Kitabı oxu: «Дорога на Мону»
Дорога на Мону
Обращение к читателю
Дорогие читатели, Перед тем, как вы отправитесь в мир Древнего Рима, я должен признаться в одном - эта книга началась не с Кассия и не с Тевтобургского леса. Она началась с простой, почти скучной мысли: в истории, которую мы называем великой, всегда недостаёт простого человека, который всё это пережил. Три легиона сгинули в Тевтобургском лесу — так пишет история. А я захотел знать, каково это — остаться в живых, когда всех, кого ты знал, больше нет. Каково нести это домой. И каково продолжать жить, когда все светлое в тебе запрятано глубоко.
Мир этой книги — смесь истории и вымысла. В нём есть реальные места, маршруты и детали, оставшиеся в хронниках истории, и есть то, что живёт в легендах, в снах, в старых именах, которые боятся произносить вслух.
Некоторые детали (например, названия племён, курсы монет, расстояния между городами) основаны на исторических данных, другие — на художественной необходимости.
Вы заметите, что мои герои много считают. Монеты, дни, шаги, потерянных людей. Это не привычка — это способ держаться за мир, когда мир трещит. Солдат считает павших после боя , вдовец считает ночи без жены, ребёнок считает заборы из веток, потому что другие вещи у него отняли. И если где-то в этой книге счёт вдруг перестанет получаться — не пугайтесь. Это не ошибка переписчика, счёт сбивается потому что стало тяжело считать. А самое страшное начинается там, где считать становится нечего и остаётся только ждать.
В дорогу я беру с собой не битвы ради славы. Я беру отца и сына. Всё остальное — лес, вода, империя, легенды и мифы, что не осмелюсь объяснить до конца, — придёт к вам само.
Пойдемте. Дорога ждёт.
Часть первая. Чужая война
Глава 1: Целители
10 г. н.э. Рим, Альбанские горы.
Кассий сидел в таблине над отчётами с самого утра. Стилус лежал поперёк вощёной дощечки, воск застыл и потрескался: он давно ничего не писал, только перекладывал листы. Верхний список был прошлогодний, о потерях, и он знал его наизусть: три легиона, номера, имена центурионов, сколько не вернулось. Если смотреть на строки долго, они начинали расползаться. Он смотрел долго.
Ключица заныла. Кассий переждал, прижав ладонь к плечу, и выпрямился. Голова закружилась, его немного повело. В последний год это случалось всё чаще, и он научился не подавать виду.
С веранды был виден сад. Ещё недавно за ним ходили двое садовников, и в мае здесь пахло так, что Флавия выносила из дома скамью и сидела до темноты. Теперь трава стояла по колено, яблони обросли волчьими побегами, а дорожка к дальнему роднику заросла так, что угадывалась только по провалу в траве. Кассий смотрел на сад и думал, что весной надо велеть его вычистить. Он думал так каждую весну.
У входа в таблин появился Луций Бальб, управляющий, служивший ещё при отце Кассия и оставшийся в доме при нём. Кассий поднял глаза не сразу.
— Господин. — Луций остановился в шаге от стола и сложил руки.
— Говори.
— Боюсь, у меня дурные новости.
Кассий молчал, ждал.
Луций всегда начинал с этого. Так он предупреждал, что разговор будет неприятным.
— Вода в дальнем роднике горчит. Раньше была сладкой, теперь нет.
— Эта вся новость?
Луций помотал головой.
— На амфоре в кладовой узор. Не резьба. Проступил сам. Я велел убрать её в тень, с глаз долой.
— Покажи.
— Сейчас?
— Сейчас.
Они спустились по лестнице мимо спален. В атрии было темно, очаг не разжигали, и стол, за которым когда-то собирались, стоял сдвинутым к стене. У кухонной двери Кассий услышал, как повар что-то резко говорит мальчишке и как тот замолкает на полуслове. В последние недели в доме вообще стали говорить тише, будто слуги понижали голос не только при нём.
Родник был за садом, у самого склона, в каменной нише, поросшей мхом. Луций зачерпнул ковшом и подал. Вода была холодная и пахла камнем. Кассий сделал глоток и не сразу понял, что не так: сладкой она не была. На языке оседала сухая горечь, как от полыни, и после неё хотелось сплюнуть.
— Ты пробовал?
— Пробовал, господин. Третьего дня горчило меньше.
— А раньше?
— Раньше не горчило.
В кладовой было темно и пахло маслом и пылью. Луций поднял светильник над амфорой, и Кассий наклонился. По глине шли тонкие светлые линии, точно процарапанные изнутри и затянутые снаружи чем-то белым. Он провёл пальцем: гладко.
— Переверни.
Луций перевернул. На дне линии сплетались в знак, которого Кассий не знал.
— Кому-нибудь показывал?
— Никому. Велел молчать.
— Молчи и дальше.
Обратно шли через сад, и Луций, придержав дверь, сказал не сразу:
— Рабы шепчутся, господин. Это байки Вульфара. Он говорит, что на доме проклятие. Я хотел велеть его высечь, но прежде подумал, что вам следует об этом знать.
— Веди его в таблинум.
Спустя несколько минут в таблин ввели раба по имени Вульфар, херуска, бывшего воина. Плечи ещё держали силу, а руки висели вдоль тела, как вещи, которыми давно не пользуются. Борода росла клочьями, седыми у рта. В шаге позади него держался Луций. Кассий первым взял слово:
— Вульфар, зачем ты пугаешь людей в этом доме?
Глаза у раба были опущены. Он мялся, переступал с ноги на ногу, потом решился и заговорил с заметным акцентом:
— Хозяин, я не хотел худо. Вы добрый были. Но что я вижу, то я и раньше видел. Кончалось плохо.
Раздражение, которое Кассий держал в узде с самого утра, отступило, а на его место пришло любопытство, которого он давно за собой не замечал.
— Что ты видел раньше?
— Жрецы. За Рейном. У них большая сила, хозяин. Я видел, как скот падал. Люди падали. Ритуалы, жертвы. — Вульфар поднял глаза. — Вы ведь чувствуете, да? В теле. И в мыслях.
Кассий не ответил.
— Где ты был в тот год, когда Вар повёл легионы в лес? — спросил он.
Вульфар не сразу нашёл глазами, куда смотреть.
— За Рейном, хозяин. Мы все были за Рейном.
— В том лесу?
— Нет. — Он помолчал. — В том лесу были другие. Их больше нет.
Кассий смотрел на него дольше, чем собирался.
— И земля сохнет там, где лежит их гнев. Трава. Вода. Всё.
Любопытство кануло так же быстро, как пришло.
— И что же ты мне предсказываешь? Не хватало мне только в доме германских прорицательниц, вещающих гибель. Может, ты и от того лекарство знаешь?
Раб услышал раздражение хозяина и постарался заговорить как можно примирительнее:
— Нет, хозяин. Простите. Не знаю.
— Ступай. На этот раз не накажу. Но услышу снова — простой поркой не отделаешься.
Вульфар поклонился и вышел. Луций остался стоять у двери.
— И ещё, господин. Мальчик.
— Что с ним?
— После смерти госпожи Флавии…
Кассий положил стилус. Гнев поднимался каждый раз, когда при нём называли её имя, и он ждал, пока пройдёт.
— Луций. Мне не хуже твоего известно, что моя Флав… супруга была досточтимой и что её больше нет с нами. Переходи к тому, что хотел сказать.
— Прошу прощения, господин. Мальчик здоров. Но с того дня, как лишился матери, он замкнут. Я надеялся, это пройдёт, а за год так и не видел, чтобы он играл или интересовался тем, чем интересуются дети его возраста. Он никого к себе не подпускает, кроме конюха, и то лишь потому, что без этого не обойтись на прогулках.
Луций помолчал и закончил:
— И сны, господин. Кошмары, почти каждую ночь. Я боюсь за него.
— Я понял. Подумаю, что можно сделать. — Кассий помолчал. — Вечером жду сенатора Демициана. Вели накрыть в гостиной и достать фалернское.
— Как пожелаете, господин.
До вечера оставалось время, и Кассий пошёл в сад.
Тиберий сидел на корточках у дорожки к роднику, там, где она уходила в траву, и втыкал в землю сухие ветки, одну за другой, ровно, на равном расстоянии. Ряд был длиной шагов в десять и упирался в заросли.
— Что это?
— Забор. — Мальчик не поднял головы. — Чтобы трава дальше не шла.
— Трава не ходит.
— Ходит. Она за лето дошла до крыльца. Конюх говорит, если не косить, дойдёт до дома.
Кассий посмотрел на его руки: ногти обломаны, на ладонях земля. Он хотел сказать, что забор из веток не удержит и кошки, и не сказал.
— Ты сегодня не уедешь? — спросил мальчик, не поднимая головы.
— Нет.
— А завтра?
Кассий не ответил сразу. Тиберий поднял глаза, снизу вверх, и ждал.
— Я не поеду без тебя, — сказал Кассий.
— Знаю, — сказал Тиберий. — Ты всегда уходишь до света.
Он воткнул последнюю ветку, поднялся и отряхнул колени. Потом посмотрел вдоль своего забора, проверяя, ровно ли вышло.
— Тебе не холодно? — спросил Кассий.
— Нет. — Мальчик пошёл к дому. Дверь его комнаты закрылась наверху тихо, но Кассий всё равно услышал.
Гость приехал, когда стемнело. Слуги раскрыли створки ворот, и в проёме показался силуэт, за которым последовал знакомый голос:
— Кассий! Дружище, до твоей глуши не доедешь, а доползёшь. Я уж думал, заночую в лесу и буду объясняться с волками.
Они сблизились и пожали друг другу предплечья.
— Рад, что ты добрался. Позволь скрасить тебе вечер вином из моих запасов. — Кассий сделал жест рукой, приглашая ко входу.
— Поберегись, я с пустыми руками не приезжаю. — Демициан хлопнул его по плечу. — И, кстати, держу пари, ты с прошлой зимы не был дальше своего сада.
— Проиграешь.
— Тем лучше для тебя.
В гостиной уже был накрыт стол и разлито вино по кубкам. Демициан пригубил и сразу поднял удивлённые глаза.
— Фалернское?
Кассий подмигнул:
— Остались небольшие запасы для встречи старых друзей. Ну что ж, расскажи, что тебя привело ко мне. Надеюсь, в Риме всё в порядке?
Сенатор поставил кубок не на подставку, а рядом с ней.
— В Риме всё как всегда. По правде говоря, я переживаю за тебя: ты совсем не выбираешься отсюда. За год мы виделись трижды, и надеюсь, ты не обидишься, но с каждым разом ты выглядишь хуже. Как здоровье?
