Kitabı oxu: «Законы пишутся кровью. Убийства и их последствия для уголовной системы Англии»
Kate Morgan
MURDER: THE BIOGRAPHY
©Kate Morgan 2021
All rights reserved.
© Айерс Валери, перевод на русский язык, 2024
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
* * *
Введение

Не убей1
«Растекаются алые волны»
На записи вначале слышен треск граммофона, а затем шарманка воспроизводит жуткую музыку. Пронзительный голос, поющий на немецком, выговаривает букву «р» с каким-то зловещим удовольствием. Даже для тех, кто не понимает языка, ритм песни, похожий на детский стишок, звучит обескураживающе знакомо:
Und der Haifisch, der hat Zähne,
Und die trägt er im Gesicht…
(У акулы зубы – клинья,
все торчат, как напоказ…)
Песня Die Moritat von Mackie Messer («Баллада о Мэкки-Ноже»), написанная поэтом и драматургом Бертольтом Брехтом и композитором Куртом Вайлем, является вступлением к мюзиклу 1928 года «Трехгрошовая опера». Пьеса рассказывает о бандах нищих и воров, заполонивших викторианский Лондон. Главный среди них – злодей Макхит, печально известный своими убийствами. Ему и его преступлениям посвящена баллада уличного певца в начале оперы.
В 1950-х годах оперу поставили на Бродвее, а уже в 1955 году Луи Армстронг перевел песню на английский, наложив на ритмичную джазовую мелодию. Так Mackie Messer получил новую аранжировку и стал называться Mack the Knife.
Пару лет спустя еще одну кавер-версию песни выпустил американский певец Бобби Дарин. Вскоре мелодия и вовсе стала классикой для лаунж-исполнителей – ее перепевали Фрэнк Синатра, Элла Фицджеральд и бесчисленное множество других артистов. Вот только часто упускается из виду жуткое происхождение этой песни, являющейся обновленной версией традиционного средневекового «Моритата», или, как еще называют в культуре, «баллады об убийстве». Подобные произведения были популярны не только в Германии, но и в остальной Европе. На протяжении веков с помощью незамысловатых запоминающихся мелодий рассказываются истории об убийствах, мести и правосудии. «Делайла» Тома Джонса – еще один яркий пример популярной и узнаваемой современной песни, исполненной от лица убийцы и рассказывающей о жестоком преступлении на почве страсти.
Мэкки – воплощение убийцы как народного героя, которого любят и ненавидят почти в равной степени. Прославление его подвигов затрагивает основы нашего ужасающего интереса к убийствам, когда мы одновременно заинтригованы и возмущены произошедшим. Преступления Мэкки в песне перечисляются с восторгом, она поздравляет убийцу, сумевшего избежать разоблачения. Конечно, в версиях Армстронга и Дарина выходки Мэкки сильно смягчены – оригинальные немецкие куплеты куда мрачнее, там он обвиняется в изнасиловании и убийстве нескольких женщин. Остается неизменным лишь тонко замаскированное восхищение преступником. Созданный Дарином портрет Мэкки, где тот из беспринципного бандита превратился в учтивого гангстера, принес ему премию «Грэмми» за лучшую пластинку 1959 года. Однако менестрели2, которые написали и спели первоначальные баллады, даже после новой аранжировки все равно узнали бы свои истории о жестокой расправе и кровавой мести.
На протяжении всей нашей истории насильственная смерть одного человека от рук другого сопровождали нас: в песнях, которые мы поем, в произошедших событиях и совершенных поступках. Даже в историях, которые мы рассказываем друг другу. В шотландском фольклоре, согласно преданиям, «слуа»3 – полчище злобных духов, которые нашли пристанище в ночном небе. Не обремененные мирскими заботами, они витают над Гебридскими островами в поисках живых людей, особенно грешников. Забирают тех с собой в небо и сбрасывают на землю со смертельной высоты. Редко можно увидеть слуа в их видимой физической форме. Чаще всего их представляли в виде стаи ворон. Угольно-черная птица долгое время фигурировала в народных сказках как недобрый знак или даже предвестник смерти. Она питалась телами мертвых и всегда стремилась к местам захоронений – таким, как поля сражений и кладбища. Ничто не ассоциируется с убийствами так же сильно, как мрачный образ стаи ворон.
Тяга к историям об ужасных поступках и людях, которые их совершают, – неотъемлемая часть человеческой природы. Она видна еще в средневековых моритатах4 и викторианских пенни дредфулах5 – и продолжается в документальных фильмах и подкастах о преступлениях, которые мы сегодня так жадно поглощаем. Сегодня баллады сменились Netflix-ом, но истории остались теми же. Правдивые или вымышленные, убийства – это то, что привлекает всех без исключения. На базовом уровне такие истории похожи на сказку о борьбе добра со злом, где роли жертв и злодеев четко распределены. Чаще всего в основе таких историй есть элемент тайны и загадки, которую необходимо разгадать. Переизбыток детективных романов в первой половине XX века был воплощением этого интереса, поскольку жертва и ее смерть в них были лишь средством для получения интеллектуального удовлетворения от сбора и анализа улик, разоблачающих убийцу. И все это, конечно, ради извращенного удовольствия, от которого приятный холодок пробегает по спине, когда мы читаем об ужасных вещах, происходящих с другими людьми – реальными или воображаемыми.
В разгар жизни мы ищем смерть, и это именно то, что нам нравится. В своем эссе 1946 года «Упадок английского убийства» Джордж Оруэлл был непреклонен в своем убеждении: пик убийств пришелся на золотой век между 1850 и 1925 годами и пошел на спад. Однако спустя более семидесяти пяти лет кажется, что его заявление об упадке убийств было преувеличенным. Будь то художественная литература или новости – убийство, в отличие от любого другого преступления, завораживает, и наша жажда его подробностей неутолима. Мы приглашаем убийства в свои дома каждый вечер, когда смотрим истории о них по телевизору или засыпаем вместе с ними, затаившимися на прикроватном столике внутри книжного блока. Даже убийство, совершенное в самом маленьком городке или деревне, не может остаться незамеченным и избежать подробного разбора в подкасте или документальном фильме. В драматургии оно выступает в качестве сюжетного поворота. Обнаружить его можно где угодно, начиная произведениями Шекспира и заканчивая мыльными операми. Книжный жанр о преступлениях стал литературным гигантом с тех пор, как викторианцы популяризировали детективы. При этом вымышленные сюжеты обычно завершаются поимкой преступника и негласным правилом о неизбежном торжестве правосудия, но в реальной жизни раскрытие преступления – только половина истории. Существует множество препятствий, которые необходимо преодолеть, прежде чем пойманный убийца будет осужден и получит по заслугам.
Даже если забыть о мрачной привлекательности, сам акт совершения преступления интересен и сравним с росписью белого холста, где нам дана возможность проецировать всевозможные замыслы. Убийство может быть актом мести или ярости, в другом же случае быть продиктовано корыстными мотивами – или же причинами, известными только убийце. Также убийство может использоваться как инструмент для получения политической выгоды и даже быть делом чести. Кроме того, в то время как некоторые убивают чуть ли не случайным образом, есть те, кто совершает это от безысходности, ведь на кону их собственная жизнь. Из всего этого и получается реальное, невообразимо сложное и бесконечно пленительное преступление, которое прославится и войдет в историю уголовного права. При этом клеймо «убийцы» всегда приводит к гораздо большей стигматизации, чем любое другое. Убийство – единственное преступление, за которое суд может приговорить к пожизненному заключению, и на протяжении XIX и XX веков только оно оправдывало смертную казнь. Закон лишь регулирует это.
Несмотря на то, что убийство проникает во все аспекты нашей культуры, ничего однозначного быть не может, когда о нем заходит речь. Закон, касающийся убийств, представляет собой мешанину устаревших правил, судебных решений и двусмысленных толкований. Привыкнув смотреть и читать о них, на деле мы не так уж и много знаем об убийствах. Ошибочно полагать, что разбираемся в этих преступлениях намного больше, чем есть на самом деле, – очень опасно.
Когда я вносила последние штрихи в эту книгу, в прессе появилась история, подытожившая все противоречия человеческого отношения к убийствам. Имена и детали не имеют значения, поскольку это лишь одна из множества похожих трагедий, которые происходят из года в год. Мужчина убил женщину и утверждал, что это произошло случайно. Он был признан виновным в непредумышленном убийстве. И хотя сам новостной репортаж об этом деле был достаточно беспристрастным, он все же вызвал бурю возмущения и непонимания, а также споров между читателями в комментариях.
Некоторые утверждали, что этому человеку сошло с рук умышленное убийство, а слишком мягкий приговор стал судебной ошибкой. Другие обвиняли жертву в ее собственной смерти и открыто сочувствовали преступнику. При этом многие комментарии свидетельствовали о том, что в большинстве своем люди не разбирались в правовых реалиях умышленных и непредумышленных убийств в актуальном для нашей страны и времени виде. Множество «диванных юристов» заявляло, что убийство никак не может считаться умышленным, поскольку не было спланировано заранее или не было явно преднамеренным. Другие же высказывали свои авторитетные мнения о законе, которые не имели ничего общего с реальностью.
Однако каким бы тривиальным все это ни казалось, заявления «воинов клавиатуры» важно учитывать. Именно они в итоге становятся присяжными заседателями и участвуют в опросах общественного мнения об уголовном правосудии, определяя в дальнейшем государственную политику в области правопорядка. Такие заблуждения могут оказать влияние на то, как система правосудия в конечном счете будет работать для всех нас. Если мы собираемся потакать своим темным сторонам, с интересом наблюдая за смертью в печати и на экране телевизора, то мы обязаны знать еще и о последствиях преступлений, которыми так очарованы.
С точки зрения статистики, коллективная одержимость убийствами совершенно непропорциональна возможности столкнуться с ними в реальной жизни. Каждый год Национальная статистическая служба Великобритании публикует отчеты о причинах смертей в стране за прошедшие двенадцать месяцев. Из года в год лидирующие позиции в этом списке занимают болезни сердца и рак. Что касается неестественных причин смерти, включая убийства, согласно данным Национальной статистической службы, за двенадцать месяцев до марта6 2019 года из 519 000 человек, погибших в Англии и Уэльсе, жертвы убийств – только 671 человек. При населении примерно в 58 миллионов, на миллион человек приходится около одиннадцати случаев насильственной смерти.
Однако насколько точны эти данные? Ведь Национальная статистическая служба подсчитывает количество жертв на основании года, в котором их смерть была официально зарегистрирована, а это приводит к погрешностям в результатах. Например, уровень убийств в стране резко вырос в 2003 году, когда 173 человека, предположительно убитых доктором Гарольдом Шипманом, были официально зарегистрированы как жертвы убийств в ходе общественного расследования этого дела. Но сами убийства при этом произошли в 1970-х годах.
Аналогичным образом, данные о гибели девяноста шести человек7 во время катастрофы на стадионе «Хиллсборо» в 1989 году появились в статистике только почти тридцать лет спустя, когда в связи со смертью всех этих людей был вынесен новый вердикт следствия о непредумышленном убийстве. Единичные инциденты со значительным числом погибших, такие как террористический акт, также приведут к аналогичному скачку показателя в течение определенного года. С 2017 по 2018 год череда трагедий, включая взрыв на Манчестер-Арене и теракты на Лондонском мосту, также способствовала росту числа убийств в стране, которое невозможно сравнивать с подсчетами предыдущих лет.
Но даже несмотря на это, из последних данных8 можно сделать некоторые общие выводы. Первый: мужчины в подавляющем большинстве чаще совершают убийства и умирают от рук убийц. По статистике, 92 % мужчин являются подозреваемыми в убийствах и 64 % – жертвами. Второй: как для мужчин, так и для женщин, самым опасным местом является их собственный дом, ведь большинство убийств происходит именно там. Третий: более 40 % жертв женского пола были убиты их нынешним или бывшим партнером, а мужчин чаще всего убивают друзья или знакомые. Четвертый вывод: незнакомцы – не те, кого стоит опасаться сильнее всего, ведь только 6 % жертв женского пола и 22 % жертв мужского пола были убиты незнакомцами.
Что касается возраста и этнической принадлежности жертв – по статистике также есть расхождения. По данным за 2019 год, жертвы убийств среди чернокожего населения составляли 14 %, за последние двадцать лет это самый высокий показатель9. При этом почти половина жертв моложе двадцати четырех лет, что идет вразрез с тенденцией сокращения числа молодых жертв среди «других этнических групп», обозначенной Национальной статистической службой. Также статистика гласит, что женщины-убийцы часто совершают преступления в более старшем возрасте – их примерно вдвое больше во всех старших возрастных категориях, чем мужчин-убийц10. Если говорить об орудиях преступлений – в течение нескольких десятилетий убийцы в основном использовали «острые предметы». До сих пор колюще-режущие орудия являются наиболее распространенными при нападениях как на мужчин, так и на женщин. При этом лишь в 5 % зарегистрированных случаев при совершении убийств использовалось огнестрельное оружие11.
Простота убийств, изложенная в холодной и жесткой статистике, далека от драматического и в чем-то даже романтического образа Мэкки-Ножа. Возможно, мы все еще недооцениваем чудовищность цифр, ведь за каждым заголовком и единицей в статистических данных стоит жизнь и смерть реального человека. Эта книга посвящена реальной истории убийства в Британии, которое мы рассмотрим через призму одного из наших старейших и самых печальных законов. Почти тысячу лет назад, с момента его совершения, к этому известному преступлению были причастны, прежде всего, реальные люди – убийцы и жертвы, чьи дела рассматривались судом; судьи, присяжные и адвокаты, которые вершили их судьбу, а также политики и монархи, которые сохраняли власть над человеческими жизнями даже после вступления закона в силу. Эта часть истории Британии затрагивает серьезные вопросы из разряда: может ли быть лишение жизни оправдано (и возможно ли оправдать такое вообще) или на какие уступки мы должны пойти ради хороших людей, которые иногда совершают очень плохие поступки.
В истории рука об руку с преступлениями идет и вопрос о наказании. На протяжении большей части своего существования закон действовал по принципу «жизнь за жизнь», но убийство было далеко не единственным проступком, влекущим за собой смертную казнь. В течение XVIII века Англия вступила в эпоху так называемого Кровавого кодекса12 – тогда законы один за другим переквалифицировали правонарушения в преступления, караемые смертной казнью. Этот список постоянно пополнялся и увеличивался в геометрической прогрессии. В 1826 году, когда ситуация только начинала меняться, редакторы «Ньюгетского справочника»13 (популярного сборника печально известных уголовных процессов) отмечали:
Иностранные авторы обвиняют уголовные законы Британской империи в чрезмерной жестокости в отношении менее тяжких преступлений. Они считают, что смертная казнь должна назначаться только за преступления высшей степени тяжести, и филантропы нашей страны согласны с их мнением. Те, у кого не было возможности разобраться в этом вопросе, вряд ли поверят, что существует более ста шестидесяти преступлений, караемых смертной казнью.
