Kitabı oxu: «Господа Чихачёвы»

Предисловие к русскому изданию

Моя книга изначально написана на английском и предназначена в основном специалистам по истории России. Книга создавалась в рамках научных дискуссий о развитии российских элит и в особенности поместного дворянства первой половины XIX века, а также о функционировании крепостнической системы накануне ее отмены. В книге рассматриваются и вопросы восприятия в условиях российской провинции ряда важнейших общеевропейских культурно-политических понятий, таких как различные варианты консервативной мысли, господствовавшая тогда идеология домашней жизни (domesticity) и связанные с ней гендерные понятия.

Что же касается данного перевода, то в этом случае была поставлена более расширенная задача: не только сделать монографию доступной для тех ученых, которым затруднительно прочитать ее в оригинале, но и дать возможность читателям-неспециалистам узнать о повседневной жизни дворян «пушкинского поколения», как говорится, из первых уст. В книгу вошли уникальные материалы дворянской семьи Чихачёвых, проживавших в небогатой усадьбе в Ковровском уезде Владимирской губернии и оставивших на редкость насыщенный семейный архив. Книга дополняет, а подчас и опровергает сведения о дворянской жизни эпохи крепостного права, почерпнутые в своем большинстве из художественной литературы или исторических исследований, основанных на архивах богатейших аристократических семей – таких, как Гагарины или Шереметевы. Чихачёвы же принадлежали к обширной массе «среднепоместных» дворян, живших в комфорте, но без излишеств и вовсе не горевших желанием вести жизнь титулованной знати. Об их жизни до сих пор было известно не так много, и глубоких детальных исследований, насколько позволяет судить анализ научных трудов по данной проблематике, практически не было.

Помимо этого, в процессе перевода были исправлены некоторые погрешности, а цитаты из архивных документов заново проверены, так что исследователи, на каком бы языке они ни писали, могут использовать эти цитаты для своих собственных работ.

Книга определяет и объясняет ряд важнейших с научной точки зрения вопросов, поднятых в дневниках и письмах Чихачёвых и их родных, а также рассматривает эти документы в более широком историческом контексте. С этой целью использована литература как по российской истории, так и по истории Великобритании, США и других стран. Кроме того, в книге приведено достаточно много живых конкретных деталей о быте и мировоззрении членов семьи Чихачёвых для того, чтобы сделать наиболее значимые аргументы как можно более ясными и убедительными. Необходимо отметить, что книга не исчерпывает исследовательский потенциал архива Чихачёвых, который, хотя и был ранее использован другими историками и краеведами, например С. Смит-Питер, Т. Н. Головиной и Н. В. Фроловым, по-прежнему ждет новых исследователей. Особый интерес этот архив может представлять для историков материальной культуры, экономики, экологии, сельского хозяйства и садоводства, а также всех аспектов крепостного строя – всех тем, которые эта книга затрагивает в той или иной степени, оставляя при этом значительное пространство для будущих работ. Учитывая уникальное культурное значение архива Чихачёвых, мне хочется выразить надежду, что в дальнейшем все документы их фонда будут оцифрованы или даже опубликованы.

Есть один важный вопрос, который оказалось сложно разъяснить. Он касается внешности героев книги. Мы знаем, что в 1831 году местный художник Иван Ильич Орехов написал семейный портрет Чихачёвых, а в 1842 году с них были сняты дагеротипы. Эти картины, если они вообще уцелели, до сих пор могут где-нибудь храниться как портреты неизвестных лиц. Мы знаем, что Андрей Иванович Чихачёв носил очки, имел «отколотый» зуб, «седоватые височки и рыжие усики», но описания внешности его жены или детей не сохранились. Большая часть имущества Чихачёвых была утеряна после 1917 года, но документы семейного архива были сохранены в Государственном архиве Ивановской области, скорее всего заботами правнучки Андрея Ивановича – Елены Константиновны. Принадлежавшие Андрею Ивановичу номера «Земледельческой газеты» оказались в Шуйском краеведческом музее. Сама усадьба Чихачёвых в деревне Дорожаево после революции была превращена в деревенскую школу, которая там располагалась в 2004–2005 годах, когда мне удалось посетить эту столь интересующую меня усадьбу. В школе был создан небольшой музей дворянского быта, и, учитывая неиссякающий интерес местной общественности к этой семье, есть надежда, что семейные портреты Чихачёвых или другие принадлежавшие им предметы отыщутся, может быть, даже с помощью читателей этой книги.

К огромному сожалению, в 2009 году школа в Дорожаево была закрыта. Но два года спустя здание приобрела предприниматель из г. Иваново Светлана Разина и приступила к жизненно необходимым ремонтным работам при помощи краеведа и филолога Т. Н. Головиной, посвятившей более двадцати лет изучению истории семьи Чихачёвых. В 2016 году блогер Вадим Разумов опубликовал интереснейшие материалы об усадьбе с множеством хорошего качества фотографий, как современных, так и начала XX века¹. На одной из них изображен Константин Чихачёв с родными, а за их спиной на стене висят два портрета – мужской и женский, которые вполне могут быть вышеупомянутыми дагеротипами Андрея и Натальи, снятыми в 1842 году. Однако судьба усадьбы до сих пор находится под вопросом, так как в 2017 году она была снова выставлена на продажу. Может быть, моя книга поможет раз и навсегда определить и разъяснить громадное историческое и культурное значение наследия семьи Чихачёвых, их архива и усадьбы, как представляющих широкий, но почти незадокументированный слой российских дворян «средней руки», часть того самого среднего класса, который якобы отсутствовал в дореволюционной России. Никоим образом не претендуя на исчерпывающий охват темы, я надеюсь, что моя книга, в дополнение к трудам Н. В. Фролова и Т. Н. Головиной, послужит основанием для более полного постижения и раскрытия того, что Чихачёвы сделали и что хотели рассказать потомкам о мире, в котором они жили и который создавали с любовью и старанием.

Выражаю искреннюю признательность редактору серии Ирине Ждановой, а также Г. Н. Ульяновой, О. В. Стукаловой и И. В. Жгенти за ценные советы, сделанные при редактировании рукописи перевода.

Благодарности

Основным источником финансирования этого исследования явился грант фонда Фулбрайта, а несколько дополнительных кратких командировок стали возможны благодаря поддержке Института Гарримана Колумбийского университета, а также Профессионального союза сотрудников Городского университета Нью-Йорка (PSC–CUNY). Я благодарна всем работникам архивов, библиотекарям и хранителям музеев, которые помогли мне найти материалы для исследования. Глубокую признательность выражаю сотрудникам Государственного исторического архива Ивановской области (ГАИО). Появление этой книги стало возможным благодаря великодушию и поддержке директора ГАИО, Л. Н. Лисициной, заместителя директора Н. А. Муравьевой и главы исследовательского отдела О. И. Захаровой, а приятное общество и профессиональные советы заведующей читальным залом Е. В. Манерцевой значительно облегчили мою работу. Я благодарю профессора К. Е. Балдина и Н. Г. Ремизову из Ивановского государственного университета за поддержку, а университетских библиотекарей – за предоставленную возможность изучить хранящиеся в их фондах газеты и журналы. Благожелательные хранители Шуйского краеведческого музея открыли для меня собрание писем Чихачёвых, а также переплетенные журналы с собственноручными пометками Андрея. Сотрудники Русского музея в Санкт-Петербурге были очень добры и любезны, разрешив воспроизвести две картины из их собрания.

Мое пребывание в Иваново украсили доброта Людмилы Леонидовны Бурлаковой и ее сына Игоря и поддержка Регины Чумаковой. Игорь и Регина помогали мне организовывать поездки в деревню для осмотра дома Чихачёвых и других местных достопримечательностей и сами участвовали в этих приключениях. Я безмерно благодарна Галине Петровне, Любови Борисовне и Зое Александровне, учителям деревенской школы в Дорожаево, за два восхитительных дня в усадьбе, некогда принадлежавшей Чихачёвым. Я никогда не забуду дни, проведенные там, – и особенно чаепитие, которое они устроили в комнате, некогда бывшей спальней Натальи Ивановны. Я благодарю также Владимира Смирнова, священника деревенской церкви Зименок, за экскурсию и беседу. Благодаря семье Шашковых пребывание в России во время моих исследовательских командировок стало значительно комфортнее.

Мои научные руководители из Колумбийского университета, профессор Ричард С. Уортман и профессор Марк Л. фон Хаген, ныне покойный, поддерживали меня в период работы над диссертацией и великодушно стали ее читателями. Также я многим обязана поддержке и критике профессора Барбары Алперн Энгель из Университета Колорадо в Боулдере. Сьюзан Смит-Питер из Колледжа Статен-Айленд не только впервые рассказала мне о Чихачёвых, но и делилась своими знаниями, пока я занималась этим проектом. Мишель Ламарш Маррезе, чьи научные работы впервые заставили меня задуматься над темой данного исследования, щедро делилась со мной имеющимися знаниями и дала несколько прекрасных советов (а также в нужный момент дополнила мои материалы важной ксерокопией из библиотеки Хельсинки). Работа бок о бок с Беллой Григорян, замечательной коллегой и подругой, служила неизменным источником вдохновения. Профессор Элис Кесслер-Хэррис и профессор Ирина Рейфман давали бесценные советы при написании диссертации, которые оказались весьма полезными при редактуре. В Колумбийском университете я также многое почерпнула на оживленных аспирантских семинарах под руководством профессора Кесслер-Хэррис и профессора Брэдли Абрамса. Я благодарна всем своим сокурсникам, и особенно Алин Волдуар, за внимательное прочтение черновиков и комментарии, поддержку и дружбу. Кроме того, я признательна Алин за переводы с французского, при этом все возможные ошибки – на моей совести. Благодарю за ценные комментарии всех участников семинара по славяноведению в Колумбийском университете и коллоквиума по русистике в Институте Гарримана, а также всех, кто присутствовал на конференциях, где я выступала с докладами по некоторым темам, представленным в этой книге.

Куинс-колледжу Городского университета Нью-Йорка я благодарна за предоставление мне академического отпуска для работы над этой книгой. Я также очень высоко ценю моральную и материальную поддержку коллег и администрации исторического факультета. Книга стала лучше благодаря анонимным рецензентам из издательства Оксфордского университета, а также вдумчивой и интенсивной редакторской работе Нэнси Тофф и Сони Тайко.

Моя увлеченность работой стала своеобразным «испытанием» для моих родных и друзей. Я благодарю моих родителей – Крис Смит Пикеринг и Дэниэла Пикеринга и особенно мою старшую дочь Аню за ее терпение. Эта книга никогда бы не была закончена без душевной и интеллектуальной щедрости Сергея Антонова, который был моим первым читателем, редактором, критиком, оказывал всемерную поддержку в течение всей работы над книгой.

Предисловие

В 1970‐х годах в малоизвестном советском городе Коврове рабочий завода и сын бывшего бойца Красной армии Олег Чихачёв получил звание «Почетный ветеран труда». Олег был ничем не примечательным советским гражданином, но всего два поколения назад его семья владела несколькими дворянскими имениями. Его отец Анатолий, сын дворянина, в начале 1920‐х годов, по окончании Гражданской войны, уволился из Красной армии и стал учителем математики. Тетя Олега, Елена, помогла превратить принадлежавший семье особняк в деревенскую школу и до замужества преподавала в ней. Новая советская власть ассимилировала множество бывших дворян, включая семью Олега. Среди них были как те, чьи семьи оказались недостаточно состоятельны или влиятельны, чтобы эмигрировать после революции 1917 года, так и те, кто избежал недоброжелательного внимания большевиков или мстительности местных крестьян, а также те, кто не был достаточно полезным, чтобы новый режим активно мог использовать его в качестве «буржуазного специалиста»².

В бурные годы революции и Гражданской войны значительная доля общенационального и местного исторического наследия России была уничтожена, но к середине 1920‐х годов краеведческое движение вступило в новый период расцвета: возможно, это была реакция на недавнюю потерю столь значимой части традиции³. В 1925 году собрание документов Чихачёва было передано вновь учрежденному Государственному историческому архиву Ивановской области. Несколько книг, принадлежавших ранее давно покойному предку Чихачёва, перешли в собственность Шуйского краеведческого музея. Сегодня эти документы представляют собой, насколько нам известно, наиболее обширный и подробный архив помещичьей семьи, хранящийся в российской провинции.

Отец Анатолия и Елены, Константин Алексеевич Чихачёв, умер в начале 1918 года, так и не узнав о большевистской революции. В молодости, в 1880‐х годах, Константин вел дневник, подражая своему почтенному и любимому деду Андрею Ивановичу Чихачёву. Андрей Иванович, благодаря опубликованным им статьям и активной благотворительности, уже к моменту рождения внука Константина стал легендарной личностью местного масштаба. Среди его начинаний было основание первой в губернии бесплатной публичной библиотеки (переданные в 1920‐х годах в Шуйский музей книги были единственным, что от этой библиотеки осталось). Но, как было известно Константину, содержание личных записей Андрея, его жены Натальи и их сына Алексея (отца Константина) было не менее удивительным, нежели благотворительные поступки Андрея.

Переданное в Ивановский архив собрание документов состоит из сотен страниц частных записей Андрея, Натальи и Алексея с 1830 по 1866 год, а также отдельных документов, датированных 1820‐ми и 1870‐ми годами. Все собрание дает возможность представить исключительно подробную картину провинциальной помещичьей жизни середины XIX века. Даже в Соединенных Штатах Америки или Западной Европе, где, в отличие от России, собрания исторических документов не были разорены революцией и не подвергались жестокой цензуре, подобный семейный архив той эпохи был бы примечательной находкой.

В дополнение дневников членов семьи, которые велись на протяжении нескольких лет, сотен полученных Андреем писем, а также деловых и юридических документов, позволяющих установить некоторые обстоятельства жизни Чихачёвых, в собрание входит также ряд записных книжек, содержащих то, что в семье называли «почтовыми сношениями». В 1830‐х Чихачёвы проводили часть года в соседнем имении Якова Чернавина, брата Натальи и близкого друга Андрея. В тот период каждое из этих двух семейств вело записную книжку для записи всех мыслей, которыми хотелось поделиться с другой «стороной». И всякий раз, когда прислуга или член одной из семей посещал другую, происходил обмен этими записными книжками. Такая переписка была похожа не столько на обмен письмами, сколько на беседу, полную непринужденных острот, соболезнований, размышлений, шуток и всевозможных подробностей повседневной жизни.

Сегодня эти документы хранятся в Государственном архиве Ивановской области, в городе Иваново, куда можно за пять часов доехать из Москвы на машине. Хотя село Иваново и было расположено в самом сердце европейской части России, лишь в 1871 году оно, присоединив Вознесенский посад, стало городом Иваново-Вознесенском. Центр текстильной промышленности и место знаменитой стачки, которая, согласно советской историографии, положила в 1905 году начало «первой русской революции», город Иваново (как он называется с 1932 года) всегда ассоциировался с промышленностью, а в имперские времена – с купечеством, заправлявшим здесь торговлей текстилем. Поэтому историки, посещающие Ивановский архив, чаще всего запрашивают документы, касающиеся промышленности, деловой жизни, революционных событий или купечества. Исследователи жизни провинциальных помещиков обычно едут куда угодно, но только не в Иваново. А до 1991 года иностранным историкам и вовсе было сложно посетить этот город (недалеко от него располагается крупная военная база, Иваново-Северный).

К достопримечательному архиву Чихачёвых почти никто не прикасался со времени его передачи в 1925 году и до середины 1990‐х, когда несколько местных историков обнаружили его и начали публиковать статьи об Андрее Ивановиче и его сочинениях⁴. Несколько лет спустя американский историк Сьюзан Смит-Питер во время поисков сведений о провинциальных членах Московского общества сельского хозяйства наткнулась на архив. Она написала статьи об основании Андреем Ивановичем публичной библиотеки и других фактах его участия в жизни местного гражданского общества⁵. Именно Сьюзан Смит-Питер в ответ на вопрос, можно ли отыскать в провинции дневники женщин-дворянок, рассказала мне об архиве Чихачёвых и, в частности, о входящих в него дневниках Натальи Чихачёвой.

Я искала записи провинциальных помещиц, не принадлежавших к немногочисленным богатым и прекрасно образованным семействам, из которых в те времена, как правило, выходили писатели (и которые для управления своим имуществом обычно нанимали посторонних лиц). Я хотела понять историю семей, которые не формировали, а «потребляли» культурные образы своей эпохи. К сожалению, известно, что записи, оставленные неизвестной женщиной, практически не имеют шансов сохраниться в архиве. Однако архив Чихачёвых содержит несколько обстоятельных дневников помещицы Натальи Ивановны Чихачёвой, о которой прежде никто никогда не слышал (тот факт, что муж Натальи Чихачёвой оказался сам по себе интересным человеком, оставившим большое число рукописей, – чистая случайность). Я провела девять месяцев в читальном зале Ивановского архива, изучив практически каждое слово в документах из фонда семьи Чихачёвых и переписав значительную часть прочитанного от руки (поскольку иные способы копирования более чем нескольких страниц были в то время запрещены)⁶. Как результат моей исследовательской работы была написана эта книга.

Введение

В российской провинции в середине XIX века одна женщина по имени Наталья Ивановна Чихачёва посвящала большую часть своего времени управлению несколькими поместьями, где трудилось несколько сотен крепостных крестьян. Она вникала в мельчайшие детали своего обширного хозяйства, а в это время ее муж Андрей Иванович уделял все свое внимание воспитанию двоих детей. Подобное распределение обязанностей поражает современного читателя, ибо кажется странным для России той эпохи, но Чихачёвы – как и их соседи и друзья – не видели здесь ничего необычного. На самом деле многие их современники распределяли семейные обязанности сходным образом.

Жизнь семьи Чихачёвых, на первый взгляд, противоречит принципам идеологии домашней жизни, в частности представлению, будто женщины должны сидеть дома, ухаживая за детьми, пока мужчины трудятся вне родного дома. Рассмотрение понятия «domesticity» (единого мнения о русском аналоге термина, относящегося к «сфере домашней жизни», в историографии пока нет) отсылает к хорошо известной дискуссии о теории «разделенных сфер» и о том, каким должно быть поведение идеальной женщины. Предполагалось, что идеальная женщина скромна и приятна в общении, ее энергия направлена на то, чтобы быть «ангелом дома», благоустраивать семейное гнездо и лелеять своих детей. Эта риторика начала возникать в западноевропейской художественной и дидактической литературе в первой половине XIX века – по мере того, как индустриализация все решительнее вела мужчин среднего класса от управления семейным делом (которое в доиндустриальные времена зачастую осуществлялось из дома и с помощью хозяйки дома) к работе в конторах, на промышленных предприятиях и в правительственных учреждениях. Дискуссия о «сфере домашней жизни» (domesticity) являлась – и даже сегодня является, хотя и в меньшей степени – весьма влиятельной. Но она была и остается всего лишь дискуссией, и в меньшей степени реальностью.

Несмотря на рост численности среднего класса на Западе и его влияния на общество, все больше принадлежавших к нему мужчин начинали работать вне дома; эти изменения не происходили в одночасье; жизнь многих людей была организована иначе и не соответствовала общей тенденции. Что немаловажно, поведение и убеждения людей оказывались гораздо сложнее, чем предполагали справочники. Это явление способствовало созданию гендерной нормы, которой реальные мужчины и женщины могли следовать, сопротивляться или не придавать значения⁷. Например, многие принадлежавшие к среднему классу отцы посвящали себя детям, а многие женщины работали вне дома или занимались еще какой-либо деятельностью, противоречившей идеальному образу «ангела дома» (хотя им подчас приходилось платить за это, если такие занятия воспринимались обществом как нарушение норм, описывающих правила домашней жизни)⁸.

Литературовед Диана Грин писала о повсеместности домашней идеологии в российской прессе 1830–1840‐х годов, демонстрируя, что европейские представления о домашней жизни были знакомы провинциальным читателям из дворян, таким как Чихачёвы. Вопреки некоторым исследователям, в своей книге я утверждаю, что идеи о домашней жизни не так уж легко принимались российским обществом, развивавшимся в экономических и политических условиях, очень отличавшихся от западноевропейских, где эти идеи зародились (хотя некоторые жители российской провинции читали о них)⁹. Особенно отличались от этого идеала представления провинциальных помещичьих семей о материнстве, и эта альтернативная модель материнства ключевым образом повлияла на повседневный опыт брака и родительства, а также понимание роли мужчины. Такая вариация гендерных норм в российских условиях значительно усложнила процесс усвоения западноевропейских представлений о домашней жизни в провинциальных дворянских семьях.

Для понимания гендерных отношений внутри помещичьих семейств XIX века крайне важной является книга Мишель Ламарш Маррезе о собственности российских дворянок¹⁰. Глубокое исследование юридических документов и мемуаров позволило Маррезе установить, что, в отличие от многих стран Западной Европы, где вступающие в брак женщины юридически лишались прав на собственность, замужние женщины в России не только по закону обладали этими правами, но и активно ими пользовались, зачастую распоряжаясь своими владениями независимо от мужа, а иногда – даже управляя собственностью мужа наряду со своей собственной. Эти женщины представляли себя и свои интересы в суде и, случалось, успешно вели тяжбы с целью защитить свою собственность от мужей-расточителей. Кроме того, проведенное Маррезе исследование мемуаров показало, что в XVIII и начале XIX века многие россияне писали о владевших собственностью женщинах как о совершенно обычном явлении, об их праве на собственность как о чем-то неоспоримом, а о них самих – как о прекрасных управительницах (любопытно, однако, что в художественных произведениях эти женщины часто описывались в гораздо менее лестных выражениях). Маррезе утверждает, что такое положение дел оказалось возможным из‐за того, что русские помещики рассматривали управление имением как логичное продолжение занятий домашним хозяйством.