Кассию было приятно, что друг о нём тревожится, но удручало, что его состояние всё заметнее для окружающих.
— В общем-то в порядке, насколько это возможно. Пару раз терял сознание, порой кружится голова, ноет в ключице, — он усмехнулся и продолжил: — Кажется, либо врачи еще не изучили все недуги человеческого тела, либо мне попадаются одни мошенники.
— Так и не установили причину? — Демициан подался вперёд. — Совсем ничего?
— Обращался к лучшим врачам, каких может предложить Рим. Все говорят, что физически я здоров, и разводят руками.
Сенатор нахмурился и стал крошить в пальцах хлебную корку.
— Вода в твоём роднике ещё сладкая? — спросил он вдруг.
Кассий не ответил сразу.
— С чего ты взял, что дело в воде?
— Старики в Галлии говорят: если родник пошёл горем, хозяину недолго. — Демициан отряхнул крошки. — Я всегда смеялся. До сегодняшнего вечера смеялся.
Кассий посмотрел на него и ничего не сказал.
— Послушай, Кассий. Ты ведь помнишь, что я немало времени провёл в землях галлов?
— Такое забудешь. — Кассий взял кубок. — Я наслушался твоих историй тех лет.
— Так вот. Я знаю, что самая развитая наука и лучшие врачи — в Риме. Но я не раз своими глазами видел, как галльские целители помогали там, где наука была бессильна. — Сенатор пожал плечами.
Кассий мгновение смотрел на друга, а потом рассмеялся так, как не смеялся давно. Сенатор открыл рот и закрыл. Кассий примирительно вытянул руки.
— Друг мой, ты предлагаешь мне обратиться за помощью к друидам? К тем, кого Рим десятилетиями выжигал вместе с поселениями и тем, что для них свято? И как лихо ты назвал их «целителями»! Ты решил, что если друидов начать называть целителями, они обо всем позабудут и кинутся помогать каждому римлянину? — закончил он, продолжая улыбаться.
Сенатор подождал, пока Кассий отсмеётся, и ответил:
— А что ты теряешь, даже если попытаешься и ничего не выйдет? Ты с Тиберием ни разу не путешествовал. Возьми мальчишку с собой, проведите время вместе. Если ты решил отвергнуть стоицизм и раскиснуть, как молоко на солнце, мальчику от этого не легче: ему нужен отец, живой. Не хочешь принять мое предложение для себя, сделай это для него. — Сенатор положил руку на плечо друга.
Оба замолчали и некоторое время ели нежного ягнёнка с чесночными приправами, запивая остатками фалернского. Дальше беседа свелась к последним новостям Рима и событиям из прошлого. Ближе к полуночи друзья простились до утра, и подпитый сенатор ушёл в спальню на втором этаже, где обычно располагался, приезжая в гости.
Кассий поднялся к себе. Наверху было тихо, только за одной дверью, у Тиберия, слышалось ровное дыхание и потом, через минуту, короткий всхлип: мальчик отбивался во сне от кого-то. Кассий остановился и взялся за ручку. Постоял. Не повернул. Пошёл дальше по коридору.
В своей спальне он лёг и долго слушал дом. Внизу Луций гасил светильники и запирал кладовую; на веранде постукивал ставень, пока ветер не стих. Сон не шёл.
Ехать в Галлию искать друидов. Глупость, какой он давно не слышал. И всё-таки он знал, что поедет. Не за лекарством: в исцеление он не верил и давно смирился с тем, что жить ему осталось несколько лет, — это было стыдно, но ясно, как отчёт о потерях. Но есть Тиберий. Восемь лет, а он всё тот же малыш, которого Кассий любил сильнее всего на свете. Что он вспомнит об отце? Как последние годы тот просидел с тухлым видом и делал вид, что судьба сына его не касается? Нет. Друг прав: надо хотя бы сблизиться с сыном и успеть сказать ему то, что должен сказать хороший отец, прежде чем остановится его сердце. За пару часов до рассвета он уснул.
Солнце било в ставни. От вчерашнего вина голова болела так, что он полежал ещё немного, прежде чем встать. В гостиной сенатор уже сидел над чашей и выглядел так, будто вчера не пил вовсе.
— Кассий, какое чудное утречко, не правда ли?
— Прошу тебя, Демициан, не так громко.
Сенатор только рассмеялся и дальше продолжил громко вести разговор.
После завтрака они уединились на веранде, выходившей из таблина.
— Мне уже нужно ехать, если я хочу добраться до Рима засветло. Но позволишь кое-что спросить?
— Конечно. Как я могу отказать тебе в очередном неудобном вопросе?
Сенатор улыбнулся:
— Ты ведь так и не рассказал, что произошло в Тевтобургском лесу.
Кассий почувствовал, как вновь засвербело в ключице и по спине прошёл холод. Он тяжело выдохнул.
— Рассказывать нечего, — сказал Кассий. — Я просил Вара не входить в лес, пока не будет разведки. Меня не послушали. В лесу нас ждали.
— Ты же не мог этого знать, — сказал сенатор. — И не должен винить себя за то, что выжил.
— Выжило не так много людей. Одни погибли героической смертью, стоя до последнего. Другие вырвались из кольца. А я… я даже не помню, как все было и как меня оттуда вытащили. Посмотри вперед. Что ты слышишь?
— Вперёд? — Сенатор повернулся к поляне и прислушался. — Птицы. И всё. Тишина и покой. Вероятно, поэтому ты тут и живёшь.
— Вот именно. Тишина и покой. Так было и там, перед боем. А потом я услышал ржание и лязг, а поверх них шёпот. Его было не разобрать, сколько ни прислушивайся, и от него болела голова. Потом пелена перед глазами и крики. Это была бойня. Дальше я ничего не помню: выжившие унесли меня с поля, я приходил в себя на мгновения, а очнулся через несколько недель и узнал, что всех, с кем я служил, любил, радовался и горевал, больше нет. Уцелел я потому, что упал с коня раньше, чем понял, что падаю, и меня сочли мёртвым. Это не история героя, Демициан.
Сенатор хотел подобрать слова, чтобы утешить друга, и не находил. Прежде чем он заговорил, Кассий продолжил:
— Но ты был прав. Эта поездка с Тиберием мне нужна, и я сделаю то, что ты предложил. Дашь советы?
— Я так и знал, что ты прислушаешься к голосу разума, — сенатор отставил чашу и стал загибать пальцы. — Тогда слушай. Одному тебе ехать нельзя: ты уже не солдат и без людей не поедешь, а люди нужны такие, чтобы не болтали. Я нашёл одного. Квинт Корнелий, отставной центурион, служил в легионах, под конец карьеры переведён в преторианскую гвардию. Выйдя на пенсию, он выяснил, что мирная жизнь не для него. Мы с ним поговорили, и он согласился тебя сопроводить за небольшое вознаграждение. Будет ждать тебя завтра вечером в таверне дальше по дороге. Выступишь утром, как раз успеешь.
— Как я его узнаю?
— Спросишь человека со шрамом от скулы к углу рта. Такой в таверне будет один.
— А в Галлии куда ехать?
— В Галлии каждый второй торгует вином, но тебе нужен один. Могурикс. Толстый, рыжий, говорит больше, чем нужно, и знает все дороги от Массилии до моря. Найдёшь его — найдёшь и остальное.
— Ты сказал «и остальное».
— Я сказал то, что сказал.
Сенатор одёрнул тунику, будто уже сидел на коне.
— Ты нанял его до того, как спросил меня, — сказал Кассий. — Ты всё решил за меня.
— Я поставил на тебя, друг мой. Проиграл бы — потерял бы пару монет. А так выиграли оба. — Он улыбнулся, и улыбка была самая добрая. — Иначе вышло бы неловко.
Кассий смотрел, как слуга выводит со двора сенаторского коня, и впервые за год ему стало не по себе.
Глава 2: Упитанный гусак
— Мы с Тиберием уезжаем в Галлию. Завтра утром, — сказал Кассий.
Луций стоял у стола с вощёной дощечкой в руках и не сразу нашёлся. Тиберий, которого позвали из сада, держался за косяк.
— В Галлию, господин? — Луций переложил дощечку из руки в руку. — Зачем?
— Есть дело.
— Какое дело? — Луций спросил тихо и не отступил. — Я двадцать лет веду ваши книги. Если нужно что-то купить или продать, это делают люди, не отходя от дома.
— Нельзя. — Кассий посмотрел на него. — И больше не спрашивай. Чем меньше в доме знают, куда я поехал, тем целее дом и все, кто в нём. У тебя в доме и без того шепчутся на каждом углу.
Луций опустил глаза, почувствовав укор.
— Слуг я не беру. Никого. — Кассий повернулся к управляющему. — Приготовь мне походный гладий и запасной. И коней: двух под нас с Тиберием и одного в поводу.
— Господин, — Луций понизил голос, будто боялся, что услышит мальчик, — дорога в Галлию неспокойна. Без людей, без охраны, вдвоём…
— Нас будет трое. — Кассий посмотрел на сына. — Завтра вечером в таверне нас ждёт человек.
Тиберий смотрел на отца, потом улыбнулся, коротко, будто улыбку могли отобрать, и спросил:
— Я поеду верхом?
— Поедешь.
Луций промолчал, но губы у него сжались.
Сборы начались в тот же час. Луций вышел во двор и велел выносить перемётные сумы, войлок, мешочки с солью; слуги бегали от амбара к конюшне, и каждого он останавливал коротким словом: не то, не так, перевязать.
Тиберий не отходил от конюшни. Он принёс из своей комнаты плащ, тёплый, ещё зимний, и складывал его сам, вчетверо, потом разворачивал и складывал снова. Конюх подсадил его на мерина, и мальчик сидел, выпрямившись, слишком высоко подняв подбородок.
Кассий смотрел на это с порога и вдруг услышал не двор, а военный лагерь: скрип ремней, ругань центурионов, стук кольев о землю. Он почти потянулся за плащом, как тогда на закате.
К вечеру, когда сумы были увязаны и кони осмотрены, отец и сын сели ужинать в триклинии, за малым столом.
— Ты готов? — спросил Кассий.
Тиберий подумал, прежде чем ответить.
— Да, отец. — Он помолчал. — А что нас ждёт по пути?
— Дороги. Реки. Поля. — Кассий посмотрел на сына и добавил: — Леса. Дожди.
— А разбойники?
Кассий отставил кубок.
— Кто тебе про них сказал?
— Конюх. И Вульфар.
В доме не осталось угла, где бы не звучало это имя.
— Разбойники есть, — сказал Кассий. — Держатся лесов и ущелий, где можно спрятаться. С десятком солдат их не боишься. Вдвоём обходишь стороной. Мы будем обходить.