Мы привыкли к тому, что убийство обладает более высоким статусом по сравнению с другими преступлениями. Оно возвышается над остальными проступками в рамках уголовного права. С 1861 года и до отмены смертной казни, спустя чуть более ста лет14, убийство стало единственным правонарушением, по которому все еще присуждали эту меру наказания15. После 1868 года все жуткие формальности данного процесса проходили за закрытыми дверями тюрем, это придавало последним мгновениям жизни осужденных убийц еще больше таинственности, которой не было при других преступлениях.
Когда в 1965 году повешение окончательно отменили, смертную казнь заменили на пожизненное заключение. Убийство по-прежнему остается единственным преступлением, за которое суд должен назначать пожизненное при вынесении обвинительного приговора, однако не все убийства эквивалентны, и вопрос: следует ли ко всем убийцам относиться одинаково, долгое время беспокоил систему правосудия. Вынесение одного и того же приговора, будь то пожизненное заключение или смертная казнь, не учитывало разницу в степени виновности убийц, а также в «оттенках» преступлений, совершенных в рамках одного и того же уголовного правонарушения. И только в XIX веке, благодаря развитию медицинской науки и психиатрии, судам пришлось признать, что некоторые убийцы в равной степени нуждаются в помощи, как и в наказании.
Настоящие факты об убийстве бывают странными, захватывающими и порой значительно более мрачными, чем любой вымысел. Правда, как одеяло, состоит из лоскутов историй – не только о проступках и воздаянии, но и о справедливости и пристрастности, а также о людях, местах и личных трагедиях. Все это происходит на фоне постоянных социальных изменений и политических катаклизмов. Проследив за хронологией, мы сможем увидеть, какое влияние все эти смерти оказали на наши жизни сегодня. В конце концов, самые страшные истории – те, которые являются правдой.
* * *
В Англии тысячелетней давности правовая система только начинала формироваться. Жизнь в те времена была скверной, жестокой и короткой – причиной тому служило огромное количество насильственных смертей. В те времена у каждого свободного человека существовал вергельд – то, что можно назвать ценой человеческой жизни. Если гражданин был убит – убийца должен был выплатить его родственникам «бот»16, или компенсацию за жизнь, в размере стоимости вергельда жертвы. На этом, в общем-то, дело и заканчивалось. С точки зрения закона, выплата компенсации оправдывала действия убийцы, поэтому после нее закон больше не проявлял интереса к преступнику.
Все начало меняться после высадки викингов на берега Англии в IX веке. Королевство, которое они основали, охватило Восточную и Северную Англию. Оно было известно как Денло и подчинялось обычаям и правилам оккупировавших его скандинавов. Одно из правил запрещало убийство датчан на английской земле. Это стало самым ранним примером признания убийства в качестве особой категории преступлений на законодательном уровне. Оно проложило путь к более четкому обозначению убийства как преступления в последующие столетия.
Примерно в X веке где-то внутри «первобытного супа», древнеанглийского и бастардизированного французского языков возникло понятие «мордор». Это был первый случай законодательного разделения убийств по категориям, хотя ученые расходятся во мнениях относительно первоначального значения слова «мордор»17. Оно было связано, а возможно, и являлось прямым производным от французского mordre и немецкого morth. Оба этих слова обозначали убийство, которое пытались утаить. И именно попытка сокрытия выделяла его в особую категорию. Ко времени правления короля Кнуда – первое десятилетие XI века – понятие морд или мордор, как правило, относилось к тайному убийству и, что особенно важно, к такому, которое нельзя было искупить простой выплатой вергильда. В скором времени после этого подобные преступления были переименованы в murdrum, или «мердрум», и начали караться смертной казнью. Изменения в законах были приняты во время правления Эдуарда Исповедника – между 1042 годом и нормандским завоеванием в 1066 году. С тех пор незаконное убийство стало преступлением, расследованием которого занималось государство, а не просто вопросом компенсации между гражданами.
То, что мы сейчас понимаем под «убийством», является прямым потомком «мердрума», однако между этими понятиями есть существенные различия. «Мердрум» сохранял значение тайного убийства, присущее оригинальному «морду», а другие убийства, даже если и были преднамеренными, рассматривались как менее тяжкие, а иногда вообще не считались преступлениями. И только во времена Средневековья взгляд на убийства начал меняться, и эти изменения остаются актуальными и по сей день для фундаментального анализа категорий. Тогда акцент сместился с тайного характера деяния на злой умысел, служащий мотивом убийства. Юридические тексты XIII века разделяли убийства на «преднамеренные» и «случайные». «Мердрум», как правило, относился к категории преднамеренных. На протяжении XIV века этот термин все чаще появлялся в официальных отчетах и юридических документах, постепенно превращаясь в «мердер» или murder, что в переводе с английского и означает «убийство». Немного больше времени понадобилось для появления концепции непредумышленного убийства как второстепенной категории убийств. Это слово впервые упоминается в юридическом трактате начала 1500-х годов, и только в середине века юристы и суды начали серьезно интересоваться различиями между этими двумя типами преступлений.
К тому времени, когда известный юрист сэр Эдвард Кок работал над своим знаменитым учебником по юриспруденции «Институты английского права» в первой половине XVII века, закон стал более изощренным в подходе к убийствам. Кок являлся выдающимся юристом своего времени. Он был призван в коллегию адвокатов в 1578 году, что положило начало его блестящей карьере – в том числе на должности генерального прокурора и главного судьи, служившего как Елизавете I, так и Якову I. Будучи генеральным прокурором, Кок был главным обвинителем и юридическим советником короны и участвовал во многих крупных судебных процессах. Спорное восшествие на престол Якова I послужило катализатором всевозможных заговоров, и Кок был постоянно занят расследованием дел о государственной измене. Он обвинил в этом преступлении сэра Уолтера Рэли в 1603 году, после раскрытия его участия в заговоре с целью возвести леди Арабеллу Стюарт на престол вместо Якова I. Самым печально известным судебным процессом Кока являлся суд над выжившими после Порохового заговора в 1605 году. Это дело было его последним крупным судебным разбирательством перед назначением на должность главного судьи общей юрисдикции в 1606 году.
Кок был искусным политическим деятелем. После назначения на должность судьи он стал настоящей занозой для парламента и короны, но при этом удивительным образом сумел остаться в живых и избежать смертной казни. Однако в 1616 году у Якова I в конце концов лопнуло терпение, и Кок был смещен с поста судьи. Но и то, что Кок впал в немилость, не помешало его последующей политической карьере. В 1621 году по распоряжению Якова I он стал членом парламента от Лискерда. Кок ушел из политики в 1629 году и прожил долгую (по меркам XVII века) жизнь на пенсии в своем поместье в Бакингемшире. Он умер в 1634 году в возрасте восьмидесяти двух лет, успев дважды вступить в брак и обзавестись двенадцатью детьми, а также оставил после себя множество трудов на тему юриспруденции.
Но что величественный Кок говорил по поводу умышленных и непредумышленных убийств?
Убийство – это когда человек в здравом уме и в сознательном возрасте незаконно убивает в любом графстве королевства любое разумное существо in rerum natura18 со злым умыслом – либо явно выраженным, либо предполагаемым согласно закону.
Кок считал, что убийство следует квалифицировать как непредумышленное, если оно произошло «внезапно». Термин chance-medley, который в английском праве используется для описания такого преступления, происходит от искаженного французского chaude mêlée. Переводится как «горячая схватка» и применяется при описании убийства, совершенного в ходе внезапной ссоры или драки, которое можно охарактеризовать как «несчастный случай». Он отделяет запланированное «хладнокровное» убийство от спонтанного «горячего», но все еще имеющего мотив – chance-medley. На протяжении всей истории разделение между умышленным и непредумышленным убийством было одним из самых спорных вопросов в законах о преступлениях. Даже после сформулированного Коком определения суду все еще было сложно провести четкую границу между этими двумя категориями в течение следующих двухсот лет. В свою очередь, определение Кока было воспринято как окончательное утверждение закона и стало чем-то вроде «библии» английских убийств.
* * *
За четыреста лет, прошедших с тех пор, как Кок сформулировал свое определение убийства, оно не было улучшено или изменено. За пару веков прецедентного права какие-то элементы были усовершенствованы и введены новые аспекты, но основное юридическое определение никак не поменялось. Разумеется, Кок не учел многих тонкостей – он лишь описал правонарушение так, чтобы формулировка была понятна его современникам. И все же понятие «убийство», повторяемое, словно заклинание, бесчисленными студентами-юристами на протяжении многих лет, стало основополагающим при принятии решений последующими поколениями судей и юристов. По сей день оно продолжает применяться в качестве определения убийства в английском праве. Чтобы добраться до сути этого определения, мы рассмотрим преступления и судебные дела, которые еще со времен правления короля Якова и деятельности Кока помогли сформировать концепцию и понять законодательную сторону как предумышленного, так и непредумышленного убийства, и всего, что как-либо с ними связано.
Под общим термином «убийство» скрывается целый ряд преступлений, различных по степени тяжести, причастности, и, как следствие, по уровню их дурной славы. На вершине этой пирамиды находится убийство с прямым намерением убить жертву или причинить ей серьезный вред. Все предумышленные убийства относятся к этой категории, но не любое убийство можно назвать таковым. За ним может скрываться отсутствие умысла, и, как мы увидим, «из всех преступлений непредумышленное убийство вызывает наибольшие трудности с определением, поскольку касается убийств, совершенных при разнообразных обстоятельствах». Непредумышленные убийства варьируются от невероятно зверских до случайных. Они охватывают как тех, кто совершил преступление в ответ на враждебные действия со стороны жертвы, так и тех, кто был слишком легкомысленным или небрежным, не обдумав последствия собственных поступков.
Развитие концепции непредумышленного убийства, причиной которому послужила грубая халатность, дало представление о том, когда и кем оно может быть совершено. В нее были включены случаи смерти, которые происходят в нетипично опасных местах: например, в медицинских учреждениях или на дороге. Эти изменения также привели к растущей криминализации предприятий в XX веке: согласно закону, к ответственности за убийства начали привлекаться организации и фирмы, чей безответственный подход к найму или пренебрежение безопасностью привели к летальным исходам.
В конечном счете эта «пирамида убийств»19 подкрепляется огромной базой других преступлений. Они связаны со смертью при определенных обстоятельствах, которые сложно в полной мере юридически соотнести как с умышленным, так и с непредумышленным убийством. К ним относятся правонарушения, повлекшие смерть в результате опасного вождения, детоубийство, а также некоторые преступления, предусмотренные законодательством в области охраны труда и техники безопасности. Как правило, эти преступления рассматриваются как менее тяжкие. Все они не входят в закон об убийстве, но имеют к нему отношение. В некотором роде они как «троюродные братья».
Определение «убийства» Коком состоит из двух элементов. Как и сейчас, в те времена присяжные должны были удостовериться в наличии обоих факторов «при отсутствии всяких обоснованных сомнений», чтобы признать кого-либо виновным в убийстве. Первый фактор – убийство другого человека, с юридической точки зрения он известен как actus reus, то есть противоправное действие. Вторым же фактором преступления является mens rea, или преступный умысел20. Буквально это переводится как «воля виновного», которому можно дать определение как «обдуманное намерение совершить преступление». Чтобы быть осужденным за правонарушение, недостаточно просто убить кого-то – должен быть умысел, поскольку, к уголовной ответственности должны привлекать только за то, что было сделано намеренно. Согласно интерпретации Кока, это означает, что убийство было совершено «со злым умыслом, либо выраженным явно, либо предполагаемым согласно закону».
Фраза «злой умысел» прочно вошла в лексикон и на протяжении многих лет вдохновляла разного рода халтурщиков на создание второсортной литературы и кино. Однако также она породила самое распространенное неправильное понимание закона об убийстве, которое до сих пор вызывает споры и дискуссии. Современная интерпретация «злого умысла» Кока – намерение убить или причинить серьезный физический вред. В популярной культуре это вылилось в тщательное планирование, которое может быть убедительным доказательством намерения, но не является обязательным. Вам не нужно покупать нож для колки льда или выкапывать неглубокую могилу, чтобы в вашем преступлении был «злой умысел». Единственное, что имеет значение, – то, что вы действительно собираетесь совершить этот роковой проступок. Неважно, что это намерение могло родиться за секунды до того, как вы нажали на курок, или что оно рассеялось сразу после убийства, когда вы осознали чудовищность лишения человека жизни. На процессе по делу об убийстве Дэвида Блейкли в 1955 году обвинение спросило его любовницу Рут Эллис, к которой мы еще вернемся, что она намеревалась сделать в тот момент, когда выстрелила в него. Ее ответ, вероятно, является самым точным и лаконичным изложением mens rea, когда-либо произнесенным в зале суда, и, скорее всего, этой фразой она и подписала себе смертный приговор: «Это очевидно. Когда я стреляла в него, я намеревалась его убить».
* * *
За прошедшие столетия законодательство об убийстве претерпело поразительную трансформацию, от характеристик, впервые установленных сэром Эдвардом Коком, и до преступлений, которые сегодня рассматривают наши суды. Чтобы разобраться в этом, мы должны углубиться в дела, попавшие на страницы газет, а также те, которые не получили широкой огласки. Нужно изучить преступления, их индивидуальные черты, которые сыграли важную роль в формировании закона, и выяснить, какое значение они играют для нас сегодня и какой путь пришлось пройти, чтобы оказаться там, где мы сейчас.
Количество средств и способов прервать человеческую жизнь растет, как грибы после дождя. Однако фундаментальные причины этого преступления остались неизменными. Жадность, похоть, ярость и нажива – архетипические триггеры убийства, и сегодня это так же актуально, как и раньше. После смелого заявления Кока о том, что такое убийство, на протяжении ста лет наиболее насущной проблемой для закона было определение того, что им не квалифицируется. И причины, по которым было бы простительно или даже допустимо лишить человека жизни, обнаруживались прямо в зале суда во время рассмотрения некоторых самых драматичных дел.
Хотя эти истории и раскрывают многое о том времени и месте, когда происходили, но по сей день продолжают резонировать с нами. С тех пор, как пятьсот лет назад в последний раз был определен закон об убийстве, обстоятельства установления вины за это преступление менялись бесчисленное количество раз, напрямую завися от страхов и навязчивых идей каждого последующего поколения. Закон писался на протяжении нескольких столетий и не одним человеком, а тысячами. Его формировали не лишенные морали и по-настоящему жестокие преступники, а несчастные, недальновидные и введенные в заблуждение люди. В основном, история законодательства об убийстве – это рассказ о межличностных отношениях, которые пошли наперекосяк, и обернулись ужасающими последствиями для всех сторон.