Учитывая многочисленность замужних российских женщин, управлявших своей собственностью отдельно от собственности мужей или распоряжавшихся всем семейным имуществом, то задача исследования семьи Чихачёвых – показать, как это обстоятельство могло повлиять на брак, на различия в представлениях мужчины и женщины на супружеские и родительские обязанности и как образованная российская публика воспринимала западноевропейские идеи о жене и матери как «ангеле дома» и об отце, чьей «естественной» ролью было участие в общественной жизни, если их жизнь зачастую отличалась от таких представлений.

Восприятие читателями таких понятий, как сфера домашней жизни (domesticity), заведомо имеет расплывчатый характер. За отсутствием иных доказательств предполагается, что повсеместное присутствие определенных идей в популярной литературе означает, что читатели их восприняли, а как и в какой степени – остается неясным. Соответственно, историки, ранее исследовавшие распространение западноевропейской идеологии домашней жизни в России, пришли к выводу, что преобладание этих идей не только в периодической печати, но также в популярной художественной литературе и записях частных лиц означает, что значительное число россиян их приняли. Основной вопрос, которым задавались историки, звучал так: почему они сделали это, несмотря на значительные институциональные и культурные различия, существовавшие в середине XIX века между имперской Россией и Западной Европой, и почему эти идеи так быстро распространились?¹¹

Мое исследование архивов Чихачёвых наводит на мысль, что эти вопросы преждевременны. Чихачёвы были знакомы с большей частью литературы, как художественной, так и дидактической, пропагандировавшей идеал домашней жизни, и записки самого Андрея содержат некоторые традиционные для описания домашней жизни выражения¹². Но сфера деятельности Натальи Чихачёвой была гораздо шире той, которую отражала популярная литература для женщин, или той, что была доступна большинству женщин Западной Европы; совсем иными были и ее повседневные занятия. Она, бесспорно, вела финансовые дела и, конечно же, не занималась нравственным воспитанием детей. Несмотря даже на то что в своих дневниках Андрей подражал идеализированным описаниям домашней жизни, в «Земледельческой газете» он писал, что жене отводится важная роль – управление финансами и имениями. Дневники самой Натальи свидетельствуют о ее реальной роли, которую поддерживал Андрей, и о том, что именно с этой ролью она себя прежде всего и отождествляла, ею гордилась. Таким образом, автор этой книги присоединяется к кругу тех западных исследователей, которые изучают, как повседневная реальность отличалась от идеологии домашней жизни. Само по себе это не будет значительной научной находкой – в конце концов, вряд ли можно удивить кого-то, сказав, что люди вовсе не обязаны воспринимать напечатанное в газетах и журналах как прямое руководство к действию. Более важными здесь являются некоторые последствия, скрывающиеся за реалиями жизни семьи Чихачёвых.

Чихачёвы не отличались от других провинциальных среднепоместных дворян, если не считать того, что они очень много писали и значительная часть их письменного наследия сохранилась: их доход был средним для провинциальных землевладельцев, жили они примерно так же, как и их соседи и родственники. Но, конечно же, ни одна семья не может быть в точности похожа на остальные (несмотря на слова Л. Н. Толстого о похожести счастливых семей). Эта книга написана в жанре микроистории, и ее задача – как можно глубже понять одну семью, чтобы та могла стать образцом, сопоставление с которым позволило бы лучше понять другие, не столь подробно задокументированные случаи¹³. В не так давно опубликованном замечательном обзоре литературы о российском дворянстве Саймон Диксон призывал к созданию работ, которые могли бы «связать личность и обстоятельства, с большей аккуратностью находя место… конкретных дневников и переписки… в социальном и культурном контексте жизни их авторов»¹⁴. Именно в этом и заключается задача данной книги. Сопоставление материалов из архивов Чихачёва с другими, только сейчас входящими в научный оборот документальными источниками, и создание исчерпывающего портрета дворянства XIX века могло бы стать предметом совсем иного исследования.

То, что избранный Чихачёвыми способ распределения гендерных ролей в браке вполне возможен и воспринимался без замечаний или критики, имело бы большое значение, даже с учетом его нетипичности для помещиков среднего достатка (хотя есть основания полагать, что для этого сословия он был по меньшей мере вполне обычным явлением). Но хотя история Чихачёвых и является весьма своеобразной, она, безусловно, важна и может оказаться очень полезной для исследователей, занимающихся гендерной историей и историей семьи, проблемой крепостного права, изучением жизни поместного дворянства и восприятия различных идей: от представлений о домашней жизни до романтизма и национализма.

Своеобразие политической и экономической реальности России XIX века является одной из основных причин, по которым в российских семьях отступали от предложенной западной дидактической литературой модели брака. Важно отметить, что наиболее могущественный класс собственников в России того времени был представлен не средним классом предпринимателей: его составляли дворяне-землевладельцы, чье самосознание было тесно связано с этосом государственной службы и институтом крепостного права. Все российские дворяне – от высшей аристократии и до среднепоместного дворянства (подобного Чихачёвым), и бедные дворяне, еле сводившие концы с концами, – обладали значительными правовыми привилегиями: свободой от большинства налогов и телесных наказаний и даже свободой от обязательства государственной службы (она была дарована Жалованной грамотой дворянству Петра III в 1762 году и подтверждена Екатериной II в 1785 году)¹⁵. Но, несмотря на то что дворяне больше не были обязаны служить, предполагалось, что все же они будут это делать. Если земельные владения не приносили помещику достаточного дохода для поддержания желаемого положения, то служба становилась необходимостью. К XIX веку многие землевладельцы служили несколько лет, а затем выходили в отставку и поселялись в своих усадьбах. Государственная служба требовала, чтобы дворяне подолгу жили вдали от своих имений и семьи, и в таких случаях управление поместьями автоматически ложилось на плечи их жен (другими возможными вариантами решения этой проблемы были наем высокооплачиваемого профессионального управляющего, наделение одного из родственников полномочиями поверенного или возложение этой ответственности на крепостного старосту)¹⁶. В случае Чихачёвых муж постоянно пребывал дома с момента заключения брака, и в то время как его жена управляла их имениями, считал себя прежде всего слугой царя.

Еще одной привилегией потомственных дворян было исключительное право собственности на земли с проживавшими на них крепостными¹⁷. Благосостояние и комфорт среднепоместных дворян, как живших в своих усадьбах, так и служивших далеко от дома, главным образом зависели от доходов, приносимых трудом крепостных крестьян. В свою очередь, помещики были обязаны обеспечить основные материальные потребности. Управление крепостными было сложной, трудоемкой, рискованной задачей, от выполнения которой зависело очень многое; это было одной из основных задач любой помещичьей семьи.

Общественно значимая деятельность, которой могли заниматься российские дворяне, практически полностью сводилась к государственной службе, управлению земельными владениями и – для наиболее образованных – участию в культурной жизни страны. Большинству дворян в основном были недоступны иные занятия, открытые для мужчин других сословий. Например, практически невозможно было в этот период открыто участвовать в политической жизни страны, поскольку до 1906 года в России отсутствовал главный представительный орган управления, а ограниченные в правах органы местного самоуправления (земства) появились лишь в 1863 году. На влиятельные бюрократические посты назначали, как правило, лишь представителей элитных аристократических семейств. Хотя дворяне активно занимались некоторыми видами предпринимательства, в правление Николая I (1825–1855) коммерческое и промышленное развитие намеренно сдерживалось из страха перед социальной нестабильностью. Хотя дворяне имели право организовывать на своих землях фабрики и вступать в купеческие гильдии, в целом для инвестиций и инноваций российской экономике недоставало значительного капитала, а административные и правовые реалии препятствовали развитию рынка ценных бумаг и затрудняли предпринимательскую деятельность¹⁸. Хотя в России и существовал «джентльменский капитализм», в первой половине века инвестиции в землю и вклады в государственные банки выглядели более привлекательно¹⁹.

Вышедший в отставку после нескольких лет государственной службы и не имеющий связей или капитала для участия в политической или коммерческой деятельности, Андрей Чихачёв полагал, что ему предназначено быть духовно-нравственным воспитателем: эта роль представлялась ему «публичной» в том смысле, что выводила его (мысленно и символически) за пределы его имений. Однако кому-то все же было нужно заниматься жизненно важным делом повседневного управления усадьбой. Это стало задачей Натальи. С точки зрения Андрея, роль хозяйки была «частной» (обязанности исполнялись «в доме»); таким образом, в его представлении «домом» были многочисленные имения с несколькими деревнями крепостных (такая точка зрения была характерна для провинциальных помещиков в XVIII–XIX веках)²⁰.

Андрей писал о деревенских жителях как о членах своей семьи, что было весьма распространено в середине XIX века; однако его записи позволяют увидеть подлинную жизнь: для Чихачёвых деревня и в самом деле была частью семьи в почти всех возможных аспектах. Наталья растила своих детей, заботясь в первую очередь об их материальном благополучии, но также понимала она и свои обязанности в отношении крепостных. А поскольку Андрей являлся нравственным наставником своих детей, то он считал, что играет ту же роль в жизни принадлежавших ему крепостных. По крайней мере, с точки зрения владельцев, во главе деревенской «семьи» стояли они, то есть родители, затем шли их дети и другие зависимые лица, причем последняя категория состояла из множества разрядов: от привилегированных нянюшек до наемных учителей, представителей духовенства, домашней прислуги и занятых на полевых работах крестьян. Каждый в различной (подчас весьма различной) степени зависел от всех остальных.

Чихачёвы, их соседи и друзья относились к прослойке так называемых среднепоместных дворян, в то время как существующая на данный момент историческая литература о крепостном праве и русском дворянстве, и в особенности появляющиеся время от времени детальные микроисторические исследования отдельных имений, основана почти исключительно на документах богатейших аристократических семейств, в особенности Гагариных и Шереметевых, у которых имелись большие конторы с управляющими и письмоводителями. Их указания, отчеты и переписка хранятся в легкодоступных архивах Москвы и Петербурга²¹. Однако, даже если взять в расчет всех помещиков, считавшихся богатыми, то есть владевших более чем 500 крепостных, их наберется не более 3,4 % от всех «душевладельцев». Их жизнь и хозяйство сильно отличались от мира Чихачёвых. Согласно 8-й ревизии, к 1836 году среднепоместные дворяне (то есть имевшие от 101 до 500 душ) составляли около 13 % помещиков и владели примерно третьей частью всех крепостных крестьян, в то время как более 80 % владельцев крепостных относились к мелкопоместным (или даже беспоместным) дворянам²². Большинство таких помещиков не имели возможности нанять управляющего, заводить подробные архивы или (если они только не находились на службе) проживать вдали от своих имений. Таким образом, мы не можем напрямую сопоставить историю семьи и хозяйства Чихачёвых, их родных и знакомых, с тем, что описывается в существующей на данный момент научной литературе о крепостном строе и дворянстве: в этих работах речь идет о совсем других людях и других отношениях. Данная книга рассматривает схожие вопросы развития крепостнического хозяйства и в особенности поместного дворянства, но в отличие от предшествующих работ делает это с точки зрения до сих пор практически неизученной (и как будто бы вовсе никогда не существовавшей) прослойки консервативного среднепоместного дворянства, населявшего российскую провинцию.

С точки зрения общеевропейской модели развития элит в XIX веке не приходится удивляться консервативности мировоззрения привилегированного, но не особенно богатого землевладельческого класса: их благосостояние было основано на поддержании status quo. Кроме того, судя по той же модели, на протяжении всего XIX столетия влияние привилегированных классов и групп среднего достатка должно было постоянно увеличиваться. Однако в России консервативно настроенное среднепоместное дворянство никогда не оказывало существенного давления на правительство или общественное мнение, и, когда мы читаем историческую литературу, создается впечатление, что оно практически сошло со сцены через некоторое время после освобождения крепостных в 1861 году, постепенно слившись с другими группами населения. Многие из них вошли в число людей свободных профессий, которых в конце XIX века становилось все больше; другие обеднели и, несмотря на свой более высокий с правовой точки зрения статус, жили приблизительно так же, как горожане или даже крестьяне²³. Главной заслугой провинциального дворянства перед русской культурой стало то, что его жизнь послужила материалом для комических зарисовок Николая Гоголя, Антона Чехова и других писателей²⁴.

Однако историки все чаще задумываются о том, что кажущееся отсутствие средне- и мелкопоместного дворянства в исследованиях, посвященных Российской империи, требует объяснения. Почему эта часть дворянства не превратилась во влиятельную консервативную опору трона, почему не стала противовесом для крайних позиций – радикального социализма интеллигенции и безоглядного материализма и гедонизма аристократической элиты – или не попыталась смягчить их?²⁵

Эта книга существенно обогащает фактографию и расширяет наши представления о российском дворянстве, рассматривая повседневную жизнь, семейные отношения, ценности и идеи одной конкретной семьи дворян среднего достатка, а также жизнь их крепостной деревни, в которой Чихачёвы черпали свои представления об обществе и народе. Андрей Чихачёв опубликовал десятки статей о ценностях и добродетелях сельской жизни, которые, как он полагал, должны стать основой здорового и упорядоченного национального характера. Эти идеи основаны на представлениях Андрея о деревне как о семье, а семья в его представлении состояла из матери-управительницы и отца-наставника. Андрей ценил порядок и обязанности, верил, что они даны свыше, а потому требуют серьезного отношения.

Общественный порядок, по его мнению, был подобен пирамиде: вершиной ее были хозяева имения, исполняющие роли отца и матери в отношении деревни, выступающей в качестве семьи, а основанием пирамиды был народ, который представлялся как семейство, составленное из совокупности деревень. Поэтому, когда в 1861 году освобождение крепостных изменило порядок жизни в деревне, крах потерпели и представления Андрея о государственности. Если идеи о порядке и природе, разделявшиеся теми, кто не испытывал желания ставить под вопрос status quo, могут дать представление о «консервативном хребте» России, то этот консерватизм был подорван самим же правительством, освободившим крепостных на таких условиях, которые все чаще приводили сыновей провинциальных среднепоместных дворян к потере имений и подталкивали их к занятию наемным трудом. «Важность хозяйки в доме» (слова Андрея) состояла в том, что, управляя имением, жена и мать была вершиной перевернутой пирамиды, служившей основой упорядоченного мировоззрения провинциального дворянства. С освобождением крепостных крестьян и существенным изменением традиционной роли матери потерпело крах и это мировоззрение.

Глава 1
Мир провинции

В 1820 году Наталья Ивановна Чернавина вышла замуж за Андрея Ивановича Чихачёва. Ей исполнился двадцать один год, он был на год старше. Скорее всего, они знали друг друга большую часть жизни, поскольку выросли в одном кругу дворянских семейств, проживавших в имениях Владимирской губернии. В возрасте двадцати двух лет Андрей Чихачёв уже вышел в отставку с военной службы в Санкт-Петербурге и унаследовал фамильные имения, сердцем которых была усадьба Дорожаево, где и поселилась его семья. Андрей был сиротой и воспитан родственниками после безвременной смерти родителей. Ко времени женитьбы он принял на себя полновластное управление семейными имениями – прежде ими управлял его старший брат Иван, объявленный «беспутником и мотом». Приобретение прав на собственность потребовало сложной юридической борьбы, но в конце концов Андрей получил контроль над родовыми имениями, взяв огромную ссуду, чтобы выкупить долю брата; это вынудило его заложить 90 % принадлежавших ему отныне крепостных «душ»²⁶.

Жизнь семьи Натальи была более стабильной – у ее отца, морского офицера, было четверо детей, и она была единственной дочерью. Наталья выросла в имении под названием Берёзовик и, вступая в брак, получила хорошее приданое, в том числе и небольшую деревню Бордуки рядом с Берёзовиком. Каждый год они с Андреем проводили там некоторое время, живя по соседству с родственниками со стороны Чернавиных. К моменту заключения брака младший брат Натальи, Яков, предположительно, еще не служил и, видимо, уже дружил с Андреем (возможно, он поддержал его в сватовстве к сестре). В любом случае уже к 1830 году Андрей называет Якова не только шурином, но и близким другом. Выйдя в 1833 году в отставку после службы во флоте, Яков вернулся домой во Владимирскую губернию и поселился в Берёзовике. Он до самой смерти регулярно навещал Чихачёвых и писал им письма²⁷.

В первые годы брака Андрей и Наталья пережили немало испытаний. Они прошли через тяжелый судебный процесс по введению Андрея в права наследства после смерти его брата-мота. Они потеряли своего первого ребенка – дочь Анну, умершую в младенчестве в 1821 году. В следующем году умер отец Натальи. В 1823 году они временно переехали в Москву, чтобы продолжить судебные тяжбы о наследстве Андрея, в том числе теперь и отдельное дело о собственности его тетушки²⁸. В 1824 году Андрей писал, что они имели счастье лично видеть императора Александра I во Владимире, что предполагает, что к этому времени они уже вернулись домой. В декабре 1825 года, после смерти императора Александра I, группа военных подняла восстание с целью защитить порядок престолонаследия и добиться введения конституции. В том же году, в начале сентября, Чихачёвы радовались рождению Алексея, первого из их выживших детей. Несколькими месяцами ранее, в апреле, утонули при катании на лодке два старших брата Натальи, Александр и Павлин (по иронии судьбы, ранее, до выхода в отставку, они служили в императорском флоте). Три года спустя, в январе 1828 года, умерла мать Натальи Александра Николаевна. Единственным оставшимся во Владимирской губернии членом семьи Натальи был загадочный человек по имени Тимофей Иванович Крылов, которого Чихачёвы и Яков Чернавин называли «дядюшкой», хотя непонятно, кем именно он им приходился. Возможно, он был вторым мужем Александры Николаевны и, следовательно, отчимом Натальи. Как бы то ни было, до самой смерти (в конце 1830‐х или начале 1840‐х годов) он считался членом семьи²⁹. Под конец первых десяти лет брака – 26 октября 1829 года – у Натальи и Андрея родился второй ребенок, также доживший до взрослого возраста, дочь Александра, а сами Чихачёвы вступили во второй этап совместной жизни, оставив за спиной семейные невзгоды 1820‐х годов.

В 1830‐х и 1840‐х годах (два десятилетия, наиболее подробно описанные в сохранившихся дневниках и переписке) Чихачёвы сосредоточились на воспитании детей и выплате долгов, обременявших наследство Андрея. В это время Андрей описывал себя Якову как «твой удалой братикос с отколотым зубком, седоватыми височками и рыжими усиками»³⁰. Он также был близорук и носил очки³¹. Не сохранилось описаний Натальи или детей, хотя в 1831 году они позировали для семейного портрета, написанного местным художником Иваном Ильичом Ореховым, а в 1842‐м – для дагеротипов. К сожалению, изображения утрачены³². Согласно описанию Андрея, Яков был «маленьким, толстым, жирным человеком»³³. Он был на шесть лет моложе Андрея и до конца жизни оставался холостяком. Андрей подшучивал над холостой жизнью Якова, предлагая купить зятю «Супружескую Граматику с приложением ландкарты. Цена пустая, а и похохочем и потолкуем, а? Согласен ли? – Право так. Была-не-была, я рублем жертвую; – Пожертвуй же и ты». Яков отвечал: «…Не надо! А ежели и приведет бог жениться – так тогда занимательнее будет Супружеская [грамматика], – Практическая, но уже вовсе не теоретическая!»³⁴ Когда Яков Чернавин вышел в отставку, отслужив во флоте, и вернулся домой в Берёзовик, он своим присутствием сделал целостным семейное бытие, чьи занятия, ценности и мировоззрения отразил с поразительной подробностью.

В губернии, где жили Чихачёвы, в середине XIX века проживало более миллиона человек, она была двадцать первой по численности населения из сорока девяти губерний европейской части России. Столицей губернии был Владимир – главный город средневековой Владимиро-Суздальской Руси, расположенный в 171 версте (183 километра) к северо-востоку от Москвы³⁵. В середине XIX века считалось, что он находится «рядом» с Москвой, поскольку два города связывало «прекрасно устроенное шоссе»³⁶. Помимо Владимира, в «золотое кольцо» средневековых русских городов, уже тогда имевших большое историческое и культурное значение, сохранившееся по сей день, входят Суздаль, Ярославль, Кострома и Ростов Великий.

Помимо старинных соборов, двумя наиболее известными достопримечательностями губернии были озеро Плещеево, где учился ходить под парусом Петр Великий, и город Александров, где Иван Грозный жил со своими опричниками. Ближайшими к имениям Чихачёвых городами были центры уездов: Шуя (славившаяся чистой водой и водкой) и Ковров, городок поменьше. Главным имением Чихачёвых, где проживала семья, было Дорожаево, расположенное к востоку от «большого проселочного тракта» из Коврова в Шую и, согласно историческим документам, получавшее воду из прудов и колодцев (имение находилось недалеко от небольшого рукава реки Тезы, которую в 1850‐х годах правительство пыталось сделать судоходной)³⁷. В письме к другу Андрей описывает удобное расположение Дорожаево: «20 верст [21 километр] от Шуи, где чего хочешь, того просишь»³⁸.