Тиберий кивнул и подался вперёд.
Кассий сделал знак Луцию, стоявшему у двери. Управляющий вышел и вернулся с мечом в ножнах. Положил его рядом с Тиберием и отступил на шаг.
Кассий вытянул клинок на ладонь.
— Это гладий. Короткий. Им не рубят, им колют. — Он повернул лезвие так, чтобы по нему прошёл свет светильника. — Тебе рано с ним воевать. Но пусть он будет при тебе. Где бы ты ни был, не расставайся с ним.
Тиберий вскочил, схватил рукоять обеими руками и приподнял. Клинок вильнул, кончик пошёл вниз и стукнул о край стола. Мальчик не выпустил его. Щёки у него залились краской.
— Спасибо, отец. Я с ним не расстанусь.
Кассий смотрел, как сын, пыхтя, загоняет меч обратно в ножны, и думал, что дал восьмилетнему ребёнку оружие, которым убивают людей, и ребёнок пообещал не расставаться с ним, как обещают не расставаться с собакой.
— Доедай, — сказал он вслух. — Выступаем с рассветом.
Тиберий сел, выпрямился и приложил кулак к груди.
— Так точно, господин.
Кассий улыбнулся и в ответ отсалютовал.
* * *
Выехали на рассвете. Луций стоял у калитки, пока последний конь не вышел со двора, и Кассий, оглянувшись, увидел, как управляющий вытирает лицо ладонью.
Утро было ясное, дорога сухая. Тиберий ехал рядом, держался прямо и то и дело трогал рукой ножны, притороченные к седлу.
К полудню небо затянуло. Дождь начался без грома, мелкий и упорный; вскоре плащи отяжелели, а дорога под копытами размякла.
Тиберий молчал. Кассий тоже: он искал, с чего начать разговор, и не находил. Всё, что приходило на ум, было приказом или наставлением. Не гони. Держи повод короче. Не отставай. С солдатами он знал, как говорить. С сыном разучился.
— Не так ты это себе представлял, — сказал он наконец.
— Дождь, — ответил Тиберий.
— Дождь на равнине летом ещё не беда. Хуже, когда ветер с дождём застанет в горах ночью и негде развести огонь.
Мальчик кивнул и надвинул капюшон. Кассий подождал и понял, что разговор на этом кончился, но тут Тиберий сказал:
— А ты был в горах? Ночью, без огня?
— Был.
— И что делал?
— Ждал утра. Это почти всё, что там можно делать.
Он хотел добавить, что страх проходит к третьей ночи и что человек ко всему привыкает, и вовремя остановился. Мальчику восемь лет. Ему не нужно знать, к чему привыкают.
— А мама тоже ждала утра? — спросил Тиберий.
Кассий понял, о чём он, и не нашёл, что ответить.
Тиберий подождал, потом надвинул капюшон ниже и отъехал на полкорпуса назад, будто ему велели держаться на дистанции.
— Держись ближе, — сказал Кассий.
Больше о матери в тот день не говорили.
У поворота дорога сузилась, и на ней стояла телега. Колесо ушло по ступицу в грязь, возчик в мокром мешке, накинутом на плечи держал под уздцы осла, рядом переминался мальчишка лет десяти.
— Господин! — Возчик замахал рукой. — Подсоби, вдвоём не вытащим.
Кассий придержал коня. Объезд был: тропа через кустарник, шагов двести, и снова на дорогу.
— У нас нет времени, — сказал он и тронул поводья.
Тиберий оглянулся на телегу, потом обернулся ещё раз, когда они уже свернули.
— Мы могли помочь.
— Могли. И потеряли бы полдня, а к ночи стояли бы в поле.
— Он бы нам не помешал.
— Он бы запомнил наши лица. — Кассий смотрел на тропу. — И рассказал первому, кто спросит.
Мальчик помолчал.
— Вульфар говорит, что проезжих надо спрашивать, куда они едут, — сказал он. — Тогда всё равно разговоришься.
— Вульфар много говорит.
— Да, — согласился Тиберий. — Поэтому его и хотели высечь.
Кассий повернулся к нему. Мальчик смотрел спокойно, без всякой дерзости, и Кассий вдруг понял, что сын не шутит и не упрекает, а просто говорит то, что думает.
К вечеру дождь так и не кончился. Кассий привстал на стременах.
— Впереди. Мили две, не больше. Таверна «Упитанный гусак».
— Там нас кто-то ждёт?
— Отставной солдат. Его нанял мой друг в Риме.
— Ты его знаешь?
— Нет. — Кассий помолчал. — Но людей такого склада я знаю. Старые калиги: стоптанные, залатанные, а держат лучше новых. Если он таков, каким его описал сенатор, идти нам будет веселее.
Тиберий хмыкнул и кивнул.
Двор был узкий, с навесом на четырёх столбах. Коней отвели под навес, и мальчишка-конюх тут же принялся за них, поглядывая господ с опаской. Из открытой двери тянуло теплом, вином и жареным мясом.
Внутри было людно, но не полно: купцы, двое возчиков, курьер в дорожном плаще; у очага спал, уронив голову на руки, старик.
Кассий остановился у входа, чтобы глаза привыкли. Лучший стол был в углу: оттуда видны и дверь, и весь зал, а за спиной стена. Стол был занят. За ним сидел один человек: широкоплечий, седой на висках, со шрамом на правой щеке, шедшим от скулы к углу рта. Шрам был там, где обещал сенатор. Человек не пил и не ел, сидел и смотрел в зал, как смотрят люди, привыкшие ждать.
— Тиберий. Держись за мной.
Кассий подошёл первым, но человек за столом встал раньше, чем он успел задать вопрос.
— Гай Кассий Лонгин, — сказал Кассий. — Это мой сын, Тиберий.
— Квинт Корнелий, ветеран, центурион преторианской гвардии. Прибыл для встречи с вами, господин. — Он приложил руку к груди и остался стоять, вытянувшись.
— Квинт, церемоний не надо. Мы оба не в армии. Я просто Кассий. — Он сел на скамью и показал на место напротив. — Садись. Мы промокли насквозь.
Квинт сел, но спину держал прямо, как на смотре.
Трактирщик уже стоял у стола.
— Чего желают почтенные господа?
— Что у вас на ужин? — спросил Кассий.
— Жареная утка со своим соусом, господин.
— Неси. И хлеб. Вино поприличнее, воду. Коней наших вычистить, они во дворе, и две постели. Сколько?
— Для таких господ... — Трактирщик замялся ровно настолько, чтобы это сошло за приличие. — Скромные пятнадцать сестерциев.
Квинт медленно поставил кубок.
— Пятнадцать? Да ты, верно, мошенник, в такой дыре это должно стоить минимум вдвое дешевле.
— Самое приличное заведение на десятки миль вокруг, — заторопился трактирщик. — Уверяю вас, ничего лучше вы не найдёте...
— На десяток миль вокруг нет никакого другого, — сказал Квинт.
— Ладно, у нас нет времени и у меня нет сил на склоки, — сказал Кассий. — Я заплачу.
Трактирщик поклонился и ушёл. Квинт покачал головой.
— Он ещё принесёт счёт, — сказал он.
Утку принесли в глиняном блюде, с соусом, от которого пахло уксусом и травами. Хлеб был чёрствый. Кассий отломил горбушку, посмотрел на неё и ничего не сказал.
— Ты бывал в тех краях? — спросил он, решив не тратить время на излишнее знакомство.
— Служил там, господин. — Квинт отломил хлеба и не поморщился. — Последний раз лет пять назад. Тогда дороги были чисты: форты, патрули, купцы ходили свободно. Боялись разве беглых рабов, да и то только тогда, когда те сбивались в шайки.
— А до того?
— До того было хуже. Леса, ущелья — есть где спрятаться, там обычно и околачивался сброд. Потом прибавили фортов, и стало тихо.
— А сейчас?
Квинт прожевал, прежде чем ответить.
— Сейчас не знаю. Пять лет — это пять лет. Боюсь, выясним наверняка только в дороге.
— Ты не любишь обещать приятного.
— Приятное и без меня расскажут, — сказал Квинт. — Вы платите за другое.
Кассий усмехнулся. Он и хотел услышать другое. После событий в Тевтобургском лесу он не мог себе позволить выйти на дорогу, зная о ней меньше первого встречного; а теперь с ним был сын.
— Ну а если говорить как есть?
— Как есть... — Квинт отставил кубок. — Первое, что полетит к фуриям, — это план. Дождь развезёт дороги в жижу, в низинах вода будет стоять по колено. Реки поднимутся, и мы будем петлять в поисках перехода, а не идти напрямик.
Я не жду лёгкой прогулки, господин.
— Понял тебя, центурион, — сказал Кассий и только потом услышал, как это прозвучало.
Квинт ухмыльнулся. Человека можно вывести из легиона, но легион из человека — никогда.
Тиберий клевал носом. Он держался до последнего, но кусок утки выпал у него из рук, и он вздрогнул, поймав его на колени.
— Тиберий. — Кассий тронул его за плечо. — Ступай. Попроси хозяина, пусть покажет нашу комнату, и ложись. Я поговорю с Квинтом и поднимусь.
— Доброй ночи, парень, — сказал Квинт и хлопнул мальчика по плечу.
Тиберий вздрогнул, потом улыбнулся и кивнул.
Он отошёл к трактирщику и что-то сказал ему. Тот не двинулся с места: вытирал руки о тряпку и косился на стол в углу. Двинулся он только тогда, когда поймал взгляд Квинта, короткий, без выражения. Тогда обернулся к мальчику, засеменил впереди него к лестнице и заговорил громко и ласково.
Кассий проследил, как они поднимаются.
— Он тебя слушается, — сказал он.
— Он меня боится, — сказал Квинт. — Это разное.
Он поставил кубок.
— Что ж, господин. Что ещё мне следует знать?
— Плата. — Кассий подумал, не стоит ли начать с торга, и решил не начинать. — Пятьсот динариев. Туда и обратно, чем бы дело ни кончилось.
Квинт не ответил сразу. Посмотрел в кубок, потом на Кассия.
— Пятьсот.
— Мало?
— Много. — Он помолчал. — Я шёл за меньшее.
— Значит, я плачу не за дорогу. Я плачу за то, что ты вернёшься вместе с нами.
Квинт коротко кивнул, будто ставя точку.
— Едем втроём, — сказал Кассий. — Ты, я и мальчик. Ни охраны, ни слуг. Ты верно считаешь это глупостью.
— Считаю, если быть честным, господин.
— Мы едем искать друидов.
Он ждал, что Квинт переменится в лице, переспросит, откажется. Тот не переменился.
— Сенатор сказал, что дело не для болтовни и что заплатят, — сказал Квинт.