Глава первая

Поле чести
«…от восхода солнца до первых звезд…»
Теплым летним вечером в начале июня 1707 года, когда солнце садилось над Темзой, небольшая процессия бифитеров (или «Йоменских стражей»)21 прошла по дворам Лондонского Тауэра к внешней стене. Они с лязгом закрыли ворота замка, промаршировали к комнате констебля Тауэра и торжественно положили ключи в сейф. Он должен был оставаться запертым до тех пор, пока не придет время снова открывать ворота на рассвете следующего дня. Когда стражи возвращались в свои казармы, одинокая фигура проскользнула по мостовой и поднялась по лестнице в караульное помещение башни. Это был Джон Моугридж, один из барабанщиков гвардии, который навещал своего близкого друга лейтенанта Уильяма Коупа. Друзья хотели отпраздновать предстоящее поступление Моугриджа на военную службу. В караульном помещении отблески свечей играли на винных бутылках, расставленных на шершавом деревянном столе, который был накрыт к приезду Моугриджа.
Также Коуп взял на себя смелость и пригласил свою знакомую присоединиться к празднованию. Однако по мере того, как вечеринка подходила к концу, а бутылок вина становилось все меньше, атмосфера становилась все более непристойной и напряженной. Моугридж много шутил и порой заходил своими высказываниями слишком далеко. Поэтому в какой-то момент, когда Джон оскорбил подругу Коупа очередной остротой, лейтенант вскочил и крикнул ему, чтобы тот следил за языком. Взбешенный Моугридж схватил одну из бутылок и бросил ею в Уильяма. Коуп в ответ тут же швырнул другую прямо в голову Моугриджа. Джон, кое-как успев увернуться, в считаные секунды набросился на своего друга. В этот момент один из солдат Коупа, встревоженный звуком бьющегося стекла в караульном помещении, рванул туда, чтобы узнать, что происходит. На месте он увидел, как Моугридж, стоя над телом Коупа, сжимает в ладони рукоять меча, торчащего из груди его друга. Женщина, за честь которой Коуп отдал свою жизнь, сидела на корточках в углу комнаты. Каменный пол был красным от вина, смешанного с кровью.
Моугридж предстал перед судом за убийство лейтенанта Коупа в Гилдхолле, служившем в то время зданием суда в Лондоне. Он заявлял, что нападение было закономерной реакцией на брошенную Коупом бутылку вина ему в голову, и, по существу, его можно обвинить только в непредумышленном убийстве. Рассматривая дело Моугриджа, судьи долго обдумывали, какое поведение закон может признать достаточно доказательным, чтобы оправдать лишение жизни другого человека22. И их решение должно было стать поворотной точкой в разграничении умышленного и непредумышленного убийства.
Суду было ясно, что одних лишь оскорблений мало, и подстрекательство должно быть вызвано непосредственными действиями жертвы: «никаких слов, упреков или оскорбления чести недостаточно, чтобы спровоцировать кого-либо на такую степень ярости». Другое же дело – физическое нападение на убийцу: «в том числе, когда его потянули за нос или ударили по лбу». Этого было бы достаточно, равно как и в ситуации, где обвиняемый обнаружил бы свою жену с другим мужчиной прямо на месте преступления. Провокация могла также возникнуть в тех случаях, когда подсудимый сопротивлялся несправедливому лишению свободы или задерживал грабителя23. В свете этого судьи не отнеслись к действиям Моугриджа благосклонно:
«Но это дело не имеет никакого отношения к тем случаям, которые можно считать непредумышленным убийством, и поэтому суд, обдумав, постановляет, что Моугридж виновен в убийстве».
В деле, не лишенном драмы, Моугридж совершил дерзкий побег из зала суда до вынесения приговора. Ему удалось переправиться через Ла-Манш во Фландрию24, где он залег на дно на несколько месяцев. Его свободное владение французским и испанским языками позволяло ему легко скрываться; но страсть к выпивке в очередной раз сыграла с ним злую шутку. За его поимку было назначено крупное вознаграждение, и весть об этом дошла до Фландрии. Однажды вечером, когда Моугридж напился до беспамятства в одной из таверн города Гент, местные жители обратили внимание на его владение английским языком. Им показалось это подозрительным. Они выдали Моугриджа полиции, и в нем быстро опознали скрывающегося от правосудия убийцу Уильяма Коупа. Моугридж был возвращен в Англию, чтобы получить свое наказание. В апреле 1708 года он был казнен.
Судебный процесс над Джоном Моугриджем был первой попыткой английских судов провести четкое разделение между умышленным и непредумышленным убийством. Вот только границы между этими наиболее печально известными категориями убийств не могут долго оставаться неизменными. Например, как определение непредумышленного убийства, изложенное на суде над Моугриджем, прямо постановило физическое нападение со стороны другого лица провокацией. Однако в последующие годы закон продвинулся дальше и признал, что убийство в целях самосохранения полностью защищает от обвинений – как в умышленном, так и в непредумышленном убийстве. Эта концепция выходит на первый план в еще одном из самых печально известных судебных процессов по делу об убийстве в период георгианского Лондона25, в ходе которого сутенеры и проститутки выступили против ярких звезд столичного артистического небосвода.
* * *
В архиве Национальной портретной галереи хранится копия малоизвестного портрета, написанного в 1770-х годах сэром Джошуа Рейнольдсом. На картине изображен джентльмен средних лет, плотного телосложения с темными бровями и в пальто того же коричневого оттенка, что и его волосы. Он сосредоточенно вчитывался в небольшую книгу, держа ее близко к лицу. Этим скромным и образованным джентльменом был Джузеппе Баретти, итальянский эмигрант, который прибыл в Лондон в 1751 году и сразу же обосновался в самых влиятельных литературных кругах города.
Родившийся в Турине в 1719 году, Баретти был удивительным итальянским писателем и литературным критиком, который среди прочего написал итальянско-английский словарь. По прибытии в Лондон Баретти познакомился с выдающимся английским лексикографом доктором Сэмюэлем Джонсоном, и литераторы быстро подружились. Когда Баретти вернулся в Италию в 1760 году, он продолжал поддерживать регулярную переписку с доктором Джонсоном. Друг Сэмюэля, а позже – его биограф, Джеймс Босуэлл включил в свою книгу «Жизнь Сэмюэля Джонсона» длинные выдержки из теплых, наполненных слухами, писем Джонсона к Баретти:
«Я просыпался и засыпал, разговаривал и размышлял, в то время как вы объездили значительную часть Европы. Все же я не завидовал моему Баретти ни в одном из его удовольствий, хотя, пожалуй, я завидовал тем, кто находится в его компании; и я рад, что другие народы познакомились с характером англичан благодаря путешественнику, который так хорошо изучил их манеры и литературу».
Босуэлл счел эти письма лучшими из тех, что когда-либо написал Джонсон. Баретти вернулся в Англию в 1766 году и моментально вызвал интерес лондонской литературной элиты. Помимо Джонсона, его близкими друзьями были художник Джошуа Рейнольдс и актер Дэвид Гаррик.
Вечером 6 октября 1769 года Баретти прогуливался по Хеймаркету, направляясь на встречу в Королевскую академию художеств. Она была образована за год до его возвращения, а Рейнольдс был ее первым президентом. Он назначил своего друга Баретти почетным секретарем Академии по иностранной корреспонденции. Где-то недалеко от того места, где сегодня стоит Королевский театр, Баретти прошел мимо «ночной бабочки», которая выглядывала из-за двери. Хотя большая часть городской секс-торговли была сосредоточена в Ковент-Гардене, он не был единственным лондонским «районом красных фонарей». В те годы подобным ремеслом прославилась и большая часть того, что мы сейчас называем Вест-Эндом. Сам Хеймаркет был известен как «Адский уголок» и пользовался особой популярностью у уличных проституток, в отличие от тех, кто работал в публичных домах Сохо или элитных борделях Мэйфэра. В книге «Лондон: злой город» Фергюс Линнейн описал сцену на рубеже XVIII и XIX веков, которая весьма похожа на то, с чем столкнулся Баретти:
«Проститутки дефилировали в самых престижных районах города. Особенно внутри больших театров и около них, зазывая и дергая за рукава проходящих мимо мужчин, делая непристойные жесты и предложения. Ковент-Гарден, Хеймаркет, Риджент-стрит, Креморн-Гарденс, Флит-стрит, фасад Сомерсет-хауса и Сент-Джеймс были базарами сексуальных услуг».
По словам Баретти, в тот злополучный день женщина «агрессивно хлопала по моим интимным местам, причиняя сильную боль. Я возмутился, ударив ее по руке и произнес несколько гневных слов». После того как Баретти отбился от нападавшей, она закричала, привлекая внимание своего сутенера Эвана Моргана, который тут же бросился с парочкой друзей ей на помощь. Баретти в этот момент свернул за угол на Пантон-стрит – одну из узких улочек между Хеймаркетом и Лестер-сквер, но успел пробежать всего несколько ярдов26, прежде чем Морган со своей бандой догнали его. В завязавшейся драке Баретти вытащил свой перочинный нож и ударил им Моргана, после чего, спотыкаясь, выбежал на Оксендон-стрит и укрылся там в бакалейной лавке, где вскоре был задержан и арестован. На следующий день, когда Морган умер, Баретти было предъявлено обвинение в убийстве.
На суде в Олд-Бейли Баретти утверждал, что нападение Моргана заставило его опасаться за свою жизнь. Показания очевидцев были разнообразными; ни одно из них не позволяло однозначно определить степень угрозы, которую Морган представлял для Баретти, как и не было намека на то, что сам Морган был вооружен. Так же существовала версия событий самого Моргана, рассказанная пациентам, с которыми он лежал в Мидлсекской больнице после ранения. Он был непреклонен в том, что Баретти напал первым, ударив ножом одного из его товарищей, а затем трижды ранил и его самого. Последний удар в живот оказался для Моргана смертельным. Его друзья подтвердили правдивость этого рассказа в суде, утверждая, что они лишь хотели помочь женщине, попавшей в беду, и что ответчик был единственным агрессором. Собственные воспоминания Баретти о драке были путаными, но по одному пункту он высказался ясно: «Мне безусловно жаль этого человека, но он был обязан своей смертью собственной дерзости».
Другие свидетели в свою очередь указывали на опасность вечерних прогулок по Хеймаркету и его окрестностям; а некий майор Олдертон описал, как годом ранее на него напала банда мужчин и женщин на углу Пантон-стрит при схожих обстоятельствах. Однако сторона защиты Баретти в большей степени апеллировала фактами, основываясь на характере обвиняемого. Против друзей Моргана и тех, кто оправдывал его, свидетелями в суде выступали несколько выдающихся общественных деятелей того времени, которые поручились за Баретти. Среди них были его прославленные друзья Джонсон, Рейнольдс и Гаррик, которые рассказывали о тихом и мягком характере подозреваемого, его здравомыслии и рассудительности. «Звездный» состав защиты впечатлил присяжных, которые оправдали Баретти, признав его действия самообороной. Элита и простолюдины были удивительным образом перемешаны в георгианском Лондоне. Отчет о суде по этому делу в «Ньюгейтском справочнике»27 показывает, что настоящими злодеями в этой истории был не Баретти и его нож, а жители Вест-Энда, которые напали на него после наступления темноты. «Количество падших женщин, которые наводняют улицы столицы каждый вечер, в какой-то мере заслуживают сожаления; но когда они добавляют к своему непристойному поведению грубость, они должны быть наказаны с предельной строгостью».
Друзья Баретти, возможно, не решились бы согласиться с этим заявлением. У сэра Джошуа Рейнольдса даже был список куртизанок, которые работали для него моделями. Кроме того, в круг Джонсона и Босуэлла также входил поэт и писатель Сэмюэл Деррик, который взял прибывшего в Лондон Босуэлла под свое крыло. Джеймс довольно раздраженно отметил в «Жизни Сэмюэля Джонсона», что Деррик не выполнил свое некогда данное обещание организовать ему встречу с Джонсоном, о которой он так мечтал, но все же назвал его своим «первым наставником, показавшим мне Лондон во всем его разнообразии – как литературном, так и “развлекательномвставить лапки”». Учитывая пристрастия Босуэлла и прошлое Деррика, это описание было довольно уклончивым.
Спасаясь от своей судьбы в качестве наследника шотландского лэрда28, Босуэлл впервые посетил Лондон в 1760 году в возрасте двадцати лет. Не теряя времени даром, он сразу познакомился с лондонскими «развлекательными» учреждениями. Босуэлл вел дневник с шестнадцати лет, и его многочисленные записи пестрят упоминаниями о сексуальных контактах – часто с проститутками. Деррик не состоял в той же литературной лиге, что и его друзья, но у него был один заметный – и печально известный – успех в печати. В 1757 году он написал и опубликовал «Список дам Ковент-Гардена Харриса» – справочник проституток Вест-Энда, по-видимому, основанный на записанном перечне Джека Харриса – местного сутенера и знакомого Деррика. Вдохновленный своими более поэтическими стремлениями, Деррик оживил первоначальный список имен и адресов Харриса красочными описаниями женщин, о которых идет речь, превознося их особые «способности». Этот грубейший путеводитель непрерывно печатался в течение тридцати восьми лет, и маловероятно, что у Босуэлла не было копии.
Судебный процесс практически не повлиял на репутацию Баретти в его кругах. Даже разразившийся скандал, связанный с оправдательным приговором, не нанес ущерба перспективам. Джонсон устроил Баретти на работу репетитором к своим друзьям – богатой семье Трейлов из Стритем-парка, которых тот стал обучать итальянскому и испанскому языку. Однако не все были столь дружелюбны и благосклонны к оправданному. В то время как Босуэлл старательно сохранял нейтралитет в отношении Баретти и его судебного процесса, в «Жизни Сэмюэля Джонсона» и в своих дневниках он рассказывал иную историю. Босуэлл терпеть не мог Баретти, и это чувство, по-видимому, было взаимным. Посетив Трейлов, работодателей Баретти, Босуэлл описывает неловкую встречу на пороге их дома, подчеркивая столкновение итальянца с законом:
«Как только слуга открыл [дверь], появился Баретти. Я холодно спросил, как у него дела. Мне показалось что на его бледном лице мелькнула тень пролитой им крови. Вскоре я ушел от этого неприятного человека в гостиную, где миссис Трейл и доктор Джонсон завтракали».
Именно во время пребывания Баретти в Стритеме Рейнольдсу был заказан его портрет; но дела пошли наперекосяк, и в письме от декабря 1776 года Джонсон сообщил Босуэллу, что Баретти покинул Трейлов «в капризном приступе отвращения или дурной натуры». Баретти умер в Лондоне через пару недель после своего семидесятилетия в 1789 году.