Ковров расположен в 31 версте к югу от Дорожаево по дороге во Владимир (до него еще 55,5 версты). Чихачёвы регулярно останавливались в Коврове по пути во Владимир и обратно (иногда навещая друга и религиозного наставника отца Силу), ездили туда на ярмарку и базар. Благодаря современному ковровскому краеведу Н. В. Фролову нам кое-что известно о том, что город представлял собой в первой половине XIX века, когда часто упоминался в бумагах Чихачёвых. Согласно Фролову, «старинное село Коврово было преобразовано в уездный город в 1778 г. по указу императрицы Екатерины II. При императоре Павле I Ковров был сделан заштатным городом… но в 1804 г. формально восстановлен в статусе уездного центра», на этот раз уже окончательно³⁹. Вполне понятно, почему статус Коврова был в глазах властей сомнительным, вне зависимости от склонности императора Павла I отменять все решения матери: например, в 1808 году в Коврове было всего 853 жителя. В 1817 году, когда он уже давно стал уездным городом, там все еще насчитывалось лишь 117 домов, три каменных здания и четыре улицы. К 1849 году население выросло до 1844 человек, и к 1852 году в городе был 231 дом, десять каменных зданий и шесть улиц. По сравнению с другими городами губернии он все еще был очень мал – меньше одной шестой Мурома, – но «по числу торговых лавок Ковров вплоть до 1840 г. занимал третье место в губернии, уступая лишь тому же Мурому, да еще Переславлю-Залесскому»⁴⁰.

Наличие этих лавок было важно для Чихачёвых. То, что они жили в сравнительно густонаселенной области между Шуей и Ковровом и недалеко от Суздаля и Владимира, означало, что они не были изолированы от других помещиков и могли покупать предметы первой необходимости или обращаться за медицинской помощью: для этого нужна была лишь сравнительно недолгая поездка в экипаже. Разумеется, из‐за плохого состояния дорог поездки оказывались более долгими, чем могли бы быть. Чаще и с большей легкостью Чихачёвы путешествовали летом, когда дороги были сухи (хоть и пыльны), или зимой, на санях по утрамбованному снегу. Летом поездка в Шую в повозке занимала примерно два часа. В непосредственной близости от Дорожаево проживало несколько помещичьих семейств, но самый близкий друг Чихачёвых – брат Натальи Яков – жил в двадцати часах езды в Берёзовике, в окружении других дружественно настроенных семейств, так что, когда Чихачёвы совершали путешествие (что случалось часто), они посещали семьи в городе Тейково или в Губачёво, имении семейства Иконниковых (кузенов Андрея). До Владимира Чихачёвым приходилось добираться двадцать четыре часа, причем нужно было один раз ненадолго останавливаться, чтобы накормить лошадей, а также где-нибудь переночевать. Путешествие из Дорожаево в Москву занимало в два раза больше времени, с двумя остановками, чтобы переночевать и накормить лошадей.

С точки зрения культурной жизни Ковров был довольно типичным маленьким городком центральной части России. Фролов приводит яркое описание из дневника князя Ивана Михайловича Долгорукова, владимирского губернатора с 1802 по 1812 год, упоминающего о том, что в 1813 году он проезжал через Ковров. По прибытии в город князь Долгоруков был приглашен для трапезы в «городской дом» местного купца, где его приветствовали «все» городские «чиновники». Хотя чиновники были вежливы, губернатор жаловался, что «у каждого из них не то было на языке, что на уме». Он описывает «прекрасное» расположение города на горе, «подошву которой моет Клязьма». Город разбит «довольно правильно, но строение вообще весьма бедное». Князь пишет, что «длинный гостиный ряд каменный» и каменный корпус «для Присутственных Мест» были построены в бытность его губернатором, и хвалит себя за речь, произнесенную на открытии правительственного здания. Затем он упоминает «весьма новый» обычай, побуждавший представителей разных сословий произносить речи на городских торжествах: обычай, который тогда уже вновь начал забываться. В завершение визита губернатор был сопровожден городскими судьями на окраину города. Он провел ночь в «Воскресенском, селе разных помещиков» в 25 верстах от Коврова⁴¹. Хотя в окрестностях было несколько сел с таким распространенным названием, Чихачёвы входили в число владельцев одного из них.

Поселения, расположенные на сельскохозяйственных территориях Ковровского уезда, были меньше обычных русских деревень: в среднем в 1850‐х годах они состояли приблизительно из двадцати пяти домов. Как и вся Владимирская губерния, Ковровский уезд также славился торговцами-разносчиками, которых здесь называли офенями: они продавали продукты местных промыслов и считались очень хитрыми, поскольку создали свой собственный искусственный язык, призванный сохранить секреты ремесла от посторонних⁴². Суздаль, часто упоминающийся в архиве Чихачёвых, был значительно больше скромного Коврова. Хотя в то время он и уступал размерами Владимиру и не имел политического веса губернского города, но, будучи расположенным в 68 верстах от Дорожаево на реке Нерли, Суздаль был динамичным центром религиозной жизни. Украшенный четырьмя монастырями и древним кремлем, этот город был известен торговлей и двумя ежегодными ярмарками.

По сравнению с Шуей, Ковровом или даже Суздалем Владимир, являясь столицей губернии, был крупным городом, расположенным на вершине длинного, узкого холма над рекой Клязьмой. С запада Владимир украшали Золотые ворота, возведенные в XII веке, а с востока – имеющее большое историческое и архитектурное значение Дмитриевский и Свято-Успенский соборы. Соборы эти находятся около здания Дворянского собрания, где Андрей регулярно останавливался при посещении губернской столицы. Владимир был назван в честь своего основателя, князя Владимира Мономаха, и впервые упоминается в летописях 1108 года. К 1157 году Владимиру перешла от Суздаля роль административного центра северо-восточной Руси. К началу XIII века великое Владимиро-Суздальское княжество стало самым могущественным русским княжеством, но после нашествия монголов Владимир утратил свое значение, уступив набирающей силы Москве.

Хотя основой экономики Российской империи было сельское хозяйство, эта центральная область, сердце страны, была известна скудными почвами и низкими урожаями (особенно в сравнении с черноземами южных губерний). В частности, во Владимирской губернии участки вполне плодородной земли перемежались с малопригодными для земледелия. Имения Чихачёвых располагались как раз в таких районах.

Неудивительно, что с XVIII века губерния могла похвастаться необычно высокой концентрацией мелких промышленных предприятий. Многие крепостные были заняты сезонной работой на небольших фабриках-мастерских (в те времена каждая из таких мастерских требовала труда лишь нескольких человек), ежегодно или раз в полгода выплачивая своим владельцам натуральный или денежный оброк вместо отработки барщины на господской земле. Значительная часть земель здесь была занята пастбищами для овец и полями для выращивания льна, из которого изготавливались ткани на небольших предприятиях, принадлежавших дворянам и купцам. В имениях Чихачёвых культивировали несколько сортов зерновых и лён, как для личного потребления, так и на продажу. Однако большая часть их крепостных состояла на натуральном или денежном оброке или, возможно, сочетала денежный оброк с натуральным в соответствии с местной традицией.

В сравнении с другими губерниями экономическое положение Владимирской было не особенно привлекательным, и этот недостаток лишь отчасти компенсировался центральным географическим положением. Описывая визит в отдаленные владения семьи в Симбирской губернии в 1861 году для осуществления выкупной сделки с крестьянами, Алексей сообщал родителям, что симбирские земли могли бы быть «очень выгодн[ы]» и, учитывая вероятные потери от освобождения крестьян, казались ему «одной надеждой» семьи, поскольку «от земли Владимирской губернии доходу ожидать нечего при всем искреннем желании, потому что в других отношениях нашу клюквенную губернию с здешней и сравнивать нечего; здесь сторона не просвещенная – черная и при барских домах Рет[ирады] не имеется прогуливаться в чистое поле, мое почтение – очень не удобно»⁴³.

Андрей и Наталья вместе владели приблизительно 240–350 «душами» мужского пола, которые юридически были почти поровну поделены между мужем и женою⁴⁴. Эти крепостные жили в деревнях Владимирской губернии, а также в нескольких отдельных деревнях Ярославской и Симбирской губерний. Населенные земли составляли лишь приблизительно половину совокупной собственности Чихачёвых. В нее входили также леса и пустоши, частью которых Чихачёвы владели совместно с другими землевладельцами – эти леса и поля были разбросаны по всему региону. Недатированная опись пустошей во владениях Андрея показывает, что, например, в Дорожаево из тридцати трех целых и одной трети земельных участков Андрей владел четырнадцатью целыми и тремя двенадцатыми, остальные же принадлежали княгине Долгоруковой, а также дворянам Розенмееру, Каблуковой и Свободевым. Каждый участок насчитывал семь десятин⁴⁵. Лишь в двух деревнях Чихачёвых, в Дорожаево и Бордуках, имелись небольшие господские дома. Дома эти оставались деревянными до тех пор, пока в 1843 году не завершилось строительство каменного дома в Дорожаево. К 1863 году в Дорожаево проживало 142 человека в шестнадцати дворах. В том же году население Коврова составляло более двух тысяч человек, Суздаля – более шести тысяч (причем в городе было двадцать пять церквей и четыре монастыря), Шуи – более восьми тысяч (и всего шесть церквей), а во Владимире проживало больше тринадцати тысяч человек и было двадцать шесть церквей⁴⁶.

Вторая усадьба Чихачёвых с господским домом – Бордуки – изначально граничила с главным имением Чернавиных – Берёзовиком; в собственность Чихачёвых она перешла в составе приданого Натальи. Усадьбы разделяла небольшая, но красивая река Вязьма, и добраться друг до друга можно было по почтовому тракту, соединявшему Суздаль и Шую. В 1863 году в Берёзовике, находившемся в тот момент во владении сына Андрея и Натальи Алексея, было тридцать два двора, где проживало 92 мужчины и 108 женщин, и две церкви (одна из них, по-видимому, располагалась в Бордуках, которые были объединены с Берёзовиком при наследовании Алексеем двух имений)⁴⁷. До наших дней в Берёзовике сохранилась кирпичная церковь, но от обоих господских домов не осталось ни следа. Дом Чернавиных был построен отцом Натальи и Якова Иваном Яковлевичем Чернавиным в 1809–1810 годах. Судя по его поэтажному плану, у здания был главный фасад с колоннами и балкон с видом на реку на противоположной стороне. На первом этаже располагались столовая, кабинет, бильярдная, бальный зал, спальня и гостиная, а также чуланы, комнаты прислуги, большой коридор и вестибюль. На втором этаже находились две неотапливаемые комнаты и коридор без окон.

Это описание показывает, что дом Чернавиных был сопоставим по размерам с домом, который Андрей и Наталья в конце концов построили в Дорожаево. Оба дома, вне всякого сомнения, в два или три раза превосходили размерами самый большой крестьянский дом в деревне, но их никак нельзя было назвать большими зданиями. Тем не менее там было все необходимое для комфортной деревенской жизни. В годы, предшествовавшие началу постройки дома, Андрей записал некоторые свои планы в книжке с «почтовыми сношениями», которую вел для своего зятя Якова, и сопроводил их набросками. Рядом с планом первого этажа (где должен был располагаться полукруглый зал, ставший в построенном доме вестибюлем) он перечислил свои требования:

Ежели я доживу до возможности выстроить в Дорожаеве дом, то 1.) чтоб непременно каменный, железом крытый. Это для потомства, которое потому Дорожаевым дорожить должно, что оно какому-то моему предку Всемилостивейше ‹…› жаловано. 2.) Дом этот должен быть сколь возможно уютен, чтобы не было чувствительного недостатку поместить на ночлег человек пяток гостей; – и чтобы не возбудить излишнею величиною суэтного в потомках желания к роскоши, несоразмерности. 3.) Не забыть о буфете, как сие случилось в Бордуках. 4.) Ретирадные для обоих полов места теплые. 5.) Свод прочный для хранения бумаг. 6.) Так расположить, что ежели какому детике <sic> из потомков покажется тесно, то чтобы местоположение не затрудняло его в пристройке. 7.) Хотелось бы в доме оранжерейку, – да боюсь дозволить себе причуды. – А может и дозволю⁴⁸.

На сопутствующем этой записи рисунке Андрея изображены четыре большие комнаты в дополнение к полукруглой «зале, гостиной и всяческой» – комнаты для него самого, его жены, горничных и прихожая. В построенном доме была также бильярдная. Андрей часто упоминает о своем и своей жены «ермитаже»: это слово, по-видимому, было для него синонимом «его собственной» и «жениной» комнат⁴⁹. На плане «своего» эрмитажа Андрей нарисовал два длинных «турецких дивана» с маленькими столиками, каменную печь, стеллаж для трубок, табуреты и стулья, два угла, отделенные ширмами (один для вещей гостей и другой, где гости могли бы переодеться, а также хранились бы книги и бумаги), и указал, что пол должен быть покрашен. По стенам следовало развесить «гравированные картины и портреты знаменитых людей», а по вечерам комнату должны были освещать лампы⁵⁰. В 1850 году, поселившись в новом доме, Андрей нарисовал план своего кабинета, признавшись, что постоянно переставляет там мебель (он отметил на плане те места, где стояли разные предметы обстановки, и те, куда они были переставлены). В комнате были диван и письменный стол, полки для книг и бумаг, двери в бильярдную, альков («впадина») с конторкой для письма на бюро, дверь в коридор, печь, встроенная в общую с коридором стену, которую можно было топить, не входя в комнату, и зеркало⁵¹. Желание Андрея устроить оранжерею не было подражанием иностранной моде – как сообщалось в военно-статистическом обозрении Владимирской губернии в 1852 году, «так как топливо в губернии вообще дешево, то при каждом, несколько замечательном саде, устроены оранжереи, где растут ананасы, персики, виноград, апельсины, лимоны, зимняя клубника и земляника»⁵². Короче говоря, дом Чихачёвых был удобным и прекрасно отвечал всем потребностям семьи, но не был роскошным.

Помимо удивительно подробного описания планировки, из статьи «О комнатном воздухе», опубликованной Андреем в 1845 году в «Земледельческой газете», мы даже знаем кое-что об атмосфере внутри дома Чихачёвых. Андрей объяснял, что он сам и его семья годами страдали из‐за спертого, нечистого воздуха, пытаясь решить проблему с помощью ладана или ароматических смесей (попурри) до тех пор, пока с ними не стала жить немецкая гувернантка их дочери. К их изумлению, немка открывала все окна своей комнаты для проветривания каждый день, даже зимой. Однако вскоре, как описал Андрей, Чихачёвы поняли, что благотворное влияние, произведенное свежим воздухом на самочувствие членов семьи, а также приятность пребывания внутри дома, безусловно, стоили таких решительных мер, и переняли немецкую привычку (однако всегда запираясь во время проветривания в другой, теплой комнате)⁵³.

В записной книжке с «почтовыми сношениями» 1850 года с астраханским помещиком Владимиром Копытовским Андрей нарисовал карту своего имения и охарактеризовал местность вокруг Дорожаево как «самую, самую неавантажную. Почти плоскость кругом, и на этой плоскости кругом же почти, лес». Неудачное расположение деревни сегодня очевидно для любого случайного летнего посетителя; бич этих мест – необыкновенное количество комаров и слепней. Нарисованная Андреем карта имения не вполне понятна (масштаб совершенно неверен), но дает представление о планировке и основных усадебных постройках. В центре Андрей изобразил дом, перед ним двор и ворота, выходящие на дорогу, ведущую на северо-запад. За домом располагался очень большой «сад» (судя по рисунку, его площадь более чем в десять раз превосходила площадь дома), а все вместе обведено широкой рамкой и подписано: «Моя усадьба». За этой рамкой, через дорогу, на которую выходил дом, находились два больших гумна и амбары. По другую сторону от них дальше на юго-восток выстроились овины (постройки для сушки снопов перед молотьбой); за ними к юго- и северо-востоку начинались леса. На юге леса перемежались болотами. К востоку от гумен Андрей нарисовал две пересекавшиеся под широким углом «улицы», а между ними – пруд. К северу от собственно «усадьбы» располагался еще один ряд амбаров для сушки пшеницы. Прямо на севере он изобразил соседнюю деревню Столбцы в полутора верстах от усадьбы. К северо-западу в одной версте находилась деревня Гвоздево, а Фатеево – в двух верстах к западу. На юго-западе в полутора верстах – деревня Сенино, а на юге, в одной версте, Молошно. Чихачёвы владели крепостными из Молошно и Сенино и, вероятно, полями и участками леса практически по всем направлениям⁵⁴.

В недатированной записке, составленной, по-видимому, задолго до того, как была нарисована карта, Андрей указал ширину и длину нескольких относившихся к Дорожаево участков земли и количество шагов между основными объектами, а также множество других, менее значительных ориентиров поместья. Дистанция между садовыми воротами Дорожаево и зернохранилищами составляла 104 шага, другие расстояния невозможно восстановить без дополнительной информации. Среди ориентиров перечислены: «поперечные аллеи», дровяной двор, березы, солнечные часы, «места, где прежде были вишни», огороды, малинник, колодец, кусты черной смородины, «яблочная плантация» (размерами тридцать на двадцать один шаг), «крытая аллея», каретный сарай, скотный двор и баня в шестнадцать шагов, располагавшаяся в тридцати шагах от «кормового сарая»⁵⁵. В дневниках Чихачёвы также упоминали мельницу, сарай, где работали ткачи, и другие небольшие постройки, а также поля, засеянные различными злаками. Сегодня помимо деревенских домов (некоторые из них, похоже, были построены во времена Андрея и Натальи) из усадебных построек сохранился лишь каменный дом Чихачёвых, хотя все еще можно распознать липовую аллею, ведущую к северо-западу от дома к сохранившемуся до наших дней пруду. Жители деревни помнят, где когда-то стояли главные амбары (за пределами территории, где прежде был разбит сад и где среди полевых растений все еще можно отыскать необычные «английские» цветы). Построенная внуком Андрея и Натальи Константином церковь была разрушена до основания после революции 1917 года, а на ее месте появился клуб, который существует до сих пор⁵⁶. Надгробия Чихачёвых исчезли, хотя жители деревни утверждают, что они находились неподалеку от церкви⁵⁷.

Несмотря на то что Чихачёвы проживали в провинции, они не были чужды Москве. В 1825 году Андрей написал за Наталью прошение в Суздальский уездный суд, где указал, что она проживает в центре Москвы на Пречистенке, в приходе святых Афанасия и Кирилла, «в собственном доме»⁵⁸ под номером 24. Поскольку Чихачёвы жили в Москве вскоре после свадьбы, возможно, что упомянутый здесь дом принадлежал им и был либо унаследован, либо куплен. В 1836 году они все еще пытались продать свой московский дом и Андрей жаловался Якову, что потенциальная покупательница передумала⁵⁹.

Желание семейства продать московский дом, как и убеждения Андрея относительно преимуществ деревенской жизни, составляет разительный контраст с высказанной Андреем в 1831 году мечтой о строительстве дома в Москве, «который я, ежели бы угодно было Богу, выстроил [бы] где-нибудь к концу города. Например в той стороне где Кадетский корпус. 1‐е дело, близко Дворцовый сад. 2, свежее воздух и безопаснее во время болезней. 3, места земли гораздо дешевле и можно оной иметь обширнее»⁶⁰. Вероятно, он размышлял о том, что дом когда-нибудь понадобится (скорее всего, когда дети будут учиться в Москве), и надеялся поселиться на окраине города, что сопряжено с меньшими неудобствами. Чихачёвы и в самом деле жили в Москве недолгое время, в 1842 году, когда дети обучались в школе, а в 1860 году обдумывали, не перебраться ли в столицу окончательно. Их московская подруга Прасковья Мельникова советовала в письме сначала снять квартиру, поскольку квартиры «очень дороги»⁶¹. Однако в конечном счете эти планы не были воплощены в жизнь.

Принадлежащие перу Андрея подробные описания дома представляют собой лишь малую часть сохранившихся семейных документов. Андрей писал с бóльшим увлечением, чем другие члены семьи, и именно он побуждал сына Алексея вести собственный дневник. Но записи велись еще до рождения Андрея – отец Натальи Иван Чернавин хранил несколько огромных книг, в которые заносил подробные описания погоды и корабельной жизни практически каждый день своей службы во флоте⁶². Брат Натальи Яков также постоянно делал заметки, обычно в виде списков и таблиц, а не дневниковых записей; с 1830‐х годов он по совету зятя начал вести книжки с так называемыми «почтовыми сношениями», которыми две семьи обменивались почти ежедневно с 1834-го и до середины 1837 года. В каждом доме – как у Чихачёвых, так и у Якова и Тимофея Крылова – вели одну из двух одинаковых записных книжек, так что каждому было где записать любые мысли в тот момент, когда они появились; время от времени родственники обменивались записями и комментировали чужие заметки. Андрей (служивший в армии) обозначил записные книжки на титульных листах как правый и левый «фланги», тогда как Яков (служивший во флоте) называл их книгами левого и правого «бортов».

Наталья начала вести заметки, составляя простые списки доходов и расходов, но в конце концов они превратились в череду дневниковых записей (дополнявших сведения о расходах и доходах, которые теперь записывались сплошным текстом): то были заметки о покупках, ее собственной работе и работе в усадьбе, за которой она наблюдала, ее здоровье, приездах и отъездах родственников и посетителей. В свою очередь сын Чихачёвых Алексей в свой десятый день рождения, следуя пожеланию отца, начал вести дневник и вновь вернулся к этой привычке во время первых летних каникул, когда приехал домой из пансиона⁶³. Он вел еще один дневник в первый год военной службы за границей, в Вильно (ныне Вильнюс, столица Литвы). Однако дочь Александра практически не оставила следов в семейном архиве, если не считать упоминаний о ней в дневниках и письмах ее родных. Скорее всего, все бумаги были переданы ее сыновьям, а впоследствии утрачены. В результате есть лишь два документа, написанные ее рукой: практически одинаковые шаблонные записи, адресованные дяде Якову в книжке с «почтовыми сношениями» 1836 года, когда Александре было семь лет⁶⁴. В некоторых письмах из архива Чихачёвых, относящихся к более позднему времени, есть упоминания о написанных ею письмах, но ни одно не сохранилось.