Кассий помолчал. Выходило, что тайна, ради которой он оставил дом и не взял никого из своих, никогда не была только его тайной.
— Тогда так, — сказал он. — В Риме есть люди, которым довольно слуха, чтобы он пошёл дальше. Если дойдёт, что римлянин из хорошего рода ищет друидов, я кончу дни в изгнании, а Тиберий будет жить в чужом доме из милости. Мне не нужно, чтобы ты молчал за плату. Мне нужно, чтобы ты не пил.
— Не пил?
— Ветераны пьют. А выпив, рассказывают.
Квинт выпрямился, и в голосе у него появился тот же ровный уставной звук, что и при первой встрече.
— Ни капли, пока дело не кончится.
— Хорошо.
— Я и так не пью, — добавил Квинт, помолчав. — Но раз вы просите.
Кассий не сразу понял, шутит он или нет, и решил не проверять.
— И последнее. Сенатор дал мне имя. Галльский торговец, Могурикс. Его надо найти первым.
Квинт не ответил. Кивнул и посмотрел на дверь.
— Ты был прав насчёт хозяина, — сказал Кассий, отодвигая блюдо. — Хлеб чёрствый. Вино разбавлено.
— Один к пяти, — сказал Квинт.
— Ты считал?
— Не обязательно пить, чтобы знать. — Он поднялся. — Я сяду у двери. Кто-то в этом зале слишком долго смотрел на ваш стол.
— Кто?
— Возчик. Тот, что сидел у двери. Ушёл, пока ты доедал. — Квинт поправил пояс. — Может, ничего. А может, и запомнил нас.
Кассий хотел оглянуться и не стал. Впервые за много дней он почувствовал, что за эту дорогу отвечает не он один.
* * *
Комната наверху была под самой крышей: две постели, узкое окно, в которое стучал дождь. Тиберий спал лицом к стене, свернувшись; ножны с гладием стояли у него в изголовье.
Кассий снял сапоги и сел на край постели, слушая, как внизу ещё гудит зал.
Потом мальчик всхлипнул.
Кассий замер. Тиберий дышал часто и неровно, что-то бормотал, потом всхлипнул снова и сказал слово. Одно.
Кассий не узнал язык. Слово было короткое, с двумя твёрдыми согласными, будто кашель.
— Тиберий.
Мальчик дёрнулся и сел. В темноте было видно только белки глаз.
— Отец?
— Ты кричал.
— Нет. — Он помотал головой. — Мне снилось...
— Что?
Тиберий молчал так долго, что Кассий решил, будто он снова уснул.
— Вода, — сказал он наконец. — Вода шла вверх.
— Куда вверх?
— В гору.
Кассий положил руку ему на плечо и ощутил под ладонью тонкую кость.
— Это сон, — сказал он. — Спи.
Он хотел встать и не встал. Остался сидеть на краю постели, пока дыхание сына не выровнялось и рука не соскользнула с плеча. И решил для себя, что при первом удачном случае расспросит сына о том, что ему снится.
Внизу ещё раз стукнула дверь.
Кассий сидел и вспоминал Тевтобург: шёпот поверх лязга, который нельзя было разобрать, сколько ни прислушивайся. Тогда он тоже ничего не понял.
Глава 3: Двое на хребте
Рим они обошли стороной, не заезжая в город, и на четвёртый день вышли к Остии. В порту было тесно от судов, и с утра до вечера на причалах кричали грузчики.
Корабль искали до полудня. Квинт обошёл три судна у дальних причалов и вернулся от третьего с коротким кивком: берут. Только не до Нарбона — до Массилии, дальше своим ходом.
Капитан, галл с багровым от солнца лицом, назвал цену и поставил условие: выходят ночью, если ветер не переменится. Квинт торговался недолго. Кассий смотрел, как он отсчитывает сестерции, и думал, что с деньгами всегда так: чем дальше от Рима, тем короче торг.
Тиберий стоял у сходней и держался за канат, будто сходни могли уйти из-под ног. Пахло смолой, солёной рыбой и мокрым деревом. Внизу, между бортом и причалом, вода ходила чёрная, в радужных пятнах.
— Мы поплывём? — спросил он, не оборачиваясь.
— Поплывём.
Мальчик кивнул и перехватил канат выше.
До темноты оставалось ещё несколько часов, и они сели на тюки у сходней. Тиберий считал чаек: сбивался на седьмой, начинал заново и всякий раз получал другое число.
Квинт обошёл судно кругом, постучал по борту кулаком, поглядел на снасти.
— Корпус старый, — сказал он, вернувшись. — Смолён недавно. До Массилии дойдём.
— А дальше?
— Дальше видно будет.
У Кассия ныла ключица. Он сидел, привалившись спиной к тюку, чтобы не держать голову. Матрос прошёл мимо с кувшином и, не глядя, поставил его на доски возле мальчика. Тиберий отпил и передал отцу. От воды тянуло тиной и железом.
Отплыли, когда за причалами погасили последние факелы. Матросы отдавали канаты без крика: скрипнуло дерево, чавкнула вода между бортом и сваями, и сходни убрали. Кассий стоял у кормы, пока Остия не растянулась в полосу огней, а потом и огни ушли под воду.
Тиберий сидел на свёрнутом парусе и смотрел на кильватерную струю.
— Она живая, — сказал он.
— Что?
— Вода. Она идёт за нами.
Квинт, лежавший неподалёку на досках, приподнял голову.
— Всегда так. — Он помолчал. — К утру тебя замутит, парень, как и всех. Спи, пока твоё пузо не знает, что мы поплыли.
Тиберий хмыкнул, но не ушёл. Заснул он там же, на парусе, а ветер к ночи окреп.
Кассий проснулся от того, что маленькая ладонь трясла его за плечо. Он мгновенно открыл глаза и увидел над собой взволнованное лицо сына. Кассий быстро привстал и огляделся, но в темноте не увидел ничего; слышал только воду и ветер.
— Тиберий, в чём дело?
— Отец, я просто… мне было страшно.
— Сон?
— Да.
— Что тебе снилось? — Кассий слегка наклонился к сыну.
— Я видел бурлящую воду, а за ней землю. Там были люди с рисунками на лице и длинными бородами, они звали к себе…
— Это сон. — Кассий положил руку ему на плечо. — Мне тоже снилось, когда я вернулся домой. Долго снилось.
— Правда? И что ты сделал, отец, чтобы это закончилось?
— Думал о тебе и о маме. — Кассий пожал плечами. — Не помню, чтобы это помогало. Просто со временем стало реже.
Мальчик задумчиво кивнул и, кажется, немного успокоился. Тогда Кассий сказал:
— Всё, спи. Квинт верно сказал: завтра тебе будет не до сна.
Вскоре оба уснули.
Разбудило Кассия солнце и запах: кислый, тянущийся от борта. Тиберий висел на планшире, и его рвало в воду. Квинт держал мальчика за пояс, чтобы тот не перевалился.
— Ну вот, — сказал он без злорадства. — Я же говорил.
Кассий поднялся, и ключица отозвалась сразу, будто всю ночь он спал на камне. Он спустился к сыну и подал флягу.
— Полощи. И пей понемногу.
Мальчик прополоскал рот, сплюнул и вытер лицо рукавом. Бледный, но в глазах одно упрямство.
— Сколько ещё? — спросил он у Квинта.
— Если ветер продержится, то через пару деньков увидим берег.
Тиберий снова перевалился за борт в приступе рвоты.
К вечеру мальчик сник совсем. Лежал на парусе, повернувшись к небу, и не открывал глаз, даже когда Кассий садился рядом.
— Хлеб, — сказал Квинт. — Дай ему корку. Сухую, без ничего. И пусть жуёт, хоть и не хочется.
Кассий отломил от вчерашней горбушки. Тиберий взял, пожевал и проглотил с трудом.
— Ещё, — сказал он погодя. — Помогает.
На второй день он уже сидел у мачты и смотрел, как гребцы опускают весла в воду. На третий, к полудню, с носа крикнули, и Квинт поднялся первым. Впереди из дымки выходила земля: бурая полоса, а за ней каменная стена вдоль берега, тесно стоящие дома и белый храм на холме.
К нему присоединился Кассий. Не отрывая взгляда от горизонта, он сказал шёпотом:
— Когда прибудем в Массилию, нужно стараться не светиться: никому не нужно знать, кто мы и в какую сторону движемся. Купим, что нужно в дорогу, и направимся на Нарбон.
Квинт, тоже не отводя глаз от горизонта, коротко кивнул.
В гавани было людно. Их судно встало в ряд с другими, и капитан, приняв деньги, сразу потерял к пассажирам интерес.
Тиберий сошёл по сходням и покачнулся. Кассий придержал его за плечо.
— Земля качается, — сказал мальчик.
— К утру пройдёт.
Кассий надвинул капюшон ниже, и они пошли за Квинтом вдоль причала, мимо тюков и клеток с птицей.
Коней вывели следом. Всю дорогу они простояли в трюме, привязанные в тесноте, и теперь мотали головами и косили глазом на воду.
Покупки заняли остаток дня. Квинт торговался за муку, сушёную рыбу и сыр так, будто спорил сам с собой: называл свою цену, выслушивал чужую, уходил, а через десять шагов останавливался и ждал, пока торговец догонит. К сёдлам он приторочил мех с водой и два новых кожаных ремня вместо протёртых.
Таверна нашлась на второй улице от гавани, низкая, с обмазанными глиной стенами. Она не выглядела самой приличной в городе, зато меньше всего было шансов, что здесь их узнают. Хозяйка принесла похлёбку и хлеб. Тиберий съел половину и начал клевать носом.
— Ложись, — сказал Кассий. — Завтра рано вставать.
— Разве когда-то было иначе, — сказал Тиберий и ушёл.
Квинт подсел ближе и поставил кубок. Кассий повертел свой.
— Про Нарбон. Что ты о нём знаешь, кроме того, что это город на нашем пути?
— Это скорее колония ветеранов, чем город в привычном смысле: там живут такие, как я, старые солдаты на пенсии, только поумнее и не лезущие в авантюры за пределы земли, которую выделил им император.
— Вряд ли эти твои умные ветераны могут рассчитывать на пятьсот динариев, — ехидно заметил Кассий.
— Вполне себе уместное замечание, господин. Я ведь не жалуюсь. — Он смиренно развёл руками.
— Что ещё?
— Доберёмся примерно за три-четыре дня. Выйдем ещё до рассвета, тогда успеем в ещё одну придорожную таверну, не доезжая до равнины. А вот после будет труднее: заведений с ночлегом не будет, нужно будет за день добраться до ближайшего форта и разбивать палатку неподалёку, и так вплоть до Нарбона.