* * *
Неприязнь Босуэлла к Баретти, несомненно, повлияла на его мнение об оправдательном приговоре, которое и без того не лишено противоречий. Обсуждая случившееся с друзьями через несколько лет, он признался, что считает это убийство хладнокровным. Один из его приятелей утверждал, что это был явный случай самообороны, а другой – что это было непредумышленное убийство. Такое расхождение в суждениях неудивительно, поскольку определение того, в какой степени закон об убийстве разрешает защищать себя, свою честь и даже собственную невиновность, имеет долгую и запутанную историю. Самооборона при нападении, даже с летальным исходом, всегда обеспечивала абсолютную защиту от обвинения в таком преступлении, как убийство. Во многих юрисдикциях США это эволюционировало в «Доктрину крепости»29. Согласно действующему в настоящее время закону в некоторых штатах домовладельцам разрешается убивать тех, кто вторгается в их собственность без разрешения, даже если они сами не подвергаются какой-либо прямой опасности.
Английское законодательство сопротивлялось такому широкому толкованию понятия самообороны. Вместо этого оно сосредоточилось на концепции права человека защищать свою честь силой. Эта идея может восходить к древнему королевству Бургундия, которое охватывало часть Центральной Европы примерно с IV века нашей эры. Королю бургундов Гундобаду приписывают создание концепции «судебного поединка», которую он распространил в значительной части Европы. Она пришла на британские берега вместе с норманнами и была важным элементом уголовного законодательства вплоть до Средневековья. До тех пор, пока Генрих II не ввел более формализованную судебную систему, которая включала популяризацию суда присяжных. Изобретение Гундобада основывалось на логике божественного вмешательства, согласно которой высшие силы должны посодействовать и обеспечить победу в битве невиновной стороне.
Сражение должно было проводиться с помпезностью и с соблюдением четких правил. Проходило оно на поле боя площадью шестьдесят квадратных футов, а за ним наблюдали судьи и адвокаты участников. Каждая из сторон была вооружена, а сама битва начиналось на рассвете. Судебное разбирательство начинал обвиняемый, заявляя о своей невиновности, после чего он бросал в сторону оппонента перчатку, которую противник должен был поднять. Сражение продолжалось до тех пор, пока на небе не появлялись звезды. Если к этому моменту обвиняемый все еще стоял на ногах или убивал своего противника, он считался победителем и получал оправдательный приговор. Но если тот отказывался от борьбы в отведенный период времени, он подлежал казни без возможности отсрочки.
Поскольку английское право развивало более сложную систему судебных разбирательств на протяжении XIII и XIV веков, практика «судебных поединков» канула в Лету. Однако законность защиты своего доброго имени физической силой не ушла насовсем. Она была возрождена в форме дуэльных поединков в Италии эпохи Ренессанса, во времена стремления ко всему рыцарскому и средневековому. Как и во времена Гундобада, идея распространилась по Европе и дошла до Англии в XVI веке. Дуэли стремительно набирали популярность среди дворян, которых привлекал этот якобы цивилизованный, пусть и смертоносный, подход к разрешению споров между джентльменами. Дуэли были популярны во всей Западной Европе, а также в Северной и Южной Америке на протяжении XVII–XIX веков. В Англии эта практика достигла своего апогея в георгианскую эпоху, отчасти благодаря возросшему во время наполеоновских войн авторитету военных. Такие сражения с восторгом воспринимались в вооруженных силах, где для офицера считалось преступлением отказаться защищать свою честь или честь своего полка, когда ему бросали вызов.
Эти псевдовоенные и аристократические ассоциации придавали дуэлям видимость легитимности. На протяжении истории эта практика была официально запрещена, но неофициально допускалась и даже поощрялась. И Оливер Кромвель30, и его преемник Карл II были против дуэлей и принимали законы, запрещающие вызов или участие в поединках, результат которых подпадал бы под действие других законов. Если исход был летальным, выносилось обвинение в убийстве, а если ни один из участников не был смертельно ранен – их обвиняли в драке или нападении.
Однако на практике, если дуэль оканчивалась чьей-то смертью, выжившему удавалось избежать клейма убийцы. Присяжные, как правило, неохотно признавали победителей виновными, а если и признавали, то вердикт часто отменялся решением о помиловании. Со временем малочисленность обвинительных приговоров за убийство создала неписаный закон, согласно которому дуэлянты могли избежать обвинения в этом преступлении при условии, что они вели честный бой и придерживались многочисленных общепринятых правил его ведения.
В каждой стране существовал свой собственный кодекс дуэлей, со свомими правилами. Общим для всех было лишь требование о самом вызове, его официальном принятии вызова и назначении «секунданта» от каждой стороны. Он был кем-то вроде оруженосца в эпоху средневекового рыцарства, некий судья, свидетель и посредник, как Санчо Панса для Дон Кихота. Секунданты руководили организацией всего процесса, включая дату и время поединка, предоставляли согласованное оружие. Они также должны были попытаться примирить стороны до начала дуэли, насколько это было возможно.
Когда аудитор штата Иллинойс31 вызвал Авраама Линкольна на дуэль из-за краха государственного банка в 1842 году, именно их секунданты предотвратили сражение, которое должно было состояться на Кровавом острове на реке Миссисипи. Тогда охотно собравшаяся на берегу реки большая толпа, разошлась неудовлетворенной. Место было выбрано таким образом, чтобы избежать законов штата Иллинойс, запрещающих дуэли.
Вопрос о таких поединках был как классовым, так и правовым. На дуэлях сражались в основном джентльмены и представители знати, а люди низкого статуса участвовали в обыкновенных драках. Со времен Средневековья пэрам, которым грозила казнь за непредумышленное убийство, разрешалось прибегать к использованию «привилегий духовенства», благодаря чему они избегали крайней меры пресечения. Эта странная практика допускала помилование членов церкви, осужденных за некоторые преступления, караемые смертной казнью. Впоследствии она распространилась и на аристократию и всех, кто был способен зачитать соответствующую присягу в суде. Грамотность была очевидным доказательством той или иной формы религиозного признания.
Присяжные делали все, что могли, чтобы смягчать приговоры и добиваться признания убийства непредумышленным. Таким образом они позволили обвиняемым из высших эшелонов общества ссылаться на привилегии духовенства и спасать свои жизни. То, на что пошли присяжные, чтобы избежать признания дуэлянтов виновными в убийстве, сыграло ключевую роль в разработке разграничительных линий между умышленным и непредумышленным убийством. Как и в случае с процессом Джона Моугриджа в 1707 году, поведение убийцы больше не было единственным, что вызывало пристальное внимание в зале суда. Присяжные тщательно анализировали действия погибшего перед дракой, а также изучали, можно ли найти основания для оправдания поведения убийцы? Чаще всего они находились.
Гайд-парк был популярным местом для дуэлей. Именно здесь герой романа Уинстона Грэма «Штормовая волна» Росс Полдарк сражается с коварным членом парламента Монком Эддерли, действие происходит в конце XVIII века. Эддерли и Полдарк спорят в палате общин, якобы из-за пары перчаток, но на самом деле из-за жены Полдарка Демельзы. На следующее утро Эддерли вызывает Росса на дуэль в Гайд-парке. Росс убивает Эддерли, но скрывается с места преступления, как они и договаривались заранее. Его ответственность за смерть Эддерли – тайна для его коллег по парламенту и лондонской общественности; а его непримиримый враг Джордж Уорлегган безуспешно пытается возбудить какой-либо официальный интерес к стрельбе. Сэр Джон Митфорд, реальный генеральный прокурор того времени, появляется в романе эпизодически и на удивление пренебрежительно относится к этому делу.
На эту вымышленную дуэль автора, вероятно, вдохновил реальный случай: дуэль, которая состоялась одним весенним утром на траве Тотхилл-Филдс, между Ричардом Торнхиллом и членом парламента сэром Чолмели Дерингом. Они были друзьями, но однажды вечером, выпивая, поссорились за ужином в «Той Инн» в Хэмптон-Корте. Завязалась потасовка, в которой сэр Чолмели одержал верх и жестоко избил Торнхилла, выбив ему несколько зубов. После пары дней восстановления сил и размышлений Торнхилл написал своему бывшему другу воинственное письмо:
«8 апреля, 1711
Сэр,
я собираюсь выехать за границу завтра утром и настаиваю на том, чтобы вы “познакомили меня со своей шпагой или с пистолетами”. Достопочтенный джентльмен, который принесет вам это письмо, согласует с вами время и место. Думаю, Тотхилл Филдс вполне подойдет; Гайд-парк не будет переполнен людьми в это время года.
Ваш покорный слуга,
Ричард Торнхилл».
Тотхилл Филдс – участок открытой земли недалеко от Темзы в Вестминстере, его границы приблизительно соответствуют современным Ридженси-стрит и Тачбрук-стрит. Сейчас на этой земле находится кафедральный собор, а также игровые площадки Вестминстерской школы. В начале XVIII века Тотхилл Филдс располагался на самой окраине мегаполиса, вдали от посторонних глаз. Поэтому единственными людьми, которые, вероятно, услышали бы выстрелы, были заключенные Тотхилл Филдс Брайдуэлл, той тюрьмы, в которую будет заключен Джузеппе Баретти в ожидании суда за убийство Эвана Моргана несколько десятилетий спустя. И хотя у сэра Чолмели было преимущество в рукопашной схватке, Торнхилл был хорошим стрелком и смертельно ранил своего противника первой же пулей.
Однако Тотхилл оказался менее пустынным, чем они надеялись. Торнхилл был немедленно задержан прохожим, который услышал выстрелы. Следом он был арестован, судим и признан виновным в непредумышленном убийстве. Присяжные с сочувствием отнеслись к рассказу Торнхилла о том, как его избил почетный член парламента, и даже сам сэр Чолмели пришел на помощь своему бывшему другу из могилы. На смертном одре он заявил, что сам был виноват во всем случившемся и прощает Торнхилла. Друзья сэра Чолмели, однако, не были столь великодушны, и Торнхиллу недолго было суждено жить на свободе. В августе того же года в Тернхэм-Грин на него напали двое мужчин и забили насмерть. Утверждается, что во время избиения нападавшие кричали, что Торнхилл должен заплатить за гибель сэра Чолмели.
Дуэли и небрежное отношение к ним закона не были защищены от порицания, несмотря на то что дуэлянты относились к высокому классу. Так, редакторы «Ньюгейтского справочника», которые не были впечатлены оправдательным приговором Торнхилла, заявляли:
«Ужасная практика! Позорная для нашей страны и в равной степени противоречащая всем божественным и человеческим институтам! Остается только надеяться на то, что придет время, когда законодательный орган издаст указ о том, что каждый человек, который окажется достаточно низок, чтобы вызвать кого-то на дуэль, будет обречен на смерть как убийца».
Этот призыв к парламенту, направленный на то, чтобы объявить практику дуэлей вне закона, скорее всего, оставался без внимания, и сэр Чолмели был далеко не единственным парламентарием, втянутым в дуэль. Известно, что помимо президентов США, не менее четырех премьер-министров Великобритании когда-либо участвовали в дуэлях, включая Уильяма Питта – Младшего и герцога Веллингтона, оба из которых взяли в руки пистолеты непосредственно во время своего срока на посту премьер-министров. Однако в течение XIX века отношение к дуэлям стало ужесточаться, поскольку популярность дуэлей в обществе начала ослабевать. Суды стали придерживаться более строгого подхода при применении закона об убийстве в отношении таких дел. Двадцатипятилетний Чарльз Мирфин, торговавший тканями, был убит неким мистером Элиотом во время дуэли на Уимблдон Коммон в августе 1838 года. Элиот скрылся, но его друзья и «секунданты» господа Янг и Уэббер, оказались задержаны и обвинены в убийстве. Суд был беспристрастен:
«Если по предварительной договоренности и после того, как “кровь остыла”, два человека встречаются со смертоносным оружием, и одного из них убивают, то сторона, ставшая причиной смерти, виновна в убийстве; и секунданты также виновны».
Дуэли впервые стали известны в Англии примерно тогда же, когда сэр Эдвард Кок готовил свой трактат о состоянии законодательства в стране, и он затронул эту тему в своем обсуждении всего, что касается убийств. В отличие от некоторых своих преемников, Кок четко придерживался закона в том виде, в каком он его понимал. По его мнению, дуэль, проводимая «по горячим следам», когда участники немедленно берутся за оружие в ответ на любое нанесенное или воспринятое оскорбление, в ходе которой один убивает другого, не может считаться убийством. В ней нет преднамеренного умысла, поскольку все происходящее является одним непрекращающимся действием. Однако в случае, когда дуэль назначается на следующий час или день, когда кровь успевает «остыть», происходящее можно квалифицировать как убийство. Это различие в конечном счете дало название самой пугающей из фраз – «хладнокровное убийство».
На тот момент, когда Кок писал свой трактат, концепция отдельной категории «непредумышленного убийства» только начала формироваться, и все это совпало с популяризацией дуэлей как таковых. Некоторые представители судебной власти поддерживали права дуэлянтов и даже сами участвовали в поединках. Когда в начале XVIII века появилось понятие «провокации», присяжные смогли обосновать им свое желание оправдать джентльменов-дуэлянтов. Считалось, что готовность отдать жизнь, защищая свою честь, ставила дуэль выше уличной драки или потасовки в таверне. В своей работе, написанной в конце 1880-х годов, известный юрист и историк права сэр Джеймс Стивенс в общих чертах пересказал закон Кока об убийстве применительно к дуэлям, но отметил, что обвинительные приговоры в связи со смертью одного из участников поединка были редкостью на протяжении всей истории закона.
Классовые предрассудки, оправдывающие дуэли, проявлялись во всех аспектах георгианской судебной системы. Даже в момент смерти к знати относились по-особенному: приговоренным к казни аристократам отрубали голову, что считалось достойнее повешения. В 1760 году графу Феррерсу выпала честь положить конец этой давней традиции. Феррерс был известен своим странным поведением по отношению к членам своей семьи и слугам родового поместья Стонтон-Гарольд-Холл в Лестершире. Он хлестал слуг кнутом без всякой причины, а однажды ворвался в спальню своего брата и его жены, размахивая пистолетом, тем самым вынудив супругов бежать из дома в два часа ночи в одних пижамах.
Однажды днем Феррерс вызвал своего управляющего мистера Джонсона. Когда тот вошел в комнату работодателя, Феррерс приказал ему встать на колени, а затем выстрелил в грудь. К смертному одру Джонсона вызвали хирурга. Ошеломленный действиями графа, врач собрал местных жителей, чтобы схватить своенравного пэра и предать суду. Увидев, как толпа приближается к поместью, Феррерс решил скрыться от поимки, поэтому перед задержанием его пришлось долго преследовать по коридорам и гостиным.