Одну из причин ведения дневников Андрей излагал в посвящении, предпосланном его кратким воспоминаниям о благочестивом затворничестве (датируемом 1852–1857 годами): «Прошу потомков моих беречь сию рукопись, может быть она со временем возбудит в ком-нибудь охоту к подражанию»⁶⁵. Гораздо ранее, в момент изобретения «почтовых сношений», Андрей писал об их назначении скромнее; так, в его первой записи в книжке (от 3 февраля 1834 года) говорится: «№ 1. Так как записки могут в последствии времени быть любопытны ‹…› я учредил книгу, которую и буду посылать всегда с тем чтобы ответ был написан на ней же. – И так прошу Р-У-Д-А-Р-Ь <sic> ответ ваш начать здесь теперь же»⁶⁶. На это Яков ответил: «Eh! bien, soit № 1». Несколькими днями позднее Андрей поздравил себя с новой забавой и пророчески предсказал, сколь интересны эти бумаги могут оказаться для потомков:

Право я молодец на выдумки!!! – Вить вот сии исписанные тетради и для нас будут очень любопытны; – а для детей наших??? – а для внучат??? а для правнучат??? – в 1934 году каждый лист шуточного нашего почтового сношения оценится в несколько рублевиков… Как обогатится потомство наше??? Чернавины и Чихачовы будут миллионеры!!!⁶⁷

Можно предположить, что Андрей не догадывался о том, сколь верным окажется его предсказание, хотя оно не исполнилось в указанный им срок и пока еще никого не озолотило. В любом случае чуть более года спустя Андрей заявил, что вовсе не хочет, чтобы его запомнили ради него самого, сказав: «Мне бы хотелось жить в памяти позднейшего потомства? А для чего? Мягче ли будет от того лежать костями в земле? Или и тогда еще можно будет слышать отзывы людей?»⁶⁸

Вечная слава, желанная или нежеланная, не была единственной целью или преимуществом переписки, красочно описанной Андреем как «энциклопедико-мозаичная рукопись или почтовая тетрадь»⁶⁹. Записные книжки позволяли Андрею, Якову и Наталье освободиться от ограничений вежливых эпистолярных формул того времени, формул, которых они придерживались в любом письме, не относившемся к «почтовым сношениям», – даже в переписке друг с другом. Что характерно, Андрей находил эти ограничения особенно обременительными; он с великой готовностью отбрасывал и даже высмеивал их:

Ну! Не правда ли, что тетрадь сношениев милее всяких форменных писем? Для меня право, право так. – Терпеть не могу этих: Милостивый Государь, Любезный друг; остаюсь на всегда, и тому подобное. Ну что это за пошлости. То ли дело почеркивать параграфами в тетрадке сношениев? Лихо-чудно-важно-славно-дивно-потешно-честно-мило-браво-и сорок раз тра-тара-рах-трах-трах!!!! – Ха! Ха! Ха! Уморил проклятый!⁷⁰

Когда корреспонденты возвращались к более привычным формальностям, Андрей им выговаривал. В 1835 году он разбранил Якова за использование в заметках официального языка (Яков послал ему книги и употребил выражение «при сем посылаются»): «Видишь выдумал при сем, присем! Обязан сударь начинать восторженнее, величественнее, интереснее (не торопись всегда, подумай и пр.)»⁷¹. Вероятно, Андрей был склонен прибегать к столь строгим мерам потому, что эта неформальная переписка составляла смысл его жизни; он ясно дал это понять, написав Якову в 1835 году: «Вообрази только что, только-что встал с постели я, и не умыв своего телеса уже и за перо, чтобы изготовить статейку и отослать в Берёзовик». Он предвкушал, как Яков удивится: «Да разве нельзя без этого обойтись?» – и отвечал воображаемому собеседнику: «Нельзя, сударь!»⁷²

В начале 1835 года Андрей и Яков осознали пользу ведения постоянной переписки, и Андрей предложил подойти к делу серьезнее и вести личные записи, как и переписку, в переплетенных книгах (по-видимому, до того момента использовались разрозненные листы). Эти новые записные книжки в конце концов превратились в «дневники-параллели», которые оба вели во второй половине 1830‐х и, в случае Андрея, на протяжении большей части 1840‐х годов. В них они записывали события каждого дня в колонках, разделенных по годам, так что каждую запись можно было сравнить с тем же днем предшествующих лет. Как обычно, вдохновителем был Андрей, который говорил Якову: «Ежели ты замечаешь, что Дневник есть вещь неплохая». Затем Андрей добавил список преимуществ переплетения дневников и ведения их параллельными колонками: это позволило бы сопоставлять происходящее с событиями, имевшими место в предыдущие годы; страницы бы не мялись, а дневник приобрел бы «солидный» вид; наконец, если бы книга была достаточно толстой, ее также можно было бы использовать для ведения «хозяйственного алфавита»⁷³. У обоих уже были подобные архивы, содержавшие, к примеру, каталоги домашних библиотек, заметки о работах в саду, рисунки, схемы и справочные материалы, переписанные из книг и журналов. Яков откликнулся на предложение Андрея с энтузиазмом: «Я с тобою совершенно согласен, что гораздо удобнее-приличнее-красивее завести книгу для дневных записок в переплете!» Но, как это ему свойственно, далее он сделал слегка обескураживающее замечание: «Жаль только то, что сколько мне ни случилось видеть подобные книги в Суздале и Шуе – все они составлены из бумаги менее нежели посредственной доброты»⁷⁴. Качество было важно: предполагалось, что эти книги будут храниться долго и в ближайшем будущем к ним часто станут обращаться.

Эти записи появляются в переписке всего лишь через несколько страниц после того, как Андрей признался, что перечитывал свои старые дневники, и кратко пересказал зятю содержание своих дневниковых записей за неделю. Некоторые пометки свидетельствуют о том, что Андрей регулярно перечитывал свои бумаги, а также читал дневники Алексея. И хотя поначалу Яков, возможно, пошел на поводу у своего эксцентричного зятя, рассчитывая просто посмеяться над ним, вскоре он с тем же энтузиазмом начал сохранять и перечитывать семейные бумаги. В начале 1835 года он сообщил Андрею, что наткнулся на «пакет» писем от своей матери, брата, сестры, «дяди» (Тимофея Крылова) и близкого друга Николая Яковлевича Черепанова, добавив, что, «обрадовавшись такой находке, давай перечитывать все, совершенно все – право это весьма приятно – и я теперь на опыте вижу как хорошо и полезно сохранять письма, в особенности от людей нами любимых»⁷⁵.

О том, что в семье дневники вели вполне сознательно (и о том, что внукам Андрея по меньшей мере было известно о призыве подражать ему), свидетельствует тот факт, что в период с 1883 по 1885 год сын Алексея Константин также вел записи. Он начал это, выполняя обещание, данное другу, Николаю Ивановичу, несмотря на то что сомневался в своем терпении и наличии для этого «обстоятельств и времени». Он уже пытался вести дневник и не преуспел, когда «побуждаемый примером своего деда» ничего не достиг, и, «к стыду своему», признавал, что «причиной тому – моя дурацкая лень». Однако он продолжал уговаривать себя: «Убежден, вести запись своей жизни и все что тебя окружает весьма и весьма полезно и поучительно; записывая все подробно даже все промахи и проступки совершившиеся невольно затем ‹…› впоследствии додумаешься и постараешься переломить себя». Кроме того, дневник помогает запомнить какую-нибудь мысль и «обдумать ее со всех сторон, а если понадобится то и привести что либо задуманное в исполнение». Константин заключает: «Прошу не взыскать, как умею так и буду писать, хоть будет под час и не складно, где и не ладно, ну да авось не взыщут – пишу для себя и Николая Ивановича, затем, по правде сказать, вовсе и не желаю, что бы кто нибудь и читал»⁷⁶. К сожалению, Костя оказался не таким дисциплинированным, как Андрей, и через два года забросил весьма отрывочный дневник, поскольку это оказалось «ужасно скучным занятием»⁷⁷. Этими словами Костя положил конец семейной традиции, начатой в 1793 году первым флотским дневником Ивана Чернавина.

Большинство сохранившихся документов Чихачёвых датируется периодом с 1830 по 1850 год, что выпадает на большую часть правления Николая I. В российской культурной памяти Николай I чаще всего присутствует как деспот, некомпетентный правитель, пытавшийся контролировать своих подданных на всех уровнях, вплоть до мелочей, отец семейства, твердо придерживающийся тех ценностей, которыми была знаменита его английская современница, королева Виктория, и слабый, недостаточно образованный, упрямый мракобес⁷⁸. Все это не очень далеко от истины. Начало правления Николая было омрачено восстанием декабристов, когда небольшая группа дворян-офицеров организовала мятеж, поводом для которого стала смерть Александра I. Они требовали введения конституции и восшествия на престол второго брата Александра, Константина, а не младшего, Николая. Восставшим не было известно, что Константин тайно отрекся от притязаний на престол и что Николай неохотно согласился занять место брата. Он начал свое правление, отдав приказ открыть огонь по «взбунтовавшимся» частям, собравшимся 14 декабря на Сенатской площади, а затем приговорив пятерых вождей декабристов к повешению, а многих других – к сибирской каторге. Казнь через повешение и ссылка этих молодых идеалистов шокировали столичную аристократию. Когда некоторые жены изгнанников добровольно отказались от своего привилегированного положения (и даже оставили детей), чтобы соединиться с мужьями в Сибири, образ окруженных ореолом трагического героизма декабристов попал на плодородную почву, уже подготовленную набиравшей популярность романтической литературой.

Николаевская Россия так никогда до конца и не оправилась от последствий беспокойного начала правления. При предшественнике Николая, Александре I, империя пережила вражеское вторжение, из которого вышла торжествующей победительницей Наполеона и, безусловно, великой европейской державой. Хотя во внутренней политике Александру не удалось выполнить обещания своей молодости и реформировать самодержавие (что стало основным мотивом для действий декабристов), в глазах общества он остался практически безупречным, «благословенным» императором, по образу которого был изваян ангел на вершине Александровской колонны на Дворцовой площади – монумента, названного в честь царя и воздвигнутого в память победы над Наполеоном.

Николай, напротив, казался человеком суровым и холодным. Его особенно презирали интеллектуалы, испытывавшие отвращение к усиленным в его правление цензурным ограничениям. При консервативном министре финансов Егоре Канкрине торговля и промышленность России развивались недостаточно интенсивно, что породило ощущение отставания от западноевропейских стран, где набирала скорость промышленная революция. Хотя Николай признавал необходимость развития российского образования, в особенности в области технических наук, а также создал целую плеяду хорошо образованных юристов, чиновников и ученых, прогресс в области образования сопровождался удушающей цензурой и полицейским надзором. По иронии судьбы университеты стали печально знаменитым «рассадником» тайных «кружков» самообразования студентов, становившихся все более восприимчивыми к идеям, которые власти находили бунтарскими.

Сложившийся при Николае status quo выразился в лозунге «Православие, самодержавие, народность», получившем известность как доктрина «официальной народности» и обозначившем три столпа, на которых покоилось здание Империи. Она подразумевала русскоцентричную природу «православия и народности», ставших фундаментом империи, которая издавна была многонациональной и жители которой исповедовали различные религии, а также тот факт, что самодержавный строй обеспечивался военным могуществом и достаточно жестким режимом управления. На протяжении большей части царствования Николаю I удавалось избегать участия в крупных международных конфликтах, но, жестоко подавив Польское восстание в 1830–1831 годах (его сын и наследник последовал его примеру, точно так же отреагировав на следующее Польское восстание 1861–1863 годов), он приобрел врагов по всей Европе. Поляки желали либеральных реформ и независимости; те участники восстания, которые пережили его и эмигрировали на Запад (по большей части молодые дворяне, идеалисты и романтики), рассказывали в английских и французских салонах о жестокости русской армии. Частью того же процесса, что вызвал польские восстания, была так называемая «весна народов» 1848 года, когда националисты и либералы попытались свергнуть абсолютистские монархии в Европе, но в конечном счете потерпели поражение. Восстания были подавлены, а старый порядок восстановлен, но после произошедшего монархи не могли не чувствовать, что троны под ними зашатались.

Несмотря на то что кризис 1848 года так и не привел к большим потрясениям в России, оснований для беспокойства у русского царя было больше, чем у многих других правителей. Во-первых, Николай I обладал гораздо большей властью, нежели любой другой европейский монарх, и к тому же имел репутацию деспота. Во-вторых, Российская империя была последним государством в Европе, где использовался рабский труд. Хотя в Соединенных Штатах Америки в то время еще сохранялось рабовладение, англо-американский аболиционизм из маргинального движения начала 1830‐х годов превратился к 1860‐м годам в широко распространенное настроение (по крайней мере, за пределами Южных штатов) как раз накануне эмансипации – как в США, так и в России.

В то время, когда Николай I правил государством, опираясь в значительной степени на идеи крепостничества, мысль о том, что неограниченная монархия и подневольный труд не имеют нравственных оснований, распространялась в России и странах Запада. Тем не менее Николай в принципе не отрицал необходимости отмены крепостного права и других преобразований, но при этом до самой своей смерти не считал возможным начать реформу, решительно подавляя инакомыслие. В конце жизни Николая, когда Крымская война (1853–1856) продемонстрировала очевидное бессилие и отсталость императорской армии и флота, его правление воспринималось как обман, скрывающий слабость и некомпетентность под прикрытием шовинизма. Его наследник, Александр II, был вынужден негласно это признать и провести Великие реформы 1860‐х годов, принесшие с собой освобождение крепостных, реорганизацию судебной системы с введением судов присяжных и другие прогрессивные перемены.

Обладавший прекрасными связями друг Андрея Чихачёва Александр Меркулов, служивший в Инспекторском департаменте Военного министерства, накануне двадцать пятой годовщины правления Николая I писал, что «это для каждого Русского великий праздник ‹…› Сколькими событиями ознаменовано это царствование: сколько сделано преобразований, особенно по военной части – можно сказать камень на камне не остался; сколько замечательных сооружений: Исакиевский собор близок к окончанию; постоянный мост через Неву – чудо искусства – откроется 20 сего ноября; железная дорога [между Петербургом и Москвой] будет кончена к ноябрю 1851 года; сколько везде построено казенных зданий, то всего не перечтешь; история верно поставит это царствование наряду с царствованием Петра I и Екатерины II»⁷⁹. Мнение Меркулова прямо противоположно оценке правления Николая историками: отнюдь не сравнивая Николая с Петром и Екатериной, они отмечают неспособность проведения необходимых социальных и политических реформ, катастрофически низкий уровень экономических инвестиций, в особенности в строительство железных дорог, а также полный провал его дипломатической деятельности. Так по-разному воспринимают одни и те же события высокопоставленный, но особенно ничем не выдающийся консервативный чиновник и те представители российской культурной элиты, которые сформировали существующий до сих пор историографический дискурс.

Что же касается Чихачёвых, то они испытывали лишь непоколебимое восхищение самодержавием и всей императорской семьей и рассматривали события общественной жизни 1830‐х, 1840‐х и 1850‐х годов совершенно в ином свете, нежели интеллектуалы Петербурга или Москвы (или Парижа, или Лондона, или Варшавы). В их записях середины или конца 1820‐х годов нет ни одного упоминания восстания декабристов, но, учитывая почтительность, которую они проявляли при любых упоминаниях императорской семьи, известия о восстании должны были бы вызвать у них ужас и замешательство. Молодые аристократы, вовлеченные в восстание, были для такой скромной семьи, как Чихачёвы, фигурами весьма абстрактными. В сравнении с провинциальным образом жизни наших героев жизнь наследников самых богатых российских семейств представлялась космополитичной, что в глазах Андрея было равнозначно невоздержанности и разложению.

Во время первого Польского восстания Владимирскую губернию охватила эпидемия холеры. Андрей в это время исполнял обязанности смотрителя участка, на которую был назначен ковровским Комитетом для предохранения от болезни холеры, но в своем дневнике он подробно описывал события в Польше, опираясь на отчеты таких газет, как «Северная пчела», и журнала для отставных военных «Русский инвалид». Позднее, во время революций 1848 года, когда Алексей служил в армейской части, базировавшейся в Польше, семейство с волнением следило за заграничными вестями. Еще важнее, чем краткие замечания членов семьи о текущих событиях в дневниках и письмах, то, что они постоянно получали сведения о происходящем в Европе. Распространение периодической печати в провинции – одно из главных событий середины XIX века, изменившее жизнь таких людей, как Чихачёвы и их соседи⁸⁰. Во времена, когда горстка таких русских интеллектуалов, как Александр Герцен, эмигрировала, возмущаясь невозможностью обнародовать свои идеи на родине, провинциальные читатели впервые получили доступ к новостям, художественной литературе, справочникам и модным тенденциям. То, что весь этот материал подвергался жесткой цензуре, вероятно, мало волновало людей, родители которых до той поры никогда не имели такого количества источников информации и чьи ценности и представления о мире по большей части и так были в согласии с николаевской теорией официальной народности.

Таким образом, Чихачёвы, их родные, знакомые и слуги были оторваны от центральных политических событий той эпохи, до сих пор составляющих основу российского историографического нарратива. Но в последние десятилетия специалисты стремятся осветить совершенно новые аспекты жизни российского общества, рассматривая новые или слабо изученные стороны. Детальное изучение дневников и переписки Чихачёвых предоставляют нам уникальную возможность заглянуть в мир провинциального поместного дворянства накануне отмены крепостного права.

Глава 2
Общество

В дворянской родословной книге Чихачёвы числятся среди тех нетитулованных благородных семейств, которые могут проследить свой род до XVI века⁸¹. Изданный накануне революции «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона сообщает, что предком Чихачёвых был некий Даниил Чихачёв (или Чихачов), живший в конце XV – начале XVI века; он владел землями в Псковской и Воронежской губерниях и упомянут в шестой части «Дворянской родословной книги», а значит, принадлежал к древнему и благородному московскому дворянству. Упомянутый Даниил Чихачёв положил начало трем ветвям семейства: одна осталась в Пскове и Воронеже, вторая в начале XVI века оказалась во Владимирской губернии, а третья в конце концов проявилась в Ярославской и Вологодской губерниях. Есть свидетельства о том, что один из потомков Даниила был воеводой при Иване Грозном (по-видимому, у Андрея не было предков более высокого звания)⁸².

На фамильном древе, нарисованном Андреем на одной из страниц книги «почтовых сношений», прослежена генеалогия семи поколений – до Ивана Чихачёва, жившего в конце XVI века. То, что пять предшествующих Андрею поколений (вплоть до Матвея Чихачёва, жившего в конце XVII века и владевшего землей в Пусторжевском уезде) отражены на этом рисунке верно, подтверждается данными метрических книг и военными документами. Матвей, вероятно, был сыном Степана Ивановича Чихачёва, «убитого литовцами под Друцею» в 1633 году и похороненного в Печерском монастыре под Псковом. По сведениям Фролова, Матвей унаследовал свое имение от бездетного дядюшки Луки – брата Степана Ивановича⁸³. Сын Матвея Степан, следующий в роду, в официальных документах уже фигурирует как помещик Суздальского уезда Владимирской губернии – одного из тех уездов, где впоследствии унаследует собственность Андрей. У этого Степана Матвеевича было три брата; двое также владели землей в Суздальском уезде, а третий был офицером среднего ранга. Один из сыновей Степана Матвеевича, Андрей Степанович, родившийся в правление Петра Великого, а умерший вскоре после восшествия на престол Екатерины Великой, был первым Чихачёвым, о котором известно, что он жил в усадьбе Дорожаево; это был прадедушка Андрея⁸⁴. Когда Андрей писал, что его новый каменный дом предназначен «для потомства», он подчеркивал, что ценность Дорожаево отчасти состоит в его истории: имение было пожаловано царем, передавалось от отца к сыну, и каждое поколение питало надежды содействовать его улучшению⁸⁵. Чихачёвым, получившим Дорожаево от царя, мог быть тот же самый Андрей Степанович. Об этом человеке больше почти ничего не известно, но о его сыне, деде Андрея Михаиле Андреевиче, сохранились более подробные сведения.

Михаил Андреевич родился в 1729 году и умер где-то в самом конце XVIII столетия, незадолго до рождения в 1798 году внука Андрея. Он был сержантом Невского пехотного полка и вышел в отставку в возрасте двадцати трех лет, владел землями в Суздальском и Владимирском уездах. Михаил был женат на Анне Афанасьевне, урожденной Аксаковой, дочери Афанасия Гавриловича Аксакова (благодаря чему оказался в отдаленном родстве с семейством знаменитых славянофилов). Первым ребенком Михаила Андреевича и Анны Афанасьевны была дочь Елизавета, а следующим (и единственным дожившим до взрослого возраста сыном) – отец Андрея Иван Михайлович, родившийся в 1768 году. Следом родилась вторая дочь, Екатерина.

Иван Михайлович Чихачёв двенадцать лет прослужил в престижном Лейб-гвардии Преображенском полку, но в отставку в звании армейского капитана вышел в 1794 году после службы в малопрестижном Владимирском гарнизонном батальоне. По традиции офицерами Преображенского полка были наследники именно таких старинных московских семей, как Чихачёвы: необязательно состоятельных, но древних и благородных (самые богатые юноши предпочитали более блестящие части – например, Лейб-гвардии Конный полк). Для офицеров императорской гвардии было обычным делом переводиться в менее престижные части перед отставкой, поскольку это позволяло им перешагнуть через две ступени Табели о рангах (после 1884 года – лишь через одну) и уволиться в более высоком звании⁸⁶. Поскольку звание наряду с именем указывалось во всех официальных документах, а также распространялось на жену и детей, это имело большое значение. Перевод Ивана Михайловича мог произойти как раз по этой причине, хотя он также просто мог захотеть служить вблизи от дома.

Иван женился на Анне Семеновне Куприяновой и в 1794–1796 годах был депутатом Дворянского депутатского собрания (подчинявшегося предводителю дворянства) Суздальского уезда. Он исполнял ту же роль в Ковровском уезде в 1804–1805 годах и был еще раз избран на 1809–1811 годы, но умер в первый год исполнения этой обязанности. Иван владел землями в Ковровском и Суздальском уездах Владимирской губернии и в Саратовской губернии⁸⁷. Анна Семеновна умерла вскоре после рождения Андрея, 20 февраля 1798 года. У Ивана и Анны был еще один, старший, сын, Иван Иванович Чихачёв – «мот», умерший в молодых годах. Он редко упоминается в сохранившихся семейных документах. Собственность Ивана-старшего была разделена между Андреем и Иваном-младшим в 1816 году, но доля Ивана-младшего была взята в 1818 году под опеку из‐за его «беспутства»⁸⁸.

Вследствие смерти родителей Андрея воспитывала (вероятно, с раннего детства, практически с момента смерти матери) вдовая тетушка со стороны отца, Елизавета Замыцкая. Ее покойный муж, Иван Глебович Замыцкий, был в том же звании, что и отец Андрея. Он вышел в отставку в 1882 году секунд-майором, позднее получив чин коллежского асессора, и был предводителем дворянства в Вязниковском уезде (1784–1785), а также заседателем 2-го департамента Владимирского верхнего земского суда в 1789 году и депутатом Дворянского собрания Владимирского уезда в 1791–1796 годах, что отчасти совпадает с периодом, когда Иван Михайлович Чихачёв был депутатом Дворянского собрания в Суздальском уезде. Замыцким принадлежали земли в Ковровском и Вязниковском уездах, так что они были соседями Чихачёвых⁸⁹. Андрей вырос, называя сына Замыцких Николая братом, и сохранил близкие отношения по крайней мере с двумя из трех дочерей Замыцких и их семьями (девушки вышли замуж за Авдулина, Языкова и Иконникова, две последних семьи проживали недалеко от Чихачёвых и часто упоминаются в их семейных документах).

Позднее Андрей жаловался, что он плохо образован, но на самом деле образование, полученное им в частном московском пансионе, было по тем временам весьма впечатляющим для человека его времени и его социального статуса. Как сын офицера-преображенца Андрей должен был иметь неплохие шансы служить в том же полку, но во всех престижных полках русской армии даже в мирное время существовал сверхкомплект молодых дворян в звании юнкера, то есть кандидата на офицерское звание, которым нужно было выдержать конкуренцию друг с другом, заслужить одобрение офицеров полка и часто довольно долго (до нескольких лет) ждать открытия офицерской вакансии. В 1813 году, когда Андрей начинал службу, в гвардейских полках тем более не было недостатка в дворянах, желающих участвовать в подходившей к концу войны с Наполеоном, несмотря на колоссальные потери русской армии. Судя по всему, Андрей воспользовался преимуществами своего основательного образования. Так как от поступавших на службу дворян требовалась некоторая академическая подготовка, в 1808 году был учрежден так называемый Дворянский полк. Это престижное военно-учебное заведение предназначалось для молодых людей, у которых общеобразовательная подготовка уже была, так что им требовался лишь ускоренный курс непосредственно военных наук, после чего выпускникам быстро присваивался офицерский чин⁹⁰. К тому времени, когда офицерское звание было присвоено Андрею, война с Наполеоном завершилась; во время «Ста дней» он был ненадолго приписан к понтонной роте и выступил с ней на запад, но дошел лишь до Польши⁹¹. Поэтому «военная служба» Андрея по большей части состояла в преподавании в том же учебном заведении, которое он сам окончил. В 1818 году он вышел в отставку в скромном звании подпоручика и вернулся в унаследованное им двумя годами ранее имение Дорожаево. Его готовность стать преподавателем и его нежелание оставаться в рядах послевоенной армии, где в тот момент господствовала «парадомания» и где офицеры большую часть времени были заняты строевой подготовкой и полировкой пуговиц на мундирах (что, в частности, привело к возмущению в Семеновском полку в 1820 году), свидетельствуют о том, что Андрей рано распознал свое призвание как участие в воспитании и образовании.

Семейство Чернавиных (хотя его родословную можно проследить лишь на три поколения от периода жизни Натальи и Якова) было тесно связано с древними и разветвленными кланами Хметевских и Танеевых. Оба этих рода были способны проследить свое происхождение глубже, чем Чихачёвы (на двенадцать и одиннадцать колен, считая от Натальи), и представители разных ветвей этих родов вступали в брачные отношения друг с другом и проживали во Владимирской губернии, поэтому разичные родственники Чернавиных постоянно появляются в документах. Через Чернавиных Наталья была в родстве с Бутурлиными, Ошаниными, Карабановыми и даже в дальнем родстве с неким Алексеем Николаевичем Чихачёвым, который, вероятно, происходил из псковско-воронежских или ярославско-вологодских Чихачёвых.

Наталья Чернавина родилась 26 августа 1799 года и выросла в селе Берёзовик, родовом имении Чернавиных. Не сохранилось документальных сведений о ее образовании, но сопоставление почерка и синтаксиса позволяет предположить, что она получила какое-то формальное светское образование, по меньшей мере сопоставимое с тем, которым могла похвастаться ее мать, Александра Николаевна, урожденная Бутурлина. Отец Натальи, Иван Яковлевич, был капитаном второго ранга во флоте (что соответствовало званию подполковника армии) и кавалером ордена Святого Владимира четвертой степени. Таким образом, происхождение Натальи весьма сходно с происхождением ее супруга: оба рода были достаточно древними, но – к началу XIX века – также сравнительно скромными.

Обладавшие подтвержденными документами об их благородном происхождении, гербом и землями, дарованными их предкам царем, Чихачёвы считали, что принадлежат к привилегированному обществу. В то же время они признавали, что исключены из светского столичного общества богатейших аристократов империи. Чихачёвы мало участвовали в жизни своего сословия и событиях большого мира, лежавшего за границами их владений. Но по меньшей мере в тех особых обстоятельствах, когда надо было устроить детей в школу, позаботиться о заключении ими браков или выхлопотать сыну место в армии, Чихачёвы бывали вынуждены воспользоваться своими связями и просить покровительства других дворян. Однако, когда речь не шла о решении таких жизненно важных задач, они практически не поддерживали отношений с более знатными дворянами, проживавшими в столицах и состоявшими на службе. Хотя в силу своего юридического статуса Чихачёвы имели право владеть землей и крепостными, в повседневной жизни главным образом их дворянская идентичность проявлялась во включенности в систему социальных связей внутри скромного круга, в который входило в основном провинциальное поместное дворянство.

Это провинциальное общество существовало за счет многообразных дружеских отношений, родственных связей, услуг, кредита и торговли, в которые, что немаловажно, были вовлечены не только помещики, но и чиновники, купцы, мелкие промышленники, врачи, студенты, учителя, священники и те обедневшие дворяне, которые не владели ни землей, ни крепостными. Хотя не-дворяне при общении с помещиками вели себя почтительно и имели с ними дело по большей части ради решения практических вопросов, связанных с торговлей, религией или бюрократией, такие отношения также были частью социальной жизни замкнутого губернского мирка, и помещики имели общие с представителями других свободных сословий губернии интересы, потребности и тревоги.

Российское общество XIX века было разделено на несколько юридически оформленных сословий; на вершине иерархической лестницы находились император и его семья, за которыми следовали потомственное и личное дворянство, городские обыватели (включая «почетных граждан», купцов, мещан и ремесленников), неблагородные, но лично свободные люди (разночинцы), не принадлежащие ни к одному из основных сословий империи, и сельские обыватели (государственные и «дворцовые» крестьяне, а также крепостные помещичьи крестьяне). Кроме того, существовала категория инородцев, к которой относились евреи, а также жители южных, северных и восточных окраин империи⁹². Чиновники разделялись на четырнадцать классов согласно Табели о рангах, введенной в 1721 году (классы от первого по восьмой в начале XIX века давали права потомственного дворянства, тогда как оставшиеся – лишь личного). Табель о рангах включала параллельную иерархию военных, гражданских и придворных чинов. Духовенство также имело свою иерархию: от патриарха до сельских священников, дьяков и различных церковных служек (например, пономарей).

Все дворяне, вне зависимости от их класса в Табели о рангах, обладали одинаковым юридическим статусом, за исключением различий между потомственным и личным дворянством. Их общее число в середине XIX века превышало 900 тысяч человек, или «приблизительно на каждые восемнадцать человек в империи приходился один дворянин»⁹³. Эта неоднородная категория подразделялась в соответствии с достатком, образом жизни и социальным и карьерным статусом на 1) высшую аристократию; 2) провинциальных дворян-землевладельцев; 3) чиновников и офицеров, не имевших значительной собственности, чей уровень достатка не соответствовал их привилегированному официальному статусу. Вторая группа, в которую входили Чихачёвы, в XIX веке росла, и в российской историографии ее зачастую более правильно описывают как поместное дворянство: этот термин отражает тот важный факт, что своим образом жизни и доходами они были обязаны своим земельным владениям – имениям, которые в XIX веке уже не требовали от владельцев обязательной службы государству. Слово «поместье» к тому времени использовалось почти исключительно как исторический термин, хотя их владельцев по-прежнему называли «помещик» или, собирательно, «поместное дворянство», а их крепостных – «помещичьи крестьяне»⁹⁴.

Во Владимирской губернии в 1852 году проживало 5104 дворянина, что составляло лишь 0,004 % всего населения губернии, численность которого превышала миллион человек. Эта группа почти поровну делилась на потомственных и личных дворян, но в это число входили и дети личных дворян (которые сами дворянами не считались). Из 2610 потомственных дворян губернии лишь 320 имели право голоса на дворянских выборах (это право зависело от послужного списка и находившейся во владении дворянина собственности). Согласно справочнику XIX века, откуда заимствованы эти сведения, больше половины наследственных дворян Владимирской губернии владели имениями, «только в здешней губернии находящимися», и имели там «свои усадьбы». Большинство этих землевладельцев выходило в отставку со службы, «поселялось в своих поместьях и занималось сельским хозяйством»⁹⁵.

Помимо родственников и соседей, проживавших в непосредственной близости от Дорожаево, Чихачёвы благодаря переписке поддерживали связи с большим количеством дальних родственников и старых друзей, живших на значительном расстоянии. Наряду с укреплением семейных и дружеских связей, такие сношения помогали рассчитывать на большее количество покровителей, что оказывалось необходимым, когда речь шла об упрочении социального и финансового положения (благодаря службе и браку), получении помощи при несчастных случаях и успешном осуществлении любых сложных бюрократических действий (таких, как гражданские иски, передача собственности и, для некоторых дворян, получение правительственного подряда). Андрей сохранял свое место в этой жизненно важной системе социальных связей путем регулярной переписки, он оказывал благодеяния сам и просил о них других. Первым известным случаем, когда Андрей просил о покровительстве более влиятельных дворян, был момент, когда потребовалось обеспечить Алексею место в престижном Московском дворянском институте (Алексей писал: «Папинька писал по вечеру много писем обо мне в Москву»)⁹⁶. В этой области эпистолярные таланты Андрея были для семейства бесценны (когда грубоватый сосед Якова, Кащеев, в 1837 году лично отправился в Санкт-Петербург, чтобы «выхлопотать своему сынку офицерский чин», Яков пренебрежительно отметил: «Вряд ли ему это удастся»)⁹⁷.

После того как Алексей получил школьное образование, Андрей начал вторую эпистолярную кампанию, чтобы обеспечить сыну офицерскую должность. Первым шагом стала попытка получить для Алексея некую официальную должность, и за это преимущество Андрей был готов на благотворительные пожертвования. В декабре 1845 года он задействовал свои связи в городской думе Коврова, чтобы двадцатилетний Алексей получил должность «почетного смотрителя Шуйских уездных училищ» при канцелярии Ковровского уездного суда. В обмен Андрей обязался «вносить каждогодно в пользу Шуйского уездного училища по 200 рублей серебром» (сумму, которая была в два раза больше ежегодного жалованья обычного уездного чиновника)⁹⁸.

Вскоре после этого Андрей обратился к своим родственникам по материнской линии, в частности к генералу Павлу Яковлевичу Купреянову, с просьбой приписать Алексея к полку, расквартированному в Вильно, где находился штаб Купреянова и где генерал мог бы наблюдать за благополучием Алексея и даже назначить юношу своим адъютантом. Купреянов был сыном двоюродного брата матери Андрея, но Алексей называл его «дорогой дядюшка»⁹⁹. Однако Алексею не было позволено поступить на службу, пока Андрей не представил послужной («формулярный») список – как для себя, так и для своего отца (последний можно было заменить указом об отставке Андрея) на рассмотрение в Инспекторский департамент¹⁰⁰. Главное, по-видимому, было доказать, что отец Алексея оставил службу в офицерском звании и что Алексей, таким образом, не является сыном юнкера или неслужащего дворянина, имеющим более слабые служебные перспективы.

Хотя хлопоты Андрея о карьере Алексея и увенчались заметным успехом, существовали ограничения, и он не мог обращаться к персонам высшего круга. В 1860 году Андрей написал княгине Софии Григорьевне Волконской, которая принадлежала к одной из богатейших и влиятельнейших семей Российской империи. У Волконских были имения во Владимирской губернии, но, насколько нам известно, Андрей никогда лично ни с кем из княжеской фамилии не встречался. В письме он сообщал княгине, что один из ее крестьян «оскорбил» его сына. Он получил следующий ответ:

Милостивый Государь Андрей Иванович,

Ее Светлость Княгиня Софья Григорьевна, будучи не совсем здорова, поручила мне отвечать на письмо Ваше от 20 прошлого января, в котором Вы жалуетесь на оскорбления, причиненные сыну Вашему крестьянином ее Николаем Алексеевым.

Вследствие этого честь имею Вас уведомить, что не находя нужным производить особенное исследование по этому делу, ибо вполне доверяю изложенным Вами обстоятельствам, я вместе с тем сделал надлежащее распоряжение к удовлетворению сына Вашего, о чем он извещается особым письмом.

С истинным почтением имею честь быть Вашем <sic> М. Г. покорн. слугой

Главно-управляющий имениями Ее Светлости¹⁰¹.

Этот документ примечателен в ряде отношений. Во-первых, кажется странным, что «оскорбление» дворянина крестьянином показалось Андрею делом достойным внимания. В любом случае проблему оказалось невозможно решить ко всеобщему удовлетворению немедленно (хотя слово «оскорбление» может подразумевать оскорбление действием: возможно, то было достаточным основанием требовать официального возмещения вреда). Во-вторых, княгиня не соблаговолила лично ответить на письмо Андрея, несмотря даже на то что она легко могла подписать письмо, составленное секретарем от ее имени. Хотя Андрей писал лично ей и по ее московскому адресу, она приказала ответить управляющему; это, безусловно, показывает, что жалоба Андрея рассматривалась как жалоба лица более низкого социального положения: в понимании княгини вопрос был скорее делового, чем личного или светского характера.

Хотя нет сомнений, что и она, и Андрей обладали одинаковым юридически привилегированным положением, очевидно, что княгиня попросту не считала ровней такого человека, как Андрей с его невысоким чином и доходом. Даже управляющий имениями княгини, по всей видимости, думал, что его положение позволяет смотреть на Андрея сверху вниз: то, что он называет письмо Андрея жалобой, как и великодушное пояснение, что он поверит скорее словам Андрея, чем крепостного (хотя он должен был сделать это автоматически в силу одного только социального положения Андрея), свидетельствует о снисходительном к нему отношении. Наконец, важно, что Андрей написал письмо от имени своего сына о проблеме, касающейся лишь Алексея, которому на тот момент было уже тридцать пять лет. Если допустить, что и в зрелом возрасте Алексей в некоторой степени зависел от отца, представляется вероятным, что, прибегая к протекции, следовало выложить на стол все карты; человек более высокого статуса и с лучшими связями с большей уверенностью мог рассчитывать на успех своего обращения, чем кто-то более низкого положения. В этом случае, по-видимому, Андрей обладал достаточным статусом, чтобы добиться решения вопроса, но недостаточным, чтобы уберечь сына от дальнейших оскорблений.

Другой пример касается скорее дружеских отношений, чем конфликта, и еще раз демонстрирует существенное различие в положении состоятельной знати и провинциальных помещиков. Во время посещения симбирских владений семейства в 1861 году Алексей описывал людей, с которыми сдружился за время долгого путешествия. Среди них были отставной гвардейский офицер Николай Топарин и его сын Петр, в возрасте пятнадцати лет поступивший в Казанский университет. Отец, владевший тремя тысячами крепостных, недавно вернулся из совершенного вместе с сыном заграничного путешествия и собирался поселиться вместе с юношей в Казани, оставив заболевшую жену и дочь в Санкт-Петербурге. Алексей был очень рад знакомству с этим гораздо более состоятельным человеком, по какой-то причине путешествовавшим вторым классом: «И… мне с ними в каюте 2-го класса так было приятно провести эти трое суток что Вы представить себе не можете, мы говорили и в карты играли, и хохотали разным разностям всего было довольно, сам Ник. Федорович говорун большой и краснобай превосходящий нашего Безобразова и тоже был недолгое время уезд. предводителем но не поладивши с губ. властями скоро оставил службу». Алексей с наивным восторгом далее пишет, что дом Топарина (в Казани) «лучше губернаторского Владимирского… Ночлег мне был богатейший на их парадной 2-х спальной кровати в гостиной с нишами или ширмами и я проснувшись вообразил себе что я будто во Дворце»¹⁰². По-видимому, Топарин с радостью покровительствовал молодому дворянину; безусловно, Алексей относился к нему с благоговением и восхищением, вызванным не только занимательностью бесед с Топариным, но и его особняком и, что ясно без слов, великодушием, проявленным по отношению к скромному провинциалу.

Согласно концепции Дж. ЛеДонна, система покровительства внутри дворянского сословия в России периода 1689–1825 гг. контролировалась лишь двумя кланами – Нарышкиных и Салтыковых – с их многообразными родственными связями, включая и дальних родственников, так что даже самые скромные дворяне должны были искать протекции одного из этих кланов в надежде заключить удачный брак, получить служебный пост, провести судебный процесс или решить какую-нибудь другую проблему¹⁰³. Как показывает письмо Волконской, внутри благородного сословия, безусловно, существовала иерархия, и тем, кто не знал своего места, следовало его указать. Самые богатые и могущественные дворяне покровительствовали менее влиятельным провинциальным помещикам, наподобие Чихачёвых, примерно так же, как Андрей покровительствовал наиболее доверенным своим крепостным и, вероятно, как принадлежавшие ему старейшины-крепостные покровительствовали своим менее влиятельным домочадцам и землякам. Характер и структура властных отношений воспроизводились на всех уровнях общества; они определялись, обосновывались и постоянно обновлялись в процессе сложных переговоров об услугах, наградах и одолжениях, а также посредством наказаний, которые навлекали на себя те, кто не следовал неписаным, но прекрасно всем известным правилам. Семьям среднего достатка (к которым принадлежали Чихачёвы) должно было быть понятно, что именно пять процентов богатейших дворянских семейств, владевших почти половиной крепостных Российской империи, хоть и не обязательно определяли саму политику государства, но определенно держали под контролем систему оказания протекции и повседневную жизнь армии и чиновничества. И этим гораздо менее состоятельным помещичьим семействам было совершенно ясно, что за границами родных деревень их собственный статус значительно понижался.

Разумеется, «всепроникающие» практики покровительства – обычное явление почти во всех обществах, особенно в обществах, где наблюдается очевидное неравенство¹⁰⁴. Возможно, основным отличием российского протежирования от системы, существовавшей в то время, например, в Великобритании, было то, что в последнем случае непотизм и патронат были глубоко встроены в политику парламентских выборов, партий и дебатов. Беззастенчивое использование покровительства для достижения политических успехов было основной причиной отрицательного отношения британского общества к этому феномену¹⁰⁵. Хотя в России покровительство, безусловно, также могло быть политическим, значительно большее количество людей прибегало к нему как к удобному инструменту, позволявшему упрочить свое положение в ситуациях, когда формальные общественные институции функционировали недостаточно эффективно.

Написанное Андреем в 1866 году письмо вновь показывает, какая огромная дистанция существовала между скромным провинциальным землевладельцем и проживавшим в городе более высокопоставленным дворянином, в данном случае – московским врачом в генеральском чине Василием Павловичем (Власовым или Басовым, подпись неразборчива). Андрей начинает письмо подобострастно: «Пишущий строки сии, семидесятилетний старик коленнопреклоненно умоляет Вас о величайшей к нему Милости». Андрей просит о возможности посетить генерала в Москве, чтобы показать ему внука, Ивана Рогозина, которому тогда было восемнадцать и чье здоровье было серьезно подорвано травмой ноги, полученной при падении из повозки годом ранее. Выражая в конце письма надежду, что доктор по крайней мере сможет успокоить душу старика, Андрей добавляет искренний, но также написанный с явным расчетом сыграть на чувствах врача постскриптум. Всего лишь два дня назад, писал Андрей, он потерял свою супругу, с которой прожил сорок шесть лет, «попечительницу» семьи, и «на смертном одре она много горевала о том, что внук должен остаться на всю жизнь калекой». Врач возвратил письмо Андрея с пометкой на полях: «Имею честь ответствовать, что, по всему вероятию, в декабре буду находиться в Москве. Ваш покорнейший слуга». Записка врача составлена в вежливых выражениях, но пара строк в ответ на длинное, проникновенное, умоляющее письмо – свидетельство непреодолимой социальной дистанции между двумя людьми¹⁰⁶.

Система оказания протекции также оказалась совершенно бесполезна для Андрея и в еще одном случае, возможно, потому, что у него не было нужных связей и он не пожелал дать взятку. Стремясь исследовать корни своего рода с помощью «Герольдии» (Департамента герольдии Правительствующего сената), он писал: «…думаю, что в Герольдии все мои документы лежать будут под спудом: ибо без прилагательного существительного не отыщешь». То был его шутливый способ признаться, что чиновникам Герольдии нужно от него нечто большее. Хотя у Андрея было необходимое свидетельство от местного предводителя дворянства и он оплатил тридцатирублевую пошлину, он заметил, что «а вить в Герольдии белинькой четвертной не возьмут. Там потребуются единицы с двумя нулями; а это мне не к году»¹⁰⁷. Возможность использовать систему покровительства ограничивалась не только местом человека в социальной иерархии, но и глубиной его кошелька.

Если сравнивать с высшей аристократией, то о более скромных дворянах (в число которых входили Чихачёвы и их друзья), живших исключительно в деревне и имевших мало – или вовсе никакого – влияния на государственные дела (выросшие в деревне молодые люди обычно служили в низших офицерских чинах и рано выходили в отставку), известно гораздо меньше. Если собрать все истории, услышанные Чихачёвыми от друзей и родственников и сохранившиеся в документах и переписке, и добавить к ним собранные Андреем сведения, справочники той эпохи и сочинение, опубликованное Николаем Владимировичем Фроловым, то можно будет составить себе довольно основательное представление о жизни провинциального помещичьего общества.

Дворяне Владимирской губернии составляли ничтожно малую долю ее населения; лишь половина из них имела статус потомственных дворян и была ровней Чихачёвым. В большинстве своем они, как писал Андрей о провинциальных дворянах наподобие себя самого, были «люди слишком середней руки»¹⁰⁸. Помещики Владимирской губернии уступали в богатстве купцам и промышленникам, но в 1852 году семь дворянских усадеб губернии (в том числе и два поместья родственников Чихачёвых, деревня Танеева Кстово и принадлежавшее Языкову Минаково) были выделены как «находящиеся в прекрасной степени»: отчасти из‐за большого количества скота, что способствовало удобрению почвы, в некоторых местах делая ее качество сопоставимым даже с «черноземными» регионами. На выставке 1846 года Танеев и несколько других выдающихся землевладельцев (включая князя Голицына) получили награды или похвальные листы за успешное выращивание «разнородных тяжеловесных хлебных растений»¹⁰⁹. Другое поместье Танеева, Маринино, описывалось Фроловым как «центр местной светской жизни». Хозяйка этого поместья, Наталья Танеева, владела впечатляющей библиотекой и в 1832 году поддержала проект учреждения губернской библиотеки¹¹⁰. Хотя таких дворян было немного, им были присущи чувство собственного достоинства и дух новаторства.

В 1850 году в «почтовых сношениях» с астраханским землевладельцем Владимиром Копытовским Андрей переписал для своего приятеля перечень всех деревень и землевладельцев Ковровского уезда, дав бесценное демографическое описание дворянства этой небольшой территории, сопоставимой с английским или американским графством¹¹¹. Андрей перечислил всего семьдесят деревень, двадцать из которых были населены государственными крестьянами. Описывая как государственные деревни, так и те, что находились в частной собственности, Андрей уточнил, что в некоторых из них насчитывается до 650 крестьянских дворов, но в большинстве – от трех до пятидесяти. Пятьдесят деревень, принадлежавшие частным лицам, были разделены между 159 семьями (деревни часто дробились на дворы, поля и леса, которыми из‐за разделения наследства и продажи долей имущества владели разные люди). Андрей отметил, что из этих 159 землевладельцев лишь тридцать проживало в уезде (включая Чихачёвых). Однако в перечень 129 «отсутствующих» землевладельцев входило пять фамилий, носители которых совершенно точно проживали в своих деревнях в соседних уездах¹¹². Среди «отсутствующих» числились также граф Шереметев (член богатейшей дворянской семьи в империи), десять князей и княгинь из других знаменитых семейств (Волконский, Воронцов, Вяземский, Голицын, Горчаков, Долгорукий, Шаховская, Трубецкая и Дашкова), княгиня Елецкая (последняя происходила из древнего, но не особенно богатого и влиятельного рода). Кроме того, в список вошли также члены других известных родов – Мусиных-Пушкиных и Пестелей. Лишь одна титулованная особа (княгиня Гундорова) попала в число проживавших в уезде землевладельцев. Двадцать шесть имен из всего приведенного списка также регулярно упоминаются в других документах архива Чихачёвых: то были их знакомые, друзья или родственники. Десять из них проживали в уезде, а шестнадцать – нет.

Андрей записал каждую из фамилий в женском или мужском роде, а иногда – во множественном числе. Поскольку собственную фамилию он привел во множественном числе, то, вероятно, женские имена в списке – это вдовы, незамужние женщины или женщины, чьи мужья жили отдельно, разойдясь с женами или находясь на государственной службе (то есть не те, кто управлял собственными отдельными поместьями или семейными имениями, проживая вместе с мужем, как обстояло дело с Натальей). 74 из 159 землевладельцев в списке – мужчины, 47 – женщины, фамилии 28 (включая Чихачёвых) приведены во множественном числе; в списке есть еще 10 фамилий иностранного происхождения, которые не изменяются по родам или числам. Эти данные подтверждают несколько гипотез относительно землевладения в России XIX века: 1) большинство деревень находилось в собственности нескольких лиц, не связанных узами родства; 2) многие землевладельцы по меньшей мере номинально проживали вдали от своих имений (хотя лишь немногие из них входили в число весьма состоятельных помещиков, которые жили очень далеко и могли так никогда и не видеть большую часть своих владений); значительную часть землевладельцев составляли женщины¹¹³. То, что Андрей отдельно указывает мужские фамилии и фамилии во множественном числе, также показывает, что он признавал факт совместного владения супругов, возможно намекая, что многие жены, как и Наталья, не только владели, но и управляли собственностью.

Среди семей, чаще других упоминающихся в документах архива Чихачёвых, были соседи: Мария Петровна Измайлова, чья усадьба граничила с Берёзовиком и которая, по всей видимости, была вдовой, Кащеевы (семья с несколькими «барышнями», часто навещавшими холостяка Чернавина), Пожарские, Черепановы, Иконниковы (также жившие по соседству с Берёзовиком) и Култашевы, владевшие деревней Зимёнки в 6,5 версты от Дорожаево. Все эти люди были частыми гостями в Дорожаево. Иконниковы и Языковы – ближайшие друзья Чихачёвых, что отчасти объясняется их кровным родством через род Замыцких¹¹⁴. Наследник рода – Николай Замыцкий – был холостяком, которого Андрей и Наталья всегда называли «брат», а их дети – «дядя». Его поместье Домнино также было расположено всего в нескольких верстах от Дорожаево в направлении противоположном Зимёнкам. Три его сестры вышли замуж за местных жителей (одна из них вошла в семью Иконниковых, вторая – Языковых)¹¹⁵. У Иконниковых и Языковых были большие семьи, а их многочисленные дети стали товарищами Алексея и Александры Чихачёвых.

Исследование Николая Фролова позволяет составить детальное представление лишь о Култашевых из Зимёнок, причем мы получаем картину семейной жизни столь отличной от той, которую вели Чихачёвы, что сопоставление многое проясняет. Усадьба Култашевых, расположенная рядом с Дорожаево, к 1850 году имела две кирпичные церкви (одна из которых была построена на собранные Андреем деньги), а также организованной Андреем общественной библиотекой (основанной в 1854 году), располагавшейся в отдельном здании меж двух церквей. Фролов пишет, что в 1830‐х и 1840‐х годах два брата, Василий Михайлович и Иван Михайлович Култашевы, жили в Зимёнках со своими семьями – оба имени постоянно появляются в бумагах Чихачёвых. Жизнь предшествующего и последующего поколений семейства Култашевых была отмечена скандальными происшествиями. Михаил Васильевич Култашев (1747–1824), отец Василия и Ивана, в течение двух лет был уездным предводителем дворянства; именно он построил первую каменную церковь в деревне. Михаил не был женат, но имел пять детей от четырех дворовых женщин. Он признал всех пятерых, и они унаследовали его собственность, как произошло бы с детьми от законного брака, и получили дворянское звание. Василий и Иван были сыновьями женщины по имени Пелагея. У них были два сводных брата и сводная сестра, каждый со своей крепостной матерью, в документах названной лишь по имени¹¹⁶.

Иван Култашев (родился в 1798‐м, умер после 1847 года) женился на Анне Александровне Меркуловой, и в 1820 году у него родился сын Михаил Иванович (сверстник Алексея Чихачёва). Известно, что Михаил Иванович служил поручиком Белёвского пехотного полка, позже вышел в отставку, а женат был на Вере Аполлоновне. 25 декабря 1851 года он был убит на дуэли, обстоятельства которой нам неизвестны. Его противник, холостяк по имени Василий Евлампиевич Кашинцев (также родившийся в 1820 году и принадлежавший к хорошо известному в уезде семейству), был «смертельно ранен» и после продолжительной болезни скончался 8 апреля 1852 года. Дуэль не упоминается никем из Чихачёвых, а потому нет возможности узнать, как был воспринят скандал в семействе соседей¹¹⁷. Но даже если происхождение дворянина от союза с крепостной женщиной и могло как-либо принизить его репутацию и статус в обществе, по крайней мере оно не оттолкнуло Чихачёвых от дружеских и искренних отношений с такими соседями, а Ивану Култашеву, по всей видимости, не помешало заключить достойный брак – если только именно этот брак и не стал причиной дуэли.

Уездная жизнь все же не избегала внимания со стороны центральных властей. Высшими в иерархии представителями государственной власти на местах были губернаторы. Чтобы успешно воплощать в жизнь циркуляры, которые они непрестанно получали в Санкт-Петербурге, им приходилось полагаться на выбранных на местах представителей («предводителей») дворянства. Большинство уважаемых провинциальных дворян в тот или иной момент занимало эту должность по меньшей мере на уровне уезда, а те, кто пользовался лучшей репутацией среди земляков, – на уровне губернии. Их избирали такие же дворяне, хотя для вступления в должность и требовалось одобрение губернатора. Отец Андрея был уездным предводителем дворянства, как и его опекун, дядя Иван Глебович Замыцкий. Среди других предводителей дворянства Владимирской губернии были члены семейств, связанных с Чихачёвыми родственными или дружескими узами¹¹⁸. Сам Андрей, по-видимому, был домоседом и слишком увлечен своими учеными занятиями, чтобы активно заниматься политикой. Тем не менее он жадно следил за выборами в уезде и губернии и голосовал на них, а во время эпидемии холеры 1831 года служил в качестве временного смотрителя, назначенного Комитетом для предохранения от холеры¹¹⁹. В письме Алексея, написанном весной 1861 года, отмечено, что родные его жены, Бошняки, успешно претендовали на правительственные посты: зять Алексея Николай Константинович – морской офицер и известный исследователь Дальнего Востока, сподвижник Г. И. Невельского – был представителем правительства в Костромском губернском крестьянском комитете, а тесть, Константин Бошняк – мировым посредником (эту должность занимали дворяне, которых правительство назначало, чтобы они способствовали осуществлению освобождения крестьян в 1861 году, улаживая поземельные отношения, выступая в роли местных судей и надзирая за крестьянскими общинами). Алексей лаконично замечает: «Ай-да Бошнячки, не мне чета!»¹²⁰ Рогозины – семья, в которую, вступив в брак, вошла Александра, – были так же активны, хотя их представителям обычно удавалось достичь лишь поста уездного предводителя дворянства¹²¹.

Чихачёвы и Чернавины наблюдали за губернскими делами со стороны. Это, по-видимому, означало, что время от времени им приходилось раскошеливаться. В 1837 году Яков получил от губернского предводителя дворянства письмо с просьбой пожертвовать на постройку сторожки у местного памятника – ботика Петра Великого на Плещеевом озере близ Переяславля. Яков с готовностью обещал внести «синеньких три» (пятнадцать рублей), но, что характерно, не мог отослать деньги, пока не высохнет дорога: «[Т]еперь дорога стала – говорят – очень, очень плоха!»¹²²

В XIX веке провинциальные помещики все чаще и чаще начинали вступать в различные местные организации: сельскохозяйственные, библейские, «патриотические» благотворительные общества и другие объединения, не занимавшиеся политикой и не пользовавшиеся подлинной независимостью, но тем не менее представлявшие собой оживленные собрания близких по духу мужчин, а иногда даже и женщин. Например, Женское патриотическое общество было основано в 1812 году в Санкт-Петербурге и вскоре уже имело отделения в нескольких провинциальных столицах; оно без перерывов просуществовало до 1825 года¹²³. Андрей был членом Владимирского отделения Московского общества сельского хозяйства, крупной общественной организации, занятой популяризацией знаний о рациональном землепользовании и с 1840‐х годов активно обсуждавшего вопросы распространения грамотности среди крестьян. Именно участие в деятельности общества вдохновило Андрея основать общественную библиотеку, и общество оказало ему существенную поддержку¹²⁴.

Известно утверждение писателя и историка Николая Карамзина, будто «даже богатые не покупают газет»¹²⁵. На самом деле благодаря активной и независимой печати провинциальное дворянство было глубоко включено в публичные дискуссии. Помещики читали все ведущие периодические издания и иногда сами отправляли туда статьи или письма, но в основном – в журналы с менее громкими именами, печатавшиеся в губернских городах. Помимо того, что читали сами Чихачёвы, из «почтовых сношений» Андрея и Натальи ясно, что внутри широкого круга шел постоянный обмен периодическими изданиями и книгами. Одно издание могло побывать в руках шести и более читателей, включая знакомых, не входивших в число близких родственников (например, почетного гражданина Каретникова). Андрей был знаменит тем, что обменивался книгами со всеми – от предводителя дворянства до приходского священника¹²⁶. Чихачёвы и их соседи дорожили постоянным доступом к новостям и литературным произведениям, в том числе и иностранным. Они не только получали газеты и журналы, но и заказывали книги по почте у книготорговцев Москвы и Санкт-Петербурга или поручали их покупку друзьям¹²⁷.

Чтение должно было во многом компенсировать дороговизну частных путешествий за пределы родной губернии, что для жителей Центральной России обычно сводилось к нечастым поездкам в Москву. Во время пребывания на военной службе сыновья помещиков имели возможность побывать в обеих российских столицах, иногда даже подолгу путешествовать за границей с армией или, как это произошло с Яковом Чернавиным, с флотом¹²⁸. Находясь на военной службе Алексей Чихачёв смог много повидать на территории Польши, поскольку его полк был год расквартирован в Вильно, несколько месяцев – близ Варшавы и еще месяц в Люблине¹²⁹. Чихачёвы дважды жили некоторое время в Москве: в первые годы брака и в 1842 году, когда дети учились в московских школах. Кроме того, в 1831 году Наталья ездила в Москву с Иконниковыми за покупками, а Андрей подчас сопровождал Алексея, когда тот уезжал в Москву на учебу. Вероятно, они время от времени ездили туда ненадолго, но сведений об этих поездках не сохранилось. Лишь однажды, в 1842 году, после выплаты своих долгов, Чихачёвы смогли предпринять продолжительное и не обусловленное необходимостью путешествие с единственной целью: совершить семейное паломничество в Киев. Финансовые ограничения мешали семьям сопоставимого с Чихачёвыми достатка путешествовать чаще и дальше, и весьма вероятно, что многие разъезжали еще меньше. Не все были такими энтузиастами-путешественниками, как Андрей. Описывая каждое совершенное им в жизни путешествие, Андрей также жаловался на то, как неудобно путешествовать в коляске. Это подсказывает нам еще одну причину, по которой помещики, имевшие меньше возможностей обеспечить себе хороший транспорт и гостиницы, чем более богатые дворяне, реже путешествовали на значительные расстояния¹³⁰.

Письма были для поместных дворян способом общения друг с другом в случае, когда путешествие представлялось непрактичным или слишком дорогим. Письма помогали живущим далеко друг от друга родственникам и знакомым быть в курсе семейных новостей, передавать формальные поздравления и добрые пожелания по случаю каждого большого религиозного праздника, дня рождения и именин, обмениваться вестями о местной политике, слухах и таких событиях, как свадьба, смерть или пожар¹³¹. Исследование эпистолярного жанра в России показывает, что почтовая связь в империи с ее огромными расстояниями и плохими дорогами была менее надежной, чем в Западной Европе того времени (и по этой причине эпистолярная культура была здесь не так развита)¹³². Однако, судя по документам Чихачёвых, либо почтовое сообщение существенно улучшилось с XVIII века (хотя дороги лучше не стали), либо это предположение ошибочно. Безусловно, жалобы на ненадежность почты – обычное дело в любом месте, где существует почтовое сообщение, и, без сомнения, письма и в самом деле временами пропадали или им требовалось слишком много времени, чтобы преодолеть сотни миль между российскими городами и селами. Однако Чихачёвы и их соседи регулярно отправляли почтой письма, пакеты и даже наличные деньги (письма отсылали и получали по меньшей мере несколько раз в неделю) и мало беспокоились об их сохранности¹³³. Они также могли передавать письма и посылки частным образом, через крепостных или друзей, которые отправлялись в путь в подходящем направлении. Поскольку Чихачёвы владели крепостными в разных деревнях, почти всегда, в любой день, когда дороги были в хорошем состоянии, находился кто-нибудь, кто уезжал из Дорожаево. Этот способ позволял сберечь деньги, которые в ином случае пришлось бы платить за почтовую пересылку, и был удобнее всего для отправления посланий на небольшие расстояния (ближайшее почтовое отделение было в Шуе), но, по всей видимости, гораздо ненадежнее почтовой службы, поскольку курьер (крепостным он был или дворянином) с большой вероятностью мог задержаться или отвлечься на выполнение других поручений¹³⁴.

Тем помещикам среднего достатка, которые желали соперничать с более богатыми дворянами в потреблении материальных благ, без сомнения, предстояло вскоре пополнить число обедневших дворян, или, как брат Андрея, они могли повесить свои долги на ближайших родственников: так, некоторые мужья в подобной ситуации исчезали, оставив обремененных долгами жен¹³⁵. Андрей и Наталья владели довольно значительным числом крепостных, но жили в неблагоприятном с точки зрения ведения сельского хозяйства районе, и в результате складывается впечатление, что их дохода едва хватало для сохранения скромного образа жизни, подобного тому, который вели их соседи и родственники (время от времени они нуждались в небольших ссудах, чтобы свести концы с концами в промежуток между сезонным получением доходов). Финансовый расчет, сделанный Андреем в 1822 году, дает нам «моментальный снимок» их финансовой ситуации. Андрей перечислял полученные в марте доходы, в сумме дававшие 14 786 рублей 50 копеек. 2451 рубль из этой суммы нужно было выплатить по долгам государству и Авдотье Семеновне, что оставляло 12 335 рублей «на прожиток». В колонке «кредит» записаны такие суммы, как 644 рубля 50 копеек ассигнациями «налицо» (с вычетом золота, «старинных целковых» и «мелочи») и 110 рублей «за Фомою выкупу за девку недоимки», платежи от 40 до 1157 рублей недоимок из различных деревень, почти 5000 рублей зимнего оброка, мелкие долги различных людей, вероятно крестьян, но также некоего Константина Петровича (200 рублей) и 50 рублей долга «за Маменькой», 2287 рублей за «холст, за баранов и за грибы», а также «за лыки, то есть за решета»¹³⁶. Менее подробная оценка, сделанная в начале 1834 года Натальей в ее приходно-расходной книге, показывает, что на тот момент у нее было 1265 рублей 85 копеек наличными. Кроме того, у каждого из детей были собственные сбережения: у Алексея 127 рублей 24 копейки, у Александры 120 рублей 35 копеек¹³⁷.

Сколь бы ограниченным ни был их доход в сравнении с богатейшими землевладельцами, в письме к зятю Андрей заявлял, что неизбежные жертвы были приемлемой ценой за возможность вести сельскую жизнь. Подчеркнув слова «как жаль, что я не богат и хорошо, что я не богат», он продолжает: «…у меня одна поговорочка: „все к лучшему!“. Вырости на Дорожаевских или Бордуковских полях золото, жемчуг, алмазы или оставайся все по-прежнему (а бы только не покупать хлеба и не ссориться с опекунским советом), я все буду жужжать: „все к лучшему“!»¹³⁸ Дело не только в словах, сколь ни полны они страсти. Тот факт, что Андрей продолжал жертвовать некоторыми удобствами при избранном образе жизни и превозносить привольное сельское житье и после того, как выплатил свои долги, позволяет предположить, что он искренне ставил мирную жизнь в деревне выше богатств. В статье, предназначавшейся для более широкой аудитории, Андрей спрашивал, у кого есть время на то, чтобы следовать моде, а затем подчеркивал, что безрассудно тратить слишком много денег в обстоятельствах, когда в любой момент могут появиться незапланированные расходы: «То купи, другое купи, в самое благополучное время, а прихворнется, а не уродится, а сгорит! Боже ты мой! Как тут могут идти на ум деньгобросие и времябросие»¹³⁹.

Несмотря на благоразумие и экономию, Чихачёвы могли побаловать себя некоторыми импортными товарами, в частности – время от времени купить бутылку шампанского или иного французского вина. Обычно они пили красное или белое вино, покупавшееся в Шуе, домашние фруктовые или медовые вина и водку¹⁴⁰. Наталья высоко ценила маленькие сигары и нюхательный табак, покупавшиеся в Москве. Андрей и Яков предпочитали курить трубки и были не столь разборчивы, когда дело касалось табака, но Андрей был ценителем необычных семян и цветочных луковиц из торговой столицы империи. В мае 1836 года Андрей попросил Якова подарить ему «тетрадк[у] белой голландской большого формата бумаги», чтобы написать «пространное письмо, или записку подать какому-нибудь значительному чиновнику». Яков послал ему требуемую бумагу, добавив: «Уверен, что ты будешь доволен; хоть к царю пиши – так хороша: я купил ее еще в Неаполе»¹⁴¹.

В 1835 году Яков послал в подарок Андрею на день рождения «зрительную трубу» своего отца. Одновременно он также отправил Андрею и Наталье «кресла Вольтеровские». Первый подарок был семейной реликвией и, возможно, то же можно сказать и о креслах. Даже приготовление подарков не было поводом бросать деньги на ветер¹⁴². Это было еще более верным в другом случае, когда очаровательный «сюрприз» Тимофея Крылова Якову оказался надписью «Телеграф», выполненной «золотыми литерами» на обложке сборника кодов для домашней телеграфной системы Андрея и Якова. Яков был в «восторге»¹⁴³.

Временами можно было позволить себе роскошь: например, когда в Вильно Алексей купил «новомодную мантилью», чтобы отослать своей «сестрице показать, какие здесь носят»¹⁴⁴. Но даже предметы роскоши покупались с известной скромностью. Тому же художнику, который писал семейный портрет, было заказано написание икон святого Митрофана и для Чихачёвых, и для Якова. Приглашая художника Орехова (его фамильярно называли «Орехыч»), Яков спрашивал Наталью, сколько она заплатила «Рафаэлю», поскольку художник должен был скоро прибыть, а Яков не мог вспомнить условленной цены. Наталья ответила, что он должен заплатить «три четверика», всего лишь семьдесят пять копеек серебром¹⁴⁵.

Столь редко потакавшие своим капризам люди, очевидно, не мерили социальный успех или статус дорогими иностранными товарами. На деле ни в каких бумагах Чихачёвых нет указаний на то, что они когда-нибудь купили что-то (или оценивали что-то выше) лишь потому, что вещь сделана не в России. Считалось, что некоторые товары лучше производят в определенных местах (шампанское во Франции, бумагу в Голландии, водку в Шуе), но большинство вещей можно было спокойно покупать поблизости, причем в список входило большинство материалов для шитья одежды, часть из которых изготавливалась непосредственно в имении. Почти всю одежду шили и вязали здесь же, и часто этим занималась сама Наталья. В одном из редких случаев, когда Андрей признается в мотовстве, покупки включают «чудесную жилетку черную шелковую» и товары на значительную сумму в 180 рублей, купленные у Леонтия Федорова, разносчика из близлежащего Суздаля¹⁴⁶. В другом случае в Вербное воскресенье усадьбу посетил торговец, продававший продукты, и Андрей отметил праздник покупкой «икры, семги, каперцов, оливок», заключая в записке к зятю: «Приезжай кушать!»¹⁴⁷ Стол Чихачёвых, по крайней мере по праздникам, не страдал однообразием, но, если говорить об импортных роскошествах, каперсы и оливки – покупка скромная, и они могли быть выращены где-нибудь на юге империи, а не за границей. То же самое радостное возбуждение сопровождало покупку двадцатидвухлетним Алексеем, ехавшим в Вильно, «целого ящика» имбирных пряников из Вязьмы, которая наряду с Тулой в те времена славилась этим лакомством¹⁴⁸. В еще одном случае Андрей отклонил возможность купить у разносчика замечательные ковры из Черниговской губернии («чудо», «загляденье»), стоившие от ста до четырехсот рублей. По-видимому, поберечь деньги его побудили причины нравственного характера: торговец, Ефим Филипыч Громов, «с огромными усами и предлинной бородой», был «пьян до нельзя»¹⁴⁹.

Итак, тот факт, что Чихачёвы покупали сравнительно немного импортных товаров, был результатом не только финансовых ограничений, но и сознательного выбора. Или, скорее, оба фактора были неразрывно связаны. Конечно же, иностранные предметы роскоши были соблазнительны (и, как известно, петербургские щеголи и дамы охотно на них тратились), но Чихачёвы не могли позволить себе бросаться деньгами, когда местные товары обычно вполне удовлетворяли их нужды. Поэтому они расставляли приоритеты, и часто важнее всего оказывались покупки, позволявшие обеспечить комфорт и уверенность в завтрашнем дне, а не возможность пустить пыль в глаза. Андрей прямо подтверждал это в статье о строительстве их «каменного дома в деревне», где он объяснял, что предприятие было отчасти начато из‐за здоровья Натальи, по-видимому подорванного сквозняками и иными неудобствами их старого деревянного дома. Он завершал статью, оценивая жертвы, на которые пришлось пойти, чтобы построить каменный дом, – «шампанское, ананасы, кровные английские кони, произведения итальянских художников и меня точнехонько также прельщают, как и всякого другого» – и объясняя, почему долгое воздержание стоило того: «Но не смею ни на что решиться без моей шкатулки»¹⁵⁰. Чихачёвы считали каменный дом необходимым для своего комфорта, а потому отказались ради него от роскоши.

Обмен поручениями и просьбы о покупках к друзьям и слугам были существенной частью повседневной жизни в этой сельской местности. За помощью в ведении повседневных дел Наталья обращалась к мужу, доверенному слуге (мужчине или женщине) или другу, которому случалось ехать в нужном направлении (или даже, по крайней мере в одном случае, к местному станционному смотрителю)¹⁵¹. Эта система обменов была эффективной и укрепляла социальные связи. Благодаря расширению связей каждой семьи соседи наслаждались поразительной доступностью разнообразных материальных благ. Они, очевидно, также были довольны множеством коротких добрососедских визитов, предполагавшихся при таком образе жизни. Когда Чихачёвы бывали в Бордуках, система обменов становилась еще эффективнее благодаря домашнему телеграфу, который был проведен между их домом и домом Якова в Берёзовике (система была установлена на балконах, выходивших на небольшую речку и обращенных друг к другу. Сигналы подавались с помощью флагов, как на корабле, и прочитывались противоположной стороной с помощью телескопа; впоследствии была разработана ночная версия подачи сигналов – с помощью свечей)¹⁵². Также Чихачёвы полагались на ближайшее социальное окружение, когда нужно было одолжить небольшую сумму, повлиять на кого-нибудь, попросить совета или любой помощи во времена финансовых трудностей или болезни. Советами обменивались: в 1850 году Андрей получил письма от двух «племянников», братьев Михаила и Николая Федоровича Степановых из деревни Доброхотово близ Кинешмы, которые надеялись привлечь поверенного Андрея, Зарубина, к участию в грозившем им судебном процессе¹⁵³.

Чихачёвы брали в долг у таких друзей, как Иконниковы, в особенности в последние годы, а также одалживали деньги друзьям и родным¹⁵⁴. В 1833 году Наталья перечислила в бухгалтерской книге своих должников. Всего она одолжила 117 рублей шести разным людям, а суммы составляли от 8 до 50 рублей. Лишь один из них носил имя, известное в окружении Чихачёвых, – Дмитрий Васильевич Чернёв, одолживший 50 рублей. Это показывает, что Наталья ссужала деньги людям, с которыми необязательно была хорошо знакома, а также людям иного социального положения, среди которых, весьма вероятно, были крестьяне (одно имя в списке, Гус(ь?), кажется как раз крестьянским, а другие слишком сильно сокращены, чтобы можно было делать обоснованные догадки относительно происхождения их носителей)¹⁵⁵. Недавнее исследование долговой культуры Российской империи подтверждает, что взаймы друг у друга с легкостью брали люди, необязательно близкие по статусу или состоявшие в добрых отношениях¹⁵⁶. Другие долги были семейным делом: помимо долгов, унаследованных Чихачёвыми от брата-«мота» Андрея, после смерти матери Натальи они приняли на себя ее долг Опекунскому совету. Этот долг был в конце концов выплачен до июля 1850 года, а переплата в 41 рубль 8 копеек серебром была возвращена Наталье в августе.

В 1860 году Алексей сообщил родителям, что его друг, Никулин, передал ему 100 рублей серебром для Людмилы Васильевны Култашевой, но ему пришлось провести во Владимире полторы недели «с лошадьми» (что означало существенные расходы на их содержание), был вынужден потратить переданные на его попечение наличные и просить родителей самим передать сумму Култашевой, взяв ее из его «жалования» и послав ему расписку¹⁵⁷. К 1860‐м годам Андрей и Наталья, которые уже разменяли шестой десяток, стали уважаемыми пожилыми членами местного сообщества, и многие полученные ими в эти годы письма содержали просьбы об одолжениях или советах, в зависимости от их опыта и знаний: например, в письме от Култашевой (вероятно, той же самой Людмилы Васильевны, чьи деньги потратил Алексей), которая поведала Наталье о сложной проблеме, касавшейся кормилицы. Людмила Васильевна отвечала на расспросы Натальи, интересовавшейся, «довольны ли [они своей] кормилицей»: возможно, Наталья искала новую кормилицу для своего младшего внука. Людмила Васильевна сообщала: «Прежняя кормилица отказалась, да и Бог с ней, говорят она дурного поведения, – у ней в Шуе есть любовник, который ей и не велит идти в кормилицы, – это рассказала одна гвоздевская женщина нашему кучеру…» Но эта не понравившаяся Култашеву женщина уже была заменена новой: «…а эта баба кажется хорошая и смирная, не знаю, что дальше будет»¹⁵⁸. Она надеялась, что Наталья сможет дать ей совет.

Дружеская взаимная зависимость Чихачёвых и Чернавина показывает, как жители провинции устраивали свои дела в отсутствие институций и посредников, существовавших в городах. В апреле 1836 года Яков писал Чихачёвым (специально обращаясь и к Андрею, и к Наталье), прося одолжить 50 рублей для уплаты пильщикам, поскольку «они работу кончили и хотят итти!». По всей видимости, у Якова было достаточно наличных («по вашей милости», то есть, возможно, благодаря предыдущей ссуде или выплате), «да бедняжки попались под арест!» в его комоде, ключ от которого он не мог найти. Наталья ответила, что «с удовольствием» посылает примечательную смесь монет: восемь «целковых», три полтинника, один талер и один «пятизлотой» (по-видимому, польский). Яков поблагодарил и уведомил сестру, что заплатил пильщикам, но так и не сумел найти ключ. Затем (отчасти, вероятно, в знак благодарности) он пригласил Чихачёвых к обеду и отправил за ними коляску¹⁵⁹.

Хотя такая взаимозависимость имела множество преимуществ, она могла также привести к конфликту. В начале 1830‐х годов сосед оспорил права астраханского помещика Владимира Копытовского (с которым Андрей переписывался) на некоторые его земли, и назначенные тогда опекуны этого имения «самовольно рубили лес», что потом, в 1850 году, создало Копытовскому неприятности с лесничими¹⁶⁰.

Иногда бытовые раздоры перерастали в трагедию. Особенно печальный пример обремененной долгом дворянки представляет собой случай Александры Носовой, давшей Андрею и Наталье деньги взаймы. В марте 1850 года она написала Андрею, умоляя его выплатить проценты или даже отдать весь долг до срока. Она надеялась вызвать у Андрея сочувствие к себе, и список ее бедствий и в самом деле впечатляет. Она писала: «Это… было время моего горестного существования, я пережила в полгода более 10 лет несчастия – все, что ум человеческий может представить ужасного, то случилось со мной». Ее несчастья начались «головной» лихорадкой, которой она болела месяц, и «желчными воспалениями, от которых [она] чуть не умерла». Пока она болела, ее девушка-служанка взяла расчет, оставив ее одну в огромном доме, где было «холодно как в Сибири». Ее руки и лицо «покрылись чешуей». По совету своего врача Носова сняла другой дом, за который заплатила 300 рублей за полгода и где она отравилась угарным газом и снова начала замерзать, так что через 20 дней пришлось снова переезжать, несмотря на потерю заплаченных денег. В своем новом доме она согласилась приютить «по глупому характеру услужливости… девицу Никитину из Воронежа», которая была должна ей деньги. Служанка Никитиной украла у Носовой «все… вещи», включая драгоценности. Носова «правосудия нигде и никакого не нашла». Посещая с жалобой «всех властей», она «слышала все грубости, видела все унижения», а также страдала от голода и усталости, так что у нее «мурашки бегали по голове от изнеможения». После этого она поселилась в холодных комнатах, где была вынуждена спать в «трех шерстяных чулках, в сапогах и теплом салопе на голове» и где ее опять обокрали – на 550 рублей. Сменив несколько дорогих гостиниц, Носова в конце концов сняла квартиру, состоявшую из комнаты с кухней, за 550 рублей в год.

Этот поразительный список бедствий, как Носова уверяла Андрея, был «только кратким описанием» ее жизни. Неудивительно, что она из заимодавицы превратилась в должницу и в сумме должна была более тысячи рублей, включая по 50 рублей доктору, священнику и «Захарьиным», которым платила по 35 % в месяц, а также 200 рублей некоему Мещерскому, владельцу магазина на Ильинке (она сделала еще одну «глупость» и приняла на свое имя долг одной знакомой, выходившей замуж). Свое столовое серебро (за 500 рублей) и шали (100 рублей) она заложила в «Совете», то есть в Ссудной казне Московского Воспитательного дома. Такое количество серебряной посуды, между прочим, указывает на то, что до начала всех бед Носова была достаточно состоятельной дворянкой.

Носова боялась, что попадет в долговую яму, если Андрей не выплатит ей свой долг. Более того, она также потеряла положение в обществе: «Люди не оценят никогда меня теперь, [когда у меня] …белья нет… посуды нет, платьев нет и даже [нет] куска насущного хлеба». Носова заканчивала свою печальную историю, заявляя, что не только ест деревянной – а не серебряной – ложкой, но и что сама ложка нередко пуста¹⁶¹. Носова также обратилась к Наталье, выражая почтение и обещая написать; она писала, что даже докучала сыну Чихачёвых Алексею, случайно встретив того в Москве (ему тогда было двадцать пять лет, и он ничем не мог ей помочь). Андрей сочувствовал ей, но его поверенный сказал, что, даже если он выплатит весь долг, это не поможет Носовой, так как деньги сразу попадут к ее кредиторам и она все равно не сможет оплатить свои повседневные расходы. Несмотря на два письма на эту тему от Ефима Зарубина, поверенного Андрея, которые передавались через Аграфену Васильевну Култашеву, неясно, когда Андрей все же выплатил долг несчастной женщине¹⁶².

Отношения Чихачёвых с соседями, друзьями и родственниками основывались на практиках взаимности, позволявших всем участникам процесса более эффективно использовать доступные ресурсы сравнительно небольшого провинциального мира. Однако отношения между помещиками были лишь одной стороной жизни этого сообщества, обменивающегося товарами и услугами. Не менее активно в него вовлекались и многие другие люди, чей социальный статус был смешанным или неопределенным и которые действовали согласно более сложным правилам: к формально равноправным социальным отношениям добавлялось иерархическое чинопочитание, а также, наоборот, чисто коммерческие интересы.

В деревне общение между такими семьями, как Чихачёвы, проходило не в великосветских салонах, а неформально, в гостиных. И куда чаще, чем с другими дворянами, они беседовали и читали вслух с крепостными нянюшками, сельскими священниками, учителями и гувернантками. Некоторые из знакомых им дворян были не местными землевладельцами, а проезжими военными (как однажды кратко, но выразительно записал Яков: «Пьяный гусар. Пьяные гусары»)¹⁶³. Они также вели дела и общались с врачами, адвокатами, купцами и промышленниками. Эти люди составляли существенную долю местного населения. В 1852 году в Ковровском уезде было 130 человек мужского пола, принадлежавших к купеческому сословию, 472 мещанина и 39 лиц обоих полов «без чина». Пятеро иностранцев, проживавших в этой сельской местности, были, по-видимому, учителями, гувернантками или слугами. Военно-статистическое обозрение губернии проводит различие между принадлежавшими купеческому сословию на протяжении нескольких поколений торговцами из Муромского, Вязниковского и Меленковского уездов и недавно разбогатевшими купцами крестьянского происхождения, которых больше всего было по соседству с Чихачёвыми: близ Шуи, Иваново, Тейково и других промысловых деревень. Старые купеческие семьи занимались торговлей полотном и кожевенными изделиями, но к середине века их дела пришли в упадок. Недавно поднявшиеся крестьяне-купцы, согласно обозрению, были обязаны своим успехом переносу в их область фабрик из Москвы после великого пожара 1812 года. Производство хлопчатобумажных тканей было перенесено в Шуйский уезд (оно зависело от импортируемого из Англии хлопка) и распространилось оттуда. Составитель справочника с неодобрением отзывается о «заносчивости и роскоши» нуворишей, некоторые из которых, как утверждалось, поплатились за это банкротством. Это официальное неодобрение возможно (но необязательно) было связано с тем фактом, что многие купцы были староверами, тогда как местные праздники все еще сохраняли следы языческих верований¹⁶⁴.

В исследовании российской назидательной литературы XIX века историк Катриона Келли описывает процесс социальной «гомогенизации», в ходе которой вкусы и занятия образованных и владевших собственностью россиян (не принадлежавших при этом к знати) все более решительно становились частью общей «дворянской» культуры, сравнимой с той, что несколько ранее появилась в георгианской Англии¹⁶⁵. В документах Чихачёвых можно найти веские доказательства в пользу существования этого явления: семейство так же часто общалось с духовенством, докторами, купцами, ремесленниками, студентами, «почетными гражданами», мелкими чиновниками, властями, юристами и промышленниками из расположенных неподалеку маленьких городков, как и с людьми своего социального положения за пределами семейного круга и круга ближайших друзей. Многие их контакты с людьми, не принадлежавшими к дворянству, были деловыми, но, как и в Англии, границы между деловым и светским общением размывались: когда купец или чиновник приезжал в сельскую усадьбу, чтобы решить какой-либо вопрос, его визит занимал много времени и предполагал неформальную беседу, угощение и проявление учтивости, которой требовал подобный случай¹⁶⁶.

В «почтовых сношениях» Яков вспоминает, как впервые встретился с «лекарем Бистромом», приглашенным на службу графом Шереметевым. Лекарь приехал в имение Шереметевых в Иваново, но «предписание» от графа насчет его там еще не было получено. Бистрому оставалось только ездить по округе, знакомясь с местными помещиками (предположительно, чтобы завести практику), в том числе и с Яковом. К ужасу Чернавина, доктор провел у него весь день и наконец отвел Якова в сторону и попросил взаймы 25 рублей на извозчика. Яков отказал, но исключительно потому, что недостаточно хорошо знал врача, а не из‐за более низкого ранга последнего: отношения в деревне основывались на репутации и взаимных связях между людьми, проживавшими бок о бок в сравнительной изоляции от внешнего мира¹⁶⁷. Впоследствии Яков писал в своем дневнике, что обедал с Бистромом и его женой, так что со временем они сблизились¹⁶⁸.

В мае 1850 года московский поверенный Андрея, И. Грузинов, прислал письмо, в котором предлагал сделать для Чихачёвых покупки, поскольку мог получить у торговцев «уступку», покупая товар на «значительные суммы». В том же письме Грузинов отвечает на два вопроса Андрея: один – относительно высылки денег из Опекунского совета, а второй – об извещении Совета о том, что Андрей выделил часть своего имения, включая 69 заложенных в Совете крепостных, в приданое Александре и о переводе на нее соответствующей части долга¹⁶⁹. С другим, июньским, письмом прибыло по четверти фунта чая пяти сортов и записка, где указывались цены на кофе и сахар¹⁷⁰. Неясно, насколько нормальным для такого поверенного (вызывавшегося в случае необходимости вести сложные судебные дела) было выполнять не связанные с его деятельностью поручения, но в любом случае такие отношения весьма примечательны¹⁷¹.

В других ситуациях мы недостаточно знаем об обстоятельствах, чтобы понять природу отношений между Чихачёвыми и посетителями более низкого ранга: как, например, когда Андрей кратко упоминает, что в 1837 году «часы стенные шуйский еврей исправил» за 3 рубля¹⁷². Или когда пишет, что в том же году в Шуе жил «вольно-практикующий землемер» по имени Иван Никоноров Сперанский¹⁷³. Но, благодаря интересу Алексея к процессу индустриализации, развивавшемуся на территории между Владимиром и Ярославлем, у нас есть известия о посещении семейством людей из мира торговли и промышленности. В одном случае Алексей упоминает о поездке к почетному гражданину Степану Ивановичу Каретникову в село Тейково. В другом замечает, что, возвращаясь из поездки во Владимир, Чихачёвы «чай пили в селе Воскресенском у фабриканта Левикова»¹⁷⁴. А при посещении Шуи, где нужно было показать Александру местному лекарю, они «заходили на бумажнопрядильную фабрику купца Посылина, где все устроено посредством паровой машины»¹⁷⁵.

Интереснее всего в этих заметках то, что по меньшей мере в двух случаях визиты были светскими, а не деловыми: Каретников угостил все семейство завтраком, а с Левиковым они пили чай. В случае Посылина Чихачёвых, скорее всего, заинтересовала именно фабрика на паровой тяге, и они могли и не быть лично знакомы с самим купцом, по крайней мере до своего визита (не говоря уже о посещении лекаря, который, вероятно, принимал больных у себя дома). Однако поездки к Каретникову и Левикову позволяют предполагать, что для Чихачёвых не было ничего зазорного в чисто светском общении с промышленником или лекарем. В любом случае эти примеры, а также вышеприведенный рассказ Чернавина об обеденном визите лекаря Бистрома показывают, что сотни других случаев общения с членами средних, недворянских сословий, упоминавшихся в бумагах Чихачёва и Чернавина без объяснения обстоятельств этих визитов, далеко не ограничивались простыми и безличными деловыми разговорами. Немаловажно и то, что большинство этих людей посещало Чихачёвых и Чернавина, а не принимало их у себя; такие визиты, даже если и происходили по исключительно деловым причинам, обязательно предполагали, что посетителю как минимум предложат перекусить. Если посетитель приезжал издалека и должен был переночевать, его также могли угостить и предоставить ему постель.

Помимо отношений с купцами, горожанами и чиновниками, была еще одна категория людей, с которыми Чихачёвы общались постоянно, будучи довольно близки, и которые занимали место ниже дворян и выше крестьян, – местное духовенство и члены их семей. Военно-статистическое обозрение 1852 года сообщает о 16 727 лицах духовного звания во Владимирской губернии, среди которых «дворян очень мало»¹⁷⁶. Наталья часто писала о визитах жен священников из Дорожаево, Зимёнок, Бордуков или Берёзовика, случавшихся как днем, так и вечером, когда вся семья была в сборе. И Андрей, и Наталья регулярно переписывались с отцом Силой из Коврова, хорошо известным в округе¹⁷⁷. И Андрей часто упоминал, как во время путешествий советовался, дискутировал или просто проводил время с разными священниками. Не все священники – вероятно, даже не большинство из них – могли или хотели вступать с Андреем в философские дискуссии, но, без сомнения, они были частью социального ландшафта. В 1837 году Яков упоминал о священнике из Афанасово, остановившемся в Берёзовике по пути из Тейково: «Приехал уже закатив за галстук, перед самым обедом, и пообедав у меня тотчас же уехал»¹⁷⁸. Можно допустить, что он не случайно прибыл прямо перед обедом. Несколько лет спустя Андрей писал о своей дружбе с отцом Алексеем, деревенским священником из Зимёнок (где Андрей устроил свою библиотеку): Андрей уволился из армии и жил в Дорожаево уже тридцать два года, а священник был назначен в Зимёнки сорок лет назад. Скорее всего, это значило, что в округе они считались своего рода старейшинами. Андрей также гордо отмечал, что он так часто читает церковные книги, что отец Алексей просил, чтобы во время служб читал он, а не назначенный на эту должность дьяк¹⁷⁹. А в 1859 году Андрей опубликовал статью под названием «По предмету сближения дворянства с духовенством»¹⁸⁰.

В октябре 1834 года Яков рассказал историю о двух местных священниках: как-то отец Матвей приехал во Владимир в надежде стать очевидцем визита царя. Находясь там, он столкнулся с Василием (по-видимому, крепостным), который сказал ему, что и отец Иван собирается посетить город по той же причине. Матвей, знавший, что это была неделя, когда служить должен был он, «струсил… боясь, чтобы в отсутствие их обоих не понадобилось какой требы» и покинул Владимир, не дождавшись приезда царя. Как оказалось, отец Иван даже не думал куда-нибудь ехать. Жена Матвея была «в ужасной на него претензии, что дела не сделал, а денег порядочно истратил». Из этой истории следует, что не только в семьях помещиков расходы контролировали жены; она также представляет местных священников людьми ответственными и благонамеренными, что контрастирует с большей частью литературы XIX века, где деревенские священники выведены в качестве фигур комических (этот прием часто использовала и Джейн Остин, так что речь вряд ли идет о каких-то российских особенностях)¹⁸¹.

Еще одной категорией деревенских жителей, с которой взаимодействовали Чихачёвы, были по-настоящему бедные дворяне. С ними Чихачёвы не дружили: им оказывали благодеяния. В бухгалтерской книге за 1831–1834 годы Наталья отмечала небольшие суммы, выдававшиеся бедным дворянам: например, 2 рубля 31 копейку, поданные «бедному офицеру» в декабре 1831 года¹⁸². А в августе 1840 года Яков дал 1 рубль 75 копеек для «бедных дворян» (или непосредственно им); в сентябре того же года он потратил два с половиной рубля на шесть банок помады¹⁸³. Помощь бедным дворянам не всегда принимала денежную форму. В ноябре 1835 года Наталья дала бедной дворянке не только 88 копеек, но и десять аршин холста и два мотка ниток. Другую бедную дворянку, Александру Гавриловну Хрещову из Костромской губернии, Чихачёвы пригласили пожить у себя¹⁸⁴. Дистанция между имущими и неимущими, очевидно, была более заметной, чем их формально одинаковый юридический статус.

Дворяне, еще недавно входившие в общество состоятельных помещиков, могли очень быстро потерять свое высокое положение в результате хозяйственной или служебной неудачи. В 1850 году друг Андрея Владимир Копытовский из Астраханской губернии обсуждал перспективы и происхождение возможного жениха своей старшей дочери. Желая узнать о молодом человеке, «что за сокол ясный», Копытовский навел справки. Некоторые известия оказались хорошими: двадцатипятилетний «наш дворянин» учился в Санкт-Петербургском университете, имел чин коллежского секретаря (десятый из четырнадцати в Табели о рангах), служил старшим помощником правителя канцелярии астраханского военного губернатора и получал жалованье в 600 рублей серебром. Для Копытовского это означало, что у молодого человека «голова на плечах, а не арбуз». К несчастью для юноши, однако, у него «ничего больше [не было]». Копытовский выяснил, что его отец потерял состояние на спекуляциях, связанных с рыбной ловлей, и отказал юноше¹⁸⁵.

Друг детства Андрея, Павел Тимирязев, в письме, написанном в 1850 году, рассказывая о своей жизни, подробно описал, с какой легкостью общественное положение дворянской семьи могло прийти в полный упадок. У Тимирязева всего было семеро детей: трое сыновей – офицеры, четвертый – кадет, две дочери учились в Москве «под надзором матери». Их отец утверждал, что на тот момент уже пять лет не видел детей – и, по-видимому, жену – и что его младшая дочь в возрасте двух лет была «взята на попечение деда и бабки [с материнской стороны]». Так что, добавляет Тимирязев, «по разным обстоятельствам не узнаем друг друга, [если] где встретимся». Тимирязев потерял свое имение «по несчастью». Он попытался купить деревню «за полцены», приняв на себя выплаты по закладной Опекунского совета. Он подписал бумаги, но оказалось, что имение уже находилось под опекой (скорее всего, из‐за неплатежа по долгу), что делало его продажу незаконной: факт, который от него «скрыли». После подписания договора о продаже он переехал в новую усадьбу со всем имуществом, когда оставалось еще четыре месяца до полного завершения сделки, выплатив продавцу 13 000 рублей (перед этим Тимирязев уже продал собственное родовое поместье некоему господину Новикову). Затем его «повели… по судам», и в конце концов усадьба была продана другому покупателю, а вся собственность Тимирязева «пропала». Потеряв все свое состояние, он тем не менее решил поправить дела, получив должность городничего, то есть начальника полиции в каком-нибудь уездном городе. Еще на военной службе он был ранен, но, уходя в отставку, по какой-то причине не подал прошения о пенсии, поэтому теперь надеялся, что в сложившихся обстоятельствах ему вместо пенсии дадут должность. Он заканчивал письмо надеждой на возрождение дружбы с Андреем, но колебался, не зная, будет ли тот рад его видеть¹⁸⁶.

Подводя итог, отметим, что отношения Чихачёвых с сообществом окружающих их людей различных (не крепостных) сословий весьма причудливо соединяли эгалитарность и иерархичность. С одной стороны, Чихачёвы принадлежали к традиционному в России миру разросшихся дворянских семейств, члены наиболее влиятельных ветвей которых входили в круг высшей аристократии. Будучи дворянами, такие помещики средней руки, как Чихачёвы, имели тот же юридический статус, что и один из Волконских, Голицыных или Бутурлиных. В то же время их отношения были совершенно не равными, поскольку Чихачёвым приходилось полагаться на своих более могущественных знакомых, чтобы обеспечить детям образование, успешную карьеру или выгодный брак.

В свою очередь, более богатый дворянин мог вести (и вел) себя с семьями круга Чихачёвых примерно так же, как Андрей вел себя со своими наиболее доверенными крепостными. Провинциальные среднепоместные дворяне, которые во всех отношениях были ровней Чихачёвым, были тем кругом, с которым Чихачёвы поддерживали повседневные оживленные отношения посредством неформального общения, поездок, писем и чтения, хотя даже внутри этой группы существовали тонкие различия в положении, определявшиеся возрастом и опытом.

Представители среднепоместного дворянства были естественными лидерами в российской провинции, будучи хозяевами своих крепостных крестьян и занимая (в особенности после реформ 1860‐х годов) различные выборные должности. Они обладали более высоким сословным положением и привилегиями, чем их соседи, такие как купцы, промышленники, люди свободных профессий, священники, чиновники низших рангов или обедневшие дворяне, но в то же время у них с этими людьми были общие культура и интересы.

Глава 3
Деревня

Жизнь Чихачёвых сосредотачивалась вокруг родового дворянского имения, включавшего в себя усадьбу помещика с хозяйственными службами, а также населенные крепостными крестьянами деревни. Для Натальи имение определяло границы сферы ее хозяйской власти. Для мужского мира Андрея сельская жизнь была оплотом любого нравственного или, как говорил он сам, «добросовестного» существования и источником уникальной русской самобытности. В общественном устройстве российской деревни, в которой проживал помещик, его отеческая власть сочеталась с не менее важными и строго определенными обязанностями хозяйки и ряда фигур-посредников, чьи полномочия были более ограниченными. Таким образом, помещичье имение представляло собой континуум власти, где мужчина-патриарх находился на вершине многоуровневой иерархии. Твердо установившиеся роли, позволявшие дворянскому семейству осуществлять свои полномочия, налагали существенные ограничения на употребление власти каждым конкретным членом семьи и тем самым поддерживали социальную стабильность империи в целом.

Конечно, власть таких помещиков-дворян, как Чихачёвы, над зависевшими от них людьми была огромной и предполагала внушительный набор дисциплинарных мер. Вместе с тем с точки зрения закона русские крепостные не были рабами: они платили налоги государству и были военнообязанными, в отличие, например, от рабов на американских плантациях. За исключением так называемых дворовых людей (несколько процентов от общего числа крепостных крестьян), живших в усадьбе помещика и не имевших своих земельных наделов, большая часть крепостных считалась прикрепленными к своей деревне, а не к господину лично. По закону крепостных можно было закладывать, продавать, дарить или передавать по наследству, но к тому времени, о котором мы говорим, лишь целыми семьями и вместе с землей (хотя эти ограничения при желании можно было обойти). Но, несмотря на некоторые юридические ограничения, такие дворяне-землевладельцы, как Чихачёвы, были обязаны своими доходами труду несвободных людей, и Андрей понимал моральную дилемму, на которой был основан его идеал сельской жизни. Он не романтизировал крестьян или их положение, как это делали некоторые славянофилы или аболиционисты. В отличие от представителей обеих этих групп Андрей жил бок о бок с большинством принадлежавших ему крепостных. Написанное им показывает, что он понимал сложность и сомнительность экономики и общественного устройства, основанных на эксплуатации, при этом продолжая жить за счет этой эксплуатации и признавая, что его возможности изменить существующий строй были ограниченны¹⁸⁷. Прежде всего он признавал, что общественное устройство, безопасность и благополучие обеспечивались системой переговоров и компромиссов, которые хотя по сути своей и укрепляли власть помещика, вместе с тем на практике ее все же ограничивали, понуждая его поддерживать негласные, но достаточно твердо устоявшиеся иерархические отношения, выполнять определенные обязательства и ограничивать свои запросы.

Чихачёвы жили исключительно плодами трудов своих крепостных и, как и другие душевладельцы, прекрасно осознавали свою личную заинтересованность в повышении производительности этого труда. В частности, Андрей не забывал, что унаследовал свои имения от длинной череды предков, и очень серьезно воспринимал свою обязанность передать их наследнику в столь же хорошем или даже лучшем состоянии, чем то, в котором они находились, когда он их получил¹⁸⁸. Чихачёвы практиковали «просвещенный феодализм», в конце XVIII века вдохновлявший более состоятельных землевладельцев предпринимать грандиозные усовершенствования, упорядочивать правила и формализовать иерархию управления в имениях, хотя в более скромных обстоятельствах этот просветительский порыв, естественно, принимал несколько иную форму и становился более непосредственным¹⁸⁹. Однако ярче всего в документах выражен глубокий патернализм, окрашивавший отношения Чихачёвых с их крестьянами и оправдывавший – по крайней мере, в глазах Андрея – тот факт, что он владеет людьми, одновременно побуждая его стремиться к улучшению положения всей деревни, которая представлялась ему сообществом более высокого порядка, объединяющим дворян, духовенство и крестьян¹⁹⁰.

Вознамерившись рассказать о своем образе жизни в деревне читателям «Земледельческой газеты», Андрей описывает Дорожаево как оазис отеческой (и отчасти материнской) благожелательности и добрососедских отношений. «В нашей стороне, – начинает он, – все кланяются: вы не встретите ни старика, ни мальчика, который, при встрече с вами, не снял бы шапки и не поклонился. Этот обычай я поддерживаю. Чем? Собственным поклоном; громким, чтобы другие слышали, приветом». Он описывает, как близок он со своими крестьянами и всеми, кто живет в деревне: «Я вхожу в толки не только с своими, но и с чужими мужиками». Как дает им советы («[Я] безпрестанно им говорю: „Когда затрудняешься как поступить, приходи ко мне, посоветуйся; на худо не наставлю“») и беспокоится, если кто-нибудь вдруг перестает приходить («Посылаю нарочного»). В случае болезни помощь оказывает хозяйка имения: «Прихворнулось ли кому: барыня давай лекарствице». Он пишет также о том, что Наталья благодетельствует детям: «Малолетки за угол у нас не прячутся; у редкого из них нет от барыни колечка, перстенька, сережек, пояска, платочка, красной рубашечки».

Андрей утверждает, что деревенская жизнь представляет собой симбиоз: «Обрекши себя, во избежание долгов и бесполезной суетности, на жизнь безвыездно-сельскую, мы с простолюдством давно сблизились; друг друга знаем хорошо, и видим существенные, обоюдные наши выгоды». Помещики регулярно распахивают свои двери для деревенских жителей: «В первое число месяца, при водо-освящении, и накануне дванадесятого праздника или царского дня, на всенощное в доме нашем бдение». Завершая свой рассказ, Андрей явно поддается соблазну преувеличения: «Ничего величественнее не нахожу как правильное, стройное, религиозное вотчиною управление», – недвусмысленно приписывая это «величественное» управление (по меньшей мере отчасти) тому, что он лично «терся между серокафтанниками [крестьянами]». Более того, он «должен отдать полную им справедливость, что они нашего брата оценивают безошибочно», но не уточняет, какова конкретно даваемая крестьянами оценка; он лишь поправляет себя, говоря, что имеет в виду именно стариков – «трезвых, деятельных, снискавших уважение своих собратов, а в здешнем краю они нередки»¹⁹¹.

Интересно, что рассказ Андрея о деревенской жизни подчеркивает наличие «обоюдной выгоды», «уважения», «религиозности», «правильности» и «стройности». Хотя мы и должны понимать, что это описание отражает, скорее, идеал Андрея, который мог и не разделяться его крестьянами, этот фрагмент тем не менее дает интереснейший пример крепостнической риторики, к которой не прибегали более состоятельные землевладельцы, жившие вдали от своих имений (а тем более их наемные управляющие). То была точка зрения, которую мог разделять лишь помещик, живший бок о бок со своими крестьянами, и Андрей с полным правом утверждает, что его взгляды основываются непосредственно на опыте сельской жизни. Таким образом он заявляет, что крестьяне уважают его еще и потому, что знают, как он с ними обращается.

Очевидно, что целью публикации этой статьи было, по сути, распространение взглядов Андрея – он желал побудить других помещиков посмотреть на свои имения под тем же углом. Однако то вовсе не был глас вопиющего в пустыне. В «Земледельческую газету» писало много похожих на Андрея людей, большинство из которых придерживалось сходных взглядов. И его собственные идеи выросли не только из непосредственного опыта; он обсуждал обстоятельства и стратегии поведения с соседями, а также с другими членами Владимирского отделения Московского общества сельского хозяйства. В 1830‐х и 1840‐х годах многие помещики средней руки (такие, как Андрей), выросшие среди идей рационализма эпохи Просвещения, присущих культурным лидерам предшествовавшего поколения, развивали и адаптировали эти идеи с учетом собственного опыта, прибегая к помощи бурно развивающейся провинциальной прессы того времени¹⁹². Они делали вывод, что при должном внимании и благожелательности помещика сельская жизнь может быть рационализирована и тем самым улучшена. По меньшей мере Андрей верил, что, принося в усадьбу порядок, рационализация прокладывает путь другим добродетелям, например набожности и почтению.

Относительная близость хозяина и крепостных, а также разница между проживающими и не проживающими в своем имении помещиками – далеко не единственные важные факторы, влиявшие на отношения и социальную иерархию внутри частных усадеб. Эдгар Мелтон подчеркивает различия между двумя типами помещичьего хозяйства: имениями, где практиковалась барщина, и имениями, в которых крестьяне были отпущены на оброк¹⁹³. Крестьяне, три дня в неделю работавшие на земле своего господина, неизбежно нуждались в гораздо более жестком надзоре и контроле, чем те, кому просто надлежало выплатить конкретную сумму деньгами или отдать определенное количество продуктов и которые зачастую могли свободно зарабатывать средства на такие платежи любым удобным способом. В исследовании Мелтона особое место отводится имениям из нечерноземных губерний, где сельское хозяйство было сравнительно непродуктивным, а потому крепостные выплачивали оброк, выполняя разнообразную неквалифицированную и полуквалифицированную работу на множестве мелких промышленных предприятий и в ремесленных мастерских региона. Чихачёвы жили в том же Центральном промышленном районе, о котором пишет Мелтон, и большинство их доходов составляли оброчные платежи. Однако, как упоминает в своей статье Андрей, они также требовали, чтобы крестьяне отрабатывали барщину, возделывая засаженные зерновыми культурами и льном поля, которые обеспечивали большую часть потребностей населения имений в пище и одежде. Неясно, относилось ли требование работы на барщине только к крестьянам из Дорожаево, тогда как другие, проживавшие в отдаленных или находившихся лишь в частичном владении Чихачёвых имениях, платили лишь оброк, или же существовал какой-то более сложный способ разделения обязанностей. Ясно лишь, что записи Чихачёвых об оброчных платежах обширны и скрупулезны, тогда как за отработками наблюдали либо крепостные старосты, либо Наталья, по-видимому не ведя при этом тщательного учета¹⁹⁴.

Еще сложнее помещичье хозяйство становилось за счет различий между так называемыми дворовыми людьми и крепостными крестьянами, работавшими на полях (этот статус, как правило, передавался по наследству). Категория дворовых (приблизительно сорок человек в Дорожаево, довольно значительное число) включала не только тех, кто работал в доме, но также многих слуг, занятых на специализированных работах: например, трудившихся в хозяйственных пристройках или занимавшихся конкретными проектами (как это было со строителями). Большое количество «дворни» считалось признаком роскоши: в своем дневнике Андрей упомянул «разговор [с соседом] об малом числе дворовых людей, по уничтожении роскоши»¹⁹⁵. Работали они в доме или вне его, то были люди, с которыми Чихачёвы общались больше всего.

Не столь близко знали они полевых работников, которых для удобства налогообложения и разверстки барщины и оброка делили на «тягла» – хозяйственные единицы, состоявшие из мужа и жены. На практике Наталья обычно писала о «бабах», работавших в огородах, тогда как «мужики» трудились в полях или на стройках. Эти крестьяне вместе с «дворней» жили в деревне Дорожаево и посещали ту же деревенскую церковь, что и Чихачёвы и семья священника. Андрей утверждал, что знаком с ними со всеми, и, поскольку их было всего 140 человек, это кажется вполне вероятным¹⁹⁶.

В письме к астраханскому помещику Копытовскому Андрей признается, что не знает даже полного числа крепостных душ, которые проживают в некоторых его отдаленных имениях, а тем более их имена и кто они таковы¹⁹⁷. Эти слова, вероятно, не касаются Бордуков, небольшого имения, где Чихачёвы каждый год проводили несколько месяцев, пока Яков проживал в граничившем с ним Берёзовике. В Бордуках имелись возделанные поля или, по крайней мере, огороды; в доме, несомненно (пусть и не постоянно), трудилось несколько дворовых, и, вероятно, господа были знакомы с немногочисленными деревенскими жителями. Остальные принадлежавшие им крепостные жили в деревнях, которые хотя по большей части и находились во Владимирской или граничащей с ней Ярославской губернии, были расположены слишком далеко: Чихачёвы навещали их лишь время от времени и обычно по пути куда-нибудь еще. В этих имениях не было господских домов, и в большинстве случаев жители лишь некоторых дворов в деревне принадлежали Чихачёвым – остальными владели другие помещики.