Кассий, перестукивая пальцами по столу, заметил:
— Итого два или три ночи под открытым небом?
— В общем-то так, господин. Но нам с вами не привыкать к походным условиям, не так ли? А вот мальчишке это может показаться непривычным.
Кассий подумал, что сын больше напоминает изнеженного аристократа.
— Ему это будет полезно. Квинт, у меня есть к тебе просьба.
— Вы пообещали заплатить кучу денег, так что я весь во внимании.
— С завтрашнего дня начни упражняться с Тиберием, пусть учится пользоваться мечом.
Квинт присвистнул.
— А вот это вы обратились к нужному человеку, господин. Я из многих зелёных сосунков сделал первоклассных легионеров.
Кассий был несколько удивлён.
— Ты был инструктором? Ты больше похож на центуриона, что всегда в авангарде легиона.
— Ну, были и такие времена, но в общем-то да, толк в муштре я знаю. Лучше хорошей муштры только одна вещь…
И оба в один голос продолжили:
— Только много хорошей муштры.
Оба рассмеялись.
— За армию, господин, — поднял кувшин Квинт.
— За лучшую армию в мире, центурион, — поддержал его Кассий.
Кувшин прикончили за полночь и разошлись по постелям. Кассий лежал с открытыми глазами, слушая, как внизу хозяйка пересчитывает посуду, и не заметил, как уснул.
Разбудил его Квинт: тронул за плечо и вышел, не дожидаясь ответа. За окном стояла чернота.
Кони были осёдланы у ворот, от них шёл пар. Тиберий вышел последним, заспанный, с мечом под мышкой, и в седло попал не с первого раза.
Город спал. Ворота им отворили за мелкую монету, и дорога пошла вверх, в холмы, между рядами виноградников, которых в темноте было не разглядеть.
— Держись за мной, — сказал Кассий сыну. — И не отставай.
Первые мили прошли молча.
Рассвет пришёл сбоку, из-за холмов, и сразу стало видно, что дорога пуста: ни купцов, ни повозок, только колеи, набитые до камня.
К полудню Квинт свернул к ручью. Кони пили, Тиберий сидел на камне и разминал ноги.
— Вставай, — сказал Квинт. Срезал у воды орешник, обломал ветки и подал мальчику палку длиной в меч. — Держи. Не как ложку.
Он поставил Тиберия боком, поправил ему ногу, развернул плечо.
— Стопа здесь. Колено мягкое. Меч не в руке, а в ногах.
Тиберий повторил, и палка у него сразу пошла вниз.
— Плечом, — сказал Квинт. — Ещё раз.
Кассий стоял у коней и смотрел, как сын, высунув язык, раз за разом поднимает ветку.
Квинт продолжил:
— Ты, верно, думаешь, парень: на кой мне эта деревяшка, хочу настоящий. Так вот выкинь эту дурь из головы. Настоящие легионеры тренируются тяжёлыми деревянными мечами, которые тяжелее и неудобнее настоящего гладия. Делается это для того, чтобы в настоящем бою было проще разделывать всяких грязных варваров. Усёк? Если да, быстрее поднимай своё оружие.
Тиберий поднял ветку. Квинт толкнул её своей палкой, и мальчик сел на пятку, едва удержавшись.
— Держишь крепко, а стоишь пусто, — сказал Квинт. — Ещё.
Он подождал, пока Тиберий встанет, и поднял свою палку поперёк.
— Теперь бей. В неё, не мимо.
Мальчик ударил и промахнулся. Второй раз задел концом, третий попал, и Квинт отвёл свою в сторону.
— Сойдёт. Завтра добавим шаг.
Он гонял его, пока у Тиберия не покраснели ладони и не потемнела рубаха под мышками. Мальчик не жаловался: сопел и вставал сам, раньше, чем ему успевали сказать.
— Хватит, — сказал наконец Квинт. — Завтра руки заболят так, что повод не удержишь. Это хорошо.
Тиберий посмотрел на ладони, потрогал мозоль под пальцем и ничего не сказал.
К вечеру, когда солнце легло на холмы, впереди показалась крыша придорожной таверны и дым над ней.
Таверна стояла у самой дороги, низкая и длинная, с навесом для скота позади. Во дворе было пусто: куры да телега без колеса, подпертая камнем.
Квинт, не слезая с коня, оглядел двор, потом спрыгнул и пошёл к двери первым. Хозяин попался разговорчивый, но отвечал коротко: дорога пуста, солдат не видали, неделю назад проехали двое с тюками.
Кассий ел молча. Тиберий клевал носом над миской и один раз уронил туда ложку.
— Спать, — сказал Кассий. — Встаём до света.
— Как всегда, — пробормотал мальчик и поднялся.
Ночью Кассий вышел во двор. После душной комнаты воздух был холодный и чистый, пахло навозом и полынью. Над навесом густо стояли звёзды, как в детстве в Альбанских горах.
Квинт сидел у ворот на перевёрнутом ведре, завернувшись в плащ. Меч лежал у него поперёк колен.
— Не спится, господин?
— Не спится.
Кассий сел рядом на камень.
— Двое с тюками, — сказал Квинт, будто продолжая разговор, прерванный за столом. — Хозяин говорит, ушли на восток, неделю назад. А следы у навеса вчерашние. Я смотрел, пока вы ели.
— И что это значит?
— Что хозяин врёт, — сказал Квинт. — Или что ему велели так говорить. А восточнее тут форты и пустошь.
— Думаешь, за нами?
— Думаю, что дорога пустая, — сказал Квинт. — И это мне не нравится больше, чем тюки.
— Ты прав. С завтрашнего дня надо быть повнимательнее: в этой глуши лучше спать с открытыми глазами.
— Предлагаю по ночам сменять друг друга на дежурстве.
— От тебя меньшего я не ждал, посмотрим.
Сменяться решили по три часа. Кассий взял первый и просидел до света: сон не шёл, а в темноте было спокойнее, чем в комнате, где пахло чужим.
К утру стало холодно. Квинт поднялся сам, без понуканий, разбудил Тиберия, и мальчик вылез, прижимая ножны к груди.
Выехали затемно. Холмы кончились к полудню: дорога выползла на равнину, и сразу стало видно далеко. По сторонам стояли редкие дубы, за ними начинался кустарник.
Никто не говорил об этом вслух, но все трое смотрели теперь на кусты, а не на дорогу. Квинт ехал впереди и держал щит на колене.
До вечера ничего не случилось. Кусты стояли пустые, один раз из-под копыт выскочил заяц, и Квинт долго смотрел ему вслед, будто заяц мог быть подослан.
К концу второго дня дорога пошла вниз, к реке, и там кончилась: впереди была переправа.
Вода стояла высоко. Днём она шла по каменному дну, а теперь катилась мутная, жёлтая, тащила ветки и выбивала пену у камней.
Квинт остановил коня шагов за двадцать и спешился.
— Здесь брод, — сказал он. — Бывало, коню по грудь.
— А сейчас?
— Сейчас, пожалуй, по шею. И дна не видно.
Тиберий подъехал ближе, встал на стременах и посмотрел на воду.
— А если не перейдём?
Квинт не ответил. Пошёл вдоль берега, пробуя дно палкой.
Вернулся он мокрый по колено и вылил воду из сапог.
— Дно скользкое, как рыба, — сказал он негромко, будто диктовал устав. — Первое: повод не тянуть. Конь сам нащупает опору, а ты ему не мешай.
Он подтянул подпругу у мерина и проверил узду.
— Второе: на воду не смотреть. Смотри на тот берег, вон на куст. Голова закружится, и ты вместе с конём уйдёшь набок.
— А если он оступится? — спросил Тиберий.
— Отпусти повод и держись за гриву. Конь выплывет, а ты за ним.
— А седло?
— Седло пусть плывёт. Едем по одному, след в след. Кассий первый, потом мальчик, я последний, буду страховать.
Кассий въехал первым. Вода поднялась коню до груди, потом до шеи, и конь пошёл медленно, ставя ноги вслепую. На середине его повело в сторону; Кассий выпрямился и стал смотреть на дальний куст, как велел Квинт.
Тиберий двинулся следом. Первые шаги мерин прошёл уверенно, потом копыто сорвалось. Мальчик качнулся, вцепился в гриву, но повод дёрнул, и мерин осел набок.
Вода накрыла Тиберия с головой.
Квинт уже был рядом. Он бросил повод, перегнулся, поймал мальчика за ворот рубахи, вытянул наверх и поднял к луке, как мешок. Тиберий кашлял и хватал ртом воздух.
— Держись за меня, — сказал Квинт. — Не за коня.
Мерин выплыл сам и пошёл теперь рядом, мотая головой. Кассий смотрел на это, не меняясь в лице и не произнося ни слова. Когда Тиберий забрался к Квинту, Кассий кивнул, давая понять, что всё в порядке.
Последним перешёл Квинт, ведя мерина в поводу. На дальнем берегу он ссадил мальчика на землю и спрыгнул сам.
Тиберий стоял мокрый, вода стекала с него ручьями, зубы стучали. Рубаха прилипла к рёбрам; гладий, притороченный к седлу, остался сухим, и мальчик первым делом ощупал ножны.
— Снимай, — сказал Квинт. — До нитки. И выжми.
Он отдал ему свой плащ, сухой на плечах, и подтолкнул к камню на солнце.
— Я не испугался, — сказал Тиберий, стягивая рубаху.
— Не испугался, — согласился Квинт. — Только повод держал, как утопающий за доску.
Кассий смотрел с коня, как сын, стуча зубами, развешивает рубаху на кустах, и невольно улыбался. Он ничего не мог с собой поделать: ему нравилось, что за последние дни у сына появился такой опытный учитель, как старый центурион.
— Если вы там закончили мило беседовать, пора ехать, — сказал Кассий. — Надо успеть пройти немного, прежде чем остановимся на ночлег. До форта мы сегодня уже не дойдём, так что нам с Квинтом опять достанется прерывистый сон.
Когда они вышли из опушки, уже начало смеркаться. Впереди лежала небольшая равнина, справа тянулись невысокие хребты.
Квинт подъехал поближе к Кассию и начал шёпотом:
— Справа, на хребте, двое всадников. Следят за нами.
Кассий не стал оборачиваться.
— Далеко?
— С полверсты. Стоят, — сказал Квинт, не поворачивая головы. — Двое. Кони свежие.
— Разбойники?
— Разбойники бы уже спустились. Эти смотрят.
Кассий положил ладонь на луку, чтобы не дёрнуть повод, и заставил себя ехать так же, как ехал: шагом, не быстрее.
— Если только их и вправду двое.
— Часто ли вы видели, чтобы разбойники орудовали вдвоём? Дерутся они плохо, поэтому, как бродячие псы, берут числом.
— Ты прав, но кто его знает. Что делаем?
— Дотемна ничего. — Квинт чуть сбавил голос. — Свернём к хребту, там камни. За ними не видно ни нас, ни огня. Костёр не разводим.
Тиберий ехал рядом и тоже не оборачивался, хотя, наверное, слышал всё.
— Отец, — сказал он тихо. — Это за нами?
— Ещё нет, — сказал Кассий.
Кассий снова заговорил шёпотом, обращаясь к Квинту:
— Твоя идея хороша, если их и вправду двое. А если этих не больше, надо их устранить. Я не хочу продолжать путь, пугаясь каждой тени и гадая, где именно ждёт засада.
— Как мы это проверим?
— Впереди, за дорогой, снова начинается лес. Встанем лагерем у кромки, разведём огонь и подготовимся к тому, чтобы их встретить. Если их двое, это будет их лучший шанс разделаться с нами прежде, чем мы доберёмся до ближайшего форта: решат, что непредусмотрительные купцы разбили лагерь на ночь. Если их больше, они не станут задерживаться на наблюдательной позиции на хребте и отправятся звать остальных, тогда нам надо будет резко сворачиваться и уходить в глубь леса, чтобы выиграть время. В любом случае разведённый нами огонь спутает им след и даст нам время уйти дальше, пока они будут считать, что клетка для нас захлопнулась.
— А вы точно не были легатом, который своей хитростью громил врагов?
— Не знал, что в среде центурионов ценят шутников.
У обоих поднялось настроение: план был готов.
До леса доехали, когда солнце уже село. Квинт выбрал место шагах в десяти от дороги: поляна, за ней бурелом, а за буреломом тропа, которой, судя по всему, давно не ходили.
Огонь развели сразу, чтобы дым был виден с хребта. Кассий наломал сушняка; Тиберий носил ветки охапками и складывал у камня, как велели.
Кони стояли нерасседланные. Квинт привязал их в глубине бурелома, где не слышно ни храпа, ни звона узды.
— Ложись, — сказал он мальчику. — Спи. Утром ты нам нужен будешь.
— А если они придут?
— Тогда разбудим.
Тиберий лёг у огня, но глаза не закрыл: смотрел в темноту за спиной Квинта и слушал.
— Они придут. И скоро, — сказал Квинт.
— Вне всяких сомнений, центурион. Они тоже развели огонь и будут ждать, пока мы уснём покрепче, чтобы перерезать нам глотки.
На хребте виднелся столб огня от костра, хотя самих силуэтов в темноте уже не было видно.
— Как будем действовать?
— Создадим видимость, что все мы легли спать. Ты пройдёшь немного вперёд и будешь наблюдать. Как только увидишь, что они выдвинулись, возвращайся ко мне. Я буду ждать.
Квинт кивнул, и Кассий впервые в его глазах увидел холодный блеск, который говорил, что центурион наконец-то оказался там, где всё знает. Да, ему повезло, что у него такой спутник.
Квинт поднялся, поправил пояс и ушёл, не сказав больше ни слова. Шаги его слышались недолго: он ступал так, будто под ногами был не хворост, а войлок.
Кассий подбросил в огонь веток и сел спиной к камню, лицом к дороге. Глаза прикрыл, но не спал: слушал. Между стволами тянуло холодом, и по временам ему казалось, что темнота впереди шевелится.
Тиберий лежал на плаще и дышал ровно, а потом заворочался и приподнял голову.
— Отец. Я слышал, что он сказал про глотки.
— Спи.
— А если он не вернётся?
Кассий не сразу нашёл, что ответить.
— Он вернётся, такие всегда возвращаются. Но вот что, Тиберий: дальше у меня не будет времени на инструкции. Оставайся там, где стоишь. После того как я уйду с Квинтом, ты должен идти к лошадям и ждать там. Если увидишь, что к костру приближается кто-то, кроме меня или Квинта, не теряй ни секунды: седлай коня и гони в глубь леса, скачи что есть мочи. И да, не сворачивай с дороги, она приведёт тебя к римскому форту. Там сообщи о том, что было.
— Но отец, я вас не брошу. — Голос мальчика дрогнул.
— Сынок, не время геройствовать, время для этого придёт. Сейчас ты должен действовать в точности так, как я сказал. Доверься мне. — Кассий понял, что своим разговором сильно напугал мальчика. — Это на всякий случай, в остальном не о чем беспокоиться. Мы вернёмся. — И взъерошил кучерявые волосы сына.
Кассий уже начал волноваться, слишком долго не было Квинта. И тут он услышал шорох впереди, перехватил рукоять гладия покрепче и стал вслушиваться. Из темноты тихо вынырнул Квинт.
Он присел на корточки, не глядя на огонь.
— Двое. Судя по всему, ты был прав: эти неумехи только что потушили огонь.
— Зачем?
— Потому что он им больше не понадобится. Они рассчитывают согреться у нашего, когда закончат с нами.
— Сколько у нас времени?
— Больше двадцати минут я бы не давал. Лучше взять с запасом, чем оказаться не готовым, если эти ублюдки в темноте будут двигаться быстрее, чем я предположил.
— У тебя наверняка есть план, центурион?
— Пока было светло, я присмотрел место шагах в пятидесяти от нашего лагеря: там крупный валун, а в пяти метрах от него высокий куст. Предлагаю занять позиции там, они в любом случае должны будут пройти мимо. Атакуем одновременно.
Кассий кивнул и поднялся.
— Тиберий. К коням. Чтобы ты ни услышал, не выходи.
Мальчик встал, взял ножны обеими руками и пошёл в бурелом, ни разу не обернувшись.
Квинт ждал его у камня. Вдвоём они обошли поляну стороной, не по тропе. Квинт лёг за валун, Кассий в пяти метрах впереди, за кустом.
Камень был холодный, с шершавым, как напильник, боком. Квинт устроился на локте и положил меч так, чтобы тот не звякнул о камень. Кассий же, в свою очередь, почувствовал, как под рёбрами колотится сердце, часто и противно.
— Дыши, — шепнул Квинт. — И не вставай раньше времени. Первого беру я.
— А второго?
— Второго — кто успеет.
Ждали недолго. Сначала хрустнула ветка, потом послышалось дыхание: один шёл тяжело, второй ступал ровнее.
Кассий увидел их раньше, чем услышал: две тени вышли рядом с кустом и двинулись вдоль поляны, держась в шаге друг от друга.
Теперь Кассий дожидался, пока незваные гости пройдут его позицию в сторону Квинта и окажутся к нему спиной.
Первый поравнялся с валуном. Квинт поднялся и ударил снизу, коротко, без замаха. Меч угодил разбойнику в бок, чуть выше бедра, едва ли не на половину длины клинка, прежде чем тот отпрянул в сторону с воплем. Кассий выпрыгнул следом, целясь во второго. Тот уже успел поднять оружие в сторону Квинта, но в последний момент услышал приближение со спины и обернулся лицом к Кассию, из-за чего Кассий на полной скорости влетел во второго разбойника, вонзив ему гладий в плечо по самую рукоять. От столкновения оба пролетели вперёд, в кусты. Кассий приземлился на спину, от падения выбило воздух из лёгких, гладий так и застрял в плече разбойника, осев в кости.
В нескольких метрах от них первый разбойник, немного придя в себя и истекая кровью, бросился на Квинта, размахивая длинным топором. Квинт был вынужден отступать: соперник был на полголовы выше, и оружие длиннее, и бил он размашисто. Квинту хватало реакции, чтобы перед ударом отпрыгнуть на шаг; он искал своего момента, но пока не мог его найти. После того как Квинт в третий раз отпрыгнул от удара, он заметил, что соперник начал замедляться, потеря крови сказывалась. Он позволил ему промахнуться ещё раз и понял, что момент пришёл. После последнего удара он не отпрыгнул, как в предыдущие разы, а лишь слегка отошёл, так, что увидел конец топора перед глазами: расстояние между ними сократилось, и, пока разбойник наносил очередной замах, Квинт прыгнул вперёд, выбросив руку с мечом остриём вперёд. Клинок глубоко вошёл в грудь разбойника. Квинт почувствовал его гнилое дыхание, после чего у того хлюпнула во рту кровь. Квинт провернул меч сначала в одну сторону, потом в другую, ногой оттолкнул разбойника и вытащил меч из груди; тот замертво рухнул на спину.
Несколькими мгновениями раньше Кассий перекатился на локоть, пытаясь вобрать воздух в лёгкие, и тут на него с криком боли набросился разбойник с торчащим в плече гладием. Он оказался сверху, нанёс несколько ударов, выхватил из-за спины нож и ударил Кассия в шею, но руку в полёте успел перехватить Кассий. Он чувствовал, что физически сильнее соперника, но это было сложно переломить в свою пользу: всё ещё не хватало воздуха. Удерживая одной рукой кисть с ножом, другой он схватил гладий, торчащий из плеча разбойника, и начал его крутить.
Разбойник заорал и вскинулся на ноги, так что рука Кассия уже не доставала до клинка. Тут же Кассий пнул его снизу вверх ногой, и тот плюхнулся на зад. Кассий начал отползать, чтобы высвободить себе место для подъёма, а соперник уже успел встать на колени. И тут Кассий увидел, как расширились глаза разбойника, а после увидел остриё, торчащее из его горла; оно исчезло так же стремительно, как и появилось. Разбойник упал лицом вперёд, и за его спиной Кассий увидел Квинта. Тот нагнулся, вытер клинок о плащ разбойника, вставил меч в ножны и спокойно подошёл к всё ещё тяжело дышавшему Кассию.
— Пора подниматься, господин. Всё кончено.
Кассий сел, потом встал, держась за ствол.
Квинт принялся за убитых без спешки. Перевернул первого на спину, осмотрел ладони, оттянул ворот рубахи.
— Гляди.
Под ключицей белел рубец, след клейма, стёртого годами. У второго, когда с него стащили рубаху, то же клеймо было на лопатке, а на щиколотке узкая обтёртая полоса от железа.
— Беглые, — сказал Квинт. — Или отпущенные. И меч взяли недавно: мозолей от рукояти нет.
Он отпустил руку убитого и вытер пальцы о траву.
— Знать бы ещё, что они тут делают.
— За оружие не скажу, — Квинт поднялся и отряхнул колени, — а кони у них не крестьянские. Такого на дороге не подберёшь.
— Может, прежде кого-то обобрали, — сказал Кассий. — Шёл человек с деньгами и не дошёл.
— Может, и так. — Квинт посмотрел на хребет. — Только где тогда обобранный? Тело бы лежало рядом.
Он помолчал.
— Кони их наверху. Сёдел не снимали, значит, собирались вернуться.
— Или ехать дальше.
— Или ехать дальше, — согласился Квинт.
Кассий потёр шею. Разговор никуда не вёл, а ночь шла.
Тела оттащили к реке и сбросили в яму под обрывом, придавив камнями. Потом Квинт поднялся на хребет и вернулся оттуда, ведя в поводу двух коней.
— Отведу их в лес и отпущу, — сказал он. — Сёдла сниму. Без сёдел они ни о чём не расскажут.
— А если найдут?
— Найдут. Только не подумают, что здесь был бой.
К костру вернулись вдвоём, не зажигая света. Квинт подбросил веток, пламя взялось с треском, и сразу стало видно, как далеко от лагеря они были.
— Тиберий, — негромко позвал Кассий. — Выходи. Всё.
Мальчик вышел из бурелома не сразу. Шёл, держа меч обеими руками, как нёс его из дому, и остановился в двух шагах.
— Их больше нет?
— Больше нет.
— Я сказал тебе идти к коням.
— Я шёл. — Тиберий посмотрел на него. — Потом стоял.
Кассий хотел сказать, что это было глупо, и не сказал.
Он сел у огня, не выпуская ножен.
Квинт лёг на спину, заложил руки за голову и смотрел в небо, где между ветками виднелись звёзды. Кассий устроился у камня и не сводил глаз с сына. Тиберий глядел в огонь.
Никто больше не говорил. Первым уснул Квинт: он так и лежал на спине и через минуту захрапел, коротко и сухо, будто под ним трещал хворост. Кассий слушал этот храп и не спал.
Глава 4: Дорога на Нарбон
Они вышли до рассвета. Квинт разбудил их, когда за деревьями только серело, и огня разводить не дал: попили воды, съели по куску хлеба, сели в сёдла.
Тиберий не спросил про убитых. Ни утром, ни на дороге. Кассий ждал вопроса и заранее подбирал слова, но мальчик молчал и держался в седле прямо, как в первый день. Один раз он обернулся на кусты, где ночью лежали тела, и тут же отвернулся. Ладони у него были в мозолях после палки, и он то и дело прятал их под плащом.
Дорога шла вдоль реки, потом отвернула от воды и пошла между выгоревшими холмами. Трава стояла серая, из-под копыт поднималась пыль и долго висела в воздухе. К полудню стало жарко. Кассий расстегнул ремень у горла, но легче не стало; ключица ныла ровно, как больной зуб, к которому привыкли.
— Впереди форт, — сказал Квинт и показал подбородком. — Мили три, не больше.
На холме, за редкой рощей, виднелась башня: низкая, серая, с черепицей, снятой с одного края. Возле неё стояло длинное строение с просевшей крышей, и над ним вился дым.
— Там вода, — сказал Квинт.
— И люди, которые запоминают лица, — сказал Кассий.
— И новости. — Квинт помолчал. — Двое на хребте не с неба взялись. Нам нужно знать, кого тут ждут.
Кассий посмотрел на сына. Тиберий сидел, держа повод обеими руками, и смотрел на башню.
— Твоя взяла, заедем, — сказал Кассий.
— Тогда уговоримся об именах, — сказал Квинт. — Я торговый человек из Массилии. Везу помощника и мальца в Нарбон, к родне. Кто вы, решайте сами, только пусть это будет то, что вы не забудете к вечеру.
Тиберий тихо спросил:
— А меня как звать?
Кассий не сразу понял. Потом понял, что мальчик за всю жизнь ни разу не назывался чужим именем, и что теперь ему придётся.
— Как пожелаешь, — ответил он. — Только не своим.
Тиберий подумал.
— Марк.
— Марк, — повторил Кассий. — Хорошо.
Мальчик сказал имя ещё раз, тише, будто примерял чужую рубаху.
— А тебя как звать?
— Гай. Помощника зовут Гай, это не ложь.
Квинт хмыкнул, поправил меч под плащом.
— В форте одно правило: лишнего не говорить. Имена помнить к вечеру, лица не прятать. Кто отводит глаза, того и запоминают.
— Я не буду, — сказал Тиберий.
— И не надо. Держись между нами, на вопросы отвечай коротко.
Дорога пошла под уклон. Пыль лежала на ней толще, и в ней уже отпечатались колея от телеги, конский помёт и следы босых ног. Кассий переложил повод в левую руку, чтобы правая осталась свободной.
Над воротами появилась голова в шлеме.
— Стой, кто идёт? Назовите ваши имена и куда держите путь.
Всадники остановились.
— В Нарбон, — сказал Квинт и слез с коня первым. — Я торговец из Массилии. Еду забрать товар.
Солдат внимательно осмотрел группу.
— А второго и мальца как звать?
Тиберий ответил прежде, чем Кассий успел открыть рот:
— Марк. Меня зовут Марком.
Вышло громко, не по-детски, и он сам испугался своего голоса.
— Марк, значит, — сказал солдат. — Воды у нас на всех хватит. Корму лошадям нет: третий день ждём обоз.
— И на том будем благодарны, друг, после ночи под открытым небом, — сказал Кассий.
Солдат махнул рукой вниз, и створка со скрипом поползла в сторону. В проезде пахло сыростью и конским потом, под копытами хлюпала вода из канавы.
Двор был тесный: длинный барак, коновязь под навесом, кузница в углу, где молот ещё бил по железу. У колодца стояли двое, старик в ветхой тунике и женщина с ведром, и оба смотрели на всадников без всякого стеснения.
— Коней к навесу, — сказал солдат, идя рядом. — Воду дам, а сено как обоз придёт.
Квинт кивнул Кассию и спешился первым. Тиберий слез сам, неловко, обеими ногами сразу, и выпрямился, будто за ним считали.
Кони потянулись к колоде, вода пошла из ведра с шумом. Квинт бросил повод Кассию и подошёл к солдату.
— Что слышно на дороге?
— А что должно быть слышно?
— Мы шли спокойно. — Квинт помолчал. — Только по хребту, не по тракту, ехали двое конных.
Солдат посмотрел на него внимательнее и сплюнул в пыль.
— Не наши. Здесь, окромя гарнизона, никого нет, а гарнизона десять человек, и половина на стене. Вам повезло, что добрались живыми. Те, кого вы видели, судя по всему, из беглых.
— Но что они тут делают? — спросил Квинт.
— Полгода назад пара десятков сбежали, как раз в тот момент, когда количество фортов и патрулей на дороге сократилось. Вот они убивали и грабили торговцев, пока на их поимку не отрядили сильный отряд ауксилариев.
— И что же, изловили негодяев?
— Пару недель назад ауксиларии напали на их логово, большую часть порубили, но парочка успела дать деру. Крепкие сукины дети оказались, у ауксилариев пятерых потеряли.
Квинт поскрёб щёку.
— Двое, значит. И где их ищут?
— Где ищут, там не стоят. — Солдат кивнул на стену. — Сказывали, ушли на юг, к тракту.
— Сказывали, — повторил Квинт.
Солдат посмотрел на него и ничего не добавил.
Кассий держал повод у коновязи и молчал. Двое, кони не крестьянские, клейма на руках. Он не сказал ни слова.
Тиберий потянул его за рукав.
— Отец... — Он запнулся. — Гай. Можно я напьюсь?
— Из ведра не пей, тут всякий руки мыл.
Кассий взял у женщины ковш, зачерпнул и подержал, пока осядет муть. Тиберий пил долго, запрокинув голову, вода текла за ворот. Отдал ковш, вытер рот ладонью и спрятал ладонь под плащ.
Кассий наклонился к нему.
— Имя держи, как меч. Не выпускай.
— Я помню. — Мальчик глянул через двор. — А он поверил?
— Он не поверил и не проверил. Это лучше всего.
Женщина молча ждала ковш. За её спиной кузнец ударил молотом, и Тиберий вздрогнул, а потом сделал вид, что поправлял плащ. Кассий это видел и ничего не сказал.
К ним присоединился Квинт.
— Ну что ж, помощник торговца и малец, направляющийся к своей родне, пока всё идёт как надо.
— Как надо, — сказал Кассий, — это пока он не смекнул, что мы пришли с севера, а не из Массилии.
— Не смекнёт. Ему обоза ждать. — Квинт вытянул из мешка горсть овса и подставил коню ладонь. — А мне нужен кузнец. Подкову сменить и язык развязать.
— Долго?
— До темноты. Потом ворота закроют, заночуем здесь, под стенами. С солдатами спокойнее, чем в поле.
Кассий глянул на сына. Тиберий сидел на камне у коновязи, жевал хлеб и смотрел, как кузнец бьёт молотом. Вздрагивать он перестал.
— Тогда я с тобой, — сказал Кассий. — Мальчик подождёт у лошадей.
Кузнец стоял у наковальни без рубахи, закопчённый по локоть. Он как раз остужал полосу в кадке, вода зашипела и пошла паром.
— Подкову сменить, — сказал Квинт, поднимая заднюю ногу коня.
— Подкову можно. — Кузнец глянул на них через плечо. — А что второе?
— Скажи, куда с дороги делись патрули.
— Патрули. — Кузнец усмехнулся в бороду. — Кто тебе сказал, что они тут были? С осени дорога пустая. Солдаты сидят по фортам и греют стены, за солью ездим с двумя копьями.
Квинт держал ногу коня и не отпускал.
— То есть ходить тут небезопасно?
— Безопаснее, чем до того, как изловили беглых душегубов. — Кузнец взял клещи. — Мне пора работать.
— И ещё, — сказал он им вслед, не поднимая головы. — Держитесь тракта, на просёлки не съезжайте. На просёлках сейчас ни патрулей, ни кордонов.
— А на тракте?
— А на тракте заставы. — Молот ударил по железу. — Это лучше, чем ничего.
Отойдя немного в сторонку, Кассий сказал шёпотом:
— Судя по всему, двух оставшихся ублюдков из банды мы и прикончили.
Квинт задумчиво кивнул и ответил так же тихо:
— Может, оно и так, вот только не окажется ли, что по дороге есть ещё банды и их ублюдки.
Тиберий подошёл к наковальне и слышал всё.
— Отец, — сказал он, когда кузнец отвернулся к кадке. — А зачем им клеймо?
— Чтобы всякий знал, чьи они.
— А если человек не хочет?
— Тогда он бежит, — сказал Кассий. — И его ловят.
Мальчик посмотрел на свою ладонь, будто искал на ней след.
Больше о беглых до темноты не говорили. Подкову сменили, лошадей поставили под навес, солдаты заложили створку брусом и повесили над ней фонарь.
Костёр разожгли посреди двора, в яме, обложенной камнем. У огня поначалу грелись трое солдат. Пахло дымом и мокрой шерстью. Вскоре солдаты отправились менять часовых, а те пошли спать.
Кассий сел на бревно, Тиберий устроился между ним и Квинтом, привалился плечом и вскоре уснул. Квинт достал точильный камень и медленно повёл по клинку.
Кассий сам не ожидал, что скажет это вслух:
— Последнее время нам с сыном было тяжело, и знаешь, что странно, Квинт: в последние недели я начал чувствовать себя лучше, чем дома. Просто... там всё напоминает о том, что у меня было и чего меня лишили.
Квинт немного помолчал, поджав губы.
— Так всегда, парень: одни сложности помогают забыть о других. Сколько лет я прослужил, а всё мечтал о старости в своём доме, с любящей семьёй. Но Фортуна бывает вероломной сукой, скажу я тебе.
— Что же помешало тебе встретить старость мечты?
Квинт задумался.
— Семь лет назад жизнь моих двоих детей унесла болезнь. Жена держалась, но мы служили друг другу напоминанием о той боли, которую пережили, в конце концов не выдержала и сбежала с кем-то. Я злился, проклинал её, а потом перестал винить. Я думал, что поживу для себя, может, оно и устаканится, и вот я тут, с вами.
Оба молчали, глядя в огонь, пока Квинт не поднялся.
— Поистине разнылись, как две старые шлюхи из Субуры. Пойду-ка я спать, — произнёс он с печальной улыбкой.
Кассий смотрел на огонь.
Он знал Квинта несколько недель и ни разу не спросил, зачем тот идёт с ними. Вокруг полно людей, и у каждого своя потеря.
Квинт был прав в одном: пережившие одну боль напоминают друг другу о ней. Тиберий напоминал ему Флавию. Те же кучерявые волосы, тот же упрямый характер, та же чистая наивность.
Кассий сдвинул ветку в огне и поймал себя на том, что за последние дни почти не вспоминал её. От этой мысли стало стыдно.
Но здесь Квинт ошибался. Тиберий был напоминанием, с которым Кассий не расстался бы ни за что: он связывал его со всем лучшим, что было, и с тем лучшим, что осталось.
Тиберий был для него границей между двумя жизнями.
Кассий сидел, пока дрова не осели в угли. Подкинул последнее полено и прислушался.
Тиберий дышал неровно, во сне шевелил губами.
— ...не надо, — сказал он тихо. — У них лица...
Кассий придержал его за плечо. Мальчик вздрогнул, но не проснулся; повернулся на другой бок и подтянул колени к груди.
Через двор прошёл часовой, стукнул древком о камень и пошёл дальше. Фонарь над воротами качался, тень от него ползла по стене.
Кассий поднял сына на руки. Тот обхватил его за шею и стал тяжёлым, как все спящие дети. В барак Кассий вошёл боком, чтобы не задеть притолоку, и положил мальчика на солому у стены, подальше от двери.
Заснул он, держа руку у него на плече.
Разбудили их рано, стуком: снимали брус с ворот.
Квинт уже стоял у колодца, лил воду на голову и фыркал, как конь.
— Через час выезжаем. Хлеб взял, воду взял.
Тиберий сел на соломе, огляделся и сразу вспомнил, где он.
— Мы едем?
— Едем.
Лошади стояли осёдланные. Кассий подтянул подпругу, и ключица отозвалась так, что он сморщился и перевёл дух.
У ворот их проводил тот же солдат, с палочкой в руках.
— В Нарбон держитесь тракта, — сказал он. — Доберётесь ещё засветло, если не задерживаться.
— Не задержимся, — сказал Квинт.
За рощей дорога пошла в гору, и на гребне их обдало ветром.
— Предлагаю привал, — сказал Квинт. — Воздух тут свежий, а Тиберию полезно размяться.
Кассий обрадовался: с самого выхода из форта ныли ключица и рёбра, на которые приземлился разбойник.
Свернули к камню, где трава была выбита и земля держала след. Квинт срезал ножом две палки орешника, длиной в руку, и одну отдал мальчику.
— Держи, как держишь ложку, когда не голоден.
Тиберий взял палку обеими руками и выставил её перед собой.
— Ноги помнишь?
— Помню.
Он переставил ноги, и на этот раз вышло сразу.
— А вчерашнее? — Квинт подставил свою палку поперёк. — Бей.
Тиберий ударил и попал с первого раза.
— Хорошо. Теперь с шагом. — Квинт отступил на два шага. — Дойди до меня и ударь. Не беги, иди.
Мальчик шагнул, ударил и промахнулся. Со второго раза задел, с третьего попал, и Квинт отвёл палку в сторону.
— Сойдёт. Завтра — вдвоём, с двумя палками.
Кассий сидел на камне, вытянув ноги. Рёбра отзывались на каждый вдох, но смотреть было легко: сын краснел, сопел и не сдавался. Что-то было в безмятежности этого предгорка: свежий воздух, кряхтенье сына, смех Квинта, когда Тиберий плюхался на задницу. Он вспомнил, что с Флавией познакомился в похожей обстановке. Тогда он был мальчишкой и, пока родители и слуги спали, вывел коня из конюшни и удрал прежде, чем его хватились. К полудню он заплутал, не заметил ветку, которая сбила его с коня, ушиб руку и долго сидел на камне, как сейчас сидит Тиберий.
А потом появилась местная девочка. Когда он рассказал, что тут делает, она долго смеялась, а он краснел. Потом сжалилась и предложила проводить его до дома; он посадил её на коня, а сам пошёл рядом.
Дома его ждала взбучка. Он бы принял ещё десяток таких, если бы взамен было знакомство с Флавией.
Он удивился, что, вспоминая её, улыбается, а не мрачнеет, как бывало раньше.
— Гай! — позвал Тиберий и сейчас же оглянулся, не слышал ли кто.
Кассий поднял руку. Мальчик подбежал красный, с палкой в кулаке, и сел рядом на камень.
— Квинт говорит, у меня лучше выходит.
— Раз Квинт так говорит.
— Он сказал это один раз. — Тиберий вытер нос рукавом. — И сказал, что ты тоже умеешь. Правда?
Кассий посмотрел на палку в его руках, на стёртую до блеска середину.
— Умел. Я даже подумывал стать легатом и вести в бой армию таких храбрецов, как ты, — улыбнулся Кассий.
— Покажешь?
— После Нарбона.
Квинт подошёл и бросил свою палку в траву.
— Хорош на сегодня. Полдня ещё, а до тракта не близко.
Собрались быстро. Квинт подтянул подпруги, Тиберий влез в седло сам, без подсадки, и оглянулся: заметили ли.
— Гляди-ка, — сказал Квинт. — Утром ещё ноги с земли не поднимал.
— Утром у меня палки не было.
Дорога пошла ровная, и разговор не кончался. Тиберий объяснял, как ставить ноги, показывал в воздухе, как держит палку, и шутил больше обоих взрослых.
— В легаты пойдёшь? — спросил Кассий.
— В торговцы. У торговцев сапоги мягкие.
— Марк, — тихо сказал Кассий.
Мальчик оглянулся на дорогу и через минуту начал снова, уже потише.
К закату впереди показались стены Нарбона, а у ворот стоял обоз: волы, телеги, крик возчиков. Над черепицей висел дым.
Ближе к въезду в Нарбон Квинт сказал:
— Придерживаемся прежней легенды. У меня в Нарбоне есть парочка знакомых, но те будут хранить молчание. Думаю, нам первым делом надо наведаться к главе поселения, это мой старый боевой товарищ, он поможет нам, может, подскажет чего.
Кассию не очень нравилась идея раскрывать их личности.
— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
— Знаю, — сказал Квинт. — Потому и говорю.
В город въехали вместе с обозом, между телег: стража у ворот не пересчитывала, за всех отвечали возчики.
Нарбон был ровный, мощёный, с водостоком посередине улицы. Дома стояли крепкие, под новой черепицей. У дверей сидели старики и смотрели на проезжих так, как смотрят люди, которым спешить некуда.
Квинт свернул дважды, пошёл шагом, считая дома, и остановился у ворот с каменными столбами. Постучал рукоятью в створку.
За воротами залаяла собака, потом загремел засов. Открыл хозяин, седой, с широким шрамом у виска, в одной тунике, и долго смотрел на Квинта, прежде чем отступить в сторону.
— Раздерите мою старую задницу, если передо мной не сам Квинт Корнелий! — Человек просиял и протянул руку.
Квинт перехватил движение, и старые друзья звонко схватились за предплечья.
— Старина Метелл, годы к тебе безжалостны, — с иронией произнёс Квинт.
Метелл выглянул за спину Квинта.
— О, ты не один, прошу вас, проходите.
Они прошли в дом, и Квинт представил своих спутников:
— Это Гай, торговый человек из Массилии, а вот тот удалой малец, его сын Марк. А это мой старый товарищ Метелл Кнессий, бывший префект лагеря легиона, в котором мы служили добрые десять лет.
Метелл отмахнулся.
— Для друзей просто Метелл, друзья Квинта и мои друзья. Но что же вас привело в Нарбон?
Кассий взял слово:
— Спасибо за приглашение, Метелл. Квинт сопровождает нас, мы ищем одного человека, который может помочь нам.
— О, верно, увлекательная история, не терпится её услышать. Но я не хочу прослыть плохим хозяином, я сейчас же велю накрывать на стол, поужинаем, там и поговорим.
Гости от этих слов почувствовали голод и вежливо кивнули.
Стол накрыли в комнате за очагом: похлёбка с бобами, хлеб, козий сыр, оливки в чашке и кувшин вина, разбавленного водой. Ели молча, только Тиберий стучал ложкой и разок попросил добавки, за что получил от отца взгляд. Метелл подмигнул мальчику.
— Парень, у тебя аппетит легионера, — сказал он, отодвинув чашку. — Так, кого вы в итоге ищете?
Квинт сделался серьёзным.
— Метелл, о нашем приезде не должен знать никто. И о том, зачем мы здесь, тоже.
Метелл махнул рукой, словно отгонял назойливую муху.
— Да брось ты, мог бы и не предупреждать.
Кассий положил ложку.
— Галла. Он торговец вином. Зовут Могурикс.
Метелл замер: рука, которой он взялся за кувшин, задержалась.
— Могурикс, — повторил он. — Толстый такой? Смеётся много?
— Мы его не видели.
— Значит, увидите. — Метелл разлил вино. — Он в Нарбоне бывает чаще, чем я в термах. Ума не приложу, на кой вам сдался этот рыжий мошенник.
— Так ты знаешь его?
— А как же, лучше бы не знал: этот ловкач впарил мне за двойную цену тухлое вино.
Метелл подлил себе ещё.