Как представитель знати, Феррерс должен был предстать перед судом своих коллег-пэров в палате лордов, и его доставили в лондонский Тауэр для ожидания суда. Вердикт не вызывал сомнений, и обвиняемый был приговорен к смертной казни через повешение. Однако Феррерс был оскорблен таким решением и обратился к королю с петицией, чтобы тот разрешил обезглавить Феррерса в Тауэре в соответствии с его благородным статусом. Но король ему отказал, и 5 мая 1760 года огромная толпа собралась посмотреть на процессию, везущую Феррерса из Тауэра навстречу его судьбе на Тайбернской виселице. Когда министр, сопровождавший Феррерса в его последнем путешествии, прокомментировал численность толпы, граф мрачно ответил: «Полагаю, дело в том, что они никогда не видели повешенного лорда». Если бы Феррерс убил Джонсона на дуэли, он, скорее всего, вышел бы на свободу, не запятнав свою репутацию, но вместо этого он был обречен войти в историю как первый аристократ в Англии, приговоренный к виселице.
* * *
Дуэли значительно изменились со времен нормандских «судебных поединков» и были почти забыты к XIX веку. В тот момент, когда практика дуэлей приближалась к своему пику в Англии при правлении Георга III, провинциальный судебный процесс по делу об убийстве в сельской местности Мидлендса драматично вернулся к историческим корням дуэли как «судебного поединка». «Пастораль» и «Бирмингемский» нечасто встречаются в одном предложении, но в начале 1800-х годов территориальное разделение этого города было совсем другим. Эрдингтон, Тайберн и Лэнгли теперь включены в состав пригородов к северу от города и состоят из двухполосных дорог, послевоенных полуприцепов и промышленных зон. Однако двести лет назад они были разрозненными деревнями в тогда еще сельской части Северного Уорикшира, к югу от города Саттон-Колдфилд. Эти деревни находились на расстоянии утренней прогулки от центра Бирмингема.
Мэри Эшфорд было двадцать лет, она работала служанкой и экономкой на ферме своего дяди недалеко от деревни Лэнгли. На гравюрах того времени у Мэри тонкие черты лица и изящные локоны, как у многих героинь романов Джейн Остин. В Понедельник Святого Духа32 1817 года Мэри и ее подруга Ханна Кокс отправились на танцы в гостиницу «Тайберн Хаус Инн». Там девушка познакомилась с местным строителем Абрахамом Торнтоном. Внешность Торнтона контрастирует с неописуемой красотой Мэри – он показан на набросках приземистым молодым человеком с узкими глазами и выпирающими бровными дугами под копной темных волос – и похож скорее на Хитклифа, чем на мистера Дарси. Торнтон проявил свой интерес к Мэри и, по-видимому, сказал своему другу, что добьется своего во что бы то ни стало. Пара ушла с танцев вместе поздно вечером. Около четырех часов следующего утра Мэри появилась в доме Ханны, чтобы забрать одежду, которую она оставила там вечером накануне. Девушка была последним человеком, который видел Мэри живой.
Вскоре после рассвета пара местных трудяг, направлявшихся на работу, нашли окровавленное скомканное платье и пару туфель в паре миль к северо-востоку от дома Ханны в Эрдингтоне. Они же нашли тело Мэри в яме с водой, находившейся неподалеку. Когда его вытащили, лицо девушки было бледным и испачканным грязью, к волосам прилипли листья. Неподалеку эксперты обнаружили на траве кровь и следы борьбы. К этому месту вели две пары следов на грязи, но от того же места к самой яме зловеще вела только одна цепочка отпечатков ног. Местный хирург провел вскрытие прямо на столе в кухне соседнего фермерского дома. Экспертиза подтвердила, что Мэри была изнасилована перед тем, как утонуть в мутной воде. Множество людей видели, как она уходила с танцев с Торнтоном, и он был сразу же арестован. Торнтон признался, что занимался сексом с Мэри, но утверждал, что все происходило по обоюдному согласию и что девушка была жива, когда они расстались. Он был обвинен в убийстве и изнасиловании и предстал перед выездной судебной сессией33 в Уорике в августе 1817 года.
Во время суда общественное мнение было решительно настроено против Торнтона. Его утверждение о том, что Мэри согласилась на секс, казалось маловероятным. Прокурор описал Мэри как «молодую девушку с самыми очаровательными манерами, милую личность в расцвете жизни», которая подверглась «неописуемому варварству». В одном из отчетов об этом случае, написанном красноречивой прозой, местный викарий сравнивал Мэри с «британской весталкой34» и задавался вопросом: «каково было ягненку сопротивляться в когтях льва?» Все ожидали вынесения обвинительного приговора.
Однако недоброжелатели Торнтона не учли проблемы хронологии. В сельской Англии начала XIX века очень немногие люди носили часы, в основном ориентируясь на свет и бой церковных часов, время которых сильно варьировалось от прихода к приходу. Один свидетель на суде заявил, что он придерживался бирмингемского времени, которое примерно на сорок минут опережало местное в Эрдингтоне, находящемся менее чем в пяти милях от него. Это означало, что определить точно час нападения на Мэри было невозможно, и Торнтон предоставил суду одиннадцать свидетелей, которые подтвердили, что в приблизительное время убийства они видели его на дороге в нескольких милях от места происшествия. Подводя итоги перед присяжными, его честь Джордж Холройд заявил:
«Сделав необходимую поправку на разницу в показаниях часов, заключенный, должно быть, совершил ужасное преступление и прошел почти три с половиной мили за короткий промежуток времени в десять минут».
Именно это предположение заставило присяжных усомниться в виновности Торнтона, и он был быстро оправдан как в убийстве, так и в изнасиловании Мэри.
Однако общественный суд было не так легко убедить. Газета «Личфилд» писала, что местное население собиралось добиться наказания преступника, поскольку «оправдательный приговор Торнтону по делу об этом зверском изнасиловании и убийстве вызвал самое неприкрытое чувство разочарования у всех слоев населения, от одного конца страны до другого». Семья Мэри и их соседи, разумеется, тоже были крайне недовольны тем, как закончилось это дело. Тогда предприимчивый юрист подтолкнул брата Мэри Уильяма к повторному судебному преследованию Торнтона. Это соответствовало архаичному закону, о котором в значительной степени забыли почти на сто лет. Так Уильям Эшфорд воскресил древнюю доктрину «апелляции по убийству». Начиная с нормандских времен, апелляция разрешала ближайшим родственникам жертвы убийства возбуждать повторное судебное преследование против обвиняемого, который был оправдан на первом судебном процессе.
Адвокаты, участвовавшие в этом деле, смогли найти только два прецедента, когда апелляции привели к успеху: Джеймс Кафф, вопреки оправдательному приговору, был казнен в 1729 году после второго суда, на котором его признали виновным в убийстве своей коллеги-служанки Мэри Грин в гостинице «Грин Летес Инн» в Холборне. Следом в 1709 году «удачно» названный Кристофер Слотерфорд был повешен в Гилдфорде после того, как семья его подруги и жертвы Джейн Янг подала апелляцию, обвинив его в убийстве. Однако сама процедура подачи апелляции считалась недействительной, пока к ней не решил прибегнуть Уильям Эшфорд в деле Торнтона. Она была настолько диковинной, что местный суд в Уорике не смог с ней справиться. Тогда дело было передано в Суд королевской скамьи в Лондоне, где его должен был рассматривать тогдашний главный судья лорд Элленборо.
Однако какой бы шум ни вызвал оправдательный приговор Торнтону, он не был лишен поддержки, поэтому в обществе возникло недопонимание из-за попытки семьи Эшфорд обойти вердикт присяжных таким устаревшим способом. В конце концов, это противоречило давнему принципу двойной ответственности, который не позволял заключенному дважды предстать перед судом за одно и то же преступление. Даже сегодня современные апелляционные суды работают почти исключительно с апелляциями обвиняемых – либо на обвинительный приговор, либо на продолжительность тюремного заключения. Прокурорам разрешается обжаловать только конкретные элементы судебных решений, и они не могут подать апелляцию на оправдательный приговор подсудимого.
Статья в поддержку Торнтона, опубликованная в «Друге правосудия», выступала против использования апелляции в этом деле:
«Гуманным и просвещенным людям было отвратительно то злобное рвение, с которым преследовали этого несчастного человека. Они видели группу людей, недовольных одним судебным процессом и стремящихся добиться второго – вопреки духу и священным принципам законов Англии. Хотя и соответствующих древнему варварству, которое здравый смысл современности отвергал, пока он не оказался почти забытым, и его едва ли можно было исследовать сквозь толстый слой нормандского французского и бастардской латыни, которыми он покрыт».
Несмотря на это, Торнтон сыграл с Эшфордом в свою собственную игру. Он нанял в свою команду юриста Николаса Конингхэма Тиндала, известного эксперта по средневековому праву и статутам35. В суде, отвечая на обвинение Эшфорда, Торнтон разыграл историко-правовой театр. Ясным голосом и с соответствующим случаю чувством он объявил: «Я невиновен, и готов отстоять это своим телом». Тогда адвокат Торнтона передал ему пару перчаток, одну из которых Торнтон натянул на поднятую руку, а другую бросил перед собой, чтобы Эшфорд поднял ее.
Драматическое заявление Торнтона застало врасплох весь зал суда. А он тут же призвал на помощь еще один давно забытый фрагмент истории права и воспользовался древним правом на «суд поединком». После зарождения судебной системы в Средние века эта практика в значительной степени прекратилась, и до вызова Торнтона последний зарегистрированный случай такого судебного разбирательства датировался правлением Карла I. Запаниковавшие адвокаты Эшфорда, по-видимому, не осознавая иронии этого аргумента, утверждали, что «судебный поединок» является устаревшим законом и Торнтон не может требовать его исполнения. Они указали на абсурдность того, что Торнтону должно быть позволено оправдать себя в убийстве Мэри, убив также ее брата. Лорд Элленборо резко возразил на это: «таков закон Англии… мы не должны называть это убийством». Поскольку суд поддержал право Эшфорда на апелляцию, у него не было иного выбора, кроме как удовлетворить просьбу Торнтона, следуя той же логике. После нескольких сотен лет безвестности право на судебное разбирательство с применением физической силы действительно все еще являлось законом страны.
Уильям Эшфорд был тощим подростком со слабым здоровьем; у него было мало шансов в бою против хорошо сложенного и крепкого соперника. Когда Уильям понял, что Торнтон и его адвокаты оказались хитрее, он отозвал свою апелляцию и с согласия всех сторон юридические споры по поводу смерти Мэри на этом закончились. Сразу после оправдания Торнтона парламент принялся исправлять исторические упущения. Закон 1819 года отменил как «апелляцию по убийству», так и «суд поединком», тем самым формально положив конец восьмисотлетней истории права.
Однако избавиться от спекуляции по этому делу было не так легко. Слухи продолжали преследовать Торнтона, люди судачили о том, что тот признался в убийстве Мэри нескольким людям, находясь в тюрьме перед судебным процессом. Один заключенный утверждал, что Торнтон сказал ему, что жестоко изнасиловал Мэри и она умерла «под ним» во время борьбы, поэтому он бросил ее в яму. Еще один свидетель уверял, что Торнтон говорил ему, что не убивал Мэри, но был «причиной ее смерти». Под своими словами подразумевая, что стыд из-за занятия с ним сексом, будь то по обоюдному согласию или иным образом, вынудил ее совершить самоубийство и утопиться. Несмотря на эти истории, после отзыва апелляции Торнтон не мог предстать перед еще одним судом по обвинению в убийстве Мэри.
Однако эти слухи сделали Торнтона нежеланным гостем в Тайберне и окрестных деревнях, поэтому при первой же возможности мужчина эмигрировал в Америку. Он отплыл из Ливерпуля в 1818 году под вымышленным именем, потому что корабли отказывались брать его с собой, считая чем-то вроде дурного предзнаменования. Дальнейшая судьба Торнтона неизвестна. По одной из версий, он поселился в Балтиморе и сколотил состояние на рыболовецком флоте на восточном побережье, а по другой – переехал из Америки в Австралию и стал богачом там. По имеющейся информации, мужчина умер примерно в 1860 году.
Однако в памяти Бирмингема эта история и ее тревожные подробности оставались гораздо дольше. Авторы баллад и писатели-халтурщики спешно выпускали песни и пьесы, продававшиеся на улицах за пару шиллингов. Одна из таких композиций, драма в трех действиях под названием «Убитая горничная, или Часы пробили четыре!», перенесла действие в более гламурную обстановку нормандского замка, но сохранила ключевые события трагической истории Мэри. А местная выставка 1980-го года, посвященная смерти Мэри, побудила приемников компании адвокатов Торнтона, ведущих бизнес в Саттон-Колдфилде, написать в местную газету протест против предположения, что их бывшему клиенту сошло с рук убийство. И это спустя более ста лет после судебных процессов над ним.
Однажды вечером 1973 года (совсем недавно) призрак Мэри был замечен бродившим по тупику, построенному на том месте, где она умерла. Этот район изменился до неузнаваемости с тех пор, как Мэри видела его в последний раз. Луга и поля заменили жилые массивы и торговые парки, проселочные пути скрылись под трассой М6, которая завязывается в узлы на перекрестке Спагетти36, а Эрдингтон и Тайберн больше нельзя назвать деревнями.
Возможно, этот фантомный визит Мэри был предупреждением с того света, поскольку всего через год после известия о появлении призрака район потрясло еще одно ужасное убийство. Между ним и смертью Мэри провели сверхъестественные параллели. Единственным сохранившимся остатком сельской местности, где Мэри прогуливалась в свою последнюю ночь на земле, является парк Пайп-Хейз. Вдали от современной детской площадки и автостоянки все еще сохранились заросли старых дубов и пологие долины, которые остались неизменными за прошедшие годы. В центре парка находится Пайп-Хейз-холл – особняк, построенный накануне гражданской войны для аристократической семьи Багот. Городской совет Бирмингема приобрел этот дом в первые десятилетия XX века и использовал его как детский дом с 1950-х годов.
В 1974 году двадцатилетняя Барбара Форрест работала в приюте. Она не вернулась домой после ночной прогулки в Бирмингеме во время праздника Троицы. Ее тело было найдено на окраине парка всего в миле от того места, где почти 160 лет назад была обнаружена Мэри. Барбара была изнасилована и задушена. Сотрудники местного уголовного розыска, расследующие убийство Барбары, по-видимому, были настолько напуганы совпадениями между двумя делами, что перерыли все полицейские архивы, ознакомившись с документами, относящимися к убийству Мэри. Главным подозреваемым был один из ее коллег по детскому дому – Ричард Торнтон. Как и его тезка Абрахам, он был оправдан в убийстве после судебного разбирательства. Как и в случае с Мэри, альтернативный подозреваемый так и не был идентифицирован. Дело осталось нераскрытым.
* * *
Убийства в XVIII и начале XIX веков вступили в свою собственную эпоху Просвещения. Они уже не были лишь омерзительными потасовками в бараках и узких переулках. Убийство могло быть стилизованным, формализованным и даже цивилизованным, несмотря на его противоречивую криминализацию. И даже его высокий криминальный статус в Библии не всегда отражался в том, как к нему относится закон. Особенно во времена, когда множество других менее тяжких деяний заслуживали такой же смертельной санкции. Однако по мере того, как число преступлений, караемых смертной казнью, сокращалось, убийства начали выходить за рамки этой области. Разработка концепции непредумышленного убийства потребовала более тонкого подхода.
Первая попытка осуществить этот подход на процессе над Джоном Моугриджем заложила основы понятия «провокация». Оно до сих пор является спорным элементом закона об убийстве. Преступники, такие как Ричард Торнхилл, добились успеха в доказательстве того, что травмы, оскорбления или обиды, которую жертва нанесла им, может быть достаточно для уменьшения их вины в убийстве. В связи с этим закон начал рассматривать причины, которые побуждают кого-то на преступление, а не просто методы, которые используют убийцы.
Постепенно эта концепция провоцирующего поведения, оправдывающего летальный исход, стала применяться к убийствам при любых обстоятельствах. Одна из проблем, особенно остро проявляющаяся с начала XX века, заключалась в том, как именно эта концепция должна применяться к убийцам, и какие обстоятельства должны быть учтены. Такая сложность существует и по сей день, поскольку использование и практическое применение оправдания провокацией само по себе является одним из наиболее «провокационных» аспектов закона об убийстве. Даже когда семена нашего современного законодательства уже прорастали, его первобытные корни все еще давали о себе знать. Помпезность, связанная со средневековой практикой «суда поединком», ненадолго возродилась, прежде чем навсегда кануть в Лету после суда над Абрахамом Торнтоном.
На судебных процессах об убийстве таких людей, как Джон Моугридж и Ричард Торнхилл, ключевыми были вопросы о том, не было ли поведение жертвы причиной убийства. Даже ни в чем не повинную Мэри Эшфорд юристы должны были изобразить почти небывалым образцом добродетели, чтобы присяжные не пришли к выводу, что это ее вина в том, что общалась с Торнтоном. Присяжные никогда не должны говорить о причинах вынесенного ими вердикта, и поэтому невозможно узнать, было ли их оправдание Торнтона вызвано обвинением жертвы в той же степени, что и временными несостыковками. Эти трудности повторялись в вызывающих беспокойство делах на протяжении всей долгой истории судебного рассмотрения дел об убийствах.
Но по мере того, как XVIII век уступал место XIX, акцент с поведения жертвы сместился на поведение убийцы. Мы все равны перед законом, но должен ли закон применяться ко всем абсолютно одинаково? Зарождающийся интерес к сложностям человеческого разума должен был стать толчком к изменению отношения судов к обвиняемым, особенно к тем, чьи действия и личность не соответствовали ожиданиям общества. А закон об убийстве должен был решить вопрос: как поступать с людьми, которых толкнуло на убийство не раздражающее поведение жертвы, а какая-то непостижимая борьба внутри них самих?
Глава вторая

Безумие зла
«Он говорил, что его беспокоят синие дьяволы»
Лондонское метро всегда славилось множеством историй о привидениях, начиная с самых ранних времен его существования. Говорят, что на станции Бетнал-Грин по платформам эхом разносятся крики людей, погибших там во время бомбардировок в годы Второй мировой войны. В то же время по линии Бейкерлоо ездит призрачный пассажир, которого можно заметить в отражении окон вагонов тихими ночами. Однако особенно пугающей и популярной во все времена была легенда о призраках с Ливерпуль-стрит. Их мучительные вопли можно услышать на станции, построенной на месте бывшей психиатрической Бетлемской королевской больницы, по сей день печально известной под прозвищем «Бедлам».
Бетлем был основан в 1247 году как монастырь в Бишопсгейте за городскими воротами, а сейчас его место занимает вестибюль станции метро. В Средние века религиозные учреждения часто служили убежищем для больных и несчастных, напоминая что-то вроде современных госпиталей. Таков был и Бетлем, который к середине 1300-х годов стал принимать в свои стены людей, страдающих психическими заболеваниями. В найденных записях госпиталя его пациенты описывались как «люди, чей разум был захвачен». К моменту Реформации это был единственный институт в Лондоне, предлагавший помощь таким больным. Тогда же Генрих VIII даровал больнице свою печать, из-за чего она и стала «Королевской».
При этом прозвище Бедлам, – сокращенное от «Бетлем» в диалекте кокни37, было широко распространено среди местных уже в 1676 году, когда госпиталь переехал на новое место в Мурфилдсе. Входные ворота «Нового Бетлема» были увенчаны двумя гигантскими мужскими фигурами, вырезанными из портлендского камня. Лежа навзничь по обе стороны арки ворот, фигуры изображали «манию» и «меланхолию» – две широкие классификации психических расстройств, признаваемые медициной того времени. «Мания» была изображена бушующей и корчащейся от натиска цепей, сковывающих ее руки и ноги. «Меланхолия» лежала спокойно с умиротворенным, но отсутствующим выражением лица. Местные жители стали называть статуи «Безмозглыми братьями».
На протяжении XVIII и вплоть до XIX века Бетлемская королевская больница и подобные ей учреждения принимали известных убийц своего времени, которые лишали других людей жизни самыми изощренными способами. Вопрос о том, в какой степени психическое расстройство или недуг преступника может и должен освобождать его от уголовной ответственности за свои действия, породил некоторые из самых интригующих дел той эпохи. В них политический конфликт, психическое заболевание и личная ответственность сливались воедино.
* * *
Арчибальд Гордон Кинлох родился примерно в 1749 году. Он был средним сыном сэра Дэвида Кинлоха, пятого баронета Гилмертона. Родовое поместье Гилмертон-хаус, расположенное в двадцати милях к востоку от Эдинбурга, до сих пор принадлежит семье Кинлох. Красивый и уютный особняк в георгианском стиле обрел новую жизнь в качестве высококлассного места проведения свадеб и иных мероприятий. Однако помимо шатров и роллс-ройсов, в истории дома есть и более мрачный эпизод.
В феврале 1795 года сэр Дэвид скончался в Гилмертоне, в кругу своей семьи. Титул баронета автоматически перешел к старшему из оставшихся в живых сыновей сэра Дэвида – Фрэнсису. Арчибальд получил наследство в размере тысячи трехсот фунтов стерлингов, но был недоволен суммой, которую ему завещал отец. Его недовольство усилилось, когда он узнал, что Фрэнсис сжег множество бумаг покойного, посчитав их хламом. Арчибальд был убежден, что в документах содержались подробности о другом наследстве, которое полагалось ему и которое Фрэнсис решил утаить. Мужчина был обеспокоен обвинениями брата, поэтому проконсультировался с адвокатом в Эдинбурге, заверившим его, что завещание не подлежит оспариванию. Помимо этого, отношения братьев были хорошими, и друзья отмечали привязанность Фрэнсиса к Арчибальду и терпимость к его капризам, которые через несколько месяцев после смерти отца приняли весьма странный оборот.
К апрелю 1795 года семья Арчибальда была взволнована его поведением настолько, что решила устроить то, что сейчас можно было бы назвать «интервенцией»38. Они с трудом убедили его вернуться в Гилмертон, где договорились с местным врачом и медсестрой понаблюдать за ним несколько дней, держа наготове смирительную рубашку. Возможно, почувствовав неладное, Арчибальд по возвращении домой был доведен до критического состояния. Он расхаживал по дому с мушкетоном в руках, блуждал из комнаты в комнату, а после катался по полу и плакал. Фрэнсис был настолько обеспокоен поведением брата, что запирал дверь своей комнаты перед сном. Это была излишняя предосторожность, поскольку Арчибальд привык проводить ночи, бродя по лесам неподалеку от Гилмертона.
Вечером 14 апреля Фрэнсис пригласил гостей на ужин в Гилмертон, но Арчибальд оставался в своей спальне наверху. Друзья Фрэнсиса вспоминали, что он часто вставал из-за стола, чтобы проведать брата, и, казалось, был единственным членом семьи, способным успокоить Арчибальда во время очевидных приступов мании. Около трех часов ночи Арчибальд спустился вниз, вооруженный двумя заряженными пистолетами, спрятанными в карманах штанов. Вечеринка все еще продолжалась, сидящие за столом гости передавали по кругу портвейн. Фрэнсис проводил брата обратно в постель, но, когда они поднимались по лестнице, Арчибальд вытащил из кармана пистолет и приставил его к груди Фрэнсиса.
Услышав шум, гости выбежали из комнаты как раз вовремя, чтобы увидеть вспышку от выстрела, когда Фрэнсис упал, вскрикнув, что он умирает. Его друзья тут же отнесли мужчину в спальню, а слуги повалили Арчибальда на пол и надели на него смирительную рубашку. Что касается Фрэнсиса, несмотря на вовремя оказанную медицинскую помощь, несчастный баронет прожил совсем недолго и скончался от полученных травм 16 апреля. Должно быть, в этот день у Арчибальда были смешанные чувства – он получил титул баронета после смерти старшего брата и был незамедлительно арестован по обвинению в убийстве.
Судебный процесс над ним начался в Высоком уголовном суде в Эдинбурге 30 июня 1795 года. Когда Арчибальда попросили заявить о своей невиновности, он сослался на самую печально известную причину, защищающую от обвинения в убийстве, – невменяемость. Он был не первым, кто ссылался на невменяемость в качестве аргумента защиты, но стенограмма судебного процесса над ним является одной из самых ранних и наиболее полных записей о признании обвиняемого невменяемым в деле об убийстве. Члены семьи, друзья и слуги – все они дали суду показания о неустойчивом психическом состоянии Арчибальда. Казалось, все это началось во времена его службы в армии; по традиции будучи одним из «запасных» в семье, Арчибальд поступил на военную службу и несколько лет мотался по миру, служил в Корке, Новой Шотландии и Вест-Индии. Примерно в 1780 году, находясь на Сент-Люсии, он тяжело заболел лихорадкой. Когда болезнь усилилась, его пришлось привязывать к постели. Помимо прочего, мужчина не узнавал своих коллег-офицеров, которые навещали его. Арчибальда отправили на Барбадос на корабле, чтобы он восстановился, и по дороге такую же лихорадку подхватил его слуга, выбросившись за борт во время очередного приступа.
Арчибальд вскоре окончательно оправился от болезни, по крайней мере физически, но его друзья и коллеги были встревожены тем, как он изменился. Они знали его как человека, известного своим великодушием и добротой, уважаемого во всем полку за хорошие поступки и безукоризненный внешний вид, в полной мере подчеркивающий военную стать. Этого человека больше не существовало. Когда давний знакомый столкнулся с Арчибальдом на Стрэнде через несколько лет после того, как тот уволился из армии, он с трудом узнал неряшливо одетого, бормочущего джентльмена, стоявшего перед ним. Сильнее всего его поразило то, что некогда каштановые волосы Арчибальда стали полностью седыми. Однако были и более очевидные изменения.
За шесть лет до того, как Арчибальд застрелил своего брата, он пытался покончить с собой, перерезав себе запястье в ночлежке на Грассмаркет в Эдинбурге. Он рассказывал друзьям о том, что его преследовали видения – фигуры, которые он называл «голубыми дьяволами». Подполковник Сэмюэл Твентимен, армейский друг Арчибальда, который служил с ним на Сент-Люсии и видел его во время и после болезни, был категоричен:
«У меня никогда не было ни малейшего сомнения в том, что интеллект сэра Арчибальда был нарушен вследствие лихорадки и что у него были периодические приступы, которые делали его невменяемым и, следовательно, не отвечающим за свои действия».
Подробности периодов невменяемости Арчибальда с юридической точки зрения были попыткой усидеть на двух стульях. Английское (и шотландское) законодательство давно признало, что человек, признанный невменяемым, не может быть виновен в совершении преступления. Диагноз давал им полную защиту, поскольку лица, не находящиеся в здравом уме, были неспособны сформировать необходимое умственное намерение, составляющее mens rea – важнейший элемент обвинительного приговора по уголовному делу. В течение нескольких сотен лет, вплоть до конца XVIII века, те, кого уголовный суд признал невменяемыми, были оправданы и выпущены на свободу на попечение своей семьи или общества в целом. С особо опасными «сумасшедшими» суды могли разбираться и в дальнейшем после их освобождения в соответствии с законами, касающимися бродяжничества, но это случалось редко.
Государство никак не участвовало в предоставлении каких-либо учреждений или лечения лицам с психическими заболеваниями, и число частных приютов росло. Если семья могла себе это позволить, у нее появлялся шанс скрыть проблемных родственников от посторонних глаз, а менее добросовестные родные пациентов, страдавших от двойного недуга – эксцентричности и богатства, получали еще и возможность завладеть имуществом душевнобольного после его госпитализации.
Однако в случае Арчибальда было высказано предположение, что его недееспособность была периодической, а не постоянной. И прокурор зацепился за это, объединив данное предположение с подробностями разочарования Арчибальда в своем наследстве. Стремясь доказать, что убийство Фрэнсиса было не действием сумасшедшего, а скорее расчетливым преступлением удачливого брата из мести. Закон не признавал частичной невменяемости; либо все, либо ничего. В деле против Арчибальда риск заключался в том, что он был недостаточно безумен. По словам прокурора:
«Степень меланхолии и подавленности духа, которая, хотя и может граничить с безумием, тем не менее сопровождается достаточной долей здравомыслия, чтобы отличать добро от зла и моральное право от безнравственности. Она никогда не служила и не может служить препятствием для судебного разбирательства или защитой от наказания за такое ужасное преступление, как убийство».
В итоге присяжные признали Арчибальда виновным, но также уточнили, что на момент совершения преступления он был невменяем. Следствием этого заключения было то, что Арчибальд был признан виновным в убийстве, несмотря на то, что не был виновен в совершении умышленного убийства39.
В то же время судьи были обеспокоены опасностью, которую Арчибальд представлял как для себя, так и для общества в целом, выйдя на свободу в силу приговора. В исключительном порядке Арчибальд был приговорен к пожизненному заключению, но с условием, что его могут отпустить под домашний арест после выплаты десяти тысяч фунтов стерлингов.
Доктор Уильям Фаркухарсон – эдинбургский медик, который ухаживал за Арчибальдом после его попытки самоубийства на Грассмаркете и давал показания в его защиту в суде, выполнил необходимые требования, и Арчибальд был выписан из городской тюрьмы Толбут под его присмотр. Они жили в доме Фаркуарсона в Уорлдз-Энд-Клоуз, недалеко от Королевской мили, но Арчибальд умер всего через пять лет после суда в возрасте около пятидесяти лет. Неизвестно, была ли его смерть связана с болезнью.
* * *
Судьи на процессе Арчибальда, вероятно, сами того не осознавая, председательствовали на поворотном этапе в законодательном подходе к психическим заболеваниям и преступлениям. В следующие пятьдесят лет состоится множество сенсационных судебных процессов по делам об убийствах, которые революционным образом изменят и сформируют закон и общественное понимание психических заболеваний.
Осуждение Арчибальда отражало ключевое расхождение между английским и шотландским законодательством; объявив его невменяемым, шотландские суды фактически признали новую категорию «частичной невменяемости» – английское законодательство об убийствах, в свою очередь, не будет учитывать этого до создания защиты от обвинений ограниченно вменяемых более ста пятидесяти лет спустя. Его нетипичный приговор также станет предвестником немедленных и фундаментальных изменений в отношении того, как закон относится к признанным невиновными в собственных действиях, повлекших летальный исход. Последняя капля, ведущая к этому, случилась вскоре после печального случая с Арчибальдом, когда было совершено покушение на жизнь наиболее важной персоны – самого короля.
Душевные потрясения и болезни не имеют никакого отношения к чинам. Открывая дело для защиты на процессе Кинлоха, адвокат Арчибальда отметил, что безумие было «одним из тех высоких и ужасных проявлений провидения, которому все мы, в том числе мудрейшие и лучшие из нас, в равной степени подвержены и от которого не освобождает даже трон». Он, конечно, имел в виду правящего монарха короля Георга III, страдавшего от приступов бреда и мании на протяжении всего своего правления.
В 1800 году, через пять лет после суда над Арчибальдом и в то время, когда король наслаждался периодом хорошего самочувствия, он занимал свое место в королевской ложе Королевского театра Друри-Лейн. Тот вечер был прерван выстрелом из пистолета, просвистевшим прямо над его ухом. Стрелявшим был Джеймс Хэдфилд, веривший, что сможет добиться второго пришествия Христа, если позволит казнить себя за убийство монарха. Поскольку эта попытка не увенчалась успехом, Хэдфилд предстал перед судом за государственную измену, а не за убийство. Джеймс был бывшим солдатом и получил серьезное ранение в бою прямо в голову, повредив мозг. Всего за два дня до того, как выстрелить в короля, он пытался убить своего малолетнего сына.
Он был оправдан по причине очевидной невменяемости, а его адвокаты были одними из первых, кто привлек медицинских экспертов для защиты обвиняемого в суде. Но это, конечно, оставило бы несостоявшегося убийцу короля на свободе. Чтобы этого не допустить, парламент спешно принял «Закон о душевнобольных преступниках», который требовал, чтобы лица, оправданные по такой же, как Хэдфилд, причине, содержались под стражей на усмотрение Его Величества. «Усмотрение Его Величества» относилось к лишению свободы на неопределенный срок и применялось к наиболее тяжким преступлениям. Этот так называемый особый приговор был оправдательным лишь по названию. В книге «Преступление и безумие в Англии» (часть I) криминалист Найджел Уокер отметил, что:
«Сумасшедший преступник может быть столь же морально невиновен, как и человек, причинивший вред случайно или в целях самообороны. Однако опасность обращения с ним как с невиновным была слишком велика. Решение состояло в том, чтобы на словах оправдать, но использовать закон, чтобы убедиться в его нахождении под стражей».
В результате этого Хэдфилду было присуждено пребывать под стражей на неопределенный срок в единственном учреждении в стране, готовом принять его. Так он прошел мимо «Безмозглых братьев» и через полуразрушенные ворота Королевской больницы Бетлема. Здание Мурфилдса находилось в плачевном состоянии, и к тому времени, когда Хэдфилд прибыл, оно тихо тонуло в лондонской грязи.
Законодательство, принятое после дела Хэдфилда, гарантировало, что лица, оправданные за серьезные уголовные преступления из-за отсутствия у них умственных способностей, не могли представлять дальнейшую опасность для общества. Но то, как суды должны были определять, невменяемость кого-то с юридической – в отличие от медицинской – точки зрения, по-прежнему оставалось на удивление расплывчатым. Так продолжалось до тех пор, пока истеблишмент40 не был потрясен очередной политической драмой, разыгравшейся на публичной сцене, на этот раз со смертельным исходом.
* * *
Концепция «политического убийства» (где для обозначения «убийства» вместо традиционного murder используется assassination) часто рассматривается как американское изобретение. К сожалению, она была распространена и в георгианской, и в викторианской Англии. Слово «ассасин» восходит к хашшашинам – формированию мусульманских солдат, которые специализировались на тайных убийствах вражеских военнослужащих во время крестовых походов. Понятие assassination сохранило первоначальный смысл и чаще всего используется для того, чтобы отличать спланированные убийства высокопоставленных жертв – таких как политические или религиозные деятели (обычно по корыстным или абстрактным мотивам), от более эмоционального (и эмотивного) murder. Хэдфилд фактически был вторым человеком, заключенным в Бетлемскую королевскую больницу за покушение на жизнь Георга III; в 1786 году Маргарет Николсон попыталась ударить короля ножом возле Сент-Джеймсского дворца и была также пожизненно заключена в больницу.
Одним поздним вечером 1812 года Спенсер Персиваль – канцлер казначейства, проходил по вестибюлю палаты общин и был сражен пулей, выпущенной из-за одной из дверей. Пораженный Персиваль рухнул с криком «Убийство!», затем его отнесли в кабинет спикера, где он почти сразу скончался. Убийцей Персеваля был Джон Беллингем, страховой брокер из Ливерпуля с довольно неоднозначным прошлым. В молодости он уехал на Крайний Север России и работал на торговца в Архангельске на берегу Белого моря. Однако в какой-то момент Беллингем и его работодатель поссорились из-за финансового спора, англичанин проиграл судебное дело против него и оказался в российской долговой тюрьме. Во время своего пребывания там он размышлял о помощи, что получил от британского посольства в трудную минуту, оказавшейся совершенно бесполезной.
К тому времени, когда Беллингем, наконец, вернулся в Англию после освобождения из тюрьмы, его обида распространилась на все британское правительство, которое, по его мнению, бросило одного из своих граждан на произвол судьбы в иностранной державе. Он несколько раз писал в казначейство и лично Персивалю, требуя компенсации за свои несчастья. После очередного и окончательного отказа министра, который сказал Беллингему, что правительство готово увидеться с ним в суде, тот воспринял это как «карт-бланш, чтобы взять правосудие в свои руки и принять такие меры, которые, как он безумно полагал, эффективно обеспечат рассмотрение его дела, что, по его мнению, он не получил». Уже после, красноречиво выступая в суде в свою защиту, Беллингем настаивал на том, что нападение на Персеваля не было мотивировано личной неприязнью. Оно лишь стало кульминацией многолетних страданий в России и разочарования, вызванного безразличием правительства. Друзья свидетельствовали, что Беллингем находился в состоянии невменяемости с тех пор, как вернулся в Англию.
Лорд – главный судья Мэнсфилд объяснил присяжным, как они должны подходить к вопросу о невменяемости Беллингема:
«Вне всякого сомнения, должно быть доказано, что во время, совершенния этого зверского поступка, в котором его обвиняют, он не считал, что убийство является преступлением против законов Бога и природы».
Присяжные совещались менее пятнадцати минут, прежде чем отклонить заявление о невменяемости Беллингема, и признали его виновным в убийстве. Его собственная речь в суде содержала резкую критику правительства за незаконность и несправедливость его действий, которую они проявили к нему. Это доказывало, что мужчина не понимает, как работает закон. Однако тридцать лет спустя другой вестминстерский убийца сыграет ключевую роль в изменении закона о невменяемости, который отправил Беллингема на виселицу.
* * *
Дэниел Макнотен41 занимался токарными работами по дереву и жил тихой размеренной жизнью в Шотландии в первой половине XIX века. Сведения о его личности весьма разнообразны. Печатник, с которым он делил комнату в многоквартирном доме в Глазго, вспоминал о его привычке расхаживать взад-вперед посреди ночи, бормоча что-то себе под нос. Некоторые отмечали мрачный и необщительный нрав Макнотена, хотя другие его знакомые опровергали это, утверждая, что ему доставляло удовольствие кормить птиц и наблюдать за играющими детьми. Однако, какова бы ни была правда о психическом состоянии Макнотена, он был крайне трудолюбивым, а его столярный бизнес процветал. И даже несмотря на то, что токарь получил скорее формальное образование, в свободное время он читал Шекспира, изучал философию и французский язык.
И все же в возрасте около тридцати лет его стали преследовать навязчивые и параноидальные мысли, в основном связанные с авторитетными фигурами, такими как полиция или представители церкви. Эти мысли переросли в зацикленность на правящей партии тори42 и убеждение, что они преследуют его. За несколько дней до тайного голосования Дэниел пришел к выводу, что тори точат на него зуб из-за того, что он проголосовал против их кандидата на выборах. Все дошло до того, что Макнотен сообщил о своих опасениях в местную полицию, однако те не предприняли никаких действий, и это побудило мужчину к мысли, что власти находятся в сговоре против него.
В конце 1842 года Дэниел отправился в столицу и снял комнату в Попларе, в Восточном Лондоне. К Рождеству в его голове созрел план: следующие три недели он слонялся по Вестминстеру и Уайтхоллу, наблюдая и выжидая. Однако Макнотен не подозревал, что и сам находится под наблюдением с тех самых пор, как во время очередного обхода парламента констебль столичной полиции Сильвер подал рапорт о «полном человеке потрепанного вида в широкополой шляпе, ростом около пяти футов шести дюймов, который часто посещает здание парламента, чтобы “приставать” к членам Консервативной партии». Однажды подозрительное поведение Макнотена заметил солдат Ричард Джонс. Тогда он подошел к угрюмому шотландцу и под предлогом того, что хочет убедить его вступить в свой полк, пригласил выпить в ближайшую таверну. Уже там Джонс стал настойчиво расспрашивать Макнотена о том, что тот выискивает в этом районе. В свою очередь мужчина только упрямо повторял, что ждет кого-то, отказываясь вдаваться в подробности. Выйдя из паба, Джонс сообщил о своей встрече первому попавшемуся полицейскому. Однако тот не стал вмешиваться, и Макнотен продолжил нести свое дежурство.
Днем 20 января 1843 года Макнотен выследил одинокую фигуру, идущую по Уайтхоллу в направлении Даунинг-стрит. Ею оказался Эдвард Драммонд – личный секретарь премьер-министра Роберта Пиля. Макнотен догнал его возле Конной гвардии и выстрелил в упор ему в спину, ошибочно полагая, что убил премьер-министра. После Макнотен не предпринял никаких попыток к бегству и был арестован на месте преступления. Драммонд же поначалу решил, что ранение было несерьезным, и смог дойти до своего дома, чтобы получить медицинскую помощь. Пулю из его тела сразу же извлекли, прогнозы врачей были хорошими. Однако вскоре состояние пациента ухудшилось, и из-за осложнений он скончался через пять дней после ранения.
Заявление, которое Макнотен дал полиции после своего ареста, демонстрирует его расшатанное психическое состояние:
«Тори в моем родном городе вынудили меня сделать это. Они преследуют меня и уничтожили мое душевное равновесие. Следовали за мной во Францию, в Шотландию и по всей Англии; на самом деле они идут за мной, куда бы я ни отправился. Нет мне ни сна, ни отдыха… Я думаю, что они довели меня до истощения. Я уверен, что никогда не стану тем человеком, которым был когда-то. Раньше у меня было хорошее здоровье и много сил, но сейчас их нет. Они обвинили меня в преступлениях, в которых я не виновен, – на самом деле они хотят убить меня. И этому есть доказательства. Это все, что я должен сказать».
На суде в Олд-Бейли Макнотен заявил о своей невменяемости. И обвинению пришлось признать, что он был психически болен, ведь об этом свидетельствовала его мания преследования. В противном случае корона оказалась бы в незавидном положении, утверждая, что убеждение Макнотена в том, что правительство сговорилось против него, было в лучшем случае допустимым, а в худшем – реальным. Из-за этого предметом спора суда было не наличие невменяемости, а природа и степень недуга Макнотена. Обвинение утверждало, что одного только наличия бредовых идей недостаточно, чтобы признать Макнотена полностью невменяемым, и, следовательно, оправдать его нельзя. Они также предположили, что воздействие бреда на разум подсудимого просто-напросто лишило его способности отличать правильное от неправильного.
Адвокаты Макнотена убедительно доказывали, что закон должен признавать частичную невменяемость в качестве оправдания за убийство. И здравость его рассудка в других аспектах жизни не имела значения – если во время убийства он действовал под влиянием своих бредовых идей, то его следует считать невменяемым. В подтверждение этого защита сослалась на поведение Макнотена во время самого убийства: он застрелил Драммонда средь бела дня на глазах у свидетелей на одной из самых оживленных улиц Лондона, а затем стоял в стороне и ждал ареста. Вряд ли это был образ действий расчетливого убийцы, который наверняка выбрал бы иное место и время для преступления.
Врачи, обследовавшие Макнотена, охарактеризовали его поведение как форму мономании – безумной зацикленности на определенной проблеме, предмете или человеке. Они уверяли, что больные этим расстройством, которое и наблюдается у Макнотена, могут быть рациональными и последовательными, здравомыслящими во всех отношениях и по любому вопросу, кроме своей конкретной фиксации, над которой практически не имеют контроля. После этого присяжным не оставалось ничего иного, кроме как вынести Макнотену оправдательный приговор на основании невменяемости.
Макнотена приговорили к содержанию под стражей на неопределенный срок в Бетлемской королевской больнице, которая в 1815 году была перенесена на участок к югу от Темзы в Саутуарке на Сент-Джордж-Филдс43. Его оправдательный приговор вызвал значительный резонанс во всех слоях общества. Если Макнотен – человек, способный вести успешный бизнес и имевший возможность спланировать и осуществить убийство на самом высоком правительственном уровне, может просто заявить, что он безумен, и получить оправдательный приговор, то насколько вообще справедлив закон?
Обеспокоенность была такой сильной, что дело стали обсуждать в палате лордов для дальнейшего рассмотрения юридических аспектов, вызвавших общественное недовольство. Это не было какой-либо апелляцией на судебное решение – подобное было невозможно в те времена. Проблема заключалась в том, что споры и путаница по поводу того, каким образом суд на процессе над Макнотеном убедился в его невменяемости, были настолько велики, что правительство решило обратиться к палате лордов. Оно просило внести дополнительную ясность в закон и установить юридические критерии для определения вменяемости обвиняемых.
На первый взгляд, нельзя было сказать, что Макнотен полностью безрассуден. Ведь он был в своем уме, когда строил свой процветающий бизнес. Кроме того, до убийства Драммонда мужчина никогда не лечился и ни разу не был помещен в психиатрическую больницу. В таком случае, поскольку английское законодательство не признает временной или частичной невменяемости, правильным ли было признание Макнотена невменяемым и, следовательно, невиновным в убийстве? Палата лордов была убеждена, что это было верно, поскольку обвиняемый соответствовал определенным критериям. Они были изложены в так называемых правилах Макнотена, которые по сей день применяются в английских судах, а также в странах Содружества и других международных юрисдикциях, таких как США.
Лорды ясно дали понять, что отправной точкой должна быть презумпция того, что каждый обвиняемый вменяем; но это предположение может быть опровергнуто, если обвиняемый сумеет предоставить достаточные доказательства своей невменяемости:
«Чтобы обосновать защиту на основании невменяемости, должно быть бесспорно доказано, что в момент совершения преступления обвиняемый из-за своего расстройства находился в таком психоэмоциональном состоянии, что не осознавал природу и качество совершаемого им деяния; или, если он знал это, то не понимал, что поступает неправильно».
Правила Макнотена – довольно претенциозное название для того, что фактически сводится к четырем существенным моментам. Ответчик должен доказать и убедить суд в том, что он не несет ответственности за последствия своих действий по причине невменяемости. Во-первых, обвиняемый должен определить свое основное состояние («психическое заболевание») и, во-вторых, доказать, что это состояние оказало влияние на его психические процессы и разум («расстройство мышления»). Однако если суд будет удовлетворен его выступлением, появятся еще два препятствия, которые необходимо устранить, чтобы успешно заявить о невменяемости. Так, обвиняемому нужно было доказать либо то, что он не понимал, что делал во время совершения преступления, либо, если он осознавал, что делал физически, доказать, что он не понимал, что это действие недопустимо.
Эти новые правила основывались на определении невменяемости, примененном в деле Джона Беллингема еще в 1812 году, и касались только того, знал ли Беллингем, что совершенное им убийство Персеваля было преступлением. В определении не было никаких упоминаний о каком-либо психическом заболевании. Одной из особенностей этого дела стало то, что Макнотена на самом деле не судили по правилам, которые носят его имя. Они были созданы судьями через несколько месяцев после его помещения в психиатрическую больницу на всю оставшуюся жизнь. Если бы они были применены к самому Макнотену, тот, вероятно, был бы осужден.
В 1864 году он был переведен из Бетлема и стал одним из первых пациентов открывшейся незадолго до этого государственной психиатрической больницы в Беркшире, ныне известной как Бродмур. Создание Бродмура стало результатом работы назначенных парламентом комиссаров по делам душевнобольных. К середине XIX века они рекомендовали построить государственное специализированное учреждение для душевнобольных преступников – то есть тех, кто на тот момент содержался под стражей на усмотрение Ее Величества, но получил оправдательный приговор по уголовному делу по причине невменяемости. В 1815 году Бетлем переехал в новое здание в Саутуорке, два крыла которого предназначались для размещения душевнобольных преступников, которые финансировало правительство. Однако в стране не было другого специализированного учреждения для подобных заключенных, и многие из них содержались вместе с обычными пациентами в небольших окружных психиатрических больницах по всей стране.
Бродмур был первым таким специализированным учреждением, и после перевода туда таких пациентов, как Дэниел Макнотен, криминальные отделения Бетлема были закрыты и снесены. За Бродмуром в 1912 году последовал Рэмптон в Ноттингемшире. Вскоре после этого должна была открыться еще одна психиатрическая больница в Мосс-Сайде в Ливерпуле, но с началом Первой мировой войны здание, приготовленное для нее, было реквизировано армией как госпиталь для контуженных солдат. Тем не менее в конечном счете это место все-таки стало Эшвортом – третьим в Англии психиатрическим учреждением строгого типа.
Все три учреждения функционировали вне системы уголовного правосудия и местных больниц, но были ближе к госпиталям, чем к тюрьмам. «Убийца с болот» Йен Брэйди содержался в Эшворте более тридцати лет, а «Соэмский убийца» Йен Хантли содержался под стражей в Рэмптоне, прежде чем был признан вменяемым и способным предстать перед судом. Бродмур, как правило, специализировался на наиболее опасных пациентах, в основном с интеллектом выше среднего, страдающих психопатией или шизофренией. Гангстер Ронни Крэй был переведен в Бродмур после того, как ему поставили диагноз «параноидальная шизофрения» в период отбывания пожизненного заключения за убийство Джорджа Корнелла в 1966 году в пабе Blind Beggar в Уайтчепеле. «Йоркширский потрошитель» Питер Сатклифф провел тридцать лет в больнице, прежде чем был переведен в обычную тюрьму в 2016 году, когда суд пришел к выводу, что больше нет клинических показаний для того, чтобы содержать его в Бродмуре. Как и Крэю, ему поставили диагноз «параноидальная шизофрения», во время его нахождения в тюрьме, где он отбывал двадцать пожизненных сроков после вынесения приговора за убийства тринадцати женщин и покушение на убийство еще девяти человек на севере Англии в период с 1975 по 1980 год.
Дэниел Макнотен умер в Бродмуре всего через год после того, как его перевели туда в возрасте пятидесяти двух лет. Однако в его деле есть интересная деталь, по которой можно предположить, что все было не так просто. Когда он был арестован в Уайтхолле, полиция обыскала Макнотена и обнаружила, что при себе у него была банковская квитанция на крупную сумму денег – семьсот пятьдесят фунтов стерлингов, что эквивалентно примерно сорока пяти тысячам фунтов стерлингов на сегодня. При этом вопрос о том, откуда у Макнотена эти деньги, в суде не рассматривался. Именно эти средства позволили Макнотену профинансировать команду юристов и врачей, которые защищали его.
Так появилась теория заговора, согласно которой безумие Макнотена было «легендой» для прикрытия, а на самом деле он был наемным убийцей, нанятым неизвестными для устранения премьер-министра. Когда Макнотен понял, что выстрелил не в ту цель, он сразу же придумал историю о преследовании и паранойе, чтобы избежать обвинительного приговора за убийство и виселицы. Его решительный отказ говорить о стрельбе и судебном процессе на протяжении всего срока заключения также был истолкован как признак того, что он не хотел выдать кого-то, кто за этим стоит.
Это оставляет открытым вопрос о том, насколько сумасшедшим на самом деле был самый известный в истории английского права душевнобольной преступник. Пребывание Роберта Пиля на посту премьер-министра совпало с мощными протестными движениями, возглавляемыми чартистами и Лигой против хлебных законов44. Поэтому он и сам опасался того, что может стать мишенью для покушения со стороны своих политических оппонентов. В своем всестороннем пересмотре дела в книге «Отличая добро от зла» Ричард Моран высказал предположение, что вердикт мог быть обусловлен как политической целесообразностью, так и психическим заболеванием обвиняемого:
«Дело Макнотена демонстрирует легкость, с которой психологические характеристики могут служить дискредитации политических преступников. Истолковав его поступок как продукт больного разума, вердикт о невменяемости обесчестил Дэниела Макнотена и привел к осуждению политических идей, которые он представлял… Его заявления о преследовании стали рассматриваться как симптомы психического заболевания; его политические взгляды – как болезнь… Таким образом, то, что, вероятно, было целенаправленным актом политической преступности, превратилось в бессмысленный акт преступного безумия».
Однако эта история не может быть проверена, и, если помешательство Макнотена действительно было притворством, ему удалось поддерживать эту иллюзию несмотря на то, что он находился под пристальным наблюдением более двадцати лет. Вместе с тем в его карте пациента в Королевской больнице Бетлема указано, что он был «неизлечим» и не проявлял никаких признаков улучшения во время пребывания в больнице.
* * *
Защита на основании невменяемости применяется ко всем уголовным преступлениям. Однако после оправдания Макнотена самыми знаменитыми и сенсационными делами, которые были связаны с названными в честь него правилами, стали процессы по делам об убийстве. Чем более возмутительным был совершенный обвиняемым поступок, тем вероятнее было то, что присяжные признают, что он был не в своем уме, когда его совершал. В 1861 году вступил в силу Закон о преступлениях против личности, согласно которому казнь можно было применять только к убийцам. Это положило конец ее повальному применению к целому ряду преступлений, не связанных с летальным исходом, и обеспечило верховенство убийства над остальными преступлениями. С этого момента, в отсутствие веских аргументов в пользу непредумышленного убийства, успешная защита в связи с невменяемостью стала вопросом жизни и смерти для тех, кого судили за убийство.
Кроме того, в случае особо шокирующих или жестоких убийств существовало опасение, что правом на защиту могут злоупотреблять. Подобное привело бы к ошибочному выводу post hoc45: если убийство было настолько жестоким, то, несомненно, только сумасшедший мог совершить его. Поэтому те, кто скептически относился к защите на основании невменяемости, были обеспокоены тем, что такой попыткой избежать виселицы может воспользоваться тот, кто на самом деле не является сумасшедшим. В эпоху, изобилующую шокирующими убийствами, одно особенно отвратительное преступление могло бы проиллюстрировать эти опасения, но это дело вошло в историю совершенно по другим причинам.
Ранним вечером в субботу 24 августа 1867 года разнорабочий Томас Гейтс возвращался домой с работы, прогуливаясь по хмелевым полям около городка Олтон в Хэмпшире, залитого теплым вечерним светом, который всегда следует за жарким летним днем. В какой-то момент он чуть не споткнулся о пару шестов для прыжков, которые были разложены на земле возле изгороди, окаймлявшей поле. Когда он посмотрел вниз, чтобы проверить, на что наступил, его внимание привлекло что-то темное. Это была отрубленная голова маленькой девочки, не старше семи-восьми лет. Собравшись с духом, Гейтс поднял голову и побежал вниз по склону к ряду коттеджей, где несколько человек, собравшихся снаружи, что-то оживленно обсуждали.
Они обеспокоенно говорили о девочке, проживающей в одном из коттеджей – в тот день она играла на хмелевом поле со своими подругами и не вернулась домой. В какой-то момент они увидели Гейтса, несущегося к ним со своей мрачной ношей. Тут же его направили к одному из коттеджей, и он постучал в дверь. Ее открыла миссис Харриет Адамс, которая только что вернулась домой после безуспешных поисков ребенка и теперь с ужасом смотрела на Гейтса, сжимающего в руках отрубленную голову ее старшей дочери Фанни.
Рассказ подруг Фанни был худшим кошмаром каждого родителя. Когда девочки играли в поле недалеко от коттеджей, к ним подошел мужчина. Позже его опознали как Фредерика Бейкера – служащего местной адвокатской фирмы. Он предложил Фанни полпенни за то, чтобы она погуляла с ним в поле, и дал денег ее подругам, отправив их за сладостями. Когда девочки спускались вниз по дорожке, они обернулись и увидели, что Бейкер тащит заплаканную Фанни за руку вверх по той же дороге. Они были последними, кто видел Фанни живой. Полиция, не теряя времени, направилась прямиком в офис господ Клементов – адвокатов, на которых работал Фредерик.
Бейкер упорно отрицал какую-либо причастность к смерти Фанни, но вскоре начальнику местной полиции стало ясно – он лжет. Коллеги по офису подтвердили, что Бейкера долго не было на работе во второй половине дня, а при внимательном рассмотрении стало заметно, что его одежда испачкана кровью. Когда полиция обыскала его стол, они нашли неопровержимое доказательство вины: дневник Бейкера, в котором он сделал пугающую в своей банальности запись: «Убита молодая девочка. Это было прекрасно и жарко». Когда его попросили объяснить этот комментарий, тот заявил, что просто записал в дневник сообщение об убийстве, которое где-то услышал. К тому времени, когда полицейские доставили Бейкера в участок, на главной улице собралась разъяренная толпа.
Бейкер был хорошо известен в городе. Он родился в Гилдфорде, но переехал в Олтон примерно за год до убийства Фанни, якобы для того, чтобы «начать все сначала» после расторгнутой помолвки со своей подружкой. Разбитое сердце привело его к пьянству и депрессии, но в сообщениях прессы есть намеки на что-то более мрачное. Его невеста и ее семья, по-видимому, были напуганы анонимным посланием, которое кто-то отправил им, сообщив о судьбе Бейкера, а у его отца случился нервный срыв, когда он узнал о поступке своего сына, но никаких дальнейших подробностей обнародовано не было. Сам Бейкер считал, что изменился после переезда в Олтон, где отказался от спиртного и стал добросовестным прихожанином церкви.
Следствие по делу о смерти Фанни началось пару дней спустя. В то время коронеры и процесс дознания играли гораздо более значимую роль в расследовании преступлений, связанных с неожиданными смертями. Дознание фактически представляло собой мини-судебные процессы, в которых те выносили свой вердикт об умышленном или непредумышленном убийстве, после чего начиналось полномасштабное уголовное разбирательство. Право выдвигать обвинения против того или иного человека после заключения коронера было в конечном счете отменено в 1970-х годах, когда вступил в силу Закон об уголовном праве 1977 года. Коронер все еще мог сделать вывод об убийстве (будь оно умышленным или непредумышленным), но теперь это было полностью отделено от уголовного разбирательства и обычно следовало за судебным процессом по делу об убийстве, а не ускоряло его46.
В случае Бейкера следствие было практически предрешено. По прошествии двух дней, согласно сообщению Police News:
«Коронер подвел итоги, и присяжные вынесли вердикт “Преднамеренное убийство Фанни Адамс Фредериком Бейкером”. Затем был выписан ордер на помещение заключенного в Винчестерскую тюрьму в ожидании суда по обвинению в убийстве».
Бейкер при этом уверял, что он невменяем, но у викторианцев был свой образ сумасшедшего, и Бейкер ему не соответствовал. Безумцы в их глазах не устраивались на респектабельную работу и не ходили в церковь, участвуя в местных сборищах и ухаживая за местными девушками. Более того, Бейкер был невысоким и худощавым, с бледным и непривлекательным лицом – типичный персонаж пенни дредфулов – безумный детоубийца, разгуливающий среди обычных людей незамеченным. Тем не менее в суде Бейкер рассказал историю своей семьи, перемежающуюся эпизодами, вероятно, наследственных психических расстройств. Его дядя по материнской линии был помещен в окружную психиатрическую больницу, а до этого находился в королевской больнице Бетлема. Его отец был склонен к приступам ярости и угрожал убить Бейкера, его братьев и сестер, одна из которых позже умерла от неустановленного «воспаления мозга».
В уголовном праве России используется термин «необходимая оборона»: не является преступлением причинение вреда посягающему лицу в состоянии необходимой обороны, то есть при защите личности и прав обороняющегося или других лиц, охраняемых законом интересов общества или государства от общественно опасного посягательства, если это посягательство было сопряжено с насилием, опасным для жизни обороняющегося или другого лица, либо с непосредственной угрозой применения такого насилия (ст. 37 УК РФ).
Pulsuz fraqment bitdi.