Приготовившись к ответному залпу, наездники-льуку пригнулись, когда их гаринафин промчался мимо врага. Но как ни странно, воины Таквала и Тэры не отвечали.

Ужасное предчувствие зародилось в сердце Аратена. Что-то здесь определенно было не так. Зная характер Таквала, он ожидал, что пэкьу обрушится на него верхом на Алкире, давая Га-алу время унести прочь жену и других соратников. Но оба гаринафина даже не отклонились от курса, чтобы уйти из-под обстрела, и продолжали лететь бок о бок, не делая попыток разделиться или пойти в контратаку. Мало того, они вообще не предпринимали обманных маневров, явно надеясь оторваться от преследователей благодаря одной только скорости.

Подавляя тревогу, тан направил обезумевшего скакуна вперед, рассчитывая обогнать гаринафинов беглецов, чтобы отрезать тем путь, пока остальной отряд их нагонит. Его пращники щедро потчевали камнями агонских наездников, в надежде вывести из строя как можно больше человек, при этом не убивая их.

Обстрел вроде как возымел успех. Гаринафины мятежников заложили резкий поворот, чтобы избежать повреждений, но особого настроения драться по-прежнему не выказывали. Загоняемые движущимся в остервенении с поразительной скоростью зверем Аратена, бунтовщики буквально через пару минут оказались окружены четырьмя гаринафинами льуку. После нескольких предупредительных огненных вспышек со стороны льуку скакуны беглецов вынуждены были пойти на посадку.

Аратен, как только его гаринафин приземлился, проворно спустился вниз по сетке, а потом, едва оказавшись на уровне плеча зверя, спрыгнул на землю. Не обращая внимания на душераздирающие стоны несчастного животного (которому кислота почти полностью сожгла веки и которому едва ли было суждено дожить до утра), тан бросился к Га-алу, вскинув на изготовку палицу. Остальные всадники тоже слезали на землю и спешили вслед за ним, чтобы повязать пленников. Три здоровых гаринафина льуку угрожающе рыкали, и два плененных зверя в ужасе мычали. Они съежились, приняв позу покорности, – так обычно ведут себя скакуны, чьи наездники полностью прекратили сопротивление.

Аратен громко свистнул.

Га-ал, его прежний скакун, повернулся к нему и замычал, дав понять, что узнал бывшего хозяина.

Сердце у тана подпрыгнуло от радости. Может, потому Таквал и не сумел оказать должного сопротивления, что Га-ал отказался ему подчиняться? Хотя гаринафин этот и был воспитан по жестокой системе льуку, однако он провел с Аратеном несколько месяцев и, видимо, за это время успел к нему привязаться.

Аратен резко остановился рядом с тушами Га-ала и Алкира и, впервые сумев ясно разглядеть в наступающих сумерках всадников на спинах обоих гаринафинов, удивленно разинул рот.

Все они безвольно обвисли в сетках. Ни один из шлемов-черепов не шевелился.

Оправившись от изумления, Аратен поднялся по сетке Алкира и добрался до седла наездника. Схватив сидящего там человека за плечо, он развернул его к себе. Застыв на миг в пораженном молчании, тан выругался, а затем рассмеялся, хотя в смехе этом веселья не было и в помине, только глубокая печаль и полнейшая безнадежность.

Вместо мускулистого плеча пальцы Аратена нащупали кривую ветку, обернутую в звериную шкуру; вместо лица Таквала взгляд его уперся в пустые глазницы оленьего черепа.

Все всадники на гаринафинах оказались ненастоящими. То были человекоподобные каркасы, которые соорудили из легких веток и палок, прикрыв мехами и кожами. Пустые звериные черепа заменяли головы.

Теперь все встало на свои места: так вот почему спасающиеся бегством гаринафины летели легко, словно бы и не везли груз; вот по какой причине всадники не отвечали на выстрелы, а боевые скакуны не оказывали никакого сопротивления.

Аратен поднял взгляд и увидел, что Га-ал изогнул длинную шею и смотрит на него. В его лишенных зрачков глазах тан прочитал намек на эмоции, которые считал недоступными для столь тупого животного: жалость и насмешку.

Аратен все смеялся и смеялся, не в силах остановиться. Размазывая бегущие по щекам слезы, он не обращал внимания на вопросы приспешников, желавших получить от него дальнейшие указания.

А какие тут могут быть указания? Все пропало, теперь уже ничего не поделаешь. Его судьба решена. Вскоре сюда прибудут другие льуку, и ему предстоит испытать на себе правосудие Кудьу Роатана. Пэкьу наверняка решит, что он действовал заодно с Таквалом, что они вместе разработали этот хитроумный план, позволивший агонскому вождю ускользнуть. Возражать и оправдываться бесполезно. Будь у Аратена хоть сто ртов и тысяча языков, ему никогда не переубедить Кудьу. Вопреки совершенному им предательству и несмотря на все жизни, принесенные на алтарь его честолюбия, Аратену предстоит умереть как убежденному участнику мятежа агонов.

Вот почему он смеялся, однако хохот этот трудно было отличить от рыданий. Богам нравится шутить и насмехаться над смертными.

Аратен очень долго двигался кружным путем, однако все равно пришел к тому же финалу. И сейчас ему предстоит прочесть собственный приговор в холодном и безжалостном взгляде Кудьу Роатана.

Аратен не ошибся, предположив, что Таквал захочет напасть на льуку на Алкире, дав Тэре и остальным шанс сбежать на Га-але. Именно таким и был его первоначальный порыв, но принцесса убедила супруга отказаться от этого плана и заменить его другим.

Мысль использовать подсадных всадников, чтобы отвлечь преследователей, была навеяна Гегемоном, который проделал подобный трюк в Дара, чтобы захватить Дзуди. Пока Алкир и Га-ал летели на запад, уводя за собой обманутых льуку, Тэра и Таквал повели отряд пешком на восток, взбираясь на хребет гор Края Света.

– Льуку никогда не поверят, что мы добровольно вторглись на запретную территорию, во владения богов, – сказала Тэра. – Точно так же они не могли ожидать, что мы оставим своих гаринафинов. Когда никакой из привычных способов действий не приносит успеха, остается один-единственный путь – совершить что-либо невозможное, придумать нечто принципиально новое.

Таквал ожидал, что Адьулек станет возражать, сочтя подобный план кощунственным. Никому не дозволено пересечь Край Света, за исключением летящих на облачном гаринафине. Однако, к его удивлению, старая шаманка поддержала принцессу.

– Иной раз Пра-Матерь выказывает свою волю непривычными способами и вещает устами необычных посланцев, – заявила она. – Разве Афир не пыталась однажды вторгнуться в пределы богов ради спасения своего народа? Дыхание мысли принцессы обращается к нашим истокам.

Таквал лишь покачал головой, услышав это. Есть ли конец чудесам?

Закутав тела в густые меха и укрепив сердца новой решимостью, беглецы зашагали на восток, к могучим горам, чьи вершины уходили, казалось, в самое небо. Они двигались навстречу надежде, мерцавшей столь же слабо, как свет далекой звезды.

Глава 9
Тайна Танванаки

Крифи, девятый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры из Дара в Укьу-Гондэ (за двенадцать месяцев до открытия прохода в Стене Бурь)

Избавившись наконец ближе к ночи от Кутанрово, Танванаки осталась в Большом шатре одна и теперь могла дать волю злости.

Все разговоры с узколобой советчицей заканчивались абсолютно одинаково. Кутанрово спала и видела, как бы осуществить какой-нибудь возмутительный проект по дальнейшему очищению Укьу-Тааса от туземного влияния: под страхом детоубийства ввести строгие ограничения на число детей в семьях аборигенов; реквизировать все посевные площади под пастбища, а земледельцев насильно обратить в пастухов; упразднить административную систему из чиновников дара и низвести всех варваров до положения домашней скотины. Танванаки неизменно возражала, что подобного рода меры губительно скажутся на стремлении обратить коренное население в послушных солдат, сражающихся за Укьу-Тааса.

– Местные жители подчинятся нам, только если будут надеяться сохранить, благодаря покорности, то немногое, что у них еще осталось, – увещевала Танванаки Кутанрово. – Стоит лишь дара прийти к выводу, что им нечего терять, и тогда уже мы сами потеряем все.

Но Кутанрово постоянно давила на Танванаки, и той становилось все труднее гнуть свою линию.

Пэкьу встала, вышла на середину опустевшего Большого шатра и принялась молотить и пинать воздух, воображая, что ее кулаки и ступни опускаются на лицо ненавистной советницы. Ничто не бесит сильнее, чем спор с упертым фанатиком.

Танванаки не хотелось идти в постель, ибо Тиму в последнее время демонстрировал по отношению к супруге просто ледяную холодность. Муж полностью ушел в себя и проводил дни напролет, бормоча стихотворения классиков ано, читая историю и уча их дочь Дьану бог весть чему. С женой он заговаривал только для того, чтобы в очередной раз поругаться.

Танванаки терпеливо объясняла Тиму, что, если она хочет остаться пэкьу, у нее нет иного выбора, кроме как поддержать Кутанрово и сторонников суровых мер в части притеснения туземцев. Воины горой стоят за Кутанрово: благодаря ее политике они почувствовали себя хозяевами Укьу-Тааса, благословенными сородичами богов, всемогущими и непобедимыми. Если сейчас неосмотрительно пойти против Кутанрово, то кто будет сражаться за саму Танванаки, когда на Острова приплывет Кудьу и бросит сестре вызов?

– Думаешь, твоим соплеменникам будет лучше под властью моего братца? – резко спросила она. – Пока я сижу на троне, мы еще можем грезить о лучшей доле для народа Дара, как только минует кризис, вызванный появлением флотилии Кудьу.

Супруг бросил на Танванаки взгляд, но промолчал, как если бы уже больше не верил никаким ее словам.

– Мне нужна поддержка Кутанрово, – сказала она с оттенком мольбы в голосе, желая, чтобы муж понял ее доводы. – Это моя единственная надежда удержать Укьу-Тааса.

– Смотри в оба, как бы сторожевой пес не обратился в волка, готового перегрызть тебе горло, – ответил Тиму, а потом отвернулся и снова зарылся в старые фолианты, которые Танванаки исключительно ради него спасла во время устроенной Кутанрово кампании по сожжению книг, – впрочем, он едва ли оценил ее усилия.

Дьана сидела рядом с отцом и смотрела на мать обвиняющим взглядом, как если бы разлад в семье случился по ее вине.

Не стоило искать утешения и у сына, ныне постоянно обретавшегося в обществе сторонников строгих мер, непреклонных танов, с удовольствием щеголявших Тодьу Роатаном как символом будущего Укьу-Тааса: посмотрите, вот юноша, который, вопреки примеси туземной крови, является более льуку, чем иные чистокровные наши соплеменники, и рвется в бой против местных ученых и учреждений дара столь же рьяно, как и сама Кутанрово. Иногда Танванаки ловила себя на мысли, уж не считает ли теперь Тодьу Кутанрово большей героиней, чем свою собственную мать.

«Я в состоянии контролировать Кутанрово, – думала она, тяжело дыша от сражения с воздухом. – Я просто использую ее».

Танванаки повторяла эти слова при каждом ударе или пинке, словно бы стараясь убедить саму себя.

– Вотан!

Она резко повернулась, ее рука остановилась буквально в дюйме от лица шпиона, бесшумно материализовавшегося в Большом шатре.

– В чем дело? – Пэкьу приняла расслабленную позу. Упражнение пошло ей на пользу: ощущение бессилия выветрилось из головы.

– Шайка карателей в составе двух кулеков и нескольких туземных солдат три дня назад объявилась в Фаде.

У Танванаки перехватило дыхание. Деревушка Фада располагалась у входа в туннель, ведущий под морем в Дасу. Теперь он был замурован, и льуку предпочитали перемещаться между двумя островами на кораблях или на гаринафинах. А еще Танванаки хранила там свой секрет.

Лишенным эмоций голосом лазутчик продолжил:

– Запугав местных жителей и конфисковав несколько книг и идолов туземных богов, они развели костер, чтобы сжечь запрещенные предметы. Отмечая победу, каратели допоздна плясали вокруг костра, пили кьоффир и курили листья тольусы. А за несколько часов до рассвета уснули.

Танванаки вообразила себе эту картину. Фада – стоящая на отшибе деревня, которая мало что может предложить захватчикам. Земля там неплодородная, а море хотя и близко, однако путь к нему преграждает невысокий, но крутой горный хребет. До поры до времени эта уединенность спасала Фаду от шаек карателей, и именно поэтому Танванаки, Гозтан и Воку выбрали ее для воплощения своего тайного замысла.

– Перед рассветом один из кулеков встал, чтобы облегчиться, – рассказывал далее шпион. – Заплутав в темноте, он не вернулся к товарищам, но забрел в поле и в конце концов оказался у кратера к востоку от деревни. Там он заметил свет, пробивающийся сквозь щель в камнях у входа в основании…

– Я услышала достаточно, – оборвала его Танванаки. – Ты позаботился о них?

Шпион кивнул.

– Ликвидировал всю шайку полностью?

Последовал еще один кивок.

Танванаки вздохнула. Пэкьу претила сама идея убивать других льуку, но выбора не было: в последнее время ей постоянно приходилось поступаться своими принципами. Деятельность, ведущуюся в запечатанном туннеле между островами Дасу и Руи, необходимо было любой ценой скрыть от Кутанрово. Этот урок она усвоила после того, как Кутанрово разгромила лагерь в холмах Роро, где Танванаки старалась заставить ученых, похищенных с центральных островов Дара, работать на благо льуку.

– Что ты сделал с трупами?

– Пока ничего. Я прибыл к вам за указаниями.

Пэкьу оценила ситуацию. Кутанрово была не слишком склонна вдаваться в детали; именно благодаря этому Танванаки удавалось откладывать на нужды своего тайного проекта часть дани, выделяемой на содержание вспомогательных войск из числа коренного населения. Но вести об исчезнувшей шайке карателей рано или поздно непременно дойдут до ушей тана, и это предвещает проблемы.

– Брось их возле какой-нибудь другой деревни, подальше от Фады.

Шпион кивнул и повернулся.

– Постой, – велела ему Танванаки. И, немного поколебавшись, добавила: – Перебей заодно всех жителей Фады.

Он ждал.

– Их нельзя оставлять в живых после того, как они видели шайку карателей, – пояснила Вадьу, хотя и знала, что пояснений шпиону не требуется. Он всегда исполнял ее указания беспрекословно. – Помимо всего прочего, Гозтан нужно свободное пространство для испытаний.

Шпион исчез так же бесшумно, как и появился.

Когда тела карателей найдут, вину возложат на несчастных жителей другой деревни, и последует новый виток казней и репрессий со стороны Кутанрово. Такова цена за сохранение тайны туннеля.

Танванаки ненавидела себя за то, что ей приходилось прибегать к такой трусливой и коварной тактике, несовместимой с понятием об истинном пэкьу льуку.

Она снова начала колотить и пинать тени, колеблющиеся в сумраке Большого шатра и клубящиеся в дыме от сальных факелов. И единственным утешением для нее был звучащий в голове голос: «Я в состоянии контролировать Кутанрово. Я просто использую ее».

Глава 10
Ледяные цветы

На равнинах к западу от горного хребта под названием Хвост, одиннадцатый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за шесть месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Пряча лица от жалящего зимнего ветра, отряд мятежников спустился наконец с гор, известных агонам как Хвост, а льуку – как Рог. Перед ними расстилались великие северные равнины Укьу-Гондэ, сплошь покрытые снегом; лишь кое-где суровый пейзаж оживлялся скудными рощицами хвойных деревьев.

После всего, через что им довелось пройти, беглецы вполне могли считать, что оказались в благословенном пределе богов.

Первоначальный план Тэры – перебраться через горы Края Света – потерпел поражение по самой невероятной причине – из-за воздуха.

Поначалу восхождение на необычайно высокие горы представлялось делом хоть и, безусловно, тяжелым, но посильным. Таквал и Тэра распорядились хорошенько утеплиться, регулярно делать привалы и почаще есть. Но спустя несколько дней все начали ощущать головокружение и усталость, вне зависимости от продолжительности отдыха. Дышать стало трудно. Воздух сделался разреженным и словно бы пустым, его постоянно не хватало: как бы глубоко и часто ни пытались дышать люди, этого все равно оказывалось недостаточно.

Дальше – хуже.

По мере подъема на покрытые снегом пики положение лишь усугублялось.

Младенец Типо То так сильно заходился в плаче, что временами терял сознание. Чтобы привести малыша в чувство, матери приходилось буквально вдувать воздух ему в рот. Членов отряда преследовали галлюцинации: всем начали видеться картины и слышаться звуки, не имеющие отношения к реальности.

– Мы идем вниз, – задыхаясь, объявил Таквал. – Нам никогда не перебраться через эти горы.

Тэру вновь стали одолевать сомнения. Не совершила ли она очередную ошибку, погубив всех?

Адьулек, слишком слабая, даже чтобы просто стоять, поманила принцессу к себе.

– Мы ускользнули от Кудьу, – прошептала шаманка, когда Тэра подошла ближе и поднесла ухо к самым ее губам. – Так что ты уже привела нас в лучшее место. Если боги не желают, чтобы мы присоединились к ним, то, может быть, потому, что нам нужно еще сделать что-то на этом свете. Я боюсь богов и почитаю их, но верю в тебя.

Тэра расплакалась. Доверие – тяжкая ноша, поскольку его надо постоянно оправдывать. Она вернулась к Таквалу, и супруги наклонились друг к другу, держа совет. Может быть, есть еще какой-то неведомый запас силы, вероятный источник помощи, существует некое неожиданное убежище, куда беглецы могли бы устремиться?

Поутру члены отряда начали спускаться с хребта гаринафина, стерегущего пределы богов. У них появилась новая цель.

На севере.

Люди ухитряются жить повсюду, даже далеко на севере Укьу-Гондэ, там, где мелколесье постепенно уступает место болотистой тайге, а затем тундре, в которой единственная растительность состоит из мхов, лишайников и карликовых деревьев, в условиях вечной мерзлоты вытягивающих из почвы скудные соки.

Обитающие в этих суровых краях племена были немногочисленны и не относили себя ни к агонам, ни к льуку. У них имелись свои священные истории, которые отличались от легенд про Афир и Кикисаво, как снег от песка. Жили они в хижинах, возводимых из снега и замерзшей грязи, одевались в толстые куртки с капюшонами из тюленьей кожи, а детей переносили в люльках из китовой кости. Северяне добывали тепло и свет, сжигая торф и навоз. Они разводили мшисторогих оленей и ловили рыбу, китов и морских коров, выходя в море на пирогах с костяным каркасом, обтянутым звериными шкурами. Широкие заснеженные равнины и ледовые поля они пересекали на санях, влекомых упряжками собак-переростков, одомашненных потомков жутковолков.

Хотя языки северных и степных народов не слишком разнились и они прекрасно понимали друг друга, однако льуку и агоны, гордившиеся своей численностью и богатыми стадами скота, отказывались признавать племена ледяной страны равными себе, считая их куда более слабыми. Хотя могущественные Толурору Роатан, пэкьу льуку, и Нобо Арагоз, пэкьу агонов, движимые стремлением украсить свои черепа-шлемы новыми знаками победы, изредка устраивали набеги на крайний север, в основном степные народы все-таки оставляли ледовые племена в покое, ибо суровая земля, которую их бедные родственники называли своим домом, не представляла для них ценности. По сравнению с насквозь промерзшими равнинами севера степь казалась сущим раем.

Но с возвышением Тенрьо Роатана обстоятельства переменились. Его политика вытеснения побежденных агонов на окраины Укьу-Гондэ повлекла за собой череду переселений. Если на юге часть изгнанных агонских племен беспрепятственно расселилась в оазисах по пустыне Луродия Танта, то на севере им пришлось вступить в конфликт с коренными народами.

Неспособные жить в непривычной среде согласно вековому укладу, беглецы-агоны превратились в разбойников, чинивших насилие, разорявших и грабивших туземцев. Разрозненные ледовые племена, устав от бесконечных набегов, постепенно объединились под началом уважаемых военных вождей, чтобы дать чужакам отпор. Хотя аборигены были немногочисленны, однако знание природы суровых родных краев, которая не прощает людям ошибок, давало им преимущество. А потому в войне против агонских захватчиков северяне в основном преуспевали.

Часть побежденных агонов вернулась обратно в Укьу, предпочтя рабство голодной смерти. Но другие, будучи разгромлены, смирились со своей участью, позабыв о том, что некогда были агонами, и влились в ледовые племена, усвоив их обычаи.

– Северяне непременно нам помогут. Они наши вотан-са-тааса по несчастью. – Таков был девиз Таквала, ставший мантрой для одинокого отряда мятежников.

Как некогда Куни Гару создал армию из простолюдинов, презираемых высокомерными повелителями Дара, так и Таквал с Тэрой сейчас надеялись, что жалкие ледовые племена, постоянно притесняемые в результате экспансии льуку, окажут беглецам поддержку и вольют в восстание новую кровь.

Но способны ли северные народы понять, что появление на их землях грабителей из числа агонов было следствием жестокой политики льуку? Сумеют ли пэкьу агонов и принцесса из далекой заморской страны снискать доверие коренных обитателей заснеженных земель и убедить тех выступить на войну против льуку в качестве союзников дара и агонов?

«На север. На север».

Пробираться вдоль гор Края Света без помощи гаринафинов оказалось делом невероятно трудным. Два пика, расположенные на расстоянии одного дневного перелета, на земле соединялись друг с другом только коварными извилистыми тропами, путешествие по которым пешком занимало недели. Какие только опасности не подстерегали здесь путников: отвесные склоны, усеянные острыми скалами; бездонные ущелья, которые надо было очень долго обходить вкруговую; густые непролазные заросли, где царит вечный сумрак; высокие перевалы, забитые льдом и снегом; источающие миазмы топкие болота; стремительные горные реки с шапками белой пены…

Смерть была неизменным спутником беглецов. Некоторым из них не суждено было покинуть эти горы иначе как в воспоминаниях и рассказах любящих товарищей.

Но боги не лишены милосердия. Типо То и ее ребенок, которым отдавали все лучшее из скудных запасов отряда, выжили. Удостоверившись в том, что сынишка не умрет во младенчестве от лишений, Типо То, дабы почтить память своего мужа-подводника, нарекла его Крукру – в Дара считалось, что такой звук издает крубен или кит при дыхании.

На протяжении всей долгой осени, пока беглецы сражались с грязью, хищниками, болезнями, холодом, голодом и прочими тяготами, они вдохновлялись перспективой добраться до Татена, сорвать планы Кудьу по отправке в Дара новой флотилии и освободить томящихся в столице Укьу-Гондэ агонских пленников: то был единственный маяк надежды, заставлявший отряд идти вперед.

Но Татен находился в тысячах миль от них, в буквальном смысле на другом конце света. Пожертвовав гаринафинами, мятежники сохранили свободу, но разве смогут они теперь пересечь бескрайние просторы Укьу-Гондэ и поспеть вовремя?

«На север. Там нам непременно помогут».

Через три дня после того, как отряд Таквала покинул отроги Хвоста и оказался в замерзшей тундре, путники прибыли наконец в поселение достаточно крупного племени северян.

На многих из вырезанных из китовой кости тотемных шестах с изображением предков, которые можно было увидеть перед лачугами изо льда и замерзшей грязи, прослеживались явно выраженные агонские мотивы. Это ледовое племя, должно быть, приняло к себе немало беглецов-агонов.

Сидя у разведенного из сухого оленьего помета костра, Таквал вел переговоры с Китосом, вождем племени.

– Во времена моего деда, Нобо Арагоза, мы, агоны, не были добры к жителям севера, – сказал Таквал. – Я приношу вам извинения за те давние обиды.

Китос не просто был предводителем своего племени, к его голосу прислушивались многие из менее крупных племен ледяного края. Он с подозрением глядел на Таквала и молчал.

– Древняя вражда способна, однако, породить новую дружбу, – продолжил Таквал. – Знай, что пришедшие в твою страну агоны стали разбойниками не по собственной воле, но потому, что были изгнаны из родных земель алчными льуку. До тех пор, пока льуку владеют степью, агоны и племена льдов будут страдать.

Но Китос оставался непреклонен. Да, народы севера были достаточно наслышаны о жестокостях льуку, чтобы видеть смысл в словах Таквала, но Кудьу – могущественный властелин, и до сих пор он никогда напрямую не вторгался в тундру. Неразумно будить спящего саблезубого тигра, дергая его за усы.

Ледовые племена не вступят в войну ради некоей призрачной возможности, всего лишь мечты. Их земля не прощает легкомыслия.

– Мы не просим у вас ни воинов, ни оружия, ни даже обещания союза, – продолжал уговаривать вождя Таквал. – Мы просим лишь помочь нам добраться туда, где мы сможем сражаться. Взамен я обещаю, что, разгромив Кудьу в Татене, агоны будут считать народы севера своими вотан-са-тааса вплоть до десятого поколения.

Это звучало заманчиво, и все-таки Китос продолжал колебаться. Обещание Таквала сулило большую выгоду при малом риске… но обещание, весящее меньше снежинки, столь же дешево стоит.

Тэра сложила на землю к ногам вождя все бывшие на ней драгоценности, добавив такие диковинки, как шелковые платки, бронзовый писчий нож, пару лакированных палочек для еды… Это было последнее, что осталось от прежней жизни в Дара; вряд ли упомянутые предметы могли принести здесь особую пользу, и принцесса берегла их, скорее, ради воспоминаний. Сейчас Тэра неохотно и с тяжелым сердцем предложила все свои сокровища в дар Китосу, понимая, что тем самым расстается еще с одной частицей своего прошлого.

Подношение возымело действие: со времен злосчастной экспедиции адмирала Криты артефакты из Дара высоко ценились как у степных племен, так и у народов севера. Китос согласился доставить отряд Таквала вдоль северного побережья к западному побережью Укьу-Гондэ, откуда им уже предстояло самостоятельно искать дорогу в Татен. Запряженные в нарты могучие ездовые собаки способны за неделю покрыть расстояние в сотни миль: это самое быстрое средство передвижения по тундре.

В скором времени был снаряжен целый караван из саней с упряжками, и мятежники двинулись в путь.

Упустив бунтовщиков на хребте Крыла в результате предательства, как он полагал, Аратена, Кудьу в приступе ярости казнил подлого тана агонов и дал клятву не возвращаться в Татен до тех пор, пока он не поймает Таквала и Тэру. Эти двое, равно как и их дети, уже не один месяц ускользали от него, и его репутация рухнет, если он не разыщет их как можно скорее и не предаст самой медленной и мучительной смерти. Пэкьу объявил, что отрядит тысячу гаринафинов прочесывать горы Края Света и будет сжигать все вокруг – каждое дерево, каждый куст, каждый цветок и каждый гриб, – пока не добьется успеха.

Однако таны принялись всячески увещевать Кудьу, отговаривая его, и усилия их увенчались успехом. Пэкьу прислушался к доводам советников: главное, что он сумел выведать у Тэры дату открытия нового прохода в Стене Бурь, так стоит ли теперь прилагать невероятные усилия, дабы изловить ее, Таквала и их приспешников? К чему пэкьу лично гоняться за жалкой шайкой неудачливых мятежников? Определенно есть множество более достойных задач, великих побед и свершений, способных прославить имя пэкьу.

Вняв голосу разума и успокоившись, Кудьу принял решение вернуться в Татен, чтобы готовить флот к вторжению в Дара, и поручил Тово Тасарику, самому доверенному своему тану-гаринафину, найти и пленить остатки бунтовщиков. Пэкьу собирался принести пленников в жертву, дабы умилостивить богов перед тем, как отправить новую флотилию в Дара.

К счастью для Таквала и Тэры, тан Тово был человеком хотя, безусловно, старательным и исполнительным, но напрочь лишенным воображения. На протяжении почти всей осени он рассылал патрули на гаринафинах, все более расширяя круг, центр которого располагался в последнем известном месте пребывания отряда Таквала. Резонно рассудив, что мятежники станут подыскивать относительно укромную долину, дабы перезимовать там, он сосредоточил все усилия на южном направлении. Идея, что Таквал может повести свою жалкую шайку в противоположную сторону и попытаться пересечь весь континент, чтобы напасть на Татен, выглядела столь дикой и несуразной, что тану и в голову не пришло отправлять патрули на север. Однако со временем известия о караване Китоса все-таки достигли ушей Тово. Как ни просил Таквал вождя быть осмотрительным, однако всякий раз, когда путники останавливались, чтобы пополнить запас провизии у одного из ледовых племен, тот не мог удержаться, чтобы не похвастаться полученными от Тэры сокровищами. В конечном счете удивительные артефакты повышали его престиж, и Китосу хотелось, чтобы все вокруг знали об этом.

Едва услышав про несметные богатства Дара и про путников, следующих вместе с вождем ледового племени, Тово сообразил, что мятежники ускользнули прямо у него из-под носа.

Исправить ошибку было еще не поздно: собачьи упряжки бегут быстро, но гаринафины летят быстрее.

Хотя Кудьу время от времени взимал с ледовых племен дань, он по большей части не трогал северян и не вмешивался в их жизнь, если не считать изгнания на их территорию поверженных агонов. Тово решил, что сейчас пришло время изменить эту политику. Эти ледяные блохи – так льуку называли крошечные племена, коренное население крайнего севера – явно не оценили проявленное пэкьу великодушие, посмев приютить беглецов и оказывая им помощь.

Пора завоевать их, подчинив раз и навсегда.

Тово собрал всех отданных под его начало гаринафинов и воинов и вторгся в тундру. Он жег и грабил, убивал и калечил. С целью устрашения тан вырезал несколько поселений, а пленниками из других становищ усилил свою армию. Стремясь смыть с себя позор за то, что он позволил Тэре и Таквалу уйти (в очередной раз), Тово задумал воздвигнуть монумент ужаса в сердцах ледяных блох: они должны беспрекословно подчиниться Кудьу Роатану, пэкьу всех пэкьу, величайшему правителю Укьу-Гондэ.

Но по мере того, как войско Тово продвигалось все дальше на север, гаринафины начали болеть. Одни животные впадали в спячку, другие страдали от рвоты и поноса, третьи не могли взлететь или удержаться в воздухе.

Вообще-то, Таквал предвидел такой поворот, и, честно говоря, то была одна из причин, по которой он повел свой отряд на север. Зимы в этих краях гораздо более суровые, чем даже в самые худшие года в сердце степи. Будучи созданиями огня, гаринафины под долгим воздействием сильного холода становились сонными и слабыми.

Сообразив, что по воздуху беглецов не настичь, Тово отослал на юг всех еще способных летать гаринафинов. Тех же, кто оказался прикован к земле и заболел от холода, забили, устроив воинам пир. Набив животы вкусным жирным мясом, вволю напившись кьоффира и затуманив разум дымом тольусы, льуку колотили костяными палицами по твердой от мороза земле, готовые ринуться в бой.

– Смерть агонским мятежникам и варварам из Дара! – бросил клич Тово. – Да здравствуют льуку! Да здравствует пэкьу Кудьу!

Тово заставил ледяных блох снабдить льуку санями с собачьими упряжками, и началась долгая погоня по неприютным, скованным морозом северным землям.

Сотни миль мчались наперегонки по унылой тундре агоны и льуку.

Воины Тово совершенно не заботились о собаках, гнали их, пока те не подыхали от усталости, а трупы скармливали новым псам, которых отбирали у ледяных блох. При таком жестоком подходе преследователям даже без гаринафинов удавалось постепенно нагонять добычу.

Между тем во всех поселениях северян спасавшиеся от жестокого нашествия льуку местные жители хлынули в разные стороны, а потому новости расползались, как трещины в ледяном поле. Таквал понял, что их время на исходе.

– Нам не уйти от льуку, – сказал Китос. – Они намерены добиться своего любой ценой и ни перед чем не остановятся.

Таквал оценил ситуацию. Однообразное широкое пространство тундры совсем не походило на горы Края Света, изобилующие укромными долинами и ущельями, где можно спрятаться.

– А что, если мы перестанем идти на запад? – спросил он. – И повернем… снова на север?

Китос с любопытством посмотрел на собеседника:

– Что ты задумал?

Северное побережье Укьу-Гондэ выходило к покрытому льдом архипелагу Пастбище Нальуфин, который отделял от суши узкий пролив. Весной и летом ледовые племена перебирались на близлежащие острова, чтобы поохотиться на морских коров и на гнездящихся там гагарок. Никто не знал, сколько всего в архипелаге островов и как далеко на север они тянутся.

– Разве мы не можем сбежать за море и затеряться среди тысячи тысяч островов?

– Ледовые племена не живут на Пастбище Нальуфин, – пояснил Китос. – Зимой там не найти пищи: повсюду только бескрайние торосы и предательские трещины, без звука проглатывающие людей.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Таквал. – Чем опаснее местность, тем легче нам будет стряхнуть с хвоста погоню!

– Любопытно ты рассуждаешь, – промолвил Китос, поглаживая покрытую сосульками бороду. – Но позволь тебе напомнить, будущий пэкьу агонов: наш договор состоит в том, чтобы я доставил тебя на место, а не сделал нашим повелителем. Ты выбираешь, куда идти, но, если там окажется мало еды, я не стану кормить тебя за счет своих воинов и даже собак.

– Условия изложены предельно ясно. – Таквал горько улыбнулся. – Так что, мой план в принципе возможно осуществить?

– Почему бы и нет? В эту пору море между материком и ближайшими островами уже должно покрыться прочным льдом. Нарты смогут по нему проехать, нужно только быть очень осторожным.

Однако вместо ровных ледяных полей у окраины материка их встретил бушующий океан в объятиях зимнего шторма. За проливом, на горизонте, виднелись смутные очертания Пятнистого Теленка, ближайшего острова из архипелага, известного как Пастбище Нальуфин.

– В иные зимы море замерзает поздно, – сказал Китос.

Таквал проклял свое невезение.

– А нельзя ли переплыть пролив на лодке?

Вождь рассмеялся:

– Будущий пэкьу агонов, твоими устами говорит безрассудство. Да, мы действительно перебираемся на острова на пирогах из шкур, чтобы охотиться там весной и летом, но в такой зимний шторм это невозможно. Тебе придется ждать.

– Как долго?

– Этого никто не знает. Море непредсказуемо, словно капризы ребенка.

Перспектива сидеть и ждать, пока замерзнет море, в то время как льуку с каждым мигом все ближе, представлялась Таквалу безнадежной. Да и Китос явно не собирался оставаться на побережье.

– Мы доставили вас, куда смогли, – объявил он. – На этом наша сделка заканчивается.

– Ты оставляешь нас на растерзание льуку? – укорил его Таквал.

– Я вождь своего народа, а не агонов, – парировал Китос. – Вряд ли ты сам на моем месте поступил бы иначе.

Таквал призадумался и решил, что вождь ледового племени прав. Можно ли требовать, чтобы Китос поставил под угрозу жизнь своих людей ради отряда мятежников, в котором и двадцати человек не наберется? Сама идея бросить вызов могущественным льуку казалась безумной.

Разочарованный, Таквал вернулся к Тэре:

– Китос не останется с нами. Нам придется встретиться с льуку одним.

Таквал ожидал, что жена придет в отчаяние, однако вместо этого увидел в ее глазах спокойствие.

– Ты боишься? – спросила Тэра.

Он пристыженно кивнул.

– Не думаю, что ты боишься умереть, – заметила она. – Мне кажется, ты боишься, что, попросив Китоса не бросать нас, ты обречешь его на бессмысленные жертвы.

Таквал поразмыслил над словами супруги и признал ее правоту.

– Мы оба совершали ошибки, – продолжила принцесса. – Ты всегда был готов безрассудно пожертвовать собой, а я, напротив, всячески старалась избегать любых жертв. Но иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их.

– А что, если мы заблуждаемся?

– Тогда нам нужно быть готовыми выложить зубы на доску – поставить на кон собственную жизнь или, если удастся спастись, жить потом с чувством вины.

– Это оправдание из разряда тех, что прекрасно подошли бы Тенрьо или Вольу.

– Ты не ошибся, так оно и есть, – кивнула Тэра. – В Дара говорят, что лишь тонюсенькая грань отделяет безумие тиранов от милости королей и что герои и негодяи одинаково требуют жертв от других людей. Разница, если она есть, заключается лишь в том, ради чего приносятся эти жертвы: чтобы удовлетворить амбиции немногих или же обеспечить свободу большинства.

Таквал заглянул ей в глаза:

– Это боги говорят твоими устами, душа моя?

Тэра улыбнулась:

– Боги всегда говорят в наших сердцах. Нужно просто уметь их слышать.

Стоявшая невдалеке Торьо прислушивалась к разговору супругов, и вид у нее при этом был весьма озабоченный.

Таквал пришел к Китосу. Люди из ледового племени готовились тронуться в обратный путь на собачьих упряжках и грузили сани. В качестве жеста доброй воли они решили оставить мятежникам штабель торфа, нарезанного в болоте неподалеку на юге, а также немного оленины и вяленого тюленьего мяса.

– Имей в виду, что льуку не остановятся после того, как расправятся с нами, – предупредил Китоса Таквал. – Завоевание, стоит его вкусить хоть раз, становится блюдом, перед которым нельзя устоять. Твои люди превратятся в рабов.

– Заботы грядущего дня следует оставить на завтра, – ответил ему вождь, не оборачиваясь.

– Если ты встанешь плечом к плечу с нами, у тебя появится шанс избежать завтрашних забот.

– Что проку в призрачных возможностях? У тебя не больше шансов победить льуку, чем выжить в шторм, передвигаясь на пироге из шкур и костей.

– Чем больше у меня будет сторонников, тем выше шансы на успех.

Китос резко развернулся:

– Ты просишь наш народ пойти с тобой на войну против льуку и умереть за тебя. Почему ты считаешь себя вправе требовать это? Что можешь ты предложить в уплату за наши жизни?

– Ничего, – честно признался Таквал. – Я называю себя пэкьу агонов, однако на деле под моим началом меньше двадцати человек, причем большинство их не назовешь опытными воинами. Но единственная снежинка предвещает наступление зимы, а единственная капля воды – источник могучего океана. Я ничего не могу предложить тебе взамен, разве что возможность стать в будущем частью чего-то великого и свободного. Используй этот шанс.

– Я старик, – проговорил Китос. – Мне уже недолго осталось. Эти сказки о будущем мне неинтересны.

– Тогда подумай о своих детях и внуках. Однажды, умирая под палицами и топорами льуку или стеная в неволе, они вспомнят тебя, своего предка, который получил шанс, пусть призрачный и отдаленный, избавить их от злой судьбы, но предпочел ничего не делать, а просто отойти в сторону. Им стыдно будет называть себя потомками труса.

Китос засмеялся, и с бороды у него посыпались сосульки.

– Ну-ну… Это старый фокус. Неужто ты решил, будто мною так легко управлять?

– Я вовсе не собираюсь тобой манипулировать, – возразил Таквал. – Но полагаю, что тебя еще можно вдохновить. В отличие от настоящего труса, в сердце которого нельзя раздуть искру надежды.

Китос долго смотрел на него.

– Сдается мне, ты безумен, – произнес он наконец.

– Ты прав, вождь, – кивнул Таквал. – Но это того же рода безумие, что побудило Тенрьо думать, будто он способен победить моего деда, а твоих предков – будто они могут добыть кита, охотясь с лодки, сделанной из костей и шкур. Разве не безумие влюбляться и заводить детей, зная, что окружающий мир жесток и суров, что смерть наш постоянный спутник? Да, многие сочтут безумным сражаться за свободу, когда шансы победить ничтожно малы. Однако все то, что достойно быть сделанным, содержит хотя бы толику безумия.

– Все то, что достойно быть сделанным, содержит хотя бы толику безумия, – повторил Китос. – Даже не знаю, как расценивать сие заявление: как изречение мудреца или же как слова идиота.

Затем он громко свистнул. Его соплеменники перестали грузить нарты и посмотрели на вождя.

– Мы остаемся, – объявил Китос. – Отныне и впредь эти агоны – наши товарищи по оружию.

Торьо, слышавшая и этот разговор тоже, выглядела еще более озабоченной.

Китос разослал гонцов во все ледовые племена, прося подмоги.

Прибывали воины, отряд Таквала разросся почти до сотни человек. Здесь встречались бывшие агоны, все еще почитавшие имя Арагозов. Но большинство составляли выходцы из племен, подвергшихся набегам льуку. Они пришли доказать, что народы дальнего севера не трусы. Даже блохи способны больно кусаться.

– Мы все еще остаемся в вопиющем меньшинстве, – сокрушалась Тэра. – Если бы только придумать способ построить крепость.

Подобно народам, населяющим степь, ледовые племена делали ставку на мобильную войну и не имели навыка в возведении фортеций. Да и суровая природа не предоставляла им подходящих материалов. Впрочем, северяне знали, как соорудить простые укрепления для обороны зимних становищ, обитатели которых вели полуоседлый образ жизни: низкие стены из уплотненного снега, навоза, веток, рогов и тому подобного помогали сдерживать волков и обеспечивали определенную защиту от набегов соседних племен.

Именно этим все сейчас и занялись. Около сотни воинов ледовых племен, а также мятежников агонов и дара, торопливо возводили на мысу полукруглую стену. За ней им предстояло ждать, когда замерзнет море, и уповать на то, что льуку не придут раньше.

Тэра и Торьо шли по берегу моря. Даже одежда из нескольких слоев шкур не спасала от холода. Как женщины ни кутались и ни затягивали пояса, пронизывающий ветер неизменно находил лазейку.

– Одежда у нас такая же паршивая, как и укрепления, – пробормотала Тэра. – Вот что, нам нужно найти…

Рыдания Торьо помешали ей договорить.

– Что стряслось? – спросила принцесса. После бегства от льуку из лагеря на гребне Ноги молодая женщина с каждым днем все больше замыкалась: чем холоднее становился воздух, тем сильнее бедняжка падала духом. В последнее время она сделалась просто на удивление мрачной, от прежней ее живости и жизнелюбия не осталось и следа. – В чем дело, милая?

Торьо лишь качала головой, ничего не говоря.

Тэра обняла ее:

– Тебе страшно, да?

Ни слова в ответ.

– Боишься льуку?

Торьо по-прежнему хранила молчание.

Какие бы вопросы ни задавала Тэра, как бы ни пыталась она растормошить подругу, та продолжала безутешно плакать. Вспомнив, как однажды сама Торьо вывела ее из подобного состояния беспросветной меланхолии, Тэра решила прекратить расспросы. Она только покрепче прижала молодую женщину к себе и заговорила о красоте мира.

– Посмотри, как море пытается остаться живым даже в разгар зимы, – прошептала принцесса. – Посмотри, как ледяные цветы распускаются на лике смерти.

Ничего не ответив, Торьо подняла глаза.

Штормящее море бурлило и ярилось, отказываясь покоряться холоду. Брызги пены, сорванной с шапок волн, замерзали, образуя кристаллические цветы. Прежде чем они успевали упасть обратно в воду, ветер подхватывал их и нес подобно семенам одуванчика, разбрасывая по берегу. Хрупкие лепестки ломались, когда пенные цветы катились по песку, издавая мелодичный звон соприкасающихся друг с другом жемчужин. Они сбивались в кучки, сверкая до самого конца, а потом превращались на завывающем ветру в тысячу тысяч осколков.

– До чего же бесполезная вещь такая красота, – прошептала Торьо хрипло. – Ломается почти сразу после того, как родилась.

Тэра не перебивала подругу, лишь обняла ее еще крепче.

– Мне прежде казалось, что краткость жизни – это не то, чего следует бояться. Жизнь не заканчивается до тех пор, пока каждый ее носитель отказывается поддаться отчаянию. Но что, если каждая отдельная жизнь – это не часть Жизни, а всего лишь тень Смерти? Все вокруг говорят и думают об убийстве, ну буквально каждый человек. Вы с Таквалом требуете жертв, Китос твердит о мудрости безумия. Льуку стремятся убивать и порабощать другие народы, тогда как вы, в свою очередь, хотите истребить всех льуку до единого. Как может восторжествовать Жизнь, если всем заправляет Смерть?

– Смерть – вовсе не то, к чему мы стремимся, – возразила ей Тэра. – Защитить себя и своих близких, поддержать…

– Мне известно про необходимость выжить, – перебила Торьо. – Но ведь и льуку могут сказать в свое оправдание, что вынуждены убивать, иначе их уничтожат те, кого они покорили. Чем тогда вы с Таквалом отличаетесь от Кудьу, если тоже ведете войну и убиваете во имя необходимости, под знаменем выживания?

– Ты задаешь вопрос, ответить на который сложнее, чем может показаться на первый взгляд, – промолвила Тэра. – Никто не играет роль негодяя в своей собственной истории, и убийства всегда можно оправдать как необходимость поддержания жизни. Подобно богиням Кане и Рапе, жизнь и смерть – суть два проявления одного Потока. Мне понятно твое смятение, Торьо. Льуку загнали агонов на окраины Гондэ и вторглись в Дара под лозунгом свободы, а мы, сражаясь с ними и в Дара, и здесь, тоже делаем это во имя свободы. Кудьу говорит о лучшей доле для льуку под сенью его империи; Таквал стремится сделать счастливыми всех, кроме льуку, когда империя рухнет. Я могу описать тебе принцип уменьшения страданий, озвучить цитаты из мудрецов ано и божественных учений обеих стран. Я могу привести сотню доводов, почему наши побуждения различны, но острый ум найдет также сотню причин счесть мои объяснения ошибочными. Добро не всегда совершается посредством добрых дел, равно как и зло иной раз питается благими намерениями.

– Но как же тогда узнать, что есть правильно? – спросила Торьо. Она перестала плакать, и слезы уже заледенели у нее на лице. – Взывать к родству крови? Но я не дара и не агонянка: ни по рождению, ни по браку. Просить наставления у богов? Но я не боюсь богов и не верю в них.

– У меня нет ответа, – покачала головой Тэра. – Потому как совесть – это единственные весы, способные отделить правду от лжи, золото от пыли. Но совесть принадлежит лишь тебе или мне, ее нельзя проверить ни философией, ни религией, только опытом.

Буря стихла на миг, и поверхность моря словно бы застыла под ледяным покровом, чтобы затем расколоться на миллион кусков со следующей нахлынувшей волной.

– Я не знаю, как быть, – вздохнула Торьо. – Я люблю тебя, люблю Таквала и людей, которые приняли к себе безродную девчонку и стали моим племенем. Но при этом я твердо знаю, что никогда не смогу убивать.

– Ну и не убивай, – сказала Тэра. – Ты имеешь полное право отказаться от участия в битве. Обещаю: я никогда не попрошу тебя делать то, что противно твоей совести.

Все это время она продолжала обнимать молодую женщину. Постепенно Торьо успокоилась. Они стояли вдвоем на берегу и смотрели на море, на распускающиеся и разбивающиеся цветы из ледяной пены.

– Они воистину прекрасны, – промолвила Торьо.

– «Воочию видим мы ветер, обретающий форму во льду»! – Тэра процитировала Накипо, поэтессу из Аму.

Осколки льда стукались друг о друга, производя звук, похожий на звон ударяющихся о доспехи мечей.

Мысли принцессы уже обратились к неотложным нуждам их крепости, что виднелась в отдалении. Стены ее были такими низкими, что едва ли могли сдержать наступление орды льуку, не говоря уже о том, чтобы остановить преследователей.

Решительное выражение появилось в глазах Тэры.

– Давай вернемся назад и согреемся.

Заботливо обнимая спутницу, она повела Торьо в долгий путь назад.

Через каждые несколько миль очередная упряжка ездовых собак валилась от изнеможения, чтобы никогда уже не подняться снова. Тово отмахивался от просьб подневольных погонщиков хоть немного сбавить темп и безжалостно хлестал их кнутом, чтобы они выжимали из уцелевших животных все, что только можно. Ничего сейчас не имело для него значения, кроме поимки пэкьу агонов и принцессы из Дара. Уж на этот-то раз они не должны ускользнуть. Каждый, кто посмел выставить пэкьу Кудьу и тана Тово Тасарику на смех, должен расплатиться за это сполна.

К мысу льуку вышли холодным непогожим утром. Увидев, что бунтовщики прячутся за наспех возведенными стенами из торфа и снега, Тово едва не рассмеялся. На миг ему стало жаль, что при нем нет гаринафинов. Славно было бы поглядеть, как эти запертые в своем убежище рабы будут метаться и верещать, словно лунношкурые крысы, поджариваясь заживо.

Ну да ладно. Так или иначе, он приведет своих воинов к победе. Пожалуй, даже лучше, когда видишь отчаяние в глазах врага, понимающего неотвратимость разгрома.

Тово отдал приказ начать атаку. Не имело смысла готовиться к наступлению по всем правилам, разворачиваться в боевой строй – нет нужды в тактике, когда противник возлагает надежды на столь хлипкие укрепления.

Сотни наро и кулеков грозной тучей двинулись по тундре на стоящий на берегу форт. Мятежники выглядывали из-за его стен, словно суслики. Тово казалось, что даже с такого расстояния он читает в их глазах ужас. Еще бы: ведь позади плескалось безжалостное море, а спереди на них надвигался смертоносный прилив из боевых палиц и топоров. Этим жалким рабам, агонам и дара, некуда бежать от праведной ярости их неустрашимых господ льуку.

Однако по мере приближения орды к крепости Тово осознал, что стены ее вовсе не такие низкие, как казалось сначала. Они существенно отличались от обычных временных укреплений, возводимых ледяными блохами и редко имевших высоту больше человеческого роста: чтобы забраться на стену этого форта, требовалось поставить нескольких воинов одного на другого. Тан не мог понять, как мятежникам удалось построить такое сооружение, – сам он прежде не видел ничего подобного.

Тем не менее Тово и мысли не допускал, что уплотненный снег способен остановить его воинов.

– Пошевеливайтесь! Живей, живей! – поторапливал он. – Тот, кто захватит варварскую принцессу, будет немедленно произведен в наро-вотаны!

В воздухе засвистели камни из пращей обороняющихся, несколько воинов-льуку в первых шеренгах вскрикнули и сбились с шага. Один упал с проломленным черепом.

Однако Тово и бровью не повел. Даже если вдруг все защитники крепости окажутся меткими стрелками, льуку все равно приближаются так стремительно, что едва ли заметят потери.

С силой волны, разбивающейся о берег за спинами у осажденных, толпа нападающих льуку хлынула к основанию стены. Задние ряды стали осыпать защитников форта камнями из пращей, тогда как передние полезли на стену. Обороняющиеся попрятались. Сражение должно было закончиться в считаные минуты.

Вот только… льуку никак не удавалось взобраться на стену.

То, что издалека выглядело баррикадой из разрозненных бревен на утоптанном снегу, на поверку оказалось монолитным ледяным утесом. Как ни старались воины, у них никак не получалось вскарабкаться наверх.

– Колите лед! – заорал Тово. – Вырубайте ступеньки!

Наро и кулеки долбили топорами ледяную стену, надеясь вырубить ямки, достаточно глубокие, чтобы они могли послужить опорой для ног. Но тщетно: костяные орудия бессильно отскакивали от твердой, как камень, поверхности.

– Подсаживайте друг друга! – кричал тан. – Надо любой ценой залезть наверх!

Часть льуку побросала оружие и стала строить человеческие пирамиды, по которым их товарищи могли достичь вершины стены. При столь огромном численном перевесе достаточно было переправить через преграду хотя бы небольшую часть атакующих, чтобы нанести поражение осажденным.

Но тут защитники форта снова вынырнули из-за парапета. Одни держали щиты из шкуры гаринафинов, отражая камни пращников, тогда как другие подтаскивали какие-то сосуды из кожи и выливали их содержимое за стену.

Льющаяся из котлов жидкость дурно пахла, была золотисто-коричневой и обжигающе-горячей. Там, где этот диковинный «суп» попадал на человеческие пирамиды, любой обнаженный кусок тела моментально покрывался волдырями и кожа с шипением лопалась.

Под яростные вопли и крики боли пирамиды рассыпались. Некоторым бедолагам жидкость попала в глаза, и они, ослепшие и беспомощные, катались по земле у подножия стены, изрыгая проклятия.

При виде этой бойни воины в задних рядах невольно попятились. Вопреки всем призывам Тово они колебались. Никто не хотел лишиться возможности зреть Око Кудьуфин; мало радости получить рану и беспомощно блеять, как обреченный на заклание ягненок. Льуку избавлялись от таких калек как от ненужной для племени обузы.

Тово не оставалось иного выбора, кроме как дать команду отступить. Орда льуку, еще совсем недавно одержимая жаждой крови и полная уверенности в победе, тихонько подалась назад.

Форт устоял.

Вдохновленная стихотворением Накипо, Тэра пришла к мысли, что для усиления укреплений можно использовать самый доступный в этих краях строительный материал – собственно лед.

Сложив в кожаные котлы куски льда, принесенные с берега, и разведя из торфа большие костры, защитники крепости вскоре получили большое количество горячей воды, которой стали поливать стены форта. На страшном морозе она мгновенно замерзала, превращаясь в скользкую твердую скорлупу, не уступающую крепостью металлу.

Типо То, самая опытная из военных дара, сразу оценила мудрость принцессы и внесла в ее план усовершенствования. Используя лед вместо цемента, обороняющиеся получили возможность построить стену гораздо более высокую, чем при традиционном способе возведения фортификаций из утрамбованного снега и бревен, сделав крепость более мощной.

Кипячение воды напомнило Тэре и Типо То про одну технику, издревле использовавшуюся в военном искусстве Дара, когда речь шла о защите городских стен. Именно это оружие они и обрушили на беззащитных льуку, пытающихся строить живые пирамиды.

Добавляя в кипящую воду экскременты людей и животных, можно получить едкую смесь, известную под красивым названием «золотой суп». Эта горячая булькающая жидкость не только причиняла ожоги, но и служила психологическим оружием, ибо распространяла вонь, что подрывало боевой дух атакующих. Более того, причиненные грязной водой раны плохо заживали и быстро гноились, вызывая болезни, что в этом суровом климате означало смертный приговор.

Следуя договору с принцессой Тэрой, Торьо не принимала участия во всех этих смертоносных мероприятиях. Зато она помогала Адьулек лечить раненых и ухаживать за ними.

После отступления льуку Торьо упросила, чтобы ей разрешили позаботиться о раненых врагах под стенами форта. Правда, Адьулек в ответ на предложение решительно замотала головой и пробормотала, что не станет растрачивать свои снадобья на льуку.

В результате Торьо пошла одна. Искалеченные льуку отнеслись к ней враждебно: они отвечали на ее заботы проклятиями и, как ни старалась молодая женщина переубедить их, называли ее ведьмой и огрызались, стоило ей приблизиться. Наконец один кулек накинулся на Торьо, когда она пыталась перевязать ему раны, и наблюдавший за происходящим Годзофин был вынужден камнем раскроить ему череп. Да и остальных раненых тоже пришлось через некоторое время добить, чтобы не мучились.

Много дней потом их предсмертные крики эхом звучали в ушах Торьо.

Тово Тасарику, не знакомый с основополагающими принципами осадной войны, учился медленно.

Перед следующим штурмом он приказал воинам привязать оружие к спине и разбиться на группы: каждая из них тащила длинную кость или связку палок, которые получили, разломав несколько нарт. Замысел тана состоял в том, чтобы подбежать к форту и нагромоздить из костей и палок пандус, по которому можно будет взобраться на ледяную стену.

Однако план Тово провалился, когда воины-льуку, выдержав обстрел из пращей, добрались до стены. Вонючая вода, которую ранее лили обороняющиеся, теперь замерзла, превратившись на земле в скользкий ковер, и атакующие, стесненные в движениях ношей, поскальзывались и падали. Некоторые, правда, сумели удержаться, потому что двигались медленно, но и в этом был свой минус: они дольше находились под обстрелом из пращей, и в конечном итоге барахтающиеся повсюду товарищи сбивали их с ног.

Периодически высовываясь за парапет, осажденные угостили врагов очередной порцией «золотого супа», завершив короткий бой градом из охотничьих копий и китобойных гарпунов.

К тому моменту, когда Тово снова приказал своим бойцам отступить, на земле осталось около сотни льуку, пронзенных копьями или с проломленными черепами.

Однако, вопреки успеху, с каким осажденные выдерживали штурм, беспокойство Тэры росло. У запертых внутри форта мятежников заканчивались запасы еды и топлива. Тем временем море продолжало бушевать, и никаких признаков скорого ледостава не наблюдалось.

В следующие несколько дней Тово предпринял множество попыток взять приступом ледяной форт, причем каждая из них была отчаяннее предыдущей.

В расчете на то, что у защитников закончатся камни для пращей и костяные метательные копья, Тово приказывал своим воинам атаковать волнами. Но осажденные держали наготове ледяные шары для пращей и использовали вместо копий сосульки, которые могли изготовить за ночь в большом количестве. Затем отряды льуку под прикрытием щитов из гаринафиньих шкур попытались разбить ледяную стену таранами, сделанными из самых твердых и тяжелых костей китов и собак. Защитники сбрасывали на них ледяные глыбы, искалечив и поранив многих воинов. Льуку пытались развести костер, чтобы растопить ледяную преграду, однако обороняющиеся заливали его морской водой. Льуку попробовали устрашить мятежников, перебрасывая через стену окровавленные собачьи туши, но в ответ на них сыпались головы убитых соплеменников.

Обе стороны как будто воспроизводили всю эволюцию осадного искусства Дара на примере этого маленького форта. В стремлении поддержать свою репутацию и добиться успеха Тово выказывал бешеное упрямство, а также недюжинную изобретательность, но Типо То неизменно сокрушала его замыслы, черпая все новые и новые идеи из хранилища богатого боевого опыта, приобретенного еще в Дара.

– Даже твой отец был бы впечатлен, – похвасталась Типо малютке Крукру. – Хотела бы я посмотреть, как бы Нмэджи Гон проявил себя, доведись ему защищать крепость. Может, признал бы наконец, что я была права, утверждая, будто моряки не ровня воздухоплавателям. Ох уж этот наш извечный спор! – Потом она прижала к себе младенца и добавила ласково: – Но когда мы встретимся с ним и твоими братишками на другом берегу Реки-по-которой-ничто-не-плавает, мы ведь будем слишком счастливы, чтобы ссориться, правда?

Непрерывные атаки не помогали Тово ослабить крепость. Напротив, ледяная стена с каждым днем становилась все выше и толще, поскольку защитники постоянно поливали ее водой, предоставляя ветру самому залатывать трещины и выбоины. А температура воздуха между тем продолжала падать.

И вот наконец, как-то утром, когда первые лучи солнца залили поле боя, глазам защитников форта предстало зрелище, которого они ждали (хотя в глубине души и боялись узреть) не одну неделю. За ночь море замерзло, и широкая ледяная равнина простиралась вплоть до самого Пятнистого Теленка на северной стороне горизонта.

Глава 11
Пастбище Нальуфин

Через пролив от Пятнистого Теленка, одиннадцатый месяц девятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (за шесть месяцев до предполагаемого отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

– Теперь мы можем наконец переправиться? – спросил Таквал.

Губы у него были синие, а все тело сотрясала дрожь. Остальные защитники крепости выглядели не лучше.

– Не советую, – ответил Китос. – Хотя лед кажется вам прочным, но в некоторых местах он может быть еще тонким. Это на глаз не определишь, узнаешь, только когда там окажешься. Лучше выждать еще несколько дней.

– Но у нас нет более времени, – возразила Типо То. – Море замерзло, и льуку могут обойти нас и напасть с тыла. Как только они это сообразят, мы обречены.

– Даже если льуку не нападут, мы все равно долго не продержимся, – заметила Тэра. Многие из защитников форта были ранены, а запасы провизии и топлива подошли к концу.

Таквал и Тэра переглянулись. Бегство через пролив было не слишком заманчивым вариантом – недаром Китос предупреждал, что еды на Пастбище Нальуфин не найти, – но иного выбора просто не оставалось. Если получится стряхнуть с хвоста льуку, то, может, боги укажут им другой путь в Татен.

– Ну что, как поступим? – спросил Таквал жену.

– Иногда приходится идти на риск, – сказала Тэра. – Сколько ни делай расчетов, сколько ни строй планов, однако подчас все равно только и остается, что действовать наугад.

Тово собирался потратить этот день на то, чтобы зализать раны и хорошенько обдумать дальнейшие свои действия. Лежа в шатре, он представлял, как строит башню из костей, чтобы его воины могли перестрелять защитников через стену…

Внезапно полог шатра распахнулся, и внутрь ворвался наро, сопровождаемый струей ледяного воздуха.

– Вотан! Они удрали!

Тово побежал к ледяному форту. Действительно, минувшей ночью защитники оставили крепость, и воины-льуку уже заняли ее. Тан вошел в форт и взобрался по ступенькам на стену, чтобы обозреть местность. И увидел на горизонте вереницу саней, прокладывающих путь по замерзшему морю.

– В погоню!

Набранные из числа ледяных блох погонщики умоляли тана не делать этого. Лед пока еще не окреп, говорили они. Глупые мятежники наверняка сгинут, провалившись в какую-нибудь трещину.

Тово размозжил череп самому горластому из погонщиков и плетью принудил остальных к подчинению. Ледяные блохи – слабаки и трусы, и им, как и всем рабам, следует усвоить, что воле господ-льуку перечить нельзя.

– Мы и так уже потеряли слишком много времени, – сказал он. – Следующего, кто станет жаловаться, впрягут вместе с собаками и заставят тянуть сани.

И вот те нарты, которые за время осады еще не успели разломать, поспешно загрузили, и льуку снялись с лагеря. Поскольку погоня обещала быть долгой, помимо воинов на санях помещался большой запас провизии.

– Всем построиться в колонну! – распорядился Тово. – Тогда полозья следующих саней будут скользить в колее, проделанной предыдущими. Так мы поедем быстрее.

Погонщики из числа ледяных блох хотели было возразить, но вспомнили про угрозу Тово и прикусили языки…

По бескрайней поверхности замерзшего моря мчались на север две группы саней. Это походило на то, как если бы длинная колонна муравьев преследовала нескольких гусениц.

И муравьи постепенно настигали добычу.

Пока Тэра и Китос вели караван и разведывали безопасную дорогу, нарты Таквала располагались в хвосте, откуда он наблюдал за погоней. Сзади к его скользящим по льду саням был прикреплен один из немногих предметов, переживших далекий переход из долины Кири, – выкованный в Дара клинок, чье металлическое лезвие теперь прочерчивало глубокую борозду во льду.

Среди однообразной ледяной пустыни оставленный металлом след выглядел заметным ориентиром. Собаки, волокущие сани преследователей, естественным образом следовали ему.

Двигавшаяся в самом начале колонны Тово погонщица, за много лет хорошо изучившая лед, сочла эту неестественно глубокую борозду подозрительной и не хотела ехать по ней. Но тан льуку развеял ее сомнения ударом по лицу. Любому ведь ясно, что самое надежное – это в точности следовать дороге, уже проверенной мятежниками. Избавленные от необходимости думать о безопасности ледяного пути, льуку могли сосредоточиться только на том, чтобы мчаться вперед как можно быстрее. Так они смогут нагнать беглецов, несмотря на имеющуюся у тех фору по времени.

После полудня, когда бледное солнце немного согрело воздух, лед начал постанывать. Когда первые нарты каравана льуку проезжали через одно особенно тонкое место, он гнулся и коробился, но не сломался.

Проехали вторые сани, лед выдержал.

За ними последовали третьи. Тонкие трещинки появились на поверхности, разбегаясь паутиной от борозды, прочерченной клинком Таквала.

Когда четвертые сани миновали опасный отрезок ледового поля, тот уже стал напоминать черепаший панцирь. Если больше не помещать сюда груз, то со временем мороз и ветер залечат раны, однако сейчас лучше не рисковать.

Но какое там! Очередные нарты, на этот раз управляемые лично Тово, заскрипели полозьями прямо по ослабленной ледяной поверхности. Вместе с таном в санях ехали самые сильные и крупные воины, с которыми он связывал свои надежды нанести смертельный удар пэкьу агонов.

Лед не выдержал.

Громкий треск раскатился по затвердевшему морю. Мятежники обернулись назад и разразились ликующими криками. Тэра попросила ездового передних нарт сбавить скорость и развернуться, чтобы получше разглядеть, что произошло.

– Не стоит этого делать, – предупредил ее Китос. – На солнце лед все больше слабеет. Нам нужно как можно скорее добраться до Пятнистого Теленка.

– Мы будем осторожны, – пообещала Тэра. – Просто нам нужно убедиться.

Погонщики замедлили бег собак и ввели нарты в плавный поворот. Путники высыпали из саней и собрались на льду, прикрывая ладонью глаза от косых солнечных лучей.

Вдали виднелся гигантский разлом, проявившийся на похожей на скорлупу поверхности и тянущийся на полмили. Дюжины саней льуку, не успевших проскочить вовремя, падали в эту разверстую пасть. Воины и собаки тонули в воде, такой ледяной, что захватывало дух и коченели кости. Те, кто не свалились, не думали больше о преследовании беглецов, но изо всех сил старались помочь попавшим в беду товарищам.

Тэра не смогла сдержать вопля радости и облегчения. Боги не оставили их!

И тут вдруг лед под ними застонал и покрылся паутиной трещин, внутри которой оказались они все.

– Не делать резких движений! – крикнул Китос дрожащим голосом. За долгие годы, проведенные в море и возле моря, ему ни разу не доводилось попадать в такую опасную ситуацию.

Перепуганная Тэра обняла Таквала и зажмурилась:

– Не такая уж скверная судьба – умереть в объятиях любимого.

Таквал тоже обнял жену и прошептал:

– Кто сказал, что мы умрем? Я обещал, что мы вовремя доберемся до Татена, разве не так? Я никогда не нарушал данных тебе обещаний и сейчас не намерен начинать.

Тэра улыбнулась, уже чувствуя себя немного спокойнее, и отцепилась от мужа.

Все стояли как вкопанные. Лед хотя и трещал, но пока еще держался. Таквал приказал всем покинуть опасный участок, двигаясь по одному.

– Перемещаемся медленно и ровно, – прошептал он спокойным голосом. – Ничего, у нас получится.

Вопреки холоду, капли пота стекали по лицам воинов, пока те, осторожно ступая, перебирались на прочный лед. После того как число людей на покрытом трещинами участке уменьшилось, оставшиеся там облегченно вздохнули. Когда большинство беглецов оказалось в безопасности, Китос, посвистывая, стал подзывать собак с нартами. Без них было не обойтись, если отряд собирался достичь Пятнистого Теленка до наступления ночи.

Таквал выжидал, пока все не покинут опасную территорию. Последние несколько воинов шли с бодрыми улыбками, уверенные, что им ничего не грозит. Таквал заметил, как от их шагов трещины расширяются, но продолжал говорить в прежней спокойной и веселой манере, как если бы ничего не происходило.

Наконец пришел его черед. Под ободрительные крики остального отряда пэкьу сделал первый шаг от центра разбегающейся паутины трещин. Второй. Третий.

И с облегчением выдохнул. Все будет хорошо.

Внезапно лед разломился. Таквал исчез в появившейся вдруг полынье.

Тэра вскрикнула и бросилась к мужу. Торьо и Китос схватили принцессу и оттащили назад.

– Ты ничем не поможешь ему, если тоже свалишься! – заорал Китос ей в ухо.

Таквал появился на поверхности, отчаянно хватая ртом воздух. Он пытался выбраться на лед, но тот крошился под его весом. Еще несколько льдин отломилось, расширяя полынью. Никакого проку в стараниях Таквала не было. Холодная вода уже сковывала его движения. Он мог протянуть еще от силы несколько минут.

Китос упал на лед и пополз к краю полыньи, таща за собой веревку из сухожилий. Но лед прогибался под весом вождя, и ему пришлось остановиться за пару дюжин шагов от нужного места.

– Я слишком тяжелый! – в отчаянии воскликнул старик.

– Дайте мне! – заявила Торьо. – Я самая легкая.

Китос откатился назад и передал Торьо веревку. Молодая женщина подобралась к краю полыньи и попробовала сунуть веревку Таквалу, но тот уже слишком окоченел и пальцы его не слушались. Бедняга перестал барахтаться, он тихонько отплывал от ледяной кромки и погружался в воду.

– Нет! – закричала Торьо и внезапно скатилась в воду, под вопли удивления и ужаса со стороны очевидцев.

Холод был просто убийственный.

С Торьо словно бы содрали кожу, тысяча иголок разом вонзилась в ее тело: они вибрировали, гнулись и прокладывали себе путь к слабеющему огоньку жизни в ее сердце. От боли она почти потеряла сознание, но затем холод, по счастью, притупил восприятие. Свет померк, чужие голоса отдалились.

До чего же бесполезная вещь такая красота. Ломается почти сразу после того, как родилась.

Торьо знала, что у нее есть считаные секунды, прежде чем холод скует мускулы и они перестанут подчиняться ее воле. Тогда она погибнет вместе с Таквалом. Все ее члены уже налились тяжестью, и, чтобы заставить их двигаться, требовалось огромное усилие воли.

«Какой смысл пытаться спасать кого-либо?»

Раненые воины у подножия стены ледяного форта отказались от ее помощи, даже пытались ее убить. Столь многие из тех, кто сбежал из долины Кири, умерли в пути. А теперь кровожадные льуку гонятся за ними, но если ей удастся спасти Таквала, тот в свою очередь будет стараться убить этих убийц. И этому нет конца, нет ни передышки, ни избавления. Ее со всех сторон окружают смерть и угроза смерти.

Как может восторжествовать Жизнь, если всем заправляет Смерть?

Не правильнее ли перестать сопротивляться и уступить неизбежному? Может, пусть они с Таквалом утонут? Станет ли мир из-за этого хуже? А вдруг гибель Таквала приведет лишь к тому, что в результате умрет меньше людей?

Все так запутано.

Ей вспомнилось время, проведенное в трюме «Прогоняющей скорбь», прежде чем свет и тени обрели форму, прежде чем звук и ярость излились в словах и дыхании мысли, прежде чем она познала жизнь и смерть, красоту и чудо, разочарование и сердечную боль. Если бы только она могла вернуться обратно, в то время блаженного неведения, до познания и смятения.

Торьо посмотрела на Таквала. Бедняга держался из последних сил, голова его уже готова была уйти под воду. Пэкьу смотрел не на нее, его взгляд был направлен в сторону кромки льда.

Как в забытьи она услышала голос Тэры: «Ты обещал! Вернись ко мне! Ты обещал!»

Торьо не видела в глазах Таквала страха, лишь сожаление и нежность, принятие судьбы и любовь, глубокую и вечную, словно океанские приливы.

Ей вспомнилось, как Таквал и Тэра смотрели друг на друга, как они держались за руки и разговаривали с детьми и друзьями, как рассказывали ей предания своих народов. В этом было столько красоты и чудес, увы, таких предельно бесполезных в борьбе против конечной бессмысленности существования, ибо не в наших силах избежать смерти.

Тэра рассуждала о Потоке, говорила о жизни и смерти как о двух аспектах единого целого, подобных приливу и отливу. Что значат одна или две жизни по сравнению с безбрежным океаном? Что такое одна женщина или один мужчина по сравнению с бескрайним звездным небом?

Непрошеная картина встала перед глазами Торьо: цветы из замерзшей пены срываются с гребней волн, подобно семенам одуванчика, и летят хрустальными искрами на ветру, но едва успевают сверкнуть на солнце, как тут же разбиваются о берег. Они собираются в кучку, словно бы им нет дела до остальной вселенной, как будто им достаточно просто звенеть вместе, услышать хоть на краткий миг музыку души друг друга.

«Нет нужды ни в философии, ни в религии, равно как и в зове крови или одобрении богов. Довольно того, что мы любим и любимы. Нет смысла в вечности: есть только здесь и сейчас».

Свет прояснился, и окружающий мир с ревом обрушился на Торьо. Она охнула и глотнула горькой морской воды, прежде чем сомкнула губы. Из последних сил Торьо обвязала веревкой себя и Таквала. И только-только успела сделать узел, как пальцы ее соскользнули, онемевшие и непослушные.

Собаки и люди налегали изо всех сил, пока не вытащили их обоих из полыньи.

Тэра закутала Таквала и Торьо в густые меха. Китос и его соплеменники развели костры и насыпали углей в черепа собак и гагарок. Обернув горячие черепа в кожу, они сунули их под мышки замерзших мужчине и женщине и разложили вокруг их туловищ, чтобы вернуть тепло жизни. Когда караван продолжил путь на север, Тэра скинула с себя одежду и прижалась к ледяной коже Таквала, стараясь передать ему жар своего тела.

А у них за спиной стенали и сыпали проклятьями льуку.

Ближе к наступлению темноты уцелевшие льуку потянулись назад, к брошенной ледяной крепости, где всю ночь жгли костры в попытке отогреть как можно больше замерзших, которых удалось выловить из моря.

Тово Тасарику уцелел.

Впрочем, утверждать, что он остался целым, было неправильно. Продолжительное пребывание в море близ Пастбища Нальуфин в конечном счете стоило ему отмороженной левой руки, а также четырех пальцев на ногах, которые почернели, высохли, а затем отвалились. Тем не менее он отделался куда легче, чем слишком многие из отданных под его начало танов и воинов, кому вовсе не суждено было вернуться из этой экспедиции на дальний север.

Лишь через две недели Тово полностью пришел в себя и оказался в состоянии обдумать следующий свой шаг. Погонщики собак уверили его, что море теперь покрыто льдом прочным, как скала. Но Тово хорошо усвоил урок. Он предусмотрительно рассредоточил нарты веером, выслав вперед разведчиков, чтобы те нашли безопасную тропу и разметили ее китовыми костями. Всякий раз, когда лед двигался или вспучивался, а тишину нарушал громкий треск, льуку замирали как вкопанные, в ужасе ожидая, что вот-вот снова окажутся в жадной пасти океана.

К тому времени, когда они достигли Пятнистого Теленка, первого острова к северу от материка, все следы мятежников были уже уничтожены не раз налетавшими бурями. Тово посмотрел на север, на другие далекие острова, похожие на этом безжизненном ландшафте на выбеленные скелеты в солончаках, и невольно поежился. Идея гоняться за Таквалом и его отрядом по этим необитаемым землям казалась воплощением безумия.

– Они уже мертвы, – дрожащим голосом проговорила старшая из погонщиц. – Ни охотиться, ни рыбачить беглецы сейчас не могут. Есть тут нечего. Скорее всего, они покоятся на дне какой-нибудь расселины.

Вместо того чтобы ударить туземку за без спроса высказанное мнение, Тово одобрительно кивнул. В конечном счете ледяные блохи живут тут круглый год и хорошо знают эту землю. Если даже они считают, что бунтовщикам не уцелеть в этой проклятой ледяной пустыне, то кто он такой, чтобы с ними спорить?

И Тасарику немедленно отдал приказ отступать. Прочие таны только рады были подчиниться, и, когда потрепанные, сильно обмороженные, лишившиеся кто части пальцев, а кто и кистей рук воины добрались наконец до материка, они мечтали как можно скорее оказаться в тепле и уюте Татена, утешаясь мыслью, что враги наверняка обратились в ледяные столпы на бескрайних просторах негостеприимного севера.

Нельзя сказать, что подобный оптимизм со стороны льуку не имел под собой никакого основания.

Перебравшись через море, мятежники нашли приют в ледяной пещере на западной оконечности Пятнистого Теленка. У них не было четкого плана действий, за исключением стремления спрятаться от преследователей. И если Торьо довольно быстро оправилась после купания в ледяной воде, то Таквалу повезло гораздо меньше. Он лежал в беспамятстве, пока тело его трепала свирепая лихорадка. Тэра не отходила от мужа, обтирая его горячую кожу кусочками льда.

Дни шли, а лихорадка не отступала.

– Для людей у нас недельный запас еды остался только, – доложил Китос.

– Урежьте рационы всем, кроме Адьулек, Типо и ее ребенка, – распорядилась Тэра. – Отдайте приказ, чтобы все хорошенько укутались и как можно больше спали. Это ведь ты мне рассказывал, что медведи-звездорылы, которые обитают на крайнем севере, спят всю зиму и ничего не едят? Мы можем последовать их примеру. Причем нам даже нет необходимости ждать всю зиму: как только льуку отступят, мы вернемся на материк.

– Боюсь, ты не совсем меня поняла, – возразил Китос. – Я говорил про еду для людей, но нужно ведь подумать еще и о собаках. Если они подохнут, нам не уйти отсюда живыми.

Тэра стиснула зубы. Она видела, как много корма требуется, чтобы поддерживать силы, огромным ездовым псам, этим потомкам жутковолков.

– Сколько мы протянем, если заставим людей голодать и будем кормить собак?

– Дня три, возможно.

– А что, действительно нет никакого способа найти пищу в этих землях?

Китос с жалостью посмотрел на нее:

– Неужели ты думаешь, что, если бы на Пастбище Нальуфин было так просто выжить, мы не поселились бы здесь? Нет, тут нет еды, которую мы можем добыть.

Ну и как быть? Возвращаться назад на материк, когда льуку наверняка поджидают их там, равносильно самоубийству.

– Кормите собак, – решила Тэра. – О людях подумаем позже.

Таквал лежал в лихорадочном забытьи, бормоча иногда что-то нечленораздельное. Тэра разжимала мужу челюсти, чтобы влить воды, разжевывала кусочки вяленого мяса, чтобы они стали мягкими, а потом клала ему в рот, и он глотал, не просыпаясь.

Даже при бережном расходовании запасы пищи на пятый день подошли к концу. Несколько воинов, проделавших весь долгий путь, умерли от ран, холода и недостатка пищи. Китос считал, что, если отряд хочет выжить, следует немедленно отправляться назад на материк. Но над островом бушевала буря, и не было возможности найти дорогу в этом мельтешении льда и снега.

Скрепя сердце Тэра велела зарезать нескольких собак, чтобы съесть их. Она понимала, что подобное решение способно лишь отсрочить гибель. Без собак беглецы не смогут выбраться с этого покрытого льдом острова, однако, не пустив их на мясо, они все равно умрут.

Сама принцесса постилась, вознося молитвы богам Дара и богам Гондэ. Она мысленно слилась с ледяной бездной, поскольку больше ничего предпринять не могла.

Вновь она очутилась на бескрайней равнине под бездонным небом, в окружении жидкого воздуха, потрескивающего от молний и грома. Вихри танцевали вокруг нее.

Тэра ощутила покой. Ничего изменить нельзя, но это, пожалуй, даже к лучшему. Она умрет рядом с тем, кого любит, и эта судьба завиднее многих прочих.

Сквозь танцующие смерчи до нее донесся голос:

«Для людей у нас недельный запас еды остался только».

Принцесса улыбнулась. Как странно иногда выражается Китос. Ей потребовалось больше времени, чем Таквалу, чтобы привыкнуть к манере вождя говорить, и, хотя теперь она понимала его речь, иные фразы сбивали Тэру с толку. Мог бы сразу объяснить, что собак нужно кормить прежде людей. Или он решил, что это все и так знают?

«Нет, тут нет еды, которую мы можем добыть».

Ее глаза широко распахнулись.

«А ведь старик не сказал, что здесь совсем нет еды».

– Китос! – позвала Тэра. – Иди сюда, нам нужно срочно поговорить.

– То есть тут все-таки есть еда, которую мы добыть не можем? – спросила Тэра сдавленным от волнения голосом.

Вождь кивнул.

– И где же находится эта еда? – Тэра говорила медленно и отчетливо, опасаясь позволить надежде зайти слишком далеко на хрупкий лед отчаяния.

Китос смежил глаза и словно бы погрузился в глубокие раздумья.

Принцесса была уверена, что он сейчас скажет что-нибудь вроде «там, на материке». Ответ этот будет абсолютно правильным и совершенно бесполезным.

Старик открыл глаза:

– Примерно в половине одного дня пути на собачьих упряжках. Мы проезжали это место по дороге сюда.

Тэре одновременно захотелось обнять старика и хорошенько его треснуть. Дыхание перехватило.

– Что… ты… имеешь… в… виду?.. – с трудом произнесла она. – Объясни!

И Китос объяснил.

Океан вокруг Пастбища Нальуфин был таким холодным и темным, что по большей части во`ды его представляли собой мертвую бездну.

Но на протяжении короткого лета море кипело движением и жизнью. Величаво проплывали киты и морские коровы, цедя планктон. Морские собаки весело гонялись за тупоголовой макрелью, выныривая на поверхность, чтобы отдышаться и полаять, общаясь с приятелями. Гагары ковыляли по воде, сложив похожие на плавники крылья, и выхватывали острыми клювами носатую рыбу-иглу и мальков, одновременно глядя в оба, чтобы не угодить в пасть морским собакам. Медведи-звездорылы, эти общепризнанные повелители полярных земель, рыскали по островам и отмелям, пожирая все подряд, лишь бы накопить жирку для долгой и темной зимы.

Однако было несколько животных, которые облюбовали для себя эти воды и жили тут круглый год.

Одними из редких постоянных обитателей Пастбища Нальуфин были ледяные акулы. Эти малоподвижные гигантские хищники, чья кровь была лишь немного теплее окружающей воды, больше полагались на скрытность и маскировку, чем на быстроту и ярость. Они охотились на зазевавшихся гагарок или на морских собак, по ошибке принявших огромную дрейфующую рыбу за кусок айсберга, а иногда нападали даже на морскую корову или на детеныша кита, слишком ошеломленного или неопытного, чтобы избежать неспешно раскрывающихся, но оттого не менее смертоносных челюстей.

Полусонные акулы являлись легкой добычей для групп проворных людей, и северные племена охотно проводили бы все лето за ловлей этой рыбы, если бы не один нюанс: мясо ее было ядовитым. Стоило съесть даже небольшой кусочек только что пойманной акулы – и взрослый человек терял сознание, а ребенок мог даже умереть.

Легенда гласила, что ледяная акула – это особое создание Нальуфин, которое помогает богине надзирать за замерзшим пастбищем, как собаки помогают людям пасти стада.

Суровые условия крайнего севера подразумевают, что ни один возможный источник пищи не должен остаться без внимания. Экспериментируя долго, на протяжении целых поколений, туземные племена все-таки изобрели способ сделать ледяную акулу съедобной. В земле выкапывали неглубокую канаву, помещали туда огромную тушу, набив внутреннюю полость пахучим составом из животного жира и водорослей, от которых немеет язык, после чего засыпали ее слоем щебня, песка и камней.

В этой мелкой могиле, под весом грунта и камней, яд медленно выходил из рыбы, тогда как мясо, пропитываясь соком водорослей, подвергалось ферментации. Только спустя месяцы, а иногда и годы, оно считалось пригодным для употребления в пищу. Когда приходило время, рыбину выкапывали, сушили и нарезали на полосы для хранения. В результате получалась жирная субстанция, источающая отвратительный резкий запах, но восхитительная на вкус и богатая питательными веществами.

Поскольку процесс ферментации был таким долгим, пойманных акул оставляли храниться в ямах под слоем льда и промерзшего грунта до следующего лета.

– Тогда нам надо просто пойти и раскопать ближайшее хранилище, – заявила Тэра.

– Не выйдет, принцесса, – ответил Китос, и в голосе его прозвучало легкое раздражение.

– Это почему же? У нас ведь достаточно собак для такого путешествия.

Старый вождь рассмеялся:

– Идем со мной.

Они выбрались из временного убежища в пещере, и Китос стукнул своим посохом из бивня морской коровы по льду у них под ногами. От этого на поверхности появилась лишь едва заметная зазубрина.

– Ты построила изо льда крепость, которая много дней подряд выдерживала атаки льуку, – сказал вождь. – Ледяные акулы лежат под слоем льда и промерзшей земли – таким же прочным, как стены той крепости, да еще и в десять раз толще. Теперь понимаешь?

– Понимаю, – отозвалась Тэра. – Но надежда есть. Мы что-нибудь придумаем.

За время долгих скитаний Тэра и Таквал вынуждены были распрощаться почти со всем, что смогли захватить из долины Кири: оружием, духовными портретами, памятными сувенирами. Но кое с какими вещами они отказались расстаться даже в пору труднейшего пешего перехода через Край Света.

В их числе были стальной бур и порох для фейерверков – то и другое пригодилось им в сражении между «Прогоняющей скорбь» и городом-кораблем льуку. Пэкьу и принцесса считали, что бур и порох окажутся крайне необходимыми при нападении на города-корабли в Татене. Как именно они смогут помочь, учитывая, что там будет не одно-единственное судно, а целая флотилия громадных кораблей? Об этом супруги предпочитали не задумываться. Иногда огонек надежды, сокрытый в талисмане, не способен пережить сильного ветра тщательной поверки.

Но в любом случае будущие нужды отступали на второй план, вытесненные текущей необходимостью. Следуя указаниям Тэры, несколько человек под руководством Годзофина и Типо отправились бурить глубокую скважину в толстом слое льда над тайником, где хранилась рыба. Затем они набили эту скважину порохом для фейерверков и подожгли фитиль.

Взрыв был такой силы, что у мятежников аж уши заложило. Когда дым развеялся, на них сверху начали шлепаться куски ферментированного акульего мяса. В промороженном грунте, словно открытый лаз в кладовую, обещая накормить и собак, и людей, зияла большая дыра.

Непривычная пища источала такое зловоние, что дара и агонов тошнило, но акулье мясо придало им сил, и продовольственный кризис временно разрешился. Теперь можно было подождать, когда льуку уйдут, открыв им путь на материк.

И все бы ничего, но вот только состояние Таквала продолжало ухудшаться. Тэра видела, как он в буквальном смысле тает на глазах. Как часто ни переворачивала она бесчувственное тело мужа, на коже у него появлялись язвы и пролежни. Несмотря на сильнодействующие горькие снадобья, которыми потчевала больного Адьулек, и на мольбы, возносимые ею к Пра-Матери, лихорадка не отступала.

Принцесса продолжала молиться богам Дара и Гондэ, но те, увы, молчали.

Дни были такими короткими, что казалось, будто солнце лишь едва выглядывает из-за горизонта, чтобы тут же снова улечься спать. Да и на душе у мятежников было темным-темно. Некоторые из агонов и дара начали потихоньку прощупывать почву, расспрашивая Китоса, не примет ли он их в ледовое племя. Было неясно, сколько человек подчинится Тэре, когда придет весна.

Наступила самая длинная ночь в году.

– Я потерпела неудачу, – бормотала себе под нос принцесса, охлаждая лоб Таквала кусочками льда. Теперь она совершала процедуру больше ради своего спокойствия, ибо уже не верила, что это действительно может помочь больному.

Весной льуку отправят новый флот вторжения, который принесет в Дара еще больше бед и горестей, убийств и разрушений. А здесь, в Укьу-Гондэ, агонов и ледовые племена станут притеснять еще сильнее, чем прежде. Она приехала в эту далекую чужую страну, чтобы устроить революцию, освободить людей. Но в итоге не сумела спасти даже своего мужа и детей.

– Я люблю тебя, Таквал, – горько всхлипывая, говорила Тэра, обнимая исхудавшее тело мужа и прижимаясь щекой к горячей коже. Капающие у нее из глаз слезы орошали его лицо. – Все созданное нами погибло; ничего из того, о чем мы мечтали, не сбылось. Я не знаю, что мне теперь делать.

Тэра оказалась семенем одуванчика, упавшим на бесплодный камень, лотосом с горьким ядрышком. Вопреки своему многообещающему имени, она не прогнала скорбь, а сама стала ее воплощением.

– Дыхание мое.

Поначалу принцессе показалось, будто этот слабый голос звучит лишь в ее воображении, но потом она ощутила под своей щекой движение. Тэра села и увидела, что впервые за много дней Таквал очнулся.

Лицо у него горело, дыхание было хриплым, а глаза блестели, словно огонек фитиля. Сердце в груди Тэры затрепетало, преисполнившись надежды, но потом она вспомнила, что зачастую люди на пороге смерти испытывают последний недолгий подъем сил, похожий на проблеск солнца над горизонтом в этих северных краях в самый короткий день года.

– Мама, – хрипло прошептал Таквал.

«Он, верно, бредит?»

– Это я, Тэра.

Таквал покачал головой.

– Мама говорила со мной во сне, – просипел он. – И все наши друзья, которые погибли с ней в долине Кири, тоже.

Страшное предчувствие сдавило сердце Тэры, такое же ледяное, как и окружающий их ландшафт. Голос мужа был настолько слаб, что ей пришлось наклониться, чтобы расслышать его.

– Скоро я присоединюсь к ним.

– Нет, – сказала принцесса. – Нет! Приближается весна. Тебе станет лучше…

– Я обещал привести тебя в Татен, дыхание мое, – промолвил Таквал. – Прости, что не смогу сдержать свое обещание…

– Нет! Я не освобождаю тебя от клятвы. Ты не можешь…

– Пожалуйста, выслушай меня! Не позволяй мне испустить дух подобно блеющему теленку, которого забивают в степи; не позволяй моей крови застыть в темноте, как у труса, прячущегося во время битвы под телами павших товарищей.

От усилия Таквал захрипел, голос его стал еще тише, так что Тэре пришлось припасть ухом к самым покрытым горячечной коркой губам, силясь разобрать слова сквозь шум собственной крови, пульсирующей в жилах. Когда муж продолжил говорить, глаза ее расширились.

– Нет! – Тело ее конвульсивно содрогнулось, она замотала головой. – Я не могу. Я ведь не агонянка.

– Можешь и должна. Ты принадлежишь этой стране. Ты любишь мой народ так же сильно, как люблю его я.

Горячие слезы брызнули из глаз Тэры.

– Помни, о чем ты мне говорила: иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их. В этом заключаются величие королей и долг пэкьу. – Таквал посмотрел ей в глаза, и каждый, как в зеркале, прочел во взгляде другого неутолимую жажду быть вместе.

Тэра припала губами к губам мужа и, пока они целовались, вдувала воздух в его ослабевшие легкие, желая передать ему столько своей силы, сколько возможно.

Потом она встала и позвала Адьулек.

Часть вторая
Лес, разбуженный громом

Глава 12
Льуку кьо! Укьу кьо!

В море к северу от островов Руи и Дасу, близ Стены Бурь, пятый месяц одиннадцатого года правления Сезона Бурь и правления Дерзновенной Свободы (ровно десять лет спустя после предыдущего открытия прохода в Стене Бурь)

Город-корабль «Дар Торьояны» дрейфовал в спокойном море. Хотя до Стены Бурь еще оставались многие мили, сумбур, царивший на борту судна, словно бы эхом отражал бурление далекой гряды из воды и ветра, озаренной сполохами молний.

Корабль этот стал своего рода средоточием тех надежд и чаяний, от которых трепетали сейчас сердца буквально всех в Укьу-Тааса. Срок мирного договора с дара-рааки, неуклонно соблюдавшегося целых десять лет, истек в этом году. Хотя флотилии с данью продолжали прибывать в Крифи, привозя провизию и сокровища, а презренные варвары, чьи сердца были преисполнены жажды наживы, трусливо тыкались носами в грязь у ног льуку, не выказывая рвения воевать, однако все, даже жалкие соглашатели, как именовали приверженцы Кутанрово сторонников мирного сосуществования, понимали: в скором времени открытое противостояние между двумя сторонами неизбежно возобновится.

И то, какой окажется предстоящая война, решится именно сегодня, ибо наступил наконец день, когда Стена Бурь должна будет расступиться и пропустить давно ожидаемое подкрепление из Укьу.

Шаманы танцевали на палубе и на мачтах, где они висели и крутились на снастях с такой же легкостью, как на гаринафиньих сетках. Под оглушительный аккомпанемент грохочущих кактусовых барабанов, труб Пэа и завывающих костяных горнов шаманы, облаченные в украшенные перьями накидки и рогатые шлемы из черепов, вертелись и прыгали, воспроизводя великие подвиги былых героев и пэкьу льуку. Наро и кулеки, взбудораженные дымом тольусы, как завороженные наблюдали за повествовательными танцами. Время от времени они распевали хором:

– Дара-рааки нужно истребить! Дара-рааки нужно истребить!

Кутанрово Ага, капитан «Дара Торьояны», с удовлетворением и нарастающим волнением наблюдала за происходящим. Три года миновало с того памятного дня в Киго-Йезу, когда с ее подачи начался процесс сворачивания губительной политики мирного сосуществования, обрекавшей Укьу-Тааса на гибель. И за это время ей удалось достигнуть очень многого.

Очищение Укьу-Тааса от позорных пятен местной культуры было лишь первым шагом. Почти все святилища и храмы туземных богов на островах Руи и Дасу были снесены; все книги с покрытыми мерзкой паутиной слов-шрамов страницами разысканы и сожжены; использование языка дара теперь считалось преступлением, за которое не только казнили самого на нем говорившего, но и кастрировали всех близких виновника по мужской линии до третьей степени родства.

Следом начался куда более трудный процесс: нужно было напомнить чистокровным льуку об их священном превосходстве, побудить тогатенов стать достойными лучшей половины крови, текущей в их жилах, вбить в сознание туземцев, что они по природе своей ни на что не годные трутни, призванные лишь заботиться о благосостоянии благородных господ.

Поля земледельцев были обращены в пастбища для длинношерстных быков и шишкорогих овец (или, пользуясь определением Кутанрово, произошло освобождение порабощенной земли). Местных крестьян распределили по хозяйствам льуку, как обычный домашний скот. Появление на свет каждого чистокровного ребенка льуку отмечалось жертвоприношением Нальуфин Жестокосердной трех местных детей. Традиционный погребальный обряд варваров был запрещен, тогатенов и юношей-дара из числа местных, осквернивших могилы предков, прилюдно награждали. Пока стариков и детей держали в гетто под бдительным оком гаринафинов, всех годных к службе дара призвали в армию, велев им беспрекословно почитать Тенрьо и Танванаки как земное воплощение богов. Ученым, выступавшим в защиту земледелия, отрезали языки и отрубали руки, ибо людям не пристало копаться в грязной земле, словно кротам…

Буквально на каждом шагу Кутанрово приходилось сталкиваться с сопротивлением сторонников мирного сосуществования.

«Если ты уничтожишь поля и силой загонишь крестьян в армию, нам нечего будет есть», – предупреждала Гозтан Рьото.

«Ничего, мы затребуем из Пана больше дани», – парировала Кутанрово.

«Это лишь усилит нашу зависимость от того самого народа, который, по твоему утверждению, является нашим непримиримым врагом», – возражал Воку Фирна.

«Тем больше оснований создать армию, способную взять то, что нам принадлежит, когда дара-рааки откажутся отдавать это добровольно», – отвечала Кутанрово.

Танванаки председательствовала на этих дебатах, колеблясь, как флюгер на ветру. Но в конце концов всегда принимала сторону Кутанрово. А что еще ей оставалось? Ведь Кутанрово положила начало процессу необратимому, словно прилив, и у пэкьу не было иного выбора, кроме как плыть по течению.

Каждая очередная уступка пэкьу Кутанрово усиливала позиции ее непреклонных приспешников и ослабляла соглашателей, а потому тем становилось все сложнее сопротивляться. Страх и ненависть довлели повсюду, взаимно подпитывая друг друга. Любая политика террора порождает десятикратный террор с целью предотвратить взрыв вызванного ею недовольства.

После всего, что творили каратели Кутанрово, ни о каком мирном сосуществовании с туземцами говорить уже не приходилось. Танванаки просто не могла пойти на попятный, не причинив урона своей репутации в глазах остальных танов. Теперь, когда ожидалось прибытие нового флота Кудьу, пэкьу требовалось усилить свои собственные позиции, и у нее просто-напросто не оставалось иных средств заручиться поддержкой Кутанрово, кроме как всячески поощрять сторонников решительных мер.

Дара-рааки нужно истребить! Дара-рааки нужно истребить!

К тому же соглашатели вредили сами себе. Кутанрово случайно прознала, что Воку Фирна укрывает от карателей туземных ученых, выдавая их за своих рабов. Под пыткой один из этих вырезающих шрамы-слова дара-рааки сообщил еще более возмутительный факт: Воку Фирна продолжает сочинять стихи на классическом ано и называет своего учителя-дара непревзойденным мастером композиции.

В ходе обыска на месте прежнего поместья Воку Фирны – теперь превращенного в груду развалин – было обнаружено захоронение запрещенных варварских артефактов: предметы древности, книги, статуи туземных богов, картины, ритуальные сосуды и даже… свитки с перевспоминаниями. Сердце его оказалось непоправимо отравлено грязными дара-рааки. Он навеки запятнал свою честь. Подобное предательство не заслуживает пощады.

И все-таки Кутанрово не спешила ставить крест на своем старом политическом сопернике: он был льуку, и ей хотелось спасти его, если получится. Запретное добро свалили в кучу на штабель из поленьев, туда же поместили и связанных туземных ученых, которых укрывал Воку. Если он лично запалит костер, на котором сгорят вещи и рабы, она по-прежнему будет считать его своим братом.

«Я не стану этого делать, – заявил Воку Фирна. – У нас нет права искоренять тех, кто поселился здесь прежде нас. Мы не должны уничтожать перевспоминания и древние предметы дара. Даже адмирал Крита никогда не пытался стереть память нашего народа. Продолжив идти по этой тропе, ты навлечешь на наши головы гнев всех богов: и льуку, и дара».

С тяжелым сердцем Кутанрово приготовилась казнить этого предателя. Но Гозтан, страшась лишиться последнего крупного союзника, обратилась к пэкьу с ходатайством о помиловании. В результате Танванаки, которая всегда слишком уж прислушивалась к лживым советам старых друзей, даровала Воку Фирне жизнь. Правда, его лишили всех постов и титулов и приговорили к каторжным работам наравне с рабами-туземцами.

После этого случая даже Гозтан перестала открыто мешать великой работе Кутанрово по возрождению истинного духа льуку.

Среди танов поползли слухи, что, когда для Танванаки настанет час снимать духовный портрет, Кутанрово может стать следующим пэкьу вместо одного из тогатенов пэкьу-тааса. Кутанрово безжалостно пресекала эти возмутительные домыслы. Подобное непонимание приводило ее в ярость. Да, она стала самым могущественным таном, первой среди равных; да, она возвысилась до поста главного шамана, хотя была воином, а не говорящей с богами. Однако все это она сделала не ради личной выгоды, но с целью сподвигнуть Танванаки осознать, что ее долг – воплотить в жизнь мечту пэкьу Тенрьо и обратить Укьу-Тааса в новый рай для народа льуку.

Как можно не понимать этого?

Меньше всего Кутанрово думала о себе. И ее чрезвычайно радовало то, как сейчас обстояли дела в Укьу-Тааса. Теперь повсюду в Крифи, от Большого шатра до лачуг невольников, слышался только язык степи; каждый юный льуку умел управлять гаринафином и владел традиционным искусством войны, оттачивая боевые навыки на туземных рабах и мятежниках во время рейдов карательных отрядов; каждый ребенок-тогатен считал смыслом жизни сделаться хоть немного более льуку; многочисленное войско из туземцев поддерживало порядок в Укьу-Тааса, готовое исполнить любой приказ, отданный командирами-льуку. А поскольку все это сопровождалось регулярными кастрациями дара-рааки и резней их младенцев, тан имела основания надеяться, что со временем, быть может спустя всего лишь пару поколений, туземная кровь полностью иссякнет и мечта Тенрьо Роатана станет наконец явью.

Горячие слезы подступили к глазам Кутанрово. Ради своих детей и их детей, ради выживания народа льуку и прославления истинных богов, ей приходится сейчас терпеть подозрения и сомнения со стороны Танванаки, а также враждебность и злобу мягкотелых дураков вроде Гозтан и Воку. Но она сражалась и за их детей тоже и готова вынести любое испытание, дабы обеспечить надежное будущее для всех льуку в этой коварной стране.

И сегодня именно ей предстоит приветствовать прибывших с родины соплеменников. Отправленные на побережье, чтобы встретить подкрепление Кудьу и проводить сородичей в Крифи, Кутанрово и ее команда станут лицом Укьу-Тааса. Им предстоит впечатлить новичков тем, насколько успешно Танванаки продвинулась в исполнении своей миссии, и показать, как высок дух льуку на этой варварской земле.

«Пришло время добавить щепотку магии и сосредоточить внимание на происходящем», – подумала она.

Кактусовые барабаны, трубы Пэа и костяные горны стихли, шаманы замерли, взгляды всех наро и кулеков сошлись на Кутанрово Аге, стоящей на помосте у самого носа города-корабля.

Помимо шлема из черепа гаринафина, выдающего высокий ранг тана, на ней была объемная белоснежная накидка, сверху донизу обшитая круглыми предметами. Поверхностный наблюдатель из Дара мог бы решить, что это некий доспех из звеньев кольчуги или стальных пластин, но при более внимательном взгляде становилось понятно, что кругляши на одеянии вовсе не так безобидны: то были человеческие черепа, общим числом сто восемь.

Лурона-рьо-луротан (в буквальном переводе «шатер из голов-шатров») по традиции изготавливали из выбеленных черепов побежденных врагов. Поскольку льуку не имели привычки сражаться в доспехах, лурона-рьо-луротан представлял собой не боевое облачение, а наряд шамана, просившего божественные силы о помощи в битве. По преданию, охотница Диаса, ясноокая Палица-Дева, первой сшила такую накидку из черепов порочных людей Пятой эпохи, чья гордыня ожесточила богов. И лишь потом степные племена вновь примирились с богами, благодаря Кикисаво и его спутнице Афир (как известно, в конце концов эти легендарные друзья стали врагами).

Кутанрово воздела руки к небу и принялась выкрикивать:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо! Лурона-рьо-луротан сатен ра пэку, Сатен ра пэку! Пэгоз нара кита-кита.

Собравшиеся наро и кулеки постепенно присоединялись к одинокому голосу Кутанрово, и наконец даже палуба города-корабля завибрировала от их громоподобного рева и напоминающего потоп дыхания.

Не одна пара глаз увлажнилась, когда воины вспомнили опасное плавание через океан и последовавшие за этим жестокие битвы, позволившие им обеспечить себе опору в Дара.

– Кого боги любят превыше всего? Народ льуку!

Они надеялись, что их многочисленные товарищи, не дожившие до сего дня, улыбаются сейчас, глядя со спин облачных гаринафинов на сцену этого всеобщего торжества. Надеялись, что боги Укьу одобрительно кивают, видя Кутанрово в столь величественном наряде, в облачении из вражеских черепов.

– Что боги любят превыше всего? Землю Укьу!

Честно говоря, льуку давно уже не соблюдали традицию изготавливать и носить накидки из черепов, об этом упоминалось только в древних легендах. Даже Тенрьо Роатан, убивший тысячи тысяч людей – сначала в стремлении объединить льуку и низвергнуть ненавистных агонов, а затем во время длительного покорения дара-рааки, – не возрождал забытый обычай, считая столь мрачный символизм излишним, ибо его великие победы говорили сами за себя. Лучше оставить эту устрашающую картину седой древности в песнях и мифах, полагал прославленный пэкьу.

– Раскинь шатер голов-шатров, Раскинь его скорее! На свете нету ничего, Что мы свершить не в силах!

Но Кутанрово понимала, что в Укьу-Тааса недостаточно просто воспроизводить уклад жизни, принятый в Укьу. Чтобы целиком возродить дух льуку, который притупился за годы правления соглашателей, на чьей совести было немало ошибок и компромиссов, здесь им всем необходимо стать в некотором смысле «более льуку», чем у себя на родине. Оживляя старинные обычаи мифического и кровавого века, она и ее последователи стремились вселить еще больше ужаса в сердца аборигенов и сплотить завоевателей-льуку.

Так что накидка из черепов была только началом.

Позади помоста Кутанрово стояло на палубе около дюжины воинов-льуку, все в ранге наро-вотанов. На плечах у них покоились тяжелые палицы из китовой кости, утыканные акульими зубами. У ног их лежали семь пленниц из числа дара-рааки, единственные уцелевшие после последнего восстания на острове Дасу. Одурманенные соком тольусы и сонными травами, женщины были совершенно покорны, не в силах отличить собственные галлюцинации от кошмара, творящегося вокруг них.

Исполнив до конца вступительную песню, Кутанрово повернулась к наро-вотанам, охраняющим пленниц, и хлопнула в ладоши, отчего черепа на ее накидке застучали и защелкали, как поющие дюны в пустыне Луродия Танта.

– Да грянет музыка!

Двое воинов подняли одну из одурманенных пленниц и потащили к носу корабля. Они перекинули верхнюю половину ее тела через планширь и оставили так висеть над пенящимся морем. Остальные десять воинов выстроились позади в колонну.

Пленница стонала, не в силах понять, где находится. Вдали перед нею виднелась Стена Бурь, такая же нереальная, как и круговерть образов в ее голове.

Кутанрово замерла, дожидаясь, пока черепа на накидке перестанут постукивать друг о друга. Наро и кулеки затаили дыхание. Торжественная тишина окутала корабль. Тан кивнула выстроившимся в линию наро-вотанам.

Первый из них шагнул вперед и тяжелой палицей нанес удар по правой лодыжке пленницы. Смачный хруст ломаемой кости эхом облетел корабль.

Женщина пошатнулась, но наро-вотаны, стоявшие по бокам, поддержали ее. Мгновение спустя, когда боль пробилась сквозь затуманенный разум, раздался вопль – страшный, нечеловеческий, какой-то потусторонний.

Кутанрово повернулась к остальной команде судна и воздела просунутые под накидку из черепов руки:

– Боги Укьу, мы ищем вашей помощи в открытии Стены Бурь и умоляем даровать нашим вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса безопасный проход сквозь нее. Нет музыки более приятной, чем стенания гонимых перед тобою врагов, и мы предлагаем вам этот дар в знак нашей благодарности.

Вопли женщины с переломанной ногой постепенно стихли. Второй наро-вотан подошел к ней и обрушил зубастую палицу на левую лодыжку несчастной. И опять полный боли вой огласил воздух. Пленница билась и трепыхалась, как пойманная на крючок рыба.

Кутанрово кивнула, и наро-вотаны отпустили руки женщины. Пленница плюхнулась на палубу и снова закричала. Перебитые ноги отказывались держать ее.

Под бдительным оком Кутанрово остальных шестерых пленниц тоже перетащили на нос корабля. Одной за другой им ломали ноги, и их преисполненные муки вопли сливались с завываниями причудливого хора, возносящего под управлением тана хвалу богам.

Стоило лишь какой-нибудь из женщин перестать стенать, как один из наро-вотанов выходил вперед, дабы нанести ей новое увечье. Каратели были на редкость изобретательны: перебитые руки, сломанные пальцы, раздробленные ребра, удары шипастой палицей в интимные части тела, вспоротые животы, из которых, петля за петлей, вываливаются кишки… Только когда жертва не могла уже выносить пытку или переставала кричать, захлебнувшись собственной кровью, наро-вотан обрывал ее жизнь точным ударом палицы по черепу.

Когда ритуальное жертвоприношение завершилось и последняя из пленниц умолкла навеки, многие из наро-вотанов, наро и кулеков вздохнули с облегчением. Даже закаленным в боях бывалым воинам столь жестокие пытки показались чрезмерными.

Кутанрово улыбнулась наро-вотанам, заставившим пленниц исполнить песнь для божественной аудитории, и объявила:

– Боги довольны.

Наро-вотаны, лица которых нервно подергивались, кивнули в ответ.

Затем Кутанрово несколько раз громко хлопнула в ладоши.

Из помещений, расположенных под палубой города-корабля, начали вылезать шаманы, державшие в руках черепа, полные алых ягод. Сначала они, раздавая священные плоды, обошли наро-вотанов, а затем и остальных членов команды. Собравшиеся воины зачерпывали ягоды горстями, отправляли их в рот и жевали, словно бы стараясь утолить дикий голод, не обращая внимания на то, как кроваво-красный сок стекает по подбородку. Когда волшебство разлилось по жилам, льуку успокоились. Образы пирующих богов и гордых воинов на облачных гаринафинах заполнили их умы, а по всем членам заструилась бешеная энергия, ищущая выхода.

Кутанрово удовлетворенно рассмеялась. Ягоды тольусы были удачной находкой. Ну что же, от этих пиратов есть хоть какой-то прок.

Тайные сделки Танванаки с морскими разбойниками всегда тревожили ее. Настойчивое стремление пэкьу заполучить опытных мастеров дара выдавало, на взгляд Кутанрово, недостаток веры в традиции льуку. Тем не менее она неохотно согласилась с Танванаки, что набранное из туземцев войско следует оснащать туземным же оружием: не хватало еще позволить варварам летать на гаринафинах или воевать костяными палицами.

И все-таки Кутанрово Ага внимательно приглядывала за пиратами, склонными наживы ради провозить в Укьу-Тааса контрабанду: по большей части это были резные фигурки ложных богов, освященные в храмах на не покоренных пока еще островах Дара, и книги с изречениями мудрецов ано, которые высоко ценились среди туземных чиновников, продолжавших тайком придерживаться своих варварских обычаев.

(Честно говоря, Кутанрово страстно желала избавиться от всех этих чиновников-аборигенов, но они, словно пастушьи собаки, помогали удерживать в подчинении многочисленное подневольное население. «Нам нужно прореживать стадо и все сильнее сокращать число грязных дара-рааки, – размышляла тан. – В этом залог решения всех проблем».)

Именно у таких вот промышляющих контрабандой пиратов Кутанрово и конфисковала первую партию особых ягод тольусы. И ее удивило вовсе не то, что это растение распространилось на других островах Дара – в конечном счете в Укьу-Тааса их запас доставили с полосы земли на острове Полумесяца, – а то, какими круглыми и сочными были эти плоды: куда более привлекательными, чем ягоды той привычной разновидности, которую выращивали под надзором войск на плантациях на Руи и Дасу.

Кутанрово мгновенно разглядела еще одну возможность усилить свою личную власть. Тольуса являлась важнейшим компонентом, необходимым для здоровья и размножения гаринафинов, и скудные запасы этих ягод в Укьу-Тааса находились под контролем Гозтан Рьото, последней еще удержавшейся у власти сторонницы политики мирного сосуществования, поскольку именно ей Танванаки поручила командовать отрядами всадников на гаринафинах. Но помимо этого использование тольусы входило в религиозные обряды, и Кутанрово приходилось выпрашивать ягоды у Гозтан, а та расщедривалась крайне неохотно. Будь в распоряжении у Кутанрово запас тольусы, она перестала бы зависеть от ненавистной соперницы и еще на шаг приблизилась бы к полному низвержению той.

Однако ее план сохранить конфискованный у пиратов груз тольусы только для себя едва не сорвался. Безымянный шпион Танванаки прознал о контрабандистах и уже собирался доложить о находке пэкьу. Кутанрово перехватила его в последний момент и постаралась переубедить: ну какой смысл беспокоить пэкьу по таким пустяковым делам, когда у нее забот и так полон рот!

Однако ни уговоры, ни угрозы не помогали. Шпион не допускал даже мысли что-либо утаить от Танванаки. Она – богиня, непогрешимая, вездесущая и всеведущая… Наслушавшись достаточно, Кутанрово просто-напросто убила его.

Вообще-то, тану не по душе было поступать так с собратьями-льуку, но этот человек всегда внушал ей беспокойство. Без роду без племени, без имени, он попросту не вписывался ни в какие привычные рамки. А то, что этот тип вдобавок был отличным пловцом – неслыханный талант среди льуку, – лишь еще больше настораживало: с этим парнем явно что-то не так. В общем, Кутанрово давно уже хотела избавиться от него.

Честно говоря, больше всего тан опасалась того, что шпион этот служил глазами и ушами Танванаки и мог докладывать ей в обход самой Кутанрово. Она уже постепенно заменила охрану и прислугу Танванаки, внедрив повсюду своих людей, но так и не смогла убедить пэкьу передать под ее начало того безымянного шпиона.

Кутанрово считала важным оберегать пэкьу, тщательно контролируя получаемую ею информацию. Факты никогда не существуют сами по себе, они формируются восприятием. А потому очень многое – объем собранного урожая, число убитых туземцев, поголовье стад и отар и прочее – требовало надлежащего контекста и интерпретации, чтобы быть (правильно) понятым как свидетельство успеха карательной политики Кутанрово. Танванаки и без того частенько критиковала Кутанрово и не прислушивалась к ее доводам. Позволив пэкьу получать сведения, предварительно не подвергнув их должной фильтрации, означало сделать ее уязвимой к обману и манипуляциям со стороны коварных соглашателей.

Все зависит от точки зрения. Если хорошенько подумать, то убийство безымянного шпиона было со стороны Кутанрово высшим актом преданности интересам государства. Что ж, она готова обагрить руки кровью льуку, если это позволит уберечь пэкьу от роковых заблуждений.

Именно поэтому она обвинила в гибели шпиона туземных вредителей и, дабы утешить сильно опечалившуюся Танванаки, проявила необычайное рвение, истребив целую деревню.

Принесенные ею жертвы оказались не напрасными. Изъятые у пиратов ягоды действовали гораздо сильнее традиционной разновидности тольусы, а употреблявшие их говорили о более продолжительных и ярких грезах-видениях, делавших их ближе к богам.

Кутанрово сочла новый сорт тольусы своего рода знамением свыше. Если растение из Укьу сумело не только укорениться в Дара, но и измениться к лучшему, не означает ли сие, что народ Укьу тоже приживется здесь и сделается еще сильнее и могущественнее, чем был прежде? Льуку из Укьу-Тааса станут более льуку, нежели те их сородичи, что остались дома, в точности как она и предвидела.

На вопросы о том, где они взяли ягоды, пираты отвечали уклончиво, и Кутанрово понимала их нежелание говорить правду. Среди дара-рааки буквально все, даже бандиты, одержимы наживой – ну что за презренная нация. Ничего, не важно: как только весь Дара будет полностью завоеван, льуку найдут плантации тольусы и получат столько ягод нового сорта, сколько захотят. А покамест, рассудила тан, нелишним будет подсказать пэкьу потребовать от трусливой Джиа больше дани золотом, часть которой осядет в ее личных сундуках и пойдет в уплату пиратам за доставляемый тайком груз.

Вот из каких соображений Кутанрово сохранила сведения о новом источнике в тайне. Она увеличила количество тольусы, необходимой для религиозных церемоний, и щедро раздавала ягоды в награду воинам, а также тогатенам (и даже некоторым особо приближенным и преданным туземцам), которые предложили наиболее действенные способы продвижения интересов льуку. Так, к примеру, туземец Вира Пин получил немного тольусы, когда выдвинул идею, чтобы каждая местная деревушка установила искусно сделанную статую Танванаки, соперничая в проявлении верноподданнических чувств. Теперь каждое утро все жители деревни обязаны были приносить клятву верности перед изображением пэкьу, а по вечерам исповедоваться ей в содеянных за день грехах.

Волей случая, новые ягоды также сыграли на руку Кутанрово в осуществлении ее проекта сделать льуку более льуку, чем прежде. Шаманы говорили, что теперь чувствуют себя ближе к богам, воины сообщали о необычайном приливе силы и энергии, а тогатены полагали, что чудесное снадобье помогает им приблизиться к корням льуку. Единственными противниками в данном вопросе оказались, по иронии судьбы, уцелевшие сторонники мирного сосуществования, которые утверждали, будто столь широкое и повсеместное использование тольусы не соответствует традициям льуку.

Но Кутанрово не считала достойным даже отвечать на этот жалкий скулеж соперников.

Теперь, когда все пришли в подобающее празднеству настроение, Кутанрово решила довести церемонию до кульминации.

– Давайте поприветствуем наших вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса должным проявлением духа льуку!

Снова зазвучала музыка, начался танец. Шаманы ловко вертелись и прыгали все выше, а вошедшие в раж музыканты играли все громче. Наро и кулеки воздели костяное оружие и принялись стучать им по мачтам и планширю, топая ногами по палубе.

Кутаново простерла руки к Стене Бурь, словно бы обращаясь с мольбой непосредственно к волнам и ветру, и провозгласила:

Ку на гозтенва ва пэфир! Ку на татенва ва пэфир!

«Да, – подумала она. – Все правильно. Разве не можем мы построить рай собственными руками? Разве не можем открыть Стену Бурь силой собственных голосов? Дух льуку несокрушим!»

Молитва, подхваченная и многократно усиленная, ибо каждый из находившихся на «Даре Торьояны» орал во всю глотку, разносилась с города-корабля подобно раскатам грома.

Стена Бурь задрожала, готовая явить новый этап великого завоевания льуку империи Дара.

В это самое время где-то далеко за горизонтом, к востоку от «Дара Торьояны», адмирал Тан Каруконо расхаживал по палубе крохотного рыболовецкого суденышка «Тору-ноки». Несколько стражников, переодетых рыбаками, напряженно вглядывались в пустынное море.

Никаких других кораблей, кроме «Тору-ноки», здесь не было. Учитывая, что срок мирного договора с Неосвобожденным Дара (который льуку именовали Укьу-Тааса) истек, буквально все, от императрицы Джиа и премьер-министра Кого Йелу до младших клерков из Коллегии адвокатов, полагали разумным воздерживаться от любых действий, которые Танванаки могла истолковать как провокацию. Поэтому Тана Каруконо никак не могли сопровождать военные суда, в том числе механические крубены и воздушные корабли.

Он был здесь вовсе не с целью начать военные действия, а просто для того, чтобы наблюдать.

Постаревший адмирал смотрел на север, на закручивающиеся колонны из воды и облаков. Он не молился ни одному из богов Дара, хотя, казалось, различал их очертания в этих постоянно движущихся тайфунах и слышал их голоса в далеких раскатах грома. Годами наблюдая за работой великих инженеров империи – сначала своего старого друга Луана Цзиаджи, а затем его ученицы Дзоми Кидосу, превзошедшей учителя, – Тан Каруконо пришел к убеждению, что в прогнозах на будущее разумнее доверяться непонятным символам и запутанным математическим расчетам, нежели расплывчатым знамениям богов. Если Дзоми Кидосу говорит, что сегодня Стена Бурь откроется, это так же верно, как и то, что солнце заходит на западе.

Другой вопрос: какими окажутся последствия? Кто появится из-за Стены Бурь? Однако адмирал знал, что это было определено еще больше года тому назад, поскольку требуется целый год, чтобы проделать путь из Укьу в Дара по водам великого опоясывающего течения.

– О сиятельная принцесса Тэра, – пробормотал он. – Жребий брошен, и стрела слетела с тетивы. Достигла ли ты успеха?

Затем Тан Каруконо воззрился на Стену Бурь и призадумался: так или иначе, совсем скоро судьба Дара в очередной раз переменится под воздействием внешних обстоятельств.

Глава 13
Тан-волк

Татен, пятый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (накануне отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Очередная весна пришла в Укьу-Гондэ. После суровой зимы степь бурно оживала. Талые воды наполнили русла пересохших рек, крошечные головастики резвились в грязных лужах, цветы распустились в океане трав, а также на берегах Чаши Алуро и моря Слез. Родившиеся зимой младенцы впервые вдыхали разносимый свежим ветром влажный аромат кактусовой росы вместо стоящего внутри шатров дымного чада. Казалось, что вся земля пробуждается после долгого сна.

В Татене кипела бурная деятельность. Рабы агоны и дара, многие из которых были пленниками из долины Кири, под надзором вооруженных кнутами наро хлопотали вокруг городов-кораблей, готовя их к выходу в море. Коровьи и бараньи туши были свалены в кучи перед коптильными палатками, где специальным командам из кулеков предстояло обратить их в запас продовольствия для экспедиции. Невольники-агоны нарезали, сушили и связывали в кипы ветки колючего воскового кустарника и стебли колосистой травы, готовя к погрузке на корабли фураж для гаринафинов. Молодые наро боролись и демонстрировали силу, чтобы получить шанс стать членами экспедиции, тогда как таны, озабоченные политическими выгодами, спорили между собой, кто займет места среди вождей отправляющегося в Дара флота, а кто получит доходные должности, оставаясь в Укьу.

Подавив мятеж дара и агонов и покорив ледовые племена – жаль только, что Тово Тасарику не смог доставить в Татен Таквала и Тэру, живыми или мертвыми (Кудьу рассчитывал наглядно продемонстрировать свою власть, обратив череп Таквала в чашу, а Тэру сделав наложницей), – пэкьу устремил свое внимание к новым победам и завоеваниям.

Посредством обмана и хитрости (или в результате ниспосланного ему богами откровения, как он сам объяснял своим соратникам) Кудьу Роатан выяснил новую дату открытия прохода в Стене Бурь, и теперь ему предстояло провести сквозь него самый большой флот в истории льуку и агонов. Пэкьу давно уже решил, что, будучи человеком не таким порывистым и увлекающимся, как его отец, он примет в расчет ошибки старика и хорошенько подготовится к этому важнейшему событию. При помощи захваченных в долине Кири пленников дара он сделает города-корабли более прочными и приспособленными к продолжительному плаванию. Пытками и угрозами он вытащит из них все, что им известно о текущем положении дел в Дара. В отличие от прежней посланной им экспедиции, призванной исполнить сыновний долг, а заодно избавиться от неугодных танов, это будет серьезная попытка с привлечением лучших сил льуку. На сей раз Кудьу поведет намного больше гаринафинов и всадников, захватит с собой достаточный запас провизии и тольусы, отберет самых храбрых наро и самых коварных танов.

Как-никак теперь ему придется сражаться не ради кого-то другого, наступило его время вершить историю.

Молодой пэкьу поклялся не только довести до ума дело, не законченное отцом и сестрой, но и овладеть секретом кораблей из Дара, доставивших принцессу Тэру в Укьу, – удивительных судов, способных пересекать Стену Бурь в любое время. Он вернется на родину триумфатором, привезет с собой несметные сокровища и покорных рабов из далекой страны, все жители которой образованны и изнеженны.

Никогда еще не было у льуку пэкьу более великого, чем Кудьу Роатан, запечатленного шаманами в голосовых картинах и духовных портретах. Никто не сравнится с ним: ни Толурору, ни Тенрьо, ни даже сам Кикисаво.

– Вотан! Вотан! – В Большой шатер вбежали два наро и бухнулись на колени перед пэкьу Кудьу.

– В чем дело?

– Знамение! Знак в заливе!

В их взглядах пэкьу прочитал одновременно восхищение и страх.

Он встал и жестом велел наро показывать ему дорогу.

Саоф устал. Патрулировать территорию верхом на гаринафине семь дней кряду было тяжелым испытанием даже для восемнадцатилетнего юноши, сильного, как Кикисаво, когда тот впервые отправился требовать ответа от богов. Даже его скакун, самец-семилетка, только что включенный в основной состав гаринафинов экспедиции, страдал от последствий безостановочных вылетов. Кожистые веки зверя опухли, и каждый взмах крыльев давался ему с трудом.

Но разве можно ослушаться приказа великого пэкьу? Отплытие флота в Дара является самым важным за десятки лет событием, а потому следует принять все возможные меры, дабы покоренные и порабощенные народы не смогли навредить льуку. А потому следует быть предельно бдительным.

«Так, минуточку! Это кто же там у нас такие?»

Вдалеке показалась группа людей и животных, следовавших с севера к Татену. За караваном тянулся пыльный шлейф.

Саоф направил к ним своего гаринафина. Пока крылатый зверь, снизившись, описывал над караваном широкий круг, Саоф разглядывал пришельцев. Одинокая всадница ехала верхом на длинношерстном быке, за которым тянулись коровы. Рядом со скотом брела вереница связанных в цепочку пленников, числом около двадцати. Некоторые были одеты как рабы-агоны, на других были непривычные глазу одежды из гладкого меха. По обе стороны от бредущей группы, следя за тем, чтобы скотина и пленники не разбрелись, бегали туда-сюда здоровенные собаки, которых запросто можно было принять за жутковолков, если бы не снежно-белая шерсть.

Саоф приземлился перед конвоиршей.

От ветра, поднятого крыльями гаринафина, длинные волосы наездницы растрепались. Она натянула поводья, привязанные к кольцу в носу быка. Шлем из черепа жутковолка закрывал ее лицо, но глаза, ясные как звезды, блестели сквозь пустые глазницы черепа.

– Покажи мне свое лицо, странница! – потребовал Саоф. – Как смеешь ты оставаться в боевом облачении, приближаясь к Татену, резиденции великого пэкьу Кудьу Роатана, именуемого Глас Божий?

– В детстве меня изуродовал когтями детеныш гаринафина. И с тех пор я ни перед кем не открываю лица, только перед врагами, чтобы те в ужасе отпрянули, – ответила женщина надменно.

Саоф понял, что она совсем еще молоденькая, немногим старше его самого. В говоре ее угадывался шорох травяного моря вокруг Чаши Алуро, этих богатых древних пастбищ клана Роатан, объединившего степные народы. Многие таны в Большом шатре Кудьу силились подражать этому выговору, но в устах странницы он звучал естественно и уверенно: видимо, она родилась и выросла там.

– Назови мне хотя бы свое имя и скажи, к какому роду принадлежишь, – продолжил Саоф уже гораздо более уважительным тоном. Он испытывал одновременно зависть и раболепие. – Таков… приказ пэкьу.

– Я Рита, дочь Кього, сына Лу. Служу пэкьу в качестве тана-волка от племени Псов Нальуфин.

Саофу никогда не доводилось слышать о таком племени. Он спрыгнул с гаринафина и подошел к девушке:

– Прости мне мое неведение… – Саоф с трудом подавил желание употребить по отношению к ней обращение «вотан». Не стоит раболепствовать: пусть сам он всего лишь наро, однако подчиняется непосредственно пэкьу, а это большая честь. – Я ничего не знаю о Псах Нальуфин.

– Это племя возникло совсем недавно, – пояснила Рита. – Мой клан за выдающиеся заслуги получил разрешение основать племя.

В этом не было ничего особенного. Когда на горизонте маячила перспектива завоевать новую страну и захватить богатую добычу, враждующие кланы сплошь и рядом раскалывались, образуя новые племена.

– И где же кочует твое племя?

– На берегах Пастбища Нальуфин, – последовал ответ. – Тан-гаринафин Тово Тасарику послал меня стереть с лица земли остатки ледяных блох, дерзнувших примкнуть к мятежным агонам, и вот теперь я веду новых пленников и скот, дабы уважить пэкьу.

Рита показалась Саофу этаким клубком противоречий. Укутанная с головы до пят в густые меха, эта миниатюрная молодая женщина выглядела необычайно хрупкой – да такой и дуновения холодного ветра в начале весны не выдержать. Но если она удостоилась в столь юном возрасте ранга тана-волка, то наверняка должна быть весьма умелой воительницей.

«Стоп! Как может тан-волк путешествовать по степи без свиты из воинов и даже без единого гаринафина?»

Глаза Саофа подозрительно прищурились. Что-то во всей этой истории явно было не так. Не выпуская Риту из вида, он медленно попятился к гаринафину.

Девушка держалась абсолютно невозмутимо, не выказывая ни малейшего беспокойства.

Но ледяные блохи у нее за спиной словно бы уловили колебания патрульного. Первый из них, старик с косматой бородой, обвел взглядом остальных. И тут все пленники, как если бы им отдали негласную команду, разом напряглись, а глаза их устремились на сидящую на быке молодую женщину.

Саоф угадывал в их позах зреющий бунт. Должно быть, ледяные блохи увидели в разногласиях между Саофом и Ритой шанс восстать против хозяйки. На краткий миг Саоф заколебался, не предупредить ли ее, но потом передумал. Даже если бунтовщики одолеют Риту, у него хватит времени взобраться на скакуна и разделаться с ними. А нападение даст шанс получше узнать, чего стоит эта загадочная «тан-волк».

Старик крякнул, и дикое выражение появилось в глазах у пленников, когда они дружно ринулись на девушку.

По-прежнему глядя на Саофа, Рита отвела правую руку назад, направив ее на старика во главе пленных. Хотя у нее не было ни топора, ни палицы, однако словно бы некая невидимая сила вырвалась из ее пальцев, и старик с удивленным воплем рухнул на землю, увлекая за собой всю цепочку связанных с ним товарищей, так что вскоре образовалась куча-мала.

Рита наконец обернулась и презрительно посмотрела на пленников.

– Что, опять взялись за свое? – Она говорила с акцентом, который Саоф часто слышал из уст самого пэкьу и тана Тово. То был язык достоинства и власти. – Неужели вам было мало за весь этот долгий путь?

Она ткнула пальцем сквозь воздух в сторону старика и других пленников, и те взвыли, как если бы их хлестнула невидимая плеть.

– Нальуфин нравится, когда пленники кричат от боли, – невозмутимо произнесла Рита. И Саофу подумалось, что жестокосердная богиня должна выглядеть точь-в-точь как эта странная женщина. – Может, заставить их петь для нее всю ночь? Что скажешь?

Все в слезах и соплях, ледяные блохи корчились на земле, в перерывах между криками боли жалобно умоляя на своем нечленораздельном наречии госпожу смилостивиться. Гигантские собаки обступили пленников, оскалили клыки и завыли, как жутковолки.

Все сомнения разом испарились из сердца Саофа. Теперь ему стало понятно, почему эту девушку в столь юном возрасте возвели в ранг тана-волка и по какой причине ей хватает уверенности путешествовать по степи, единолично охраняя пленников.

– Вотан! – Он упал перед Ритой на одно колено. – Мне приходилось слышать, что шаманы, которых возлюбила богиня Нальуфин по прозвищу Ледяной Столп, способны поражать врага на расстоянии. Но я никак не думал, что своими глазами увижу проявление этой силы!

Рита посмотрела на наро и улыбнулась:

– Ах, это сущие пустяки. Видел бы ты, как я разделалась с подлыми варварами из Дара на Пятнистом Теленке.

До Саофа и впрямь доходили слухи о великих подвигах экспедиции Тово Тасарику на крайнем севере. Наро и кулеки из его войска рассказывали вполголоса, как противостояли тысячам трусливых мятежников: агонам, дара и их презренным союзникам, ледяным блохам. Злобные бунтовщики применяли ужасное колдовское оружие – призывали ледяных гигантов, горящих чудовищ и даже всякую мерзость, сделанную из экскрементов. Находясь в меньшинстве, храбрые воины Тово день за днем отражали атаки мятежников, поддерживаемые одним лишь несокрушимым духом льуку. В конце концов, чтобы разгромить повстанцев, тану Тово пришлось воззвать к помощи самой Нальуфин: вот почему так много наро и кулеков вернулось без пальцев на руках или ногах и даже без конечностей, подобно самому Тово Тасарику, который предъявлял единственную оставшуюся руку как знак безусловной храбрости и милости со стороны мрачной богини-ненавистницы.

Саоф считал эти рассказы сильно преувеличенными, но сейчас, увидев, что вытворяет молоденькая тан-волк, поверил в их истинность. Если уж Тово пришлось призвать на помощь могущественных шаманов вроде Риты, способных издалека причинять мятежникам боль и убивать их, легко представить, сколь невероятно захватывающей и страшной была последняя битва на Пятнистом Теленке.

– Все льуку запечатлеют твою храбрость в песнях и легендах, – сказал он Рите, испытывая благоговение перед великим таном. – Хочешь, чтобы тебе показали место для забоя подносимого в дань скота?

– Сначала мне хотелось бы посетить загоны для гаринафинов, – властно бросила женщина.

– Но, вотан… – Саоф смутился. – У тебя ведь нет гаринафина.

– Ты это заметил? Ну надо же, какой наблюдательный, – с иронией отозвалась Рита.

Саоф покраснел.

– Пастбище Нальуфин – слишком холодная земля, чтобы там могли обитать гаринафины и длинношерстный скот, – пояснила молодая женщина. – Моему племени приходится полагаться на рабов из числа ледяных блох и на их стада мшисторогих оленей, а также на то, что они смогут добыть из моря за лето. Поскольку пэкьу просит каждого из нас внести свой вклад в экспедицию по завоеванию Дара, я решила предложить ему в качестве подношения этих рабов и собак. По пути сюда я заодно совершила набег на поселение агонов, дабы увеличить размер своей дани за счет нескольких голов скота.

– Пэкьу наверняка оценит по достоинству все, что ты принесла, – промолвил Саоф, с восхищением глядя на Риту.

– Но не идти же мне домой пешком после того, как флот отплывет к берегам Дара! Я собираюсь позаимствовать у пэкьу гаринафина, чтобы навестить тетю, кочующую неподалеку от Чаши Алуро. Она проводит меня на родные пастбища, а затем вернет гаринафина обратно. Вот почему мне нужно посетить загоны сейчас: хочу выбрать хорошего скакуна до начала празднеств, а то потом там наверняка поднимется суматоха.

Саоф кивнул:

– В таком случае тебе нужно вон туда – за те шатры, над которыми реют знамена с саблезубым тигром. – Он показал, чтобы тан точно поняла. А потом встал с колена и вытащил одно из сигнальных копий, пучок которых висел у него за спиной – к древку из китового ребра был привязан лисий хвост, – и, держа его обеими руками, протянул Рите. – Это даст знать другим патрулям, что тебя уже проверили и им не стоит понапрасну терять время.

– Спасибо, – кивнула тан-волк.

Она шлепнула по шее длинношерстного быка; тот нетерпеливо мотнул головой и зашагал дальше. Собаки зарычали, побуждая коров и быстро вскочивших на ноги рабов не отставать.

Саоф стоял рядом со своим гаринафином и, когда процессия проходила мимо, почтительно склонил голову.

Кудьу во все глаза смотрел на ледяную гору, дрейфующую в нескольких милях от берега. По сравнению с этой громадиной даже силуэты стоящих неподалеку на якорях городов-кораблей казались ничтожно малыми.

– Хвала Нальуфин, – произнес Кудьу благоговейно.

Он вскинул правую руку, разведя большой и указательный пальцы, дабы изобразить лунный серп. Используя ладонь как мерку, он прикинул размеры айсберга. Тот был далеко не так велик, как приплывший в Татен в самом начале его правления, однако оказался достаточно большим, чтобы объявить его даром северной богини, предвещающим успех экспедиции.

Два наро, подражая пэкьу, сделали тот же самый жест в честь Нальуфин. Выражение их лиц, однако, выражало скорее тревогу, чем благодарность.

Кудьу заметил это и помрачнел:

– Что с вами такое?

– Э-э-э… Хм… – Наро переглянулись, никто не хотел говорить первым.

– Этот дар не только являет собой доброе предзнаменование для нашей экспедиции, из него можно также извлечь и практическую выгоду! – заявил Кудьу, сочтя, что наро требуются дополнительные доводы. – Мы можем нарубить множество кусков льда и поместить их в трюмы городов-кораблей, чтобы хранить там свежие продукты. Нашим воинам не придется весь долгий путь до Дара питаться только вяленым и сушеным мясом!

Оба наро дружно кивали, изображая согласие, и скалили зубы, однако улыбки их выглядели неубедительно: все это вообще больше смахивало на карикатуру.

– Ну, хватит морочить мне голову! – рявкнул потерявший терпение Тово Тасарику, который присоединился к пэкьу. – Выкладывайте уже, что вас беспокоит. Говори ты! – Он ткнул в одного из наро.

Тот потупился:

– Вотан, я думаю, лучше вам самому посмотреть.

Не в силах понять, что же так напугало воинов, Кудьу кивнул. Их с Тово проводили к одному из круглых кораклей. Когда все уселись, наро взялись за весла.

По мере приближения к айсбергу Кудьу все более им восторгался. В ярком солнечном свете от него словно бы исходило голубое сияние, как если бы кусок неба упал в море. Пэкьу уже воображал, как набьет льдом трюмы городов-кораблей. Когда флот отплывет в Дара, он сможет наслаждаться не только свежим мясом, но и охлажденным кьоффиром с добавленной в него настойкой тольусы. Кудьу не хотелось отказываться от привычной роскоши. В конце концов, разве он не величайший пэкьу из всех, что когда-либо правили этой землей? Разве он не ровня прославленным героям древности? Разве не вручили ему боги этот дар, дабы подтвердить его власть над двумя странами, Укьу и Дара, в точности как айсберг служит мостом, связующим небо и море?

Наро подвели коракль к той стороне айсберга, где лед длинным белым языком полого вдавался в море. Воины осторожно причалили и пришвартовали лодку ко вбитому в лед костяному столбу.

– Вотан, нам нужно взобраться на верхушку.

– Зачем? – спросил Кудьу. Хотя склон был пологим, он понимал, что подъем по скользкой горе окажется трудным.

– Там, наверху, есть… некая диковинка, которую мы хотели бы вам показать. Рабочие, загружавшие города-корабли, обнаружили ее сегодня утром, и теперь никто из нас не знает, как быть.

Кудьу посмотрел на Тово, но тан-гаринафин только недоуменно пожал плечами:

– Впервые об этом слышу.

– Немедленно объясните, в чем дело!

Но, как бы Кудьу ни ругался и ни грозил наро, они наотрез отказывались описать «диковинку» и настаивали, что пэкьу непременно должен посмотреть на нее сам.

– Ну ладно, – сдался Кудьу. – Пошли.

Час спустя они стояли на вершине айсберга: это была плоская круглая площадка в две сотни шагов в диаметре. Вымотанный долгим подъемом, пэкьу медленно прогуливался по краю платформы, дабы перевести дух. С высоты открывался чудесный вид на города-корабли, которые покачивались на якорях, словно стая спящих китов. За кораблями плясали на легких волнах похожие на маленькие острова массивные коракли-плоты из костей и шкур. Буксируемые городами-кораблями, эти плоты серьезно увеличат грузоподъемность флота. Благодаря им Кудьу рассчитывал взять в поход значительно больше воинов и гаринафинов, чем прежде его отец и сестра. Пэкьу уже представлял, как гаринафины взлетают с этих плавучих островов и сеют смерть и ужас среди туземцев Дара. А быть может, и среди других наездников гаринафинов…

– Оказавшись в Дара, вотан, – заговорил Тово, словно бы угадав его мысли, – ты станешь располагать куда более мощными силами, нежели твоя сестра, ибо у тебя будет намного больше гаринафинов, чем у нее.

Кудьу заулыбался. Пленники предоставили ему подробный отчет о подвигах Тенрьо и Танванаки в Дара. На людях Кудьу оплакивал отца и клялся перед танами отомстить за любимого пэкьу-вотана, но, оставшись в одиночестве, радовался своему везению. По словам пленников, Танванаки после гибели их отца Тенрьо провозгласила себя пэкьу льуку в Дара, но, учитывая, как мало у сестры гаринафинов и воинов, едва ли она окажет серьезное сопротивление в ответ на его требование сдаться.

– Сила не измеряется одним лишь числом гаринафинов, находящихся под рукой у властителя, – осадил он тана. – Настоящая сила кроется в сердцах воинов.

– Куда бы ни бросил ты сигнальное копье, туда же непременно ударит и мой топор, – сказал Тово. – Сердце мое бьется в такт с твоим. В сердцах всех твоих воинов есть место только для одного лишь великого пэкьу.

Кудьу кивнул. Тово вспомнил про старое правило, введенное еще Тенрьо: куда бы ни метнул он свой боевой топор Лангиабото, туда без колебаний шли в атаку его воины. Именно так он убил своего отца Толурору и стал пэкьу степей. Кудьу представил, как он бросает сделанное из рога гаринафина сигнальное копье в Танванаки, и на лице его появилось выражение мрачного торжества.

– Вотан, пожалуйста, подойдите и посмотрите!

Раздраженный тем, что его отвлекли, он резко развернулся. Двое наро стояли неподалеку, в средней части плоской верхушки айсберга, глядя на что-то возле своих ног; позы и лица их выражали озабоченность. Оба при этом невнятно бормотали, размахивая в воздухе руками и шевеля пальцами, как если бы старались отогнать злых духов.

Кудьу и Тово подошли и тоже опустили глаза. Кровь вмиг застыла в жилах у пэкьу.

Сквозь прозрачную ледяную оболочку он увидел шесть длинных узких прямоугольников черного цвета. Он знал, что это такое – погребальные ящики, куда дара помещают усопших.

Поскольку более никакие патрульные их не задерживали, тан-волк Рита со своими пленниками без труда добралась до обширного гаринафиньего загона в Татене. Вонь от навоза и гомон, производимый таким множеством животных, согнанных в столь тесное пространство, буквально оглушали и сбивали с ног.

Рита потрепала быка по холке, приказывая ему остановиться.

– Все хорошо? – спросил у нее старик-пленник.

– Мне просто нужно немного передохнуть, – пояснила Рита. – А что тогда с вами такое случилось?..

– Это было просто притворство, – ответил пленник, широко ухмыляясь. – Ты нисколько нам не навредила.

– Знаю, – тихо отозвалась девушка. – Тем не менее выглядело все так, будто вам и впрямь очень больно, и я еле удержалась, чтобы самой не заплакать. Ловко придумано.

Старик расцвел в горделивой улыбке:

– Я впечатлен тем, как ловко тебе удалось воспроизвести говор людей Тово. Мы проскочили мимо патрульного в значительной степени благодаря твоему акценту.

Рита грустно улыбнулась:

– Я достаточно наслушалась, как говорили льуку, умиравшие от ран… Мне хотелось бы остановить все эти убийства.

Старик ничего не ответил: вовсе не ради мира пришли они сюда.

– Но довольно разговоров, – заявила Рита решительно. – Самое время приниматься за работу.

Загоны для гаринафинов служили основой военной мощи льуку. Они, без преувеличения, лежали в основании империи Тенрьо Роатана и являлись оплотом державы его сына Кудьу. Детали конструкции гаринафиньего кораля со временем менялись, но главный принцип оставался одним и тем же: прежде всего это была тюрьма.

Длинная ограда из ребер и бедренных костей шла по периметру загона, но вовсе не этот барьер сдерживал могучих зверей. Куда более действенными оказались психологические цепи.

Хотя первым использовать в своих интересах семейные узы гаринафинов додумался пэкьу агонов Нобо Арагоз, пэкьу Тенрьо Роатан возвел это умение в ранг искусства. Следуя разработанному Тенрьо шаблону, территория внутри костяной изгороди разделялась на две части. В первой, размерами ненамного больше площади Большого шатра, содержались личные скакуны Кудьу и самых могущественных высокопоставленных танов. Эти гаринафины вели родословную от выдающихся производителей, отличавшихся незаурядной скоростью, силой, выносливостью, яростью и прочими важными боевыми качествами. Стоило такому уникальному экземпляру вылупиться из яйца, как множество рабов-конюхов окружало малыша заботами, моментально удовлетворяя любые его нужды. Кудьу и крупнейшие таны находили время, чтобы, следуя традиционному укладу степняков, установить с элитными боевыми скакунами личную связь.

В другой части загона размещалась основная масса боевых гаринафинов армии льуку. По достижении половой зрелости гаринафинов, выказавших способности в военном деле, спаривали. До двух лет вылупившимся детенышам позволяли оставаться в семье. Впрочем, подобная уступка диктовалась отнюдь не сентиментальными чувствами, но точным расчетом: именно за такой период между детенышами и родителями возникала крепкая привязанность.

Спустя означенное время маленьких гаринафинов забирали у родителей, и на глазах у старших самого слабого детеныша в каждом помете забивали. Мясо их считалось деликатесом, а миниатюрные черепа и кости шли на изготовление шлемов, сигнальных копий и прочих полезных вещей. Кожа молодого гаринафина, более мягкая и податливая в работе, чем у взрослых особей, ценилась как исходный материал для одеял и одежды великих танов.

Эти убийства требовались отнюдь не для контроля поголовья, но дабы внушить родителям необходимость беспрекословно повиноваться и продемонстрировать им, каковы будут последствия неподчинения.

С этого момента детеныши содержались в подземных пещерах отдельно от родителей, которых постоянно тренировали, готовя к войне. Взрослых зверей приучали принимать любого наездника и безоговорочно подчиняться ему, выполняя серии простых команд, которые отдавались в стандартной форме. Строптивых гаринафинов сажали обратно в кораль, приводили туда детенышей и мучили их на глазах у отца или матери. Молодых гаринафинов били утыканной зубцами палицей по нежной коже промеж ног, жгли едким соусом кактуса, морили голодом или держали их головы под водой, пока несчастные не переставали трепыхаться. Иногда во время таких пыток юный гаринафин умирал.

Большинству взрослых особей хватало одного такого напоминания, чтобы перестать бунтовать и сделаться предельно покорными. Подчинение сохранялось, даже когда звери были далеко на войне и даже если все их дети погибали: заложенные в момент слабости и уязвимости привычки глубоко укореняются как в животных, так и в людях. Иногда какой-нибудь гаринафин, взбесившись под действием невыразимой жестокости, переставал повиноваться любым командам, невзирая на последствия. Таких строптивцев предавали смерти вместе с потомством, считая их род не поддающимся воспитанию.

В темных переполненных подземных камерах юных гаринафинов приковывали к стенам и растили в цепях. В ту пору, когда они уже достаточно повзрослели, но еще не обзавелись собственным потомством, на глазах молодняка мучили их родителей. Такой «урок наоборот» становился началом пути к покорности.

Старых гаринафинов, не способных более участвовать в боевых действиях, забивали на мясо (кожа и кости при этом тоже шли в дело), хотя немногих сохраняли, используя в качестве вьючных животных. Убивали и разделывали крылатых зверей, как правило, там, где их дети и внуки могли это слышать и видеть.

Сей дьявольский цикл продолжался из поколения в поколение, образуя неразрывную цепь подчинения.

Рита распорядилась показать ей гаринафинов, не несущих постоянной патрульной службы, чтобы она могла на время взять одного из них.

– Как собирается вотан поступить со своими рабами? – спросил у нее старший конюх.

Некогда он был хорошим наездником, и при Тенрьо ему поручили готовить к полетам молодежь. Но бедолага навлек на себя гнев Кудьу, когда новый пэкьу услышал, как он восторженно расхваливает перед группой учеников таланты Танванаки. Кудьу упрекнул его в недостаточной преданности («Чрезмерное восхваление прошлого – не более чем трусливый способ выказать свое недовольство настоящим правителем!») – обвинение, против которого нет защиты, и сместил с должности. И теперь ему, скорее всего, уже не удастся подняться выше наро-вотана.

– Я привела рабов, чтобы делать то, что понадобится, – бросила Рита беспечно. Потом глаза ее вспыхнули. – Ага, знаю! Они хорошо умеют управляться с животными, раз выдрессировали этих собак так, что те очень пригодились моему племени на крайнем севере. Здесь, в конюшнях, они будут тебе в самый раз!

Старший конюх ничего не ответил. Не было смысла указывать, что собаки не имеют ничего общего с гаринафинами. Простому наро, находящемуся в опале у пэкьу, не стоило возражать, опровергая мнение – пусть даже и дурацкое – молодой женщины-тана, явно пользующейся расположением Тово и Кудьу (особенно с учетом ее говора, выдававшего высокое происхождение: наверняка эта девчонка из какого-то влиятельного клана).

– Почему бы тебе не взять рабов и не научить их тому, что тебе нужно? – сказала Рита. И прозвучало это отнюдь не как вопрос или просьба.

Старший конюх не стал спорить и вызвал пару своих подчиненных, чтобы те увели ледяных блох. Рита развязала веревки, соединяющие пленников за шею друг с другом.

– Китос, отныне подчиняйся ему, как мне, – обратилась она к старику, возглавлявшему цепь.

Тот покорно кивнул.

Старший конюх заметил, что ледяные блохи вздохнули с облегчением, избавившись от тана-волка, которая, похоже, всю дорогу наводила на них страх. Даже в его душе при мысли о том, насколько ужасно, должно быть, изуродована эта молоденькая женщина, коли отказывается снимать маску-шлем, шевельнулось отвращение. Но если ледяные блохи воображают, что тут их ждет отдых, то они сильно ошибаются. Загоны для гаринафинов считались одним из худших мест, куда мог угодить раб.

Ну да ладно, судьба пленников нисколько его не волнует. Ему вполне хватает и своих собственных забот.

И старший конюх повел эту молодую женщину, тана-волка, осматривать общий загон. Крылатые скакуны дремали на полуденном солнце, равнодушно пережевывая ветки колючего кустарника. В воздухе висел густой запах помета, повсюду тучами роились мухи слисли. Некоторые гаринафины выглядели недокормленными и апатично смотрели на проходящих мимо старшего конюха и гостью.

– Почему звери в таком плохом состоянии? – спросила Рита, нахмурившись. – Разве вы не обязаны заботиться о них? Даже пастушьи гаринафины у трусливых агонов и то выглядят более здоровыми.

Старший конюх вздохнул про себя. Таны не из Татена постоянно делали подобного рода замечания, посещая загоны. Но что им известно о его трудностях? Кудьу и верховные таны окружают заботой и вниманием своих личных скакунов, но им мало дела до простых зверей. Старшему конюху никогда не выделяли достаточно средств, да и в любом случае покорность со стороны гаринафинов ценилась больше, чем их крепость. У него не оставалось иного выбора, кроме как сосредоточить все усилия на дисциплине. Стоит признать, он усматривал в этом опасность для льуку в долгосрочной перспективе, но ему хватало ума не говорить об этом Кудьу и его ближайшим советникам.

– Пэкьу вполне удовлетворен состоянием вверенных мне животных, – произнес старший конюх голосом, лишенным всяких эмоций. – Наша победа в долине Кири была полной и безоговорочной.

Рита пренебрежительно хмыкнула:

– Это произошло исключительно благодаря внезапности нападения и численному перевесу. Неужели ты всерьез полагаешь, что любой из этих бедолаг в бою один на один сумел бы одолеть агонского гаринафина?

Он опустил взгляд, лицо его оставалось абсолютно непроницаемым. Рита покачала головой и пошла дальше. После краткой заминки старший конюх последовал за ней.

Команды рабов-агонов суетились вокруг загонов, наполняя кормушки и грузя на носилки навоз. Двигались они при этом без особого энтузиазма и ускоряли шаг, только когда мимо проходил, поигрывая плетью, надсмотрщик из льуку. Многих гаринафинов предстояло вскоре погрузить на города-корабли великого флота вторжения, отправлявшегося к берегам Дара.

Старший конюх надеялся, что тан-волк быстро определится с выбором скакуна: его уже начинали нервировать ее оскорбительные замечания. Но Рита оказалась привередливой и отрицательно мотала головой всякий раз, когда ей предлагали очередного гаринафина. Она всегда находила какой-нибудь изъян: «Морда слишком большая… Мне форма рогов не нравится… А почему у него глаза такие красные? Ты что, совсем не разбираешься в гаринафинах?»

«Еще бы у бедняги глаза не налились кровью», – негодовал про себя старший конюх. Пэкьу неделями жестоко гонял гаринафинов, не увеличивая им порций корма. Несчастные животные переутомились и страдали от недостатка сна. Вероятно, звери чувствовали себя настолько же вымотанными, как и рабы-агоны, которые за ними ухаживали.

Они обошли уже примерно половину кораля, когда наткнулись на дремлющего старого самца гаринафина. Двое конюхов мыли его при помощи швабр из мха, периодически окуная их в корыто с грязной водой.

Старший конюх остановился и недовольно спросил:

– А этот еще что тут делает? Почему он до сих пор тут?

Оба его подручных обернулись.

– Ему сегодня лучше, – сказала женщина, почтительно кланяясь.

Мужчина рядом с ней энергично закивал. Удивительно, но женщина свободно говорила на языке льуку, хотя оба были одеты в такие же меховые лохмотья, как и прочие рабы.

– Мне плевать, что ему лучше, – отрезал старший конюх. – У него нога сломана. – Он указал на когтистую лапу, которую зверь неловко подогнул под себя. – Я же приказал вам отослать его на бойню.

– Но он непременно поправится, если за ним ухаживать как надо, – возразил мужчина. – Мы с Радией немало больных гаринафинов сумели выходить.

После побега юных пэкьу-тааса и других детей из долины Кири Тооф и Радия лишились доверия Кудьу. Хотя доказательств их причастности к побегу не было, взбешенный пэкьу разжаловал обоих и сделал рабами в Татене, отправив работать в загон для гаринафинов.

– В этом нет нужды, – заявил старший конюх. – У нас хватает здоровых гаринафинов, которые могут занять его место, и нечего попусту тратить время и переводить корм. Отправьте его на бойню прямо сейчас!

– Пожалуйста, не надо! – взмолился Тооф. – Это заслуженный боевой скакун, он очень умный и может поучить остальных.

– Опять завел старую песню, – простонал старший конюх. – Вы двое иногда ведете себя так, будто эти животные не просто скоты. Я и без того уже пошел вам навстречу, оставив в живых упрямого агонского гаринафина – бесполезного скакуна предателя-узурпатора. А теперь вы еще и калеку спасаете! Скажите, пожалуйста: «Он очень умный». Самому-то не смешно? Вообще-то, у этих тупых тварей мозгов с гулькин нос, да они им и ни к чему. Единственное, что требуется от гаринафина, – это беспрекословно подчиняться наезднику!

– Но они способны нас понимать, честное слово! Мы с Радией готовы утверждать, что в груди у этого гаринафина до сих пор бьется сердце воина…

– Довольно уже нести чушь!!! Если вы…

– Этот мне подойдет, – вмешалась вдруг Рита. – Я хочу взять его.

Гаринафин поднял голову и посмотрел в ее сторону. Покрытый шрамами и рубцами, он явно вытерпел за свою жизнь множество побоев. Зверь понюхал воздух, и ноздри его раздулись, как если бы он пытался уловить знакомый запах.

Старший конюх ошарашенно посмотрел на Риту:

– Но, вотан, он же совсем больной! Эта бесполезная тварь даже стоять толком не способна. К тому же должен предупредить, что он привык к…

– Я уже приняла решение, – отрезала тан-волк. – Я пробуду в Татене до отплытия флота, так что у него будет достаточно времени, чтобы поправиться.

Тооф и Радия с благодарностью посмотрели на нее.

Старший конюх поднял руки:

– Как пожелаете, вотан.

– Можешь возвращаться к своим обязанностям, – проговорила Рита тоном, не допускающим возражений. – Я хочу поближе познакомиться со своим новым скакуном.

Старший конюх кивнул, повернулся и ушел, радуясь возможности избавиться наконец от этой несносной женщины.

Тан-волк протянула руку и нежно погладила гаринафина по носу.

– Прости, дружище Га-ал, – прошептала она. – Тебе и в самом деле сильно досталось. Алкир тоже здесь?

Тооф и Радия изумленно воззрились на нее:

– Но как?.. Откуда ты?..

Тан-волк сделала им знак молчать и подошла ближе. Оглядевшись с целью убедиться, что никто в корале не обращает на них внимания, она приподняла череп-шлем настолько, чтобы открылось лицо.

– Пэкьу Тэра передает вам привет.

Тооф и Радия разинули рты от изумления: перед ними стояла Торьо, которую они меньше всего ожидали здесь увидеть.

Глава 14
Погребальные ящики

Татен, пятый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (накануне отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

Потребовались огненное дыхание гаринафинов и целая команда кулеков, которые почти три дня без остановки махали топорами, чтобы вырубить изо льда погребальные ящики.

Теперь они аккуратным рядком стояли на берегу.

Четыре были размером поменьше, примерно шесть футов в длину и три в ширину. Другие два – большие, десять футов на пять. Все они оказались на удивление тяжелыми для своих размеров и сделаны были из черных шкур морских коров, обернутых вокруг жесткого внутреннего каркаса, а затем стянутых обручами из сухожилий. После того как ящики почти все утро простояли на солнце, их облепили тучи мух слисли, привлеченных слабым запахом тления и гнили.

При ближайшем рассмотрении льуку заметили, что ящики имеют причудливый узор. Кусочки раковин, вделанные в каждую крышку, складывались в грубые очертания человеческой фигуры. Отполированный черепаший панцирь с выжженным на нем изображением лица находился на месте головы, подобно маске.

– Это варварский обычай Дара, – прошептал Кудьу, обращаясь к Тово. – Они запечатывают покойников в ящики и закапывают их – это проявление их вечного стыда за злые деяния.

Много лет назад им с сестрой довелось надзирать за созданием фальшивого кладбища дара, сооруженного, дабы обмануть Луана Цзиа. Хотя никаких тел в тех могилах не было, Кудьу вполне уразумел принцип использования гробов.

Тово смотрел на черные ящики со смесью любопытства и ужаса. Сама идея быть помещенным внутри такой штуковины, закрытым навечно от Ока Кудьуфин и Нальуфин, не подвергнуться пэдиато савага посредством жутковолков, саблезубых тигров, орлов и стервятников казалась ему слишком ужасной. Неужели такое и впрямь возможно?

Кудьу прошелся вдоль погребальных ящиков, задумчиво вглядываясь в изображения на черепашьих панцирях. Толпа танов и воинов подалась вперед, влекомая любопытством, но остановилась в нескольких шагах, боясь подхватить заразу.

Пэкьу задержался у пары больших ящиков и смахнул роящихся там мух. Два лица, мужское и женское, открылись его взору, оба безмятежные, как будто во сне. Позвали одну из пленниц-дара, захваченных в долине Кири. Она подтвердила то, о чем Кудьу уже догадался и сам: на портретах были изображены Таквал Арагоз, самозванный пэкьу агонов, и его супруга, принцесса Тэра Гару из Дара.

Кудьу вернулся к тому месту, где стоял Тово.

– Как думаешь, что случилось? – спросил пэкьу. – Ты вроде как говорил, что видел, будто все мятежники погибли в расселине на Пастбище Нальуфин. Но получается, что кто-то из них выжил, раз сделал эти штуки.

Тово проклял про себя Таквала и Тэру. Даже после смерти эта парочка продолжала вредить ему.

– В моем первоначальном донесении… э-э-э… ход событий был несколько упрощен.

Кудьу вскинул брови:

– Так, может, настало время для перевспоминаний?

Тово сглотнул:

– Пытаясь добраться до Пятнистого Теленка, мы оба, я и Таквал, провалились в полынью в тонком льду. Несколько часов боролись мы в воде, в пробирающем до костей холоде, и я успел серьезно ранить узурпатора, однако агонские воины ухитрились его спасти. Благодаря численному превосходству им удалось ускользнуть от нас. Но я понимал, что надолго в этом мире Таквал не задержится. Прежде чем продолжить погоню, нам пришлось позаботиться о раненых и перегруппироваться.

Тан расправил плечи и выставил напоказ культю левой руки, напоминая пэкьу о принесенных жертвах. Однако на лице Кудьу не отразилось никаких эмоций.

– А затем, после нескольких дней поста и молитв Нальуфин, – продолжил Тово, – мы снова выступили на остров Пятнистый Теленок. Должно быть, именно в это время Таквал и Тэра умерли, а уцелевшие бунтовщики осквернили таким образом их тела. К тому времени, когда мы с воинами настигли беглецов и наблюдали, как те сваливаются в пропасть, они, должно быть… – Взгляд его просветлел, словно Тово внезапно понял нечто важное. – Они ведь остались без вождей! Это объясняет, почему, едва увидев нас, мятежники сразу перепугались, бросились врассыпную и сломя голову устремились в смертельную ловушку.

Кудьу скептически посмотрел на него.

Но Тово упорно гнул свое. Стоит солгать единожды, и дальше уже не будет иного выбора, кроме как громоздить один обман на другой.

– Очевидно, что самозваный агонский пэкьу подпал под влияние ложной религии своей супруги. Вот почему его сторонники прибегли к этому варварскому погребальному обряду. В остальных четырех ящиках лежат, должно быть, трупы их самых преданных соратников, которые подвергли себя вечному проклятию, лишившись возможности полететь на облачном гаринафине, ибо вынуждены и по ту сторону смерти сопровождать своих хозяев.

Кудьу обдумал слова Тово. «Пэкьу должен уметь отличать истинные истории от ложных», – говаривал, помнится, его отец. Кудьу подозревал, что рассказ тана приукрашен, как и множество иных донесений о битвах: так уж издавна повелось. Но содержится ли в нем хотя бы зерно истины?

Он смежил веки и представил картину происходящего: вот мятежники сломя голову убегают по покрытому льдом морю, тщетно ища приюта в краю снегов; потом понимают, что убежища здесь не найти, они лишь ненадолго отсрочили смерть; а уж когда вождь умирает у них на глазах, сердцами всех овладевает отчаяние.

Что ж, в целом история выглядит правдоподобно. Но можно ли быть уверенным? Хотя Тово верно следовал за ним все эти годы, знает ли он, какого цвета сердце у этого человека?

– Нужно вскрыть погребальные ящики, – решил Кудьу.

– Зачем? – вскинулся Тово. При мысли, что эти жуткие коробки придется открывать, волосы у него на затылке встали дыбом. – Если глупцы решили надругаться над своими телами, то с какой стати нам вмешиваться?

– Ради доказательств, – пояснил Кудьу, хищно прищурившись.

Тово понял, что тот имеет в виду. Пэкьу всегда был человеком подозрительным, а истории, которыми потчевал его Тово, вполне ожидаемо пробудили в нем сомнения. Теперь Кудьу не оставит Укьу и не отправится в экспедицию к берегам Дара, пока не подержит в руках череп Таквала.

Кудьу подошел к ящику с портретом Таквала и собирался уже обрушить на крышку топор, но остановился. Ему вспомнилось, что ящики были подозрительно тяжелыми.

«А что, если там не только трупы?»

Он решил не спешить: какой смысл подвергаться ненужному риску? И посмотрел на Тово, который поежился под колючим взглядом правителя.

Кудьу улыбнулся:

– Я не собираюсь лишать тебя чести лично предъявить доказательства с таким трудом добытой на севере победы.

Тово заскрежетал зубами. Он не смел признаться, что сражение за ледяной форт вселило в него страх перед магией варваров. Стоны воинов, умирающих от гнойных ран, вызванных заколдованным зловонным кипятком, до сих пор преследуют его во сне. Какие злые духи скрываются в этих погребальных ящиках? Не способны ли пэкьу агонов и принцесса Дара устроить им сейчас ловушку, грозящую новыми смертями?

– Эти мятежники сдохли, Тово, – сказал Кудьу, и в голосе его прорезалась жесткая нотка. – У мертвых нет власти над живыми, особенно у варваров, не верящих в истинных богов. Ты ведь собственными глазами видел, как они умерли, правда? Или на самом деле все было не так и ты собираешься изложить мне очередную версию событий? Нет? Ну, тогда тебе нечего бояться!

Тово понимал, что пути назад нет, и покорно кивнул:

– Спасибо, пэкьу, что оказал мне эту высокую честь.

Кудьу отвел окружавшую их толпу любопытных на пару сотен шагов, пока они не оказались в безопасности от любой из ловушек дара. Кроме того, пэкьу предусмотрительно призвал шаманов. Нанеся порезы на ладони, они каплями крови воздвигли преграду на случай, если появятся злые духи: вдруг рассказ Тово о мощном колдовстве дара окажется правдой.

И только потом Кудьу крикнул тану, в одиночестве стоявшему среди мрачных погребальных ящиков:

– Открывай!

Тово подошел к ближайшему из тех черных ящиков, что были поменьше, рассудив, что с него начинать безопаснее, чем с больших.

– Постарайся не повредить содержимое, – произнес Кудьу, держась в отдалении. – Целый трофей лучше испорченного.

Не слушая болтовни пэкьу, тан предельно сосредоточился. Держа дрожащей рукой сделанный из клыка нож, он рассек обвязывающие ящик веревки. Потом, опираясь на одну руку, опустился на колени и, внимательно осмотрев ящик, обнаружил в боковой стенке шов, идущий по всей его длине. Очевидно, ящик был сделан из двух половинок, верхней и нижней, склеенных друг с другом.

Незнакомый мужчина, взирающий с портрета на крышке, выглядел таким безмятежным, что Тово стало почти жалко нарушать его покой.

Тан воткнул острие ножа в шов и почувствовал некоторое сопротивление: тот, кто изготавливал этот ящик, сделал свою работу на совесть. Набрав в легкие побольше воздуха и покрепче ухватив рукоять единственной рукой, Тово стал резать. Лезвие не встретило особого сопротивления, – это было все равно как свежевать корову или овцу. Единственное, ему приходилось следить за тем, чтобы нож не вошел слишком глубоко и не повредил содержимое.

Следуя шву, Тово прорезал все по кругу, пока верх ящика не отделился от низа. Теплый весенний воздух наполнился слабым запахом разложения. Тан убрал нож, еще раз глубоко вздохнул, чтобы унять бешено колотящееся сердце, и поднял крышку.

Двое гаринафиньих конюхов катались по грязному земляному полу кораля, сцепившись в схватке. Пока они обменивались оскорблениями и били друг друга по лицу, остальные рабы из разных частей загона побросали работу и собрались поглазеть на происходящее.

Пополнение в лице ледяных блох, приведенных таном-волком Ритой, нарушило сложившуюся среди конюхов иерархию. За два дня ситуация накалилась до предела, и наконец Китос, вожак ледяных блох, и Аллек, дюжая агонянка, державшая в страхе остальных конюхов, решили, что пришло время выяснить, кто сильнее.

Посмотреть на поединок собрались также и надсмотрщики-льуку. Вместо того чтобы разнять противников и плетью вернуть невольников к работе, они оживленно делали ставки на победителя. Жизнь в корале была на редкость однообразной и монотонной, и приставленные надзирать за рабами льуку, как правило уже слишком старые, чтобы идти на войну, радовались возможности понаблюдать за славной дракой. К тому же раздоры между рабами были льуку только на руку: пусть уж лучше они ненавидят друг друга, чем, объединившись, восстанут против захватчиков.

Некоторые делали ставки на Китоса, но большинство зрителей считало, что победит Аллек. Эта отчаянная агонянка, будучи настоящим мастером кулачного боя, уже покалечила и убила многих из тех, кто прежде бросал ей вызов.

Пока остальные рабы подбадривали дерущихся, пока кулаки противников с глухим стуком или со смачным хрустом сломанного хряща обрушивались друг на друга, пока зубы и кровавые брызги падали на усеянную навозом землю, – Тооф и Радия, незаметно для увлекшихся зрелищем надсмотрщиков, проскользнули в подземные камеры, где содержались в качестве заложников юные гаринафины.

Тооф подошел к одной из самок и показал ей костяной нож, который держал в руке. Рабам не разрешалось иметь оружие, но многие тайком изготавливали из выброшенных костей грубые орудия, чтобы иметь возможность нарезать жилистое мясо, подаваемое на обед, и тем самым сберечь зубы.

Молодая гаринафиниха отпрянула. Но будучи привязанной к стене толстыми веревками из сухожилий, далеко уйти не смогла. Бедняжка уже распахнула пасть, чтобы издать крик ужаса, полагая, что сейчас ее снова начнут мучить, дабы укрепить в родителях покорность.

– Тссс, – прошептал Тооф. Держа нож на виду у самки, он вытянул другую руку: на ладони у него лежали нарезанные ломтиками ягоды тольусы. – Я не собираюсь причинять тебе вред. Тише, милая. Пожалуйста, постарайся успокоиться. – Тон его был ласковым и убедительным.

Она успокоилась и осторожно лизнула ладонь. Конюх заворковал, подбадривая ее, и гаринафиниха, проворным языком сняв у него с ладони несколько ягод, стала с удовольствием жевать их. А Тооф тем временем тихонько поднес к ней нож и начал перерезать веревки из сухожилий, которыми она была привязана к стене.

Молодая самка напряглась на миг, ощутив движение ножа по веревке, но вскоре опять расслабилась: тольуса и ласковый голос конюха действовали умиротворяюще. Она не понимала, что происходит, но чувствовала, что Тоофу можно доверять: этот человек не причинит ей вреда.

Многие конюхи, терпя притеснения от надсмотрщиков-льуку, вымещали боль и унижение на беззащитных детенышах гаринафинов, и несчастные звери подчас несколько дней подряд оставались без пищи или копошились в собственных испражнениях. Хуже того, некоторые жестокие конюхи развлекались, забавы ради стравливая между собой молодняк и делая ставки, кто кому сломает рог или зуб. Изувеченного молодого гаринафина отправляли на убой, ведь, лишившись похожего на кинжал клыка, зверь уже был не в состоянии разжигать огонь. Однако Тооф и Радия никогда не обижали детенышей, проявляя по отношению к ним лишь нежность и заботу.

Схватка между Китосом и Аллек затянулась гораздо дольше, чем можно было ожидать. Едва лишь один из противников вроде бы начинал одерживать верх, как другой тут же с новыми силами кидался в бой – и откуда что бралось? Поединок получился настолько захватывающим, что никто даже и не заметил, как Тооф и Радия вернулись в толпу зевак. Когда пара борцов подкатилась к тому краю ристалища, где стояли двое льуку, Радия восхищенно присвистнула.

Внезапно Китос прекратил бой.

– Сдаюсь, – объявил он, отдуваясь, и выплюнул сгусток крови и два зуба, а потом закрыл голову руками, когда запыхавшаяся Аллек обрушила на него еще пару ударов, прежде чем в изнеможении отойти в сторону.

Ледяные блохи разочарованно загудели, тогда как агоны возликовали. Надсмотрщики-льуку распределили между собой выигрыш, а потом разогнали толпу несколькими щелчками плетей.

Тооф и Радия подошли к старшему конюху и высказали предложение: поскольку Аллек победила, агонам нужно дать выходной, а ледяные блохи и Китос пусть работают за двоих. Старший конюх согласился, радуясь возможности подлить масла в огонь вражды между двумя партиями рабов.

И вот, пока опытные конюхи-агоны дремали или играли в игры, примостившись в тени от изгороди загона, пленники, которых привела тан-волк Рита, под надзором Тоофа и Радии принялись за работу. Не пощадили даже Китоса, лицо которого распухло и покрылось синяками. Невольники с крайнего севера таскали гаринафиний навоз, наполняли кормушки, чистили и чинили седельные ремни, смазывали петли дверей в подземных темницах…

Тооф и Радия прохаживались между рядами взрослых гаринафинов и что-то шептали им на ухо. Некоторые животные, включая Алкира и Га-ала, встрепенулись, другие удивленно смотрели на двух льуку. Но в большинстве своем звери вообще никак не отреагировали: они лишь тупо глядели на пыль, клубящуюся под солнцем.

Откинув крышку погребального ящика, Тово зажмурил глаза и отпрянул, ожидая, что на него вот-вот набросятся злые духи.

Однако ничего не произошло.

Он заставил себя открыть один глаз. Солнце продолжало светить так же ярко, как и прежде, а гудение мух слисли только усилилось.

Тан боязливо подобрался к ящику на четвереньках и заглянул через край.

Смрад гниения оказался гораздо более слабым, чем Тово ожидал. Разложение трупа сильно замедлилось благодаря льду, в который он был помещен. Мертвого агонского воина завернули в шкуру морской коровы, как если бы его готовили к пэдиато савага. Выглядывающее из-под шкуры лицо было бледным и распухло, но в остальном никак не пострадало.

Тово встал и махнул Кудьу.

Толпа зевак потянулась за пэкьу обратно к погребальным ящикам. Кудьу и Тово подняли труп и развернули шкуру морской коровы.

Теперь стало ясно, почему ящик оказался таким неожиданно тяжелым: дно его устилал слой камней. Зачем это понадобилось? Дело в том, что прежде, чем поместить камни внутрь, их нагрели и таким образом погребальный ящик погрузился в лед. На некоторых камнях были видны пятна бурой жидкости, озерцом скопившейся на дне.

Разобравшись с этой загадкой, Кудьу переключил внимание на хорошо сохранившийся труп. Были заметны вздутия, особенно в области живота, но при этом не было ни копошащихся червей, ни кусков плоти, вырванных клювами стервятников и зубами падальщиков. Несколько незаживших ран на груди и плечах мужчины выдавали причину смерти. Лицо воина было спокойным и безмятежным, как если бы он просто уснул. Принимая во внимание, что человек этот умер несколько месяцев назад, зрелище, представшее глазам пэкьу, было весьма необычным.

Не говоря ни слова, Кудьу подошел к другому маленькому ящику, провел кинжалом по щели и пинком ноги сбил крышку.

Труп внутри принадлежал женщине из Дара, вероятно ученой. Тело ее сохранилось так же хорошо, как и тело агона, за исключением того, что руки и ноги были жестоко обморожены.

– Все и вправду так, как ты говорил, – обратился Кудьу к Тово, и тот с облегчением выдохнул.

Теперь Кудьу стало очевидно, что произошло. Оказавшись в ловушке на замерзшем острове, некоторые мятежники погибли от ран и мороза. Не имея возможности выкопать по обычаю дара могилы в земле, уцелевшие внесли в свой варварский обычай изменения и похоронили ящики с телами во льду. После того как Тово загнал остаток бунтовщиков в ущелье, ледяные могилы должны были остаться сокрытыми там навечно. Но с наступлением весны участок ледника с трупами покинул чрево материка, в точности как рождающийся маленький гаринафин или теленок длинношерстного буйвола покидают материнское чрево, и поплыл, гонимый течением, в море Пэа.

Кудьу понял, что не сам айсберг, а эти трупы – вот истинный дар Нальуфин.

Сжимая в руке костяной кинжал, Тово направился к большим ящикам.

– Нет! – крикнул Кудьу. – Не открывай их. Пусть лучше пока хранятся во льду, чтобы не испортились.

При виде того, как удивился Тово, он расхохотался. И велел:

– Созови завтра в Татен всех танов и шаманов. Мы вместе помолимся богам и устроим роскошный жертвенный пир, дабы наша экспедиция к берегам Дара увенчалась успехом.

В глазах Тово забрезжило понимание.

– Вотан, ты мудр сверх всякой меры, – сказал он, упав на одно колено. – Даже умерев, наши враги не способны ускользнуть – придется им послужить нашей выгоде.

Кудьу улыбнулся, представив себе славную картину. Под напряженными взглядами множества людей он торжественно вскрывает ящики, предъявляя завороженной и восхищенной толпе тела Таквала и Тэры. Он поступит с мертвыми мятежниками как с живыми, размозжив им черепа под Оком Кудьуфин и довершив таким образом унижение агонов и дара. А затем…

О, это будет лучший способ укрепить боевой дух своих собственных воинов и одновременно окончательно сломить пленников из числа агонов и дара.

Он смажет кровью Таквала и Тэры глаза на носах городов-кораблей, наделив их способностью узреть проход в Стене Бурь. Он отполирует их бедренные кости, чтобы те поддерживали Большой шатер. Он станет вкушать мясо, поданное на подносах из их тазовых костей. А потом, поглотив хитрость вожаков мятежа и напоив их силой свое тело, великий пэкьу Кудьу Роатан начнет окончательное завоевание островов на другом берегу бурного океана.

Всю ночь, пока остальные конюхи спали, назначенные в ночную смену ледяные блохи трудились в гаринафиньем корале. Зная, что завтра пэкьу созывает великое собрание, старший конюх предположил, что вскоре после него начнется погрузка на города-корабли. Ему хотелось, чтобы надсмотрщики и доверенные рабы хорошо отдохнули.

Погожее, солнечное утро в Татене.

Перед Большим шатром ровными рядами выстроились знать и шаманы. Таны-гаринафины стояли впереди, разноцветные сигнальные копья из рога торчали у них из-за спин, словно иглы степного дикобраза. За ними располагались таны-тигры, на плечах у которых висели колчаны со связками из отполированных клыков. Далее шли таны-волки, с волчьими и лисьими хвостами, мотающимися над головой. Замыкали строй многолюдные полукружья наро-вотанов и простых наро.

В самом центре этого театра воинской доблести, как раз перед входом в Большой шатер, за ночь насыпали земляной помост, соорудив своего рода сцену. Почитаемые шаманы из всех племен льуку расселись по краю этой платформы и бормотали молитвы – каждый по отдельности. В остальном платформа была пустой, если не считать двух больших погребальных ящиков, похожих на готовые к жертвоприношению алтари. Ящики эти были такими тяжелыми, что потребовалось по восемь кулеков на каждый, чтобы затащить их на помост. Одним богам было известно, сколько камней мятежники насыпали на их дно.

Над головой описывали круги восемь патрульных гаринафинов под личным командованием тана Тово. Их задачей было не позволить никаким вредителям издалека нарушить ход священной церемонии.

Унылая песнь труб Пэа захлестнула собравшихся, подобно мощному приливу; все разговоры в рядах воинов стихли. Когда громкая музыка наполнила тело каждого из присутствующих, все сердца словно бы забились в едином ритме. Не дожидаясь приказа, орда льуку разразилась песней:

– Тен дьудьу купэруна? Льуку кьо! Тен дьудьу купэруна? Укьу кьо! Лурона рьо луротан сатен ра пэку, Сатен ра пэку! Пэгос нара кита-кита!

Когда слившиеся в хор голоса достигли крещендо, высоко в воздух взлетели сигнальные копья, а на глазах у всех выступили горячие слезы.

Не то чтобы боги всегда покровительствовали народу льуку или стране Укьу. Старейшие из танов помнили, какие страдания пришлось пережить их племенам под пятой Нобо Арагоза, жестокого пэкьу агонов. Таны помоложе застали времена адмирала Криты, когда на их землях воцарился настоящий ужас. Но разве пэкьу Тенрьо, летящий сейчас на облачном гаринафине за Край Света, не одолел врагов, обратив их победные крики в жалобный плач? Разве сильные и коварные дети Тенрьо – Танванаки, яркая и стремительная, как вспышка соединяющей небо и землю молнии, и Кудьу, могучий и крепкий, словно раскат грома, сотрясающий землю и волнующий океан, – не ведут соплеменников к еще более великим победам и торжеству над неприятелем?

– На свете нету ничего, Что мы свершить не в силах!

Внезапно трубы Пэа смолкли, а поющие голоса стихли. Но самый воздух оставался напоен энергией, как степь за миг до грозы.

Кудьу вышел из Большого шатра и поднялся на земляное возвышение. Он медленно подошел к двум большим погребальным ящикам и воздел руки к небу. Все взгляды были направлены на него.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! Сегодня мы воздаем хвалу богам, которые помогли нам нанести последний удар и разрушить злодейский союз между агонами и дара. Нет лучше способа начать новый поход, чем завершить старую войну. Нет лучше пергамента для новой голосовой картины, чем кожа, содранная с тела старинного врага. Нет лучшего способа возвысить нашу отвагу, нежели пожрать кровь и кости побежденного соперника. Таквал Арагоз, последний из пэкьу агонов, и Тэра, злокозненная варварская ведьма, строили коварные замыслы против нас, но были повержены несокрушимым духом льуку. Во имя достижения своей несбыточной цели Таквал стал поклоняться ложным идолам жены, подпал под ее чужеродное влияние, предал пастбища предков ради обещанных ею миражей. Но чего мог ожидать сопливый агон, потомок предательницы Афир?

Орда льуку радостно загоготала и разразилась насмешками. Кудьу сделал всем знак успокоиться.

– Трусость коренилась в самой природе Таквала, так же как злоба была изначально присуща характеру Тэры. Но даже плоть ядовитой змеи способна послужить пищей мудрецу, и даже мясо мелкой твари способно укрепить силы героя. Мы захватим оружие и сокровища прогнившего насквозь Дара, поработим потомков трусливого агона и благодаря этому станем сильнее. Боги преподнесли нам дар – нетленные трупы наших врагов. Так давайте же воспользуемся этим. Через шаманов я посоветовался с богами, и они сказали, что, возродив древний ритуал, мы добьемся того, чтобы напрасные надежды на победу никогда не проникали вновь в сердца агонов и дара. Мы должны возложить жизни врагов на алтарь вечной славы богов. Отныне и впредь агоны станут народом без имени, навечно сделавшись нашими рабами. Отыне и впредь дара будут обречены, лишившись надежды, и уподобятся жертве, застигнутой врасплох безмолвным ревом саблезубого тигра!

Воины слушали вождя, затаив дыхание и ловя каждое его слово.

– Так давайте же взломаем эти мерзкие ящики и найдем тела, коим отказано в пэдиато савага. Пусть они завершат путь, предначертанный богами их душам. Давайте вкусим еще не сгнившей плоти и раздробим кости, чтобы высосать еще сочный мозг. Мы съедим своих врагов, чтобы их сила стала нашей, как это было принято еще во времена древних пэкьу. Что скажете, вотан-ру-тааса и вотан-са-тааса?

В ответ на эти слова пэкьу раздался громогласный рев одобрения, последовала целая какофония звуков, с которыми стукаются друг о друга древки сигнальных копий и оружия.

Улыбаясь, Кудьу поднял с земли два больших костяных кинжала, отступил на несколько шагов назад, пока не оказался между двумя большими ящиками, и, почти играючи, вонзил лезвия слева и справа. Острия бесшумно вошли в шкуры.

Рев толпы стал громче.

Вполне удовлетворенный, Кудьу расставил пошире ноги, дабы обрести надежную опору, перехватил рукоятки кинжалов и потянул их, ожидая, что мягкий шов между крышкой и дном ящика поддастся так же легко, как это произошло накануне.

Но не тут-то было.

Когда возникла заминка, рев толпы стал неуверенным и не таким громким, как прежде.

Кудьу проверил – нет, он не ошибся: оба кинжала вошли точно в швы ящиков. Он крякнул и налег посильнее. Сопротивление лезвиям оказалось неожиданно сильным.

Шум стих. Воины вытягивали шеи, догадываясь: что-то пошло не так.

Кудьу предпочел бы сделать паузу и спокойно во всем разобраться, но под взорами такого множества глаз боялся показаться нерешительным. А потому, стиснув зубы, он удвоил усилия.

Лезвия рывками распарывали сделанную из шкуры морской коровы оболочку, оставляя разрезы в несколько дюймов длиной. Гнилостный запах, куда более сильный, чем тот, что исходил из ящиков поменьше, вырвался наружу.

«Это последний выдох Таквала? Неужто он хочет наслать на меня заразу или порчу?»

Подавив дрожь и затаив дыхание, пэкьу потянул клинки еще сильнее. Не исключено, что тела Таквала и Тэры испортились куда больше, чем это предусматривали его планы, но теперь не оставалось иного пути, кроме как поскорее вскрыть ящики.

По степи раскатился донесшийся издалека рокот. Вероятно, начиналась гроза.

– Боги Укьу смотрят, как мы открываем их подарок, готовые пировать вместе с нами! – выкрикнул Кудьу.

Ему следовало вести себя так, словно все идет по плану. Собрание ждет, когда пэкьу предъявит извлеченные из ящиков трофеи, и он не может выказать ни малейшего колебания, дабы не нанести урон своей репутации.

Внезапно острие кинжала справа наткнулось на что-то твердое. Это был погребальный ящик Таквала. Кость? Кудьу поднатужился и дернул.

Нечто, упорно сопротивлявшееся кинжалу, поддалось. Он почувствовал, как внутри ящика что-то словно бы лопнуло.

«Ничто не остановит народ льуку! – торжествующе подумал он. – Ничто не остановит пэкьу Кудьу!»

И тут вдруг погребальный ящик исчез в ослепительной вспышке света, поглотившей Кудьу Роатана. Он умер прежде, чем даже услышал взрыв.

Глава 15
Духовный портрет

Остров Пятнистый Теленок, пятью месяцами ранее

Адьулек объяснила Тэре, что нужно делать.

Принцесса вздрогнула: старая шаманка полностью подтвердила наставления, данные ей Таквалом.

– Но зачем? Почему я просто не могу взять его амулет из камней, найденных в желчном пузыре гаринафина?

– Амулет – это всего лишь пустой символ, вроде ваших слов-шрамов. В нем нет дыхания, нет силы, нет тайны, – ответила Адьулек. – Только шаман или воин способен произнести истинное мыследыхание, постичь самые сокровенные тайны.

– Я боюсь богов и почитаю их. Я в ответе за гибель тысяч людей. – Тэра сглотнула, подавив рыдание. – Неужели этого недостаточно?

– Увы, этого мало. – Старая шаманка с сочувствием положила ладонь ей на плечо. – Пусть ты боишься и почитаешь богов, однако тебе неведомо, как больно и страшно говорить от их имени. Хотя ты водила армии и управляла гаринафином, ты никогда не проливала кровь и не забирала жизнь собственной рукой.

Тэра закрыла глаза. Она понимала мудрость, кроющуюся за этими правилами. Тут все обстоит одинаково: что в Дара, что в Гондэ. Как говорится, «зубы на доску». Обладающий властью должен принимать последствия употребления оной не как отвлеченную философию, но действуя с окровавленными руками и с обнаженной совестью, лишенной последних остатков невинности.

Однако то, чего сейчас требовала от нее Адьулек, вызывало отвращение. Тэра всеми фибрами своей души ощущала, что совершить это будет неправильно. Среди многочисленных изречений мудрецов ано не найти цитаты, способной оправдать подобное.

– Этого хотят боги, – прошептал лежавший рядом Таквал.

– Откуда нам знать, чего хотят боги? – возразила Тэра, цепляясь за сомнение, как утопающий хватается за соломинку.

– А откуда мы знаем, что солнце взойдет после долгой ночи или что после трудной зимы наступит весна? – парировал муж.

– Это другое.

– Нет. – Таквал силился набрать воздуха в легкие и наконец выдавил: – Не важно, как долго продолжается полет, ты должна надеяться, что со следующим взмахом крыльев все еще останешься в небе. Не важно, насколько тщательно ты все спланировала и организовала, тебе все равно предстоит совершить прыжок в неизвестность.

Тэра зажмурила глаза и закрыла ладонями уши, стараясь не видеть жировой лампы, пытающейся осветить мрачное будущее, и не слышать отчаянных голосов, побуждающих ее принять неприемлемое.

Наполовину прозрачные, отражающие тени стены ледяной пещеры отступили вдаль; пробирающий до мозга костей морозный воздух перестал обжигать онемевшую кожу; кисловатый запах дыма от рыбьего жира не бил больше в ноздри.

Теперь Тэру окружал воздух плотный, как вода, и теплый, словно материнское молоко. Обширную степь накрывал бескрайний купол небес. Но величественный пейзаж не принес принцессе ни покоя, ни понимания, не послужил убаюкивающей метафорой Потока, не напитал ее неодолимым трепетом принятия. Пусть повсюду вокруг нее чередой огромных тайфунов танцевали боги и герои, Тэра чувствовала себя совершенно одинокой.

– Я уже и так слишком много потеряла! – беззвучно воскликнула она.

Тэра лишилась родительских наставлений, покинула объятия возлюбленной и была оторвана от детей, о судьбе которых ничего не знала. Она оставила позади родной край, острова милые, как крем из лотоса в лунных пирогах, и знакомые, словно голоса сестренки и братьев, уютные, как изгибы логограмм ано, навечно вырезанные на ландшафте ее ума. И вот теперь от Тэры требуют расстаться с человеком, которого она любит, ее опорой и утешением, отцом ее детей, зеркалом ее души, – нет, не просто расстаться, но и совершить при этом страшный, непростительный поступок.

– Чего вы хотите? – безмолвно взывала принцесса, обращаясь к богам.

Ответа не было. Могучие смерчи танцевали, совершая только им известные па и фигуры. Вселенная, может, и познаваема, но воля богов – нет.

Наставления мудрецов ано были здесь абсолютно бесполезны, как бесполезен оказался и весь ее полученный в прежней жизни опыт. Бескрайние степи Гондэ были похожи на острова Дара не больше, чем голосовые картины и духовные портреты на древние свитки философов ано. Безликие, отстраненные божества агонов кардинально отличались от богов ее родины, имевших человеческий облик и постоянно вмешивающихся в дела смертных. Никогда не увидеть ей снова мать, сестру и братьев, не поцеловать свою первую любовь, не показать детям красоту той земли, что лежит на другом берегу океана. Люди, обступающие Тэру сейчас и требующие от нее невозможного, – это не ее народ, они видят мир не через призму ее историй.

Никогда еще Тэра не тосковала по родине так сильно. Боль разлуки согнула ее, как буря пригибает к земле стебель с колосьями, и принцесса разрыдалась, безутешная, одинокая и безмолвная. Навсегда останется она здесь, словно бы на дне водного пузыря среди моря травы, покинувшая мир смертных и покинутая им.

Внезапно Тэра ощутила на правой ладони холодную и мозолистую руку старой женщины, говорившей устами Пра-Матери. В крепком пожатии ее угадывались сила и сострадание.

«Вернись к нам, о летавшая на гаринафине, слышавшая то, чего нельзя услышать, ставшая дочерью Афир».

Другая рука, горячая и дрожащая, взяла ее правую кисть. То была рука мужчины, умирающего пэкьу агонов. В его пожатии читались надежда и страсть, хотя оно и было слабым, как последние лучи зимнего солнца.

«Вернись к нам, моя возлюбленная, дыхание мое».

Молнии прорезали окутанный мраком пейзаж, заставляя танцующие смерчи застыть на миг в своих причудливых, не поддающихся расшифровке позах. И пока Тэра смотрела на эти их неопределенные очертания, они стали пробуждать в ее памяти абстрактные картины, одну за другой.

Вот цветы из ледяной пены выкатываются на берег, хрустальные семена одуванчика поют о красоте жизни даже в тот миг, когда распадаются на части…

Соулийян говорит, что у Тэры сердце агонянки, и вверяет ей сына…

Вольу, вероломный и презренный дядюшка Таквала, рассказывает им о том, что Кудьу Роатан увидел в море Пэа айсберг и истолковал сие как знамение богов, одобривших принятие им титула пэкьу…

Кунило-тика и Джиан-тика с гордостью смотрят на созданные ими арукуро токуа, смесь из костей степных воинов и обломков глиняных логограмм ано…

Она сидит рядом с Торьо и восхищается красотой долины в горах Края Света, – долины более глубокой и широкой, чем самая большая в ее родном Дара…

Она испытывает восторг полета на спине гаринафина; чувствует крепнущее доверие к этому крылатому скакуну, являющемуся горой мускулов и сухожилий, живым штормом, дышащим облаком; переживает ощущение рокочущего голоса, который нельзя услышать…

Сами и Алкир идут к ней в свете солнца, капли дождя на их головах переливаются, как бесценные рубины…

Она слушает и смотрит истории о Кикисаво и Афир, которые рассказывают на Празднике зимы шаманы, и голос труб Пэа еще звучит у нее в ушах, а разнообразные вкусы десяти сортов мяса еще сохраняются на кончике языка…

Она стоит в свете луны, лицом к лицу с Таквалом.

Сердце – не застойный пруд, не водяной пузырь посреди моря травы. Твоя мать теперь моя мать, твой народ – мой народ.

Иногда мы обязаны потребовать от других пойти на жертвы и принять их. Чтобы обеспечить свободу большинства.

Тэра и сама не заметила, как прекратила плакать. Она лишилась столь многого, что сердце ее опустело, и только благодаря этой пустоте принцесса осознала, как много приобрела.

Она полюбила эту землю, ее народ, легенды, богов, традиции, ее живые создания из костей. Ей хотелось увидеть степь свободной: избавить от ярма не одних лишь агонов, но также северные племена на Пастбище Нальуфин, беглецов в оазисах пустыни Луродия Танта и даже самих льуку – все эти народы с их взаимно переплетенными легендами о том, кто такие они есть. Тэра приехала в эту страну, дабы совершить революцию, но как можно сделать это, не произведя прежде революцию у себя в голове? И только когда Тэра потерялась в историях степняков, впитав нравы и обычаи удочерившего ее народа, открыв сердце суровой красоте нового мифа о творении, – лишь тогда она воистину обрела себя. Семя лотоса нашло свой бурлящий пруд, а семечко одуванчика зацепилось за скалистую почву.

«Прощай, Дара».

Тэра сжала руки старой шаманки и открыла глаза. Реальность смертного мира обрушилась на нее с такой силой, что на миг в уме у принцессы не осталось ни одного дыхания мысли.

– Я смогу, – заявила она. И, немного помолчав, добавила: – И у меня есть план. Любимый, в конце концов ты все-таки сдержишь свое обещание.

И она принялась объяснять, а Таквал и Адьулек внимательно ее слушали.

Лицо Таквала светилось ярко, как пламя лампы из рыбьего жира. Он улыбнулся жене, а та улыбнулась ему в ответ. Слова были излишни.

Адьулек поклонилась Тэре.

– Ты всегда была благородной принцессой Дара, – промолвила она. – А теперь я вижу в тебе достойного пэкьу народа агонов.

Адьулек объяснила, что для снятия духовного портрета Таквала им потребуются помощники. Хотя близость ее к Пра-Матери ничуть не ослабела, Адьулек не была уже, подобно Сатаари, молодой женщиной с твердыми руками и острыми глазами. Пусть Тэра боялась и почитала богов, она говорила по-агонски с акцентом, без той чистоты, которую требуют боги, надзирающие за такой священной церемонией.

Ни у кого из воинов-агонов не имелось соответствующих навыков. Они не были шаманами, постигшими искусство духовного арукуро токуа.

– По части механики нам не найти никого опытнее Сами Фитадапу, – сказала Тэра. – А Торьо говорит на степных языках с совершенством, не знающим равных.

Хотя не в обычае племени агонов было допускать чужаков к этим самым священным из таинств, Адьулек пришлось согласиться.

– Боги делают уступки, понимая, насколько люди хрупки. Бывали случаи, когда тем, кто разбит параличом или по какой-то причине не может говорить, помогали доверенные соратники, не являющиеся ни воинами, ни шаманами.

Когда Тэра, Торьо и Сами уселись рядом с Таквалом в ледяной пещере, Адьулек разложила свои принадлежности и научила Сами, что нужно делать.

Сначала та разрезала на узкие полосы полотно из оболочки желудка гаринафина, легкой и тонкой, как бумага. Полосы эти сшили концами друг к другу, и получилась длинная лента.

Затем Сами приготовила в горшочке густую черную пасту, смешав пыль от сожженных костей с топленым жиром. Она нанесла ее на одну сторону ленты из оболочки гаринафиньего желудка, и паста затвердела, образовав темно-серое покрытие. После чего ленту смотали в толстый свиток.

Адьулек велела Сами собрать костяную раму, напомнившую Тэре перевернутую тачку с двумя осями, но без колес. Свиток из ленты водрузили на одну ось и подтянули концом к другой, к которой была приделана рукоятка, как у лебедки.

Следом шаманка достала нечто такое, что привело в замешательство Тэру и Торьо, однако Сами узнала предмет с первого взгляда:

– Да это же ухо гаринафина!

Орган сей был толще, чем туловище Таквала. Помимо хрящевой раковины там сохранились ушной канал и прочие части, находившиеся с внутренней стороны.

Сами, обладавшая некоторым опытом в изготовлении чучел и имевшая представление об устройстве органов слуха, удивилась искусству, с которым этот образец был вырезан и сохранен. Ухо гаринафина было по-прежнему эластичным и гибким, словно живое. На мясистых поверхностях имелась тонкая пленка, похожая на жировую, и даже сама барабанная перепонка оставалась полупрозрачной. Череда косточек за барабанной перепонкой слабо подрагивала в ледяном воздухе пещеры.

– Как вам удалось это сделать? – не удержалась от вопроса ученая. – Каким составом вы обрабатывали…

Адьулек лишь покачала головой и сделала ей знак замолчать. Сейчас не время проявлять любопытство.

К последней косточке в хрупкой цепи за барабанной перепонкой Адьулек прикрепила тонкую, но прочую костяную иглу, сделанную из кончика крыла гаринафина. При помощи Сами шаманка пристроила гаринафинье ухо так, что ушная раковина висела напротив лица Таквала, словно бы он что-то нашептывал в нее. Остальную часть слухового аппарата прикрепили к костяной раме так, что тонкий костяной стилус на дальнем конце коснулся поверхности свернутой пленки.

Вознося песнопения и умоляя Пра-Матерь о помощи, Адьулек растолкла несколько сушеных ягод тольусы в порошок и смешала его с другими растительными ингредиентами, изготовив пахучий настой. Тэра наблюдала за шаманкой, и мысли ее метались в смятении. В Дара тольуса была известна под названием дзоми – это слово очень много значило для нее. Быть может, в этот судьбоносный миг одна ее любовь придет на выручку другой? Богам нравится подстраивать подобные совпадения.

Она помогла Таквалу сесть и глотнуть отвара.

– Для чего нужно это снадобье? – прошептала Торьо.

– Подчас тем, кто готовится оседлать облачного гаринафина, требуется последний всплеск силы, – спокойно пояснила Адьулек.

Сами и Торьо отвернулись, утирая слезы. Но Тэра твердо смотрела мужу в глаза. Каждая проведенная вместе секунда была драгоценна для них обоих.

Тэра помогла Таквалу снова улечься под гаринафинье ухо.

– Я готов, – сказал он, и голос его звучал громко и твердо, как давно уже не было.

Адьулек кивнула Сами, и та начала крутить рукоятку, прикрепленную к пустой оси. Старая шаманка стала тихонько напевать, отбивая такт хлопками в ладоши. Сами следила за тем, чтобы ось крутилась в задаваемом ею ритме.

Пока Тэра держала мужа за руки, пэкьу агонов говорил в ухо гаринафина.

Перед глазами у Тэры все плыло. Ей хотелось, чтобы этот миг длился вечно. Вереница воспоминаний о вместе пережитом тянулась перед ее мысленным взором: их сближение на борту «Прогоняющей скорбь»; смех и слезы, беды и радости, которые супруги делили друг с другом в долине Кири, когда произвели на свет сыновей и наблюдали за тем, как они растут; нападение Кудьу и долгое бегство; смертельная схватка на льду…

Тэру охватили переживания настолько сильные, что до ее слуха долетали лишь обрывки отдельных фраз: «…возрождение народа агонов… всех тех, кто называет себя детьми Афир… принцесса Тэра из Дара, отныне известная как пэкьу агонов… мое последнее желание…»

Под ритмичное пение Адьулек Сами продолжала крутить ручку. Она наблюдала за тем, как свиток из оболочки гаринафиньего желудка перематывается с одного валика на другой. Когда лента протягивалась мимо костяного стилуса, игла вибрировала и оставляла светлый след, хорошо заметный на черном фоне.

Восхищение наполнило сердце Сами. Получается, агоны приберегли самые удивительные творения арукуро токуа для священных таинств. Ученая видела, как, когда Таквал говорил в ухо гаринафина, голос его вызывал вибрацию барабанной перепонки. От нее вибрация передавалась по цепочке скрепленных костей, усиливающих дрожание мембраны и заставляющих костяную иглу на конце перемещаться вниз и вверх. Взлеты и падения голоса Таквала попадали через стилус на свиток, оставляя там волнистый след.

«Арукуро токуа делают его голос зримым, – осознала Сами. – Живые кости перевспоминают дыхание мысли».

И ей невольно вспомнилась песня, которую пели у нее на родине в Дара:

Гусь летит через пруд, Крик за ним на ветру остается. Идет человек через мир, За собой оставляя лишь имя.

«И вот сейчас, при помощи кости и кожи, Таквал рисует портрет своей речи, самое истинное отражение своего духа».

Она крутила ручку и смотрела, как духовный портрет обретает форму на фоне мрачного будущего.

Таквал закончил говорить.

Адьулек прекратила петь. Сами перестала крутить ручку.

Духовный портрет был готов.

Свет, озарявший лицо Таквала, померк. Тольуса придала ему последний всплеск сил, но теперь начался неизбежный отлив. Он угасал прямо у них на глазах.

– Пора, – прохрипел Таквал. – Пора.

Тэра не могла отпустить его руку. Тело бедной женщины сотрясали рыдания.

– Душа моя, ты должна сделать это прямо сейчас. Прими мое дыхание в свои легкие, влей мою кровь в свои жилы, позволь моей угасающей жизни пополнить твои силы.

Адьулек заговорила торжественным тоном, подобающим церемонии прощания:

– Таквал Арагоз, сын Соулийян Арагоз, дочери Нобо Арагоза, ты преданно служил агонскому народу в качестве пэкьу. А теперь для тебя настало время оседлать облачного гаринафина.

Таквал кивнул:

– Я принимаю решение Пра-Матери.

– Кого нарекаешь ты следующим пэкьу, который будет говорить и сражаться, как делал это ты?

– Мою жену Тэру.

Адьулек обратилась к Тэре:

– Кто идет следом за Таквалом Арагозом, почитая богов агонов и боясь их, наполнив сердце свое любовью к нашему народу и гордостью за нашу землю? Кто идет следом за ним, дабы заявить права на власть следующего пэкьу?

Голосом, настолько сдавленным от плача, что слова звучали почти неразборчиво, Тэра ответила, как ее и учили:

– Это я, Тэра Гару, дочь Куни Гару, сына Фэсо Гару. Я пришла к народу агонов как принцесса Дара, но теперь я желаю служить ему как пэкьу.

Торьо, исполняя свою роль в церемонии, повторила слова Тэры на чистом агонском, чтобы у богов не осталось никаких сомнений.

– Без дыхания нет духа. Без крови нет силы. Без смерти нет жизни, – изрекла Адьулек. – Род твой не восходит к Афир, ты не шаманка и не воин, а потому, дабы стать пэкьу, ты обязана восполнить эти изъяны.

Согласно обычаю степняков, существовал лишь единственный способ сделать это, а потому у Тэры был только один путь заслужить доверие народа, который ей предстояло вести за собой.

Старая шаманка вложила в руку принцессы костяной кинжал. Не в силах ничего с собой поделать, Тэра затряслась, как осенний листок.

– Требовать жертв друг от друга, – произнес Таквал едва слышным шепотом. – Принимать жертвы друг друга. Дыхание мое, веди мой народ, который и твой народ тоже, к победе.

– Тэра! – воззвала Адьулек. – Желаешь ли ты стать пэкьу?

Все еще дрожа, Тэра провела кинжалом по левой ладони, пустив кровь. Боль от раны словно бы заставила ее очнуться, и дрожь в теле унялась.

Все затаив дыхание наблюдали за ней.

С диким, нечеловеческим криком Тэра занесла кинжал и глубоко вонзила его в грудь Таквала, точно в середину нарисованного на его обнаженной груди кружка, отмечающего то место, где находится сердце.

Даже зная наперед, что должно произойти, Торьо при виде этого едва не лишилась чувств. Сами подхватила ее и поддержала.

Тело Таквала изогнулось, как натянутый лук, но он не издал ни звука. Кровь брызнула из раны. Удерживая рукоять кинжала правой рукой, Тэра бережно положила левую на грудь мужу, позволяя потоку горячей крови омывать ей ладонь, смешивать его кровь с ее собственной.

Пэкьу должен понимать, что значит истекать кровью, а также что такое убивать.

Супруги посмотрели друг на друга, и во взглядах их было столько тоски и отчаяния, надежды и боли, что все остальные отвели глаза, не в силах это видеть.

Тэра медленно наклонилась и припала губами к губам мужа в крепком поцелуе, принимая в свои легкие последнее дыхание Таквала, сердце которого навеки перестало биться.

Веки его дрогнули и сомкнулись, тело расслабилось. Глядя на супруга с бесконечной нежностью, Тэра отодвинулась от него и проговорила:

– Я, Тэра Гару Арагоз, жена Таквала Арагоза, сына Соулийян Арагоз, заявляю о своем родстве с Афир по крови и дыханию. Я забрала жизнь и укрепила свою силу ее силой. Отныне я служу народу агонов как пэкьу.

С огромным усилием Торьо повторила слова Тэры на безупречном агонском.

Адьулек встала и вышла из ледяной пещеры.

Тэра упала и обхватила руками остывающее тело мужа, безутешно рыдая. Торьо и Сами молча ждали, понимая, что сейчас не время произносить слова утешения.

А Адьулек между тем делала снаружи своего рода объявление. Голос ее был слишком слаб, чтобы отсюда расслышать слова.

Но затем стены пещеры содрогнулись, когда все мятежники – агоны, дара и ледовые племена крайнего севера – крикнули в один голос:

– Пэкьу Таквал Арагоз умер! Да здравствует пэкьу Тэра Гару Арагоз!

К тому времени, как весна растопила снега в Укьу-Гондэ, повстанцы на Пастбище Нальуфин закончили свои последние приготовления.

За время трудной и унылой зимы умерло несколько человек. Трупы их, наряду с телом Таквала, сохранили во льду. Теперь пришла пора поместить их в гробы, сделанные по образцу дара с поправкой на подручные материалы. Хотя агонам претил сей чужеземный обычай, но они приняли доводы пэкьу Тэры о том, что трупы товарищей помогут погубить врагов, а сражаться даже после смерти – заветная мечта любого воина.

Два гроба, более крупные, чем остальные, были украшены посмертными масками Таквала и Тэры.

На самом деле в гробу с маской Тэры никакого тела не было. Вместо него внутри находился непроницаемый для воды бочонок из шкуры морской коровы, усиленный костяными обручами и под завязку набитый остатками пороха для фейерверков, в который добавили щебенки с острыми краями, камней для пращи и даже ржавых железных обрезков. Замысел состоял в том, чтобы вызвать смертоносный град из осколков, когда бомба взорвется.

В качестве запала Тэра прибегла к конструкции, основанной на «огненной трубке» адюан, которую они с Дзоми исследовали в Дара, когда пытались разгадать секрет пламенного дыхания гаринафинов. Приспособление сие прижилось среди агонов в долине Кири, и принцесса рассчитывала, что сделать его не составит труда.

Но где найти зуб детеныша гаринафина на Пятнистом Теленке?

Проблема эта мучила Тэру и ее советников до тех пор, пока на выручку им не пришел Годзофин, опытный в изготовлении арукуро токуа. Ему удалось соорудить поршень из бедренной кости и ребра ездовой собаки – получилась конструкция из полой трубки и прямого стержня. Приведенная в действие, она вырабатывала благодаря сжатому воздуху достаточно тепла, чтобы разжечь огонь. Помещенный в бедренную кость порох служил затравкой. Затем полую кость и ребро установили, соответственно, в верхней и нижней половинках гроба, тщательно проследив, чтобы одна точно вошла в другую. Отделив цилиндр и поршень друг от друга прокладкой из сушеного мяса ледяной акулы, Годзофин обернул обе половинки веревками из сухожилий, скрутив их так, чтобы они натянулись. Как только пробка из акульего мяса, плотного и жесткого, будет удалена, сухожилия втянут ребро в бедренную кость, вызвав искру и детонацию заряда. Наблюдая за тем, как Годзофин демонстрирует работу запала из арукуро токуа, Тэра мысленно возвращалась в тот далекий день в долине Кири, когда впервые увидела в действии «живые кости». Сконструированное Кунило-тикой и Джианом-тикой костяное создание наполнило ее тогда восхищением и любовью к новой родине… Слезы брызнули из глаз Тэры, и ей пришлось немало постараться, объясняя Годзофину, что он ни в чем не провинился.

В другой большой гроб положили тело Таквала.

Все приманки, включая четыре гроба поменьше, утяжелили камнями, чтобы вес ящика с бомбой не вызывал подозрений. Зная осторожность и подозрительность Кудьу, Тэра предположила, что сначала вскроют гробы поменьше. Вероятно, Кудьу поручит это тому, кем в случае чего не жалко и пожертвовать. Вот почему туда важно было поместить настоящие трупы: нельзя, чтобы Кудьу почуял опасность. Зная также про тщеславие Кудьу и его склонность прославить свое имя в легендах, Тэра сделала ставку на то, что пэкьу льуку захочет лично вскрыть большие гробы и тем самым навлечет на себя погибель.

Не будучи уверена, что Кудьу оставит ее гроб напоследок, Тэра понимала, как важно, чтобы в другой ящик-приманку было помещено тело Таквала, – это, так сказать, будет последний слой обмана. Но, составляя свой план, Тэра принимала в расчет не только чисто практические соображения. Помимо прочего, ей виделся в этом жест справедливого воздаяния. Будет правильно, если Таквал станет свидетелем неизбежной расплаты Кудьу.

«Ты обещал, что вовремя доберешься в Татен, – подумала она с болью в сердце. – Ты всегда держал свое слово».

Отряд воинов из ледового племени доставил гробы на нартах на край Пастбища Нальуфин, откуда каждую весну откалывались айсберги. Обследовав трещины и разломы, они подобрали ледяную гору, готовую вот-вот обрушиться в море. А затем при помощи раскаленных камней выплавили во льду глубокие шахты, куда предстояло поместить ящики.

Но самая трудная работа была еще впереди. Как только айсберг откололся и поплыл, следовало придать ему нужное направление, – это казалось непосильной задачей для кучки воинов. Но к тому времени история про отпор, данный Китосом льуку в минувшую зиму, разрослась до масштабов легенды, и на его призыв о помощи из дюжин ледовых племен прибыли сотни сделанных из кости и шкур пирог. Не имея полного представления о плане Тэры, северяне тем не менее, отодвинув в сторону насущные нужды весеннего сезона охоты, положились на Китоса. Подобно тому как ледяные блохи облепляют медведя-звездорыла, страшащегося их слабых, но весьма болезненных укусов, флотилия маленьких лодочек обступила айсберг, медленно, но верно подтягивая его к океанскому течению, ведущему на юг, в море Пэа.

Тем временем Китос и Торьо во главе небольшого отряда воинов направились в Татен, а Тэра повела остальные силы мятежников к месту, расположенному к северо-востоку от столицы. Тэра разработала хитроумный план, в осуществлении которого каждой группе предстояло сыграть свою особую роль.

Глава 16
«Услышь мой голос…»

Татен, пятый месяц десятого года после отбытия принцессы Тэры в Укьу-Гондэ (накануне отправления новой флотилии льуку к берегам Дара)

К тому времени, когда Тово Тасарику смог успокоить испуганного скакуна и обозреть сцену внизу, все вокруг уже погрузилось в хаос.

Взрыв мгновенно убил Кудьу, а также многих шаманов и танов-гаринафинов, располагавшихся вблизи от помоста. Шрапнель из смертоносного погребального ящика разлетелась далеко, вплоть до шеренг танов меньшего ранга, и многие из них лишились глаз, были покалечены или ранены. Пострадавшие катались по земле, воя от боли.

Пока командиры льуку метались в растерянности, оставшиеся без руководства наро и кулеки в ужасе бросились врассыпную, на случай если вот-вот взорвется другая бомба.

Тово понимал, что обязан немедленно навести порядок. Дремавший все эти месяцы в его душе страх, что мятеж Таквала на самом деле не угас на ледяных просторах Пастбища Нальуфин, сейчас вновь пробудился к жизни. Что, если это только первый удар, начало тщательно спланированной атаки на Татен?

Но наряду со страхом в душе его нарастала и волнующая дрожь – предчувствие возможности, о которой он прежде не отваживался даже грезить.

Тово отдал скакуну приказ снижаться.

Пэкьу Кудьу Роатан умер. Кто теперь станет пэкьу вместо него?

В последовавшем за взрывом всеобщем замешательстве никто не обратил внимания на то, как Торьо, переодетая таном-волком, поспешно покидает место собрания.

По всему Татену наро и кулеки, привлеченные громким шумом, выскочили из шатров и устремились к месту бойни. Торьо было так же трудно пробираться через все густеющую толпу, как рыбе подниматься против течения.

По правде говоря, девушке очень хотелось присоединиться к потоку. Даже зная о жестокости танов льуку, она инстинктивно желала пойти на место катастрофы и помочь, позаботиться о раненых.

Но нельзя: перед ней стоит сейчас совсем другая задача, которую следует выполнить. Торьо громко свистнула.

Из отведенного ей шатра выскочили здоровенные, как жутковолки, собаки. С лаем, рычанием и воем они пробились через толпу и подбежали к Торьо. Она уселась на спину одному из псов, и стая, раздвигая в стороны воинов-льуку, проложила себе дорогу к выезду из Татена.

Из крайней палатки появилась группа пленников-дара. Когда началась всеобщая суматоха, караулившая их стража сбежала. Эти истощенные, покрытые рубцами от побоев, шарахающиеся от каждого шороха люди совсем растерялись от воцарившегося повсюду хаоса и способны были только испуганно таращиться на происходящее вокруг.

– Уходите скорее! Пойдемте с нами! – крикнула им Торьо и свистнула.

Собаки остановились и сгрудились вокруг девушки.

Пленники не понимали, с какой стати тан льуку со стаей гигантских псов вдруг подстрекает их бежать вместе с ней. Слишком много неожиданных событий сразу обрушилось на них. Но молодая женщина говорила на их родном языке дара – разве это не означало, что ей можно верить?

Торьо хотелось бы найти и спасти всех пленников из долины Кири, содержащихся в Татене, но у нее просто не было на это времени. Повинуясь свисту, псы понесли ее и освобожденных пленников к гаринафиньим загонам.

Столпившиеся у ворот кораля конюхи бросились врассыпную, когда в загон ворвалась целая стая лающих гигантских псов.

Старший конюх, сбитый с ног буйной сворой, поднялся. И непонимающе захлопал глазами, глядя на дрожащих пленников-дара, едущих верхом на собаках. Потом он заметил среди них тана-волка – ту самую молодую женщину, которая недавно приходила к нему.

– Что стряслось, вотан? Мы слышали громовой удар, но…

Однако Торьо не слушала его. Она вертела головой, пока не высмотрела Га-ала, который дремал в углу загона, отведенного для вьючных гаринафинов.

– Йе-хо! – выкрикнула она.

Га-ал тут же открыл глаза, вытянул шею и напряженно уставился куда-то вдаль.

Находившийся на другом конце кораля, среди боевых скакунов, Алкир тоже вытянул шею и воззрился вдаль, словно бы отвечая на чей-то безмолвный зов.

– Зачем ты привела сюда этих рабов? – потребовал объяснений старший конюх. – Да что вообще происходит?

Не обращая на него внимания, Торьо попросила пленников-дара спешиться и собраться в кучку, а потом выстроила вокруг них защитное кольцо из собак. Изнуренные после долгих месяцев лишений, пленники не могли помочь в грядущем столкновении. Ей необходимо было позаботиться об их безопасности.

Ни Га-ал, ни Алкир не производили никакого шума. Однако гаринафины во всех загонах зафыркали и замычали, как будто предчувствовали неминуемую опасность.

– Успокой своих зверей! – повелительно бросила Торьо старшему конюху. – И перестань задавать глупые вопросы!

Бедняга никак не мог взять в толк, почему вдруг воцарилась такая неразбериха. Конюхи-агоны попятились прочь от возбужденных гаринафинов, опасаясь быть затоптанными. Старший конюх приказал надсмотрщикам-льуку утихомирить разволновавшихся животных, но им это не удалось.

Незамеченные в общей суете, Радия и Тооф отделились от прочих конюхов и стали пробираться к Алкиру и Га-алу.

– Йе-хо! – снова выкрикнула Торьо.

Оба крылатых зверя вытянули шеи и явно сосредоточились, хотя не издали при этом ни звука. Двери подземных темниц, где содержались юные гаринафины, распахнулись, и детеныши повалили наверх, моргая от яркого света, визжа и скуля. На шее у некоторых до сих пор болтались остатки пут из сухожилий, накануне перерезанных Тоофом и Радией.

Взрослые гаринафины, не ожидавшие увидеть своих чад свободными, заголосили, радостно и тревожно одновременно. Вскоре животные уже метались по загону во всех направлениях: детеныши бежали к родителям, братья к братьям, и никто не обращал внимания на команды конюхов и надсмотрщиков-льуку, которые возмущенно щелкали плетями.

Торьо, сидевшая на своей собаке, радостно захлопала в ладоши. До старшего конюха наконец-то дошло, что все происходящее каким-то образом связано с таном-волком.

– Ведьма! – заорал он, указывая на девушку. – Она лазутчица!

Гигантские псы зарычали и расширили круг, обхватывающий пленников, чтобы включить в него и Торьо тоже. Тем временем подоспели Китос и воины из ледового племени и присоединились к своим. Хотя у северян не было иного оружия, кроме лопат для уборки навоза и шестов, они угрожающе размахивали ими, предлагая льуку подойти поближе.

Поначалу надсмотрщиков не сильно обеспокоил воцарившийся среди гаринафинов беспорядок. Большая часть зверей облизывала и ласкала малышей, не обращая внимания на то, что люди в середине загона явно вступили в конфликт друг с другом. Даже получив обратно своих отпрысков, никто из гаринафинов, очевидно, не помышлял о бегстве или о нападении на льуку. Привычку повиноваться хозяевам, с колыбели привитую посредством страха и заточения, не так-то легко отринуть.

Старший конюх не сомневался, что этих безмозглых скотов, ни на что не годных без наездников, всегда можно будет обуздать и привести к покорности. Он решил, что займется этим позже. Куда важнее сначала разобраться с изменницей в обличье тана-волка.

– Построиться клином! В атаку!

Вооруженные костяными топорами и палицами, укрывшись за щитами из шкур гаринафинов, надсмотрщики построились в плотный боевой треугольник и решительно двинулись на Торьо и воинов ледового племени.

Одна из ездовых собак вырвалась из кольца и побежала к льуку. Воины остановились и приняли оборонительную стойку. Пес с рыком прыгнул вперед, и голова одной из наро скрылась у него в пасти.

Торьо вскрикнула.

Но никто из льуку даже не дрогнул при виде постигшей их товарку ужасной судьбы. Они размеренным шагом двинулись на собаку, вскинув палицы и топоры.

Невероятно, но схваченная собакой женщина-воин устояла на ногах. Вслепую размахивая руками, она ухитрилась ухватить пса за передние лапы и теперь отчаянно боролась с этим громадным, намного превосходящим ее размерами, зверем, не собираясь сдаваться.

Пес попытался сомкнуть челюсти, но обнаружил, что не может этого сделать. Голова наро каким-то образом сопротивлялась их давлению. Тогда собака постаралась выплюнуть наполовину проглоченную противницу, но та застряла в пасти. Пока пес скулил и переминался с лапы на лапу, не в силах использовать клыки и когти, остальные льуку стали сосредоточенно наносить удары топорами и палицами и, двигаясь на врага волнами, после нескольких попыток прикончили его.

Только когда пес сдох, надсмотрщикам удалось разжать ему челюсти и высвободить женщину. Оказывается, раздавить ее голову помешал шлем с рогами, сделанными из одеревеневших побегов жгучего кактуса, который застрял в глотке у собаки.

Воительница снова нахлобучила шлем, не обращая внимания на кровь, хлещущую из ран у нее на руках и на плечах, и невозмутимо, как если бы ничего не случилось, встала обратно в строй. Даже Китос был поражен этим необычайным проявлением дисциплины и воинской доблести.

Льуку были закаленными бойцами, и стая псов-переростков, равно как и толпа размахивающих лопатами ледяных блох, совершенно их не пугали. Прежде они уже подавляли восстания рабов, а потому не сомневались, что запросто сделают это вновь.

Сорвав с головы шлем-череп и открыв лицо, Торьо, как могла, приподнялась на собаке и обратилась к конюхам-агонам, жавшимся за спинами у наступающих льуку:

– Именем Тэры Гару Арагоз, жены Таквала Арагоза, сына Соулийян Арагоз, ныне служащей народу агонов как пэкьу, повелеваю всем детям Афир восстать и вернуть себе свободу!

Рабы из числа агонов ошарашенно уставились на нее. Тан-волк льуку заговорила вдруг на диалекте клана Арагозов, том наречии, которое у конюхов постарше вызывало воспоминания о славных временах пэкьу Нобо Арагоза. На наречии, которого они не слышали вот уже много лет. Да что происходит?

– Вставайте! Вставайте! – взывала Торьо. – Хватайте надсмотрщиков-льуку! Это ваш шанс!

Льуку достигли оборонительной линии вокруг Торьо. Китос и его воины яростно сопротивлялись натиску. Но льуку были слишком сильны. Погибла еще одна ездовая собака, пали два воина-северянина.

Конюхи-агоны нерешительно переглядывались, не зная, как быть. Слова Торьо пробудили в них годами подавляемые стремления, вновь разожгли боевой дух, который, как им казалось, давно уже обратился в пепел. Но то, чего эта молодая женщина сейчас от них требовала, было просто немыслимо. Подобно гаринафинам, они слишком долго жили в страхе и видели слишком много неудач, чтобы рассчитывать на успех восстания.

– Убейте ее! – заорал стоявший во главе клина старший конюх, размахивая дубиной. – Убейте их всех!

– Помогите нам! – Голос Торьо разрывал сердце. – Пожалуйста, помогите нам!

Но агоны все еще не решались. Льуку было слишком много, а голос, призывающий подняться против них, лишь один-единственный.

Внезапно громогласный рев расколол небо. Алкир с Радией на спине несся через островки воссоединившихся гаринафиньих семей, направляясь прямиком к надсмотрщикам-льуку.

У старшего конюха округлились глаза. Он выругал себя за то, что не настоял на своем. Давно уже надо было отправить этого упрямого непослушного самца на бойню: ясно же, что строптивого зверя все равно не перевоспитать и не сделать покорным.

– Ах ты, мерзавец! – взревел он. – Вот же тварь!

Алкир мчался вперед, сложив на спине крылья.

– Разойдись! – скомандовал старший конюх. – Немедленно подготовить седла! Нам нужны всадники на гаринафинах!

Воины-льуку нарушили строй и бросились врассыпную, но старший конюх остался там, где стоял. Некогда он был великим наездником гаринафинов, состоял в свите несравненной Танванаки и теперь не собирался пасовать перед каким-то агонским скакуном, которого оседлала жалкая рабыня.

Он угрожающе поднял палицу и уперся взглядом в лишенные зрачков глаза зверя:

– Вот уж я позабавлюсь, когда буду живьем сдирать с тебя шкуру. И постараюсь, чтобы это продлилось как можно дольше…

Алкир распахнул челюсти, захлопнул их и снова открыл. Из пасти у него вырвался длинный язык пламени и поглотил старшего конюха.

И тут буквально все – конюхи-агоны, надсмотрщики-льуку, сбившиеся в кучу пленники-дара, Торьо, Китос и его воины, семьи гаринафинов, ездовые собаки – замерли, глядя во все глаза на катящийся по земле огненный шар.

Никто не мог припомнить, когда подобное случалось в последний раз. Боевые гаринафины льуку, воспитанные в Татене, никогда не нападали на конюхов.

И в один миг порвались невидимые цепи, сковывавшие рабов-агонов и запертых в загоны гаринафинов.

С гортанным ревом агоны похватали кто совковые лопаты, кто метлы с длинными ручками, кто связки колючего кустарника – кому что подвернулось под руку – и бросились на надсмотрщиков. Льуку пытались защищаться, но оказались сметены многочисленной толпой недавних жалких рабов, обнаруживших вдруг в себе воинский дух. Даже вооруженные топорами и палицами, надсмотрщики вынуждены были пятиться к небольшим отдельным загонам, где содержались элитные скакуны, принадлежавшие старшим танам.

– Почему? – пробормотала Торьо. Люди вокруг убивали друг друга и умирали, а ведь она тоже была отчасти повинна в этом. Девушка и вообразить не могла, что все будет так ужасно, так болезненно. – Почему любую революцию должна знаменовать смерть? Почему за свободу приходится платить жизнью? Почему, ради сохранения красоты мира, необходимо убивать? – Торьо не могла этого понять.

– Вперед, за работу! – крикнул Китос мятежникам. – Нам нужно освободить гаринафинов прежде, чем к льуку подойдет подкрепление!

Забив крыльями, Га-ал и Алкир поднялись в воздух, неся на спинах Тоофа и Радию. Оба гаринафина кружили в небе с трубным ревом и мычанием. При обычных обстоятельствах эти двое вряд ли могли бы стать друзьями: старый против молодого, вьючный зверь против боевого, рядовой летун в составе армии льуку против личного скакуна пэкьу агонов, привязанного к своему наезднику. И тем не менее в результате множества пережитых ими сообща приключений между Га-алом и Алкиром установились взаимопонимание и симпатия, какие редко можно встретить даже между кровными родственниками, членами одной семьи.

Следуя обычаю гаринафиньего племени, сейчас эти двое пели: о славных годах, когда они летали из одного края Укьу-Гондэ в другой; о причудливых картинах, виденных ими в горах Края Света; о неприступных долинах, где обитали некогда предки гаринафинов и где, быть может, до сих пор водятся их дикие потомки; о морях травы, слишком далеких, чтобы племена кочевников пасли там стада; о солончаках, куда не осмеливаются соваться люди; о грезах, дремлющих глубоко в сердце каждого порабощенного скакуна, о мечтах, в которых они дерзают представить жизнь без Человека.

И гаринафины внизу ответили им.

Родители помогали не умеющим еще летать детенышам забираться к себе на спину. А прочие старшие родичи мычанием подбадривали испуганную малышню, призывая покрепче держаться за отцов и матерей. Одна за другой гаринафиньи семьи взмывали в воздух и направлялись в отдаленные уголки степи. Жизнь в дикой природе не обещала быть легкой. Там придется иметь дело с засадами саблезубых тигров и следить, чтобы жутковолки не напали на стадо ночью, когда все спят. Им предстоит выживать долгими суровыми зимами, когда еды мало и вокруг бушуют метели. Зато дети их никогда больше не будут расти в заточении, темноте и страхе, а родители не станут жить с чувством вины в сердце, вконец отупев от побоев мучителей.

Теперь они станут свободными.

Уцелевшие льуку организовали сопротивление восставшим агонам и с боем отступали к малым загонам, предназначавшимся для элитных гаринафинов. Если им удастся оседлать этих породистых боевых скакунов, они в считаные минуты испепелят бунтовщиков и успеют вернуть многих из решивших сбежать гаринафинов.

Но льуку не учли губительных последствий политики своего пэкьу, превратившегося теперь в несколько кровавых пятен и дымящуюся воронку перед входом в Большой шатер.

Сомневаясь в преданности танов, возвысившихся за время долгого и славного правления его покойного отца, Кудьу Роатан старался уравновесить их влияние, всячески продвигая в первые ряды своих друзей и сторонников. Но поскольку выбирал он их преимущественно за готовность беспрекословно исполнять его волю, а вовсе не за отличия на полях сражений, большая часть новых танов-гаринафинов и танов-тигров оказалась отнюдь не из числа закаленных в боях ветеранов. (Этим, собственно, и объясняется, почему битва в долине Кири продлилась так долго. За исключением Тово Тасарику, Кудьу мог по пальцам пересчитать командиров, которые были не просто надежными людьми, но также умели хорошо сражаться.)

Вот почему многие из особо приближенных танов Кудьу поднимались в воздух лишь изредка, предпочитая круглый год жить в роскоши на земле, в Татене, переложив заботу о делах своих племен на старших в роде. Даже регулярно летавшие таны делали это, скорее, ради забавы или чтобы попугать агонские племена, а к боевой подготовке относились с прохладцей.

В старину бытовала пословица, что наездник и скакун, долго прожившие вместе, становятся похожими друг на друга. Ее в точности можно было применить к элитным гаринафинам, что содержались в особом отделении кораля в Татене. Избалованные, редко летавшие и почти никогда не участвовавшие в бою, эти отпрыски самых умных и свирепых производителей, настоящие таны гаринафиньего племени, неизбежно превратились в таких же праздных и вялых существ, как и их так называемые наездники. Даже те из них, кто постоянно поднимался в воздух, заразились от благородных всадников высокомерием и неплохо разбирались в человеческой иерархии. И неудивительно: ведь в конечном счете при Кудьу Роатане расположение пэкьу значило в Татене несравненно больше, чем отличия в военном деле, и определяло общественный статус. Поэтому гаринафин, принадлежавший тану-гаринафину, крайне неохотно позволял взобраться на себя тану-тигру, даже с разрешения господина. А уж от какого-нибудь воняющего кровью и потом тана-волка такой зверь и вовсе с отвращением шарахался. Высокопоставленные таны находили подобное поведение скакунов забавным и даже поощряли его, считая свидетельством благородного происхождения животного.

А сейчас пришло время пожинать плоды. Благородные боевые скакуны выбрали именно этот критический момент, когда отчаявшимся надсмотрщикам как никогда требовалась их поддержка, чтобы заявить о своих сословных предрассудках. Разумеется, гаринафины прекрасно знали людей, толпившихся сейчас у их ног, но знали они также и то, что это – всего лишь наро, стоящие на общественной лестнице лишь немногим выше рабов, которые под угрозой их плетей возили тележки с кормом и носили воду. Да от них даже воняло навозом простых гаринафинов, как от самих конюхов!

В результате элитные звери недовольно фыркали и, вытягивая длинные изящные шеи, поднимали головы как можно выше, презрительно морща носы. Не хватало еще позволить оседлать себя каким-то безродным, дурно пахнущим наро!

Мятежные конюхи-агоны, никак не ожидавшие подмоги с этой стороны, смеялись и ликовали. А затем, разжившись в казармах для надсмотрщиков оружием получше, они снова предприняли атаку.

Предчувствуя неминуемую гибель, льуку бросились к хвостам благородных гаринафинов. Взбираться на крылатого зверя сзади весьма опасно и неудобно, это удел отчаянных сорвиголов или же полных профанов, но сейчас льуку было уже все равно. Им так или иначе нужно было оседлать строптивых животных.

Гаринафины недовольно били хвостами, как длинношерстные буйволы, отгоняющие назойливых мух слисли. Некоторые надсмотрщики вопили, подброшенные в воздух, другие стонали, сбитые с ног и придавленные тяжким весом зверей. Конюхи-агоны подбегали и проламывали им черепа, при этом некоторые иронично возносили хвалу гаринафинам.

Благородные скакуны, испытывая отвращение к устроенной в их некогда образцовом загоне кровавой мешанине, возмущенно мычали, призывая конюхов немедленно прибраться. А уж когда те, вместо того чтобы исполнить свои обязанности, попросту побросали трупы и вернулись в большой загон, элитные гаринафины пришли в неподдельное удивление. Они продолжали мычать и стонать в надежде, что нечестивцы одумаются и все вернется на круги своя.

Мятежникам не было дела до этих бесполезных аристократов. У них имелась более неотложная забота – сбежать отсюда.

Торьо, которой при виде кровавой бойни стало дурно, чуть не скатилась со спины ездовой собаки. Китос подхватил ее.

– Ты хорошо справилась, – ласково сказал он девушке.

По какой-то неведомой причине вождь ледового племени не расценивал испытываемое Торьо неприятие войны и убийства как трусость или нечто, заслуживающее презрения. Скорее уж, он угадывал в Торьо – хотя та не боялась богов и не верила им – некую связь с потусторонним миром, как если бы она была шаманкой культа Торьояны Миролюбивого, бога танто-льу-наро.

Кораль, по крайней мере тот его отсек, где содержались рядовые боевые гаринафины, теперь почти полностью опустел, поскольку большая часть животных сбежала. Осталось лишь несколько одиноких особей, которые сонными взглядами наблюдали за мельтешением людей.

Га-ал и Алкир приземлились, тяжело отдуваясь.

– Льуку идут сюда! – сообщил Тооф.

– Пора убираться, – решил Китос, прижимая к себе Торьо.

– А как же города-корабли? – возразила Радия. – Мы ведь еще не добрались до них.

– Пэкьу Тэра сказала… – Окружающий мир плыл перед глазами у Торьо. Она пыталась стряхнуть обуревавшие ее ужас и отвращение: еще больше смертей, больше убийств – и так без конца и без края. —…Сказала, что после гибели Кудьу мы должны освободить гаринафинов и немедленно уходить.

– Но у нас намного больше людей, чем мы рассчитывали, – заметил Китос. – Если мы… – Голос его осекся.

Однако все поняли, что вождь имел в виду. К воинам ледового племени и их собакам добавились поддержавшие восстание конюхи-агоны и пленники-дара, которых увела за собой Торьо. Но поскольку Га-ал и Алкир не сумеют увезти вдвоем такое множество народа, от погони им не уйти.

Повторялась история с бегством из долины Кири.

– Мы обязаны выбраться все… – Лишившись чувств, Торьо повисла на руках у Китоса.

– Нам нужно отвлечь их, – медленно проговорила Радия, обращаясь к Тоофу.

Оба понимали, что «отвлечь» в данном случае будет, скорее всего, означать неминуемую гибель.

Тооф посмотрел ей в глаза:

– Ты полетишь на Га-але и отвезешь всех в безопасное место. Поскольку я более умелый наездник, то останусь здесь с Алкиром.

– Нет, – возразила Радия. – Со времени смерти тана Вары…

– Мы оба в ответе за ее смерть! – заявил Тооф.

На миг повисло молчание. Агонянка Вара Роналек, старая тан, которая приняла Радию и Тоофа в свой клан, погибла в ходе схватки на гаринафине, увозившем детей из долины Кири. У Тоофа и Радии не было тогда времени объяснять Варе свой план.

– Но мы не вправе погибать оба, – возразила Радия. – Один из нас должен выбраться отсюда, ибо просто обязан помочь пэкьу Тэре найти детей. Только нам с тобой известно, где мы их оставили…

– Может, никто еще и не умрет, – прервал их Китос.

Тооф и Радия недоуменно посмотрели на него.

Старик указал на рядовых боевых гаринафинов, все еще сидящих в корале. Таких, кто предпочел остаться, а не улететь вместе с семьями, насчитывалось около дюжины. Звери опустили головы на землю, приглашая бывших рабов-агонов забираться им на спины.

– Как я понимаю, они хотят сражаться вместе с нами.

С невероятными усилиями Тово Тасарику и команды патрульных гаринафинов, находившихся в воздухе в момент взрыва, сумели восстановить среди перепуганной орды льуку некое подобие порядка. Кружа и скользя над оставшимися без вождей наро и кулеками, мельтешащими среди шатров, тан выкрикивал наставления и команды, определяя, что каждый должен делать и как подготовить Татен к ожидаемой атаке мятежников.

«Ну и ну, – невольно подумалось ему, – никакой дисциплины: настоящее стадо длинношерстного скота, которым легко управлять».

Теперь, когда Тово подвернулся шанс укрепить свой авторитет, ни в коем случае нельзя упускать его. Если сейчас повести себя правильно, то потом он сможет указывать шаманам и выжившим танам, кто из юных сыновей Кудьу станет новым пэкьу и будет править – под его, Тово, надзором, разумеется, всячески прислушиваясь к его наставлениям…

А быть может, он прибережет сигнальные копья из белого рога гаринафина, этот символ власти пэкьу, для самого себя.

«Не стоит торопить события. Всему свое время».

– Гаринафиний кораль горит, вотан! – закричали наро и кулеки вокруг него, указывая на поднимающийся в отдалении столб дыма.

Чуть ранее, пытаясь навести порядок в толпе перепуганных льуку перед Большим шатром, Тово заметил, как множество гаринафинов поднимается из кораля в воздух. Тогда зрелище сие порадовало его, ибо тан предположил, что это бдительные наездники взлетели разведать, где находятся мятежники. И только теперь Тово сообразил, что этого попросту не могло быть. Почти все всадники собрались у Большого шатра, дабы наблюдать за проводимой Кудьу церемонией, и в корале осталась лишь небольшая команда наро. Кто же мог управлять таким множеством гаринафинов?

Отругав себя за беспечность, тан подозвал свои экипажи и отдал им приказ полететь туда и выяснить, в чем дело. Остальные льуку последовали за разведчиками пешком.

В корале их глазам предстал полный хаос. Главное отделение, где содержались сотни боевых гаринафинов, было покинуто; подземные камеры для молодняка опустели; повсюду валялись трупы надсмотрщиков-льуку; ограда и казармы горели. Из гаринафинов на месте остались только породистые животные высокопоставленных танов (большая часть этих танов погибла при взрыве погребального ящика). Мечась по своему меньших размеров загону, эти элитные скакуны, объятые смятением и ужасом, требовали, чтобы кто-нибудь немедленно пришел и позаботился о них.

Распределяя отряды воинов (одних он отправил тушить пожары, а других – успокаивать породистых гаринафинов), Тово старался сохранять невозмутимое выражение лица, но голова у него шла кругом. Хорошенькое дело: сотни гаринафинов, основа основ военной власти льуку над степью, исчезли!

Едва только вести о постигшем их несчастье распространятся, племена льуку наверняка обвинят в этом его: как-никак именно Тово Тасарику принял на себя непосредственное командование после гибели Кудьу. А племена агонов непременно взбунтуются, понимая, что у Татена нет больше средств покарать их. Степь будет объята войной всех против всех…

– Вотан! Вернулись патрульные, привезли очевидцев!

К нему привели нескольких наро, пасших стада возле Татена. Они затараторили, перебивая друг друга.

Тово нетерпеливо слушал. Все пастухи из разных мест в окрестностях столицы льуку рассказывали одно и то же: семьи гаринафинов, таща на спинах малышей, во всю прыть улетали прочь от хозяев. Всадников на них не было.

Тово с облегчением выдохнул. Получается, боевые гаринафины просто удрали на свободу, а вовсе не были похищены агонами. Утешение слабое, но и за него следует возблагодарить богов. Теперь нужно разработать план, как вернуть беглецов…

– А вот гаринафины, которых видел я, были не такие, – заявил вдруг последний из пастухов.

– Что? – встрепенулся Тово. – А ну-ка, выкладывай!

– Их было примерно шесть, впереди летел старый самец с покалеченной лапой. В сетях у них на спинах было полно агонов, дара и ледяных блох. А еще я видел громадных таких собак, привязанных при помощи сбруи. Все гаринафины летели медленно, подстраиваясь под старого самца…

– Куда они летели? – спросил тан.

– К северу, в направлении Кладбища Костей.

У Тово бешено заколотилось сердце, мысли отчаянно заметались в голове. Убегающие агоны и ледяные блохи… Вот кто в ответе за весь этот бардак. А теперь они наверняка направляются к логову мятежников!

– Созвать все доступные экипажи гаринафинов! Мы должны немедленно начать погоню. С учетом старого самца, замедляющего строй, это будет не так уж и сложно…

– Вотан, вотан! Изменники нападают на корабли! – Это кричал запыхавшийся наро, вбежавший в кораль.

Тово с трудом подавил желание ударить его по лицу. Кому теперь есть дело до городов-кораблей? Это явно диверсия с целью обеспечить отход прочих злодеев, среди которых, возможно, находится кто-то из вождей мятежников. Мечта Кудьу о завоевании далекого Дара рассеялась как дым в тот миг, когда взорвался погребальный ящик. В данный момент самой важной задачей было схватить убегающих бунтовщиков и выяснить, где находится их основной лагерь.

Но в кораль между тем прибывали все новые посланцы, и каждый приносил весть хуже предыдущей.

– Тан Текал уехала из Татена, захватив с собой маленького пэкьу-тааса Йоте!

– Вотан, три шамана сказали кулекам, что боги гневаются на нас и нам следует поразмыслить над ошибками пэкьу Кудьу!

– Тан Рисли и тан Кутакьо ссорятся из-за пэкьу-тааса Рудии, каждый хочет быть ее доверенным опекуном. Пэкьу-тааса слишком мала, чтобы говорить, поэтому таны вот-вот начнут драку!

– Тихо! – взревел Тово.

Он пытался обуздать мысли и спокойно обдумать ситуацию.

«Это в любом случае уже происходит. Я не единственный, кто мечтает захватить власть после гибели Кудьу. Даже если удастся догнать убегающих злодеев, что это мне даст?

Во все усугубляющемся хаосе победителем выйдет тот, кто сумеет заручиться поддержкой большинства танов и воинов. Для обеспечения большой армии мне нужен провиант… На городах-кораблях полно еды и воды, а еще там есть яйца гаринафинов и оружие».

Чем дольше Тово Тасарику размышлял, тем более привлекательной казалась ему эта идея. Даже если нападение на города-корабли является всего лишь отвлекающим маневром, немедленное взятие флота под контроль сулит ему огромные преимущества.

Более того, если своенравные таны льуку откажутся покориться его власти, у него останется еще один выход. Вместо того чтобы разбираться с сумятицей, воцарившейся после смерти Кудьу, он, Тово Тасарику, поведет флот вторжения в Дара.

Он знал, когда должна открыться Стена Бурь, равно как и то, что Танванаки создала на островах мощный плацдарм. Нужно забрать с собой надежных воинов и оставшихся гаринафинов. Тово не отваживался пока думать о том, чтобы бросить вызов Танванаки, любимой дочери пэкьу Тенрьо Роатана. Но пэкьу Вадьу наверняка будет очень благодарна ему за подкрепление и, быть может, поставит его во главе своих танов-гаринафинов…

– Седлать всех имеющихся гаринафинов! – пролаял Тово. – Не позволим умереть мечте пэкьу-вотана Тенрьо и пэкьу Кудьу! Льуку кьо! Укьу кьо!

План их был прост.

Радия, управляя Алкиром, возглавит атаку на города-корабли. Пятеро конюхов-агонов, в прошлом опытные наездники, вызвались лететь вместе с ней. Скакунами их тоже были добровольцы из числа тех гаринафинов, кто предпочел сражаться против льуку, а не сбежать в отдаленные уголки степи.

Тооф на Га-але поведет остальных гаринафинов-добровольцев. На них погрузят мятежников-агонов и освобожденных ими пленников-дара, а также Китоса с остальными северянами и Торьо, которая до сих пор так и не пришла в чувство. Все они полетят на территорию, именуемую Кладбищем Костей, где Тэра решила основать новый лагерь.

– Задержись только на время, достаточное, чтобы устроить хаос, – наставлял Тооф Радию перед отлетом. Он приложил губы к ее уху, чтобы женщина могла ощутить его дыхание на своей щеке: хотя эти двое провели вместе не один год, это был самый интимный жест, на который Тооф отваживался. – Перед тобой не стоит задача дать настоящий бой. У гаринафинов под твоей командой нет экипажей, а потому вам не выстоять против льуку, зато твои скакуны могут уйти от погони, потому что они легче. Не изображай из себя героиню, ясно?

Радия кивнула, покраснев. План Тоофа выглядел вполне разумным. В конечном счете города-корабли практически беззащитны, да и гаринафинов у льуку почти не осталось. Ну что может пойти не так?

Уничтожить плоты-коракли было легко, а вот города-корабли оказались куда более трудной целью. Корпуса из толстых досок не так-то легко загорались, даже если шестеро гаринафинов одновременно обдавали их огненным дыханием. Раз за разом Радии приходилось вести гаринафинов низко над судами, чтобы добиться наибольшего эффекта.

И вот наконец загорелся один корабль, другой, третий…

Города-корабли флота льуку ярко пылали на фоне плавучего айсберга. Дым поднимался в небо столбом.

– Они подходят! – выкрикнул наездник-агон на соседнем гаринафине.

Радия оглянулась и увидела, что к ним со стороны берега приближалась по меньшей мере дюжина гаринафинов.

Подчиненные Тово Тасарику, которые с самого утра были при деле – сперва патрулировали территорию, а затем наводили порядок среди перепуганной взрывом толпы, – уже порядком вымотались, да и гаринафины их тоже находились не в лучшей форме для боя. Чтобы разобраться с напавшими на города-корабли мятежниками Тово требовались свежие силы.

Он посмотрел в сторону благородных скакунов, стенающих в своем особом загоне. Как и прежде, многие из них отказывались принимать отправленных Тово наро, считая это ниже своего достоинства.

«Хватит уже с меня их капризов. Сколько можно с ними цацкаться!»

Тово метнул сигнальное копье в сторону самого крупного и надменного самца, личного скакуна покойного пэкьу Кудьу. После недолгого колебания преданные тану всадники, все еще находившиеся верхом на патрульных гаринафинах, напали на него. Надменное создание успело только разок испуганно вскрикнуть, прежде чем его разорвали на части. Остальные звери из элитного загона ошеломленно наблюдали за происходящим. Они и помыслить не могли, что придет день, когда с ними станут обращаться не лучше, чем с рядовыми животными.

Однако урок пошел им впрок. Стоило наро снова подойти к остальным породистым гаринафинам, как те покорно положили головы на землю.

«Мы слишком мягко обращались с теми, кого покорили, – подумал Тово. – Кудьу разнежился. Будь у власти пэкьу Тенрьо, ничего подобного не случилось бы. Если мне удастся подчинить себе остальных танов, я учту этот печальный опыт. Если ты слишком добр к тем людям, которые по природе своей рабы, они непременно восстанут. Страх и еще раз страх – вот единственный способ обеспечить повиновение».

Но как только всадники попытались устроиться на гаринафинах, возникли новые проблемы. Находящиеся в хранилищах сети и седла оказались по большей части испорчены, – вероятно, это сделали за минувшие два дня ледяные блохи. Просто поразительно, насколько хорошо были спланированы действия бунтовщиков.

В результате у Тово не осталось иного выбора, кроме как отдать приказ о взлете той дюжины гаринафинов, которая и так уже провела в воздухе почти весь день. Правда, подъемный газ у них заканчивался, но они хотя бы были надлежащим образом экипированы для битвы.

Если тан хотел сохранить города-корабли, медлить было нельзя.

К тому времени, когда Тово со своими гаринафинами приблизился с востока к городам-кораблям, большую часть флота спасать было уже поздно. Некоторые суда уже затонули – это произошло после того, как гаринафины обрушились на их ослабленные огнем корпуса, ломая обшивку и внутренние водонепроницаемые переборки.

Однако на трех городах-кораблях малочисленной команде удалось поднять якоря и обрезать буксирные тросы, идущие к плотам-кораклям. Теперь суда медленно отдалялись от обреченного флота в попытке найти убежище с подветренной стороны громадной ледяной горы.

Мятежники подвели своих скакунов поближе к Алкиру, чтобы прямо в воздухе держать совет с Радией.

– Не следует ли нам отступить? – спросил один из наездников.

– Мы уже, наверное, и так сделали все, что могли, – добавил второй.

– Сражаться с ними не получится, – сказал третий. – У меня нет ни пращников, ни копейщиков.

Радия оценила обстановку. После того как шестеро гаринафинов израсходовали значительную часть своего огненного дыхания, подъемного газа у них осталось мало. Если улететь немедленно, они, скорее всего, успеют скрыться из поля зрения, прежде чем усталость заставит животных приземлиться, чтобы спрятаться и восстановить силы. Учитывая, что каждый гаринафин мятежников нес только одного человека, оторваться от преследователей, летящих с полностью укомплектованными экипажами, не составит труда.

Вот только эти последние три судна…

Радия знала, как важно для Тэры, ныне ставшей пэкьу агонов, уничтожить города-корабли. На самом деле именно эта цель лежала в основе союза агонов и дара. Тем не менее Тэра подчеркнула, что сейчас для них намного важнее освободить гаринафинов и уйти. Ясное дело, при таком раскладе гораздо разумнее обзавестись еще полудюжиной гаринафинов, чем уничтожить оставшиеся суда льуку.

И Радия приказала всем поворачивать на юг. Они предпримут отвлекающий маневр, дабы увести льуку в сторону: надо дать Тоофу и его спутникам время уйти и воссоединиться с Тэрой.

Алкир фыркнул, показывая, что понял, и повел остальных гаринафинов курсом на юго-восток.

Пролетая над городом шатров Татеном, Радия поддалась искушению своими глазами увидеть, как сработала устроенная Тэрой ловушка, и дала Алкиру команду снизиться. Наро и кулеки внизу бросились врассыпную, подумав, что вражеский гаринафин намерен атаковать.

– К счастью, они не знают, что мы не можем позволить себе растрачивать на них остатки огненного дыхания, – проворчала Радия.

Перед Большим шатром виднелась неглубокая воронка, вокруг были разбросаны кровавые куски тел, свидетельствуя о мощности взрыва. Радия надеялась увидеть останки Кудьу и лично убедиться, что человек, на чьей совести были все убийства в долине Кири, точно погиб. Но похоже, ей вряд ли удастся отличить красные ошметки, оставшиеся от Кудьу, от принадлежавших другим людям. Да и в любом случае она летела слишком быстро, чтобы разглядеть подробности.

Внезапно Алкир издал горестный крик и резко развернулся, чтобы еще раз пролететь над Большим шатром.

– Ты что это творишь? – крикнула Радия в переговорную трубу, приложенную к основанию его позвоночника.

Несколько раз она приказывала гаринафину изменить курс, но могучий боевой зверь, до сих пор беспрекословно повиновавшийся ее командам, теперь не слушался и продолжал кружить над воронкой.

А потом без всякого предупреждения Алкир вдруг приземлился, под ударами могучих крыльев взметнулась в воздух перепачканная кровью пыль. Он пробежал вперед несколько шагов, сложил на спине крылья, наклонился и ткнулся мордой во что-то на земле.

То была часть человеческой головы, настолько поврежденная, что толком рассмотреть лицо не представлялось возможным.

Радия не вмешивалась. Горестные стоны Алкира подсказали ей, что он нашел голову Таквала Арагоза, своего настоящего наездника. Женщина подняла обе руки и скрестила их в запястьях в безмолвном знаке уважения, желая воздать должное великому пэкьу, погибшему в расцвете лет.

Другие гаринафины мятежников приземлились рядом.

Алкир изогнул змеиную шею и встретился с Радией взглядом. А затем фыркнул и повернул голову в направлении моря Пэа, туда, откуда они прилетели. С той стороны к ним быстро приближались преследователи. Крылатый скакун смотрел на женщину, и в его лишенных зрачков глазах горело пламя мести.

– Ты уверен? – спросила она.

Алкир решительно замычал.

Волна самых противоречивых чувств захлестнула Радию: она одновременно испытала благоговение и восторг, сердце ее разрывалось от боли и готовности принять свою судьбу – то было сочетание эмоций, которое можно обозначить словами «дух героизма». Нет, оно не было ей знакомо: Радия прежде никогда не мечтала стать героиней. Но она приветствовала его приход, как шаманы приветствуют ниспосланную богами одержимость.

– Вотан-ру-тааса, вотан-са-тааса! – обратилась Радия к другим всадникам. – Пэкьу Таквал Арагоз отомстил Кудьу за себя даже после смерти. Не должны ли и мы тоже последовать его примеру?

Остальные наездники молча сидели на своих скакунах, не понимая, к чему она клонит.

– Города-корабли – символ власти Тенрьо и Кудьу Роатанов. Если мы сможем потопить их все, это будет не просто диверсия: сие окажется равносильно тому, как если бы трубы Пэа разнесли во все уголки степи весть, что льуку отнюдь не являются непобедимыми, что Татен может пасть!

Алкир поднял голову высоко в воздух и принялся реветь и стонать. Немного погодя и другие гаринафины тоже затопали по земле когтистыми лапами и застонали в ответ.

– Потопим города-корабли! – в один голос выкрикнули всадники-агоны. – Потопим города-корабли!

Слезы навернулись на глаза Радии. Хотя она и верила, что гаринафины куда разумнее, чем считают люди, она не понимала их языка. Не знала их историй. Она могла только представить, как эти звери наблюдают, бессильные вмешаться, за тем, как их отцы и деды умирают, созидая колосс, каковым стала империя Тенрьо Роатана, как их кости становятся арукуро токуа, движущими вперед амбиции пэкьу Тенрьо. Радия могла только представлять, что чувствуют гаринафины, когда у них отнимают детей, а потом мучают или убивают малышей на глазах у родителей, скованных осознанием собственного бессилия.

Гаринафины не умеют разговаривать, подобно людям, но огонь мести пылает в их сердцах так же сильно, как и в человеческих.

Отряд Радии вновь взлетел и направился туда, откуда недавно прибыл.

Схватка над городами-кораблями была короткой, но яростной. В то время как на стороне Тово было численное преимущество и дисциплина, мятежники Радии летели на гаринафинах, начисто позабывших про страх. Пока обе группы противников кружили, пикировали, взбирались повыше, кусались, царапались и обменивались языками пламени, повстанцы не упускали ни единой возможности атаковать города-корабли.

Два из последних трех судов стали добычей пламени, сильно обгорели и затонули, но гаринафины Тово потихоньку оттесняли в сторону и окружали мятежных гаринафинов, уничтожая их одного за другим. Даже в предсмертной агонии эти отважные звери извивались, вертя шеями и хвостами, отказываясь сдаться. Одна из самок врезалась в айсберг, и ее пылающее тело прожгло в нем дыру. Затем она и ее наездник погрузились внутрь, с презрением глядя на врагов в упор, даже будучи замурованными во льду.

Наконец из всех повстанцев в воздухе осталась только Радия верхом на Алкире. Она направила своего скакуна на последний город-корабль, не обращая внимания на висящих у них на хвосте гаринафинов льуку. Когда Алкир начал пикировать на палубу, матросы с криками бросились врассыпную, прыгая прямо в море. Алкир раскрыл челюсти, захлопнул их, а потом открыл снова, чтобы искупать судно в огне.

Но увы, у него ничего не получилось.

Медленно и тяжело ударяя крыльями, Алкир опять поднялся в воздух. Радия ощущала, как тело гаринафина дрожит от усталости, дыхание его напоминало хриплый звук плохо настроенных труб Пэа.

У женщины упало сердце. Она сообразила, что у Алкира почти закончился подъемный газ, использовавшийся также для огненного дыхания.

Всадники-льуку и их скакуны торжествующе взвыли. Они понимали, что теперь победа будет за ними. Алкир и его наездница, считай, уже покойники.

Радия огляделась: гаринафины льуку окружили их. Пути к отступлению не было, а даже если бы он и был, без подъемного газа Алкир все равно не смог бы долго продержаться в воздухе. Под ними находился город-корабль – рукотворный остров посреди безбрежного моря.

«Знакомое зрелище», – подумалось ей.

Десять лет назад они с Тоофом парили на другом гаринафине над другим одиноким городом-кораблем в открытом море. Именно тогда они повстречали Таквала и Тэру – пару, навсегда изменившую их судьбы. Не устроена ли жизнь подобно полосе великого опоясывающего течения, где, обойдя мир по кругу, ты снова оказываешься в том же самом месте, откуда начал свой путь?

Крылья отказывались держать Алкира, и какой-то жуткий миг длилось падение, прежде чем ему удалось замедлить спуск. Один из гаринафинов льуку отделился от стаи, готовясь нанести последний удар.

«Боги всегда требуют жертв», – размышляла Радия.

Ни одна милость не дается даром. Таквал и Тэра предоставили им с Тоофом новый дом, где они могли растить гаринафинов так, как эти величественные создания того заслуживают. Они обрели счастье, которого никогда не знали среди льуку. Чтобы отблагодарить Таквала и Тэру за воплощенные мечты, они попытались прикрыть их бегство из долины Кири, а также спасти детей. И все бы получилось как нельзя лучше, если бы не Вара Роналек.

Время словно бы замедлилось, пока Радия наблюдала за приближением гаринафина льуку.

Она висела, цепляясь изо всех сил за сети, на гаринафине, уносящем пэкьу-тааса и других детей мятежников из долины Кири; ледяной ветер хлестал в лицо, а в сотнях футов под ногами была намертво промороженная земля. Радия видела, как наверху Тооф старается обуздать юную гаринафиниху, выровнять ее полет. А тем временем невидимая для него Вара Роналек выбралась из сбруи на спине зверя и приготовилась наброситься на наездника.

«У нас есть план! – хотелось крикнуть Радии. – Мы верны Таквалу!»

Но поверила ли бы ей Вара? Откуда взять время, чтобы все объяснить? Не пришла ли бы старая тан к выводу, что двое льуку – живое подтверждение пословицы про неблагодарных волчат, прирученных глупыми пастухами? Наверняка она решила бы, что Радия с Тоофом проявили свою гнусную натуру, коварно предав благодетелей в самый трудный для тех момент.

Не стоило рассчитывать, что тан поверит им. И потому Радия промолчала. Она просто ждала и смотрела, а в последний миг, когда старуха готова была уже нанести удар, крикнула во всю мочь: «Пригнись!»

Тооф пригнулся и распластался на шее гаринафина, а Вара кубарем перелетела через него и упала на плечо зверя.

– О боги, – прошептала Радия.

Не проходило ни единого дня, чтобы она не задавалась вопросом, правильный ли выбор сделала тогда. Да, они с Тоофом спасли маленьких пэкьу-тааса, а заодно и их родителей, приняв непростое решение избавить Таквала и Тэру от бремени, ведь дети наверняка бы замедлили их маневры. Но одновременно они обманули свою любимую покровительницу, принявшую их обоих как родных детей, давшую им статус членов клана.

«Боги всегда требуют жертв, и мне придется заплатить сполна – как за то, что я совершила, так и за то, чего я не сделала».

А гаринафин льуку между тем был уже совсем близко. Он распахнул пасть, а потом сомкнул ее. Радия знала, что, когда челюсти крылатого зверя снова откроются, ее и Алкира накроет огненная волна.

– Прости, старый друг, – проговорила она в костяной рупор, приложенный к основанию шеи Алкира, в надежде, что тот поймет ее.

Бедняга, похоже, уже смирился с судьбой и сдался. Он не делал попыток избежать неминуемой гибели; вполне вероятно, что у него просто не осталось сил, чтобы уклоняться.

Радия и Тооф всю свою жизнь посвятили заботам о гаринафинах, старались сделать их существование лучше, а чего достигли в результате? Они спасли Га-ала от бойни, но вместо мирной старости этот пожилой самец вынужден будет до самой смерти сражаться против поработителей-льуку. Они хлопотали за строптивого Алкира и убедили старшего конюха, что его нет нужды убивать, но теперь он умрет, изможденный и окруженный врагами. Они сызмальства выпестовали Тану, чтобы потом смотреть, как бедняжка тонет в безбрежном океане, слепая, перепуганная и совершенно одинокая…

«Ну что же, вот и все!»

Ослепительный свет вдруг вспыхнул в голове у Радии – такой же яркий, как взрыв, устроенный Радзутаной много лет тому назад. Вся жизнь пронеслась у нее перед глазами, как повествовательный танец шамана или тот спектакль теней, который ей довелось видеть целую вечность назад, когда «Бескрайний простор» преследовал флот дара. Все в жизни соединено друг с другом, – это великое кольцо, подобное поясу опоясывающего течения. Конец – это также начало, а начало – конец.

«Уж не тот ли это Поток, о котором говорила пэкьу Тэра?»

– Руга-то! Те-воте! – выкрикнула Радия в раструб костяного рупора так громко и властно, как только могла.

Сблизиться с врагом! Стянуть его на землю!

Время, словно бы по щелчку пальцев, вновь вернулось к обычному своему течению. Подобно Тоофу в ту жуткую ночь над долиной Кири, Алкир действовал сейчас скорее по наитию, нежели осознанно. Вместо того чтобы уклоняться от языка пламени, который выплюнул нападающий гаринафин льуку, зверь устремился вперед, прорываясь сквозь огонь, и накинулся на противника, сцепившись с ним крыльями и вонзив в его туловище острые когти.

В уши Радии ударили полные ужаса и боли крики Алкира. Огненное дыхание ослепило самца и опалило ему половину шеи, а сама наездница скорчилась от непереносимой муки, когда ее левая рука превратилась в обугленную культю. Захваченный врасплох неприятельский гаринафин брыкался, вспарывая когтями уязвимое брюхо Алкира.

И снова Радия висела, цепляясь из последних сил за сеть, на гаринафине.

– Те-воте! Те-воте! – кричала она.

Костяной рупор куда-то пропал. И теперь ей оставалось только орать во всю глотку в надежде, что Алкир расслышит ее через спазмы боли, сквозь ужас слепоты.

Алкир вцепился во врага, погрузив когти в его шею и отказываясь разжимать их. Гаринафин льуку отчаянно молотил крыльями, но не мог удержать в воздухе себя и противника.

Клубок из бьющих крыльев, кусающих голов и скребущих когтей, похожий на чудище из конца Пятой эпохи человечества, медленно падал с неба по направлению к городу-кораблю.

Даже после смерти Таквал сумел отомстить врагу. Даже утопающая Тана спасла тех, кого любила. И вот теперь пришел черед Алкира и Радии утонуть и погибнуть.

– Я Радия Роналек! – громко провозгласила отважная женщина. – Я заявляю о своем родстве по крови и духу с Кикисаво и Афир! Я не боюсь! Я не боюсь!

И, не обращая внимания на боль в изувеченной руке, она запела во все горло:

– Грибами после дождя поднимаются степные жилища, И люди среди облаков снуют, как бродячие звезды. Взгляд мой почувствуй, дитя, ощути мои руки. Услышь мой голос внутри, почувствуй дыханье, Племени песня не оставит тебя одиноким1.

Сколько бы ни бился, ни кусался и ни царапался неприятельский гаринафин, Алкир не сдавался. В конце концов яростный ком сражающейся плоти с громоподобным шумом обрушился на город-корабль, проломив его палубу.

Удар выбил Радию из седла и вышиб весь воздух у нее из легких.

Она лежала неподвижно в темноте трюма, понимая, что сломала позвоночник и что теперь ей долго не протянуть. Она слышала, как рядом продолжается схватка, слышала перепуганные вопли чужого гаринафина и предсмертные крики его всадников, слышала яростный рев Алкира, который сдавливал шею врага и водил ею, как шлангом живого пламемета.

Яркое копье огня озарило темноту. Вражеский гаринафин изрыгнул огонь, не думая о том, какие последствия это повлечет за собой в столь тесном пространстве. Прежде чем пламя поглотило ее, Радия сплюнула сгусток крови и захрипела в надежде, что ее слабеющий голос все-таки долетит до Алкира и донесет до него песню, которую она напевала ему, когда он был совсем маленьким и еще только-только учился летать в долине Кири:

– Прижмись ко мне ближе, дитя мое, слушай мой голос. Племени песня не оставит тебя одиноким…

А наверху Тово Тасарику и остальные его гаринафины беспомощно кружили, глядя, как последний город-корабль занимается пламенем и скрывается под волнами.

На севере Га-алу и другим гаринафинам мятежников пришлось пересечь многие мили пустынной степи, пока они не добрались до Кладбища Костей, этой суровой бесплодной земли, полной крутых холмов, покрытых складками гор, пыльных ущелий и сухих оврагов.

Беглецов встретила пэкьу Тэра.

– Ну что, дело сделано? – спросила она.

Торьо, Китос и Тооф сперва дружно кивнули, а потом замотали головами. Как передать словами то, что произошло в Татене?

Тэра устало улыбнулась:

– Отдохните немного. У нас впереди много работы, а времени очень мало.

1.Здесь и далее песня в переводе Веры Браун.

Pulsuz fraqment bitdi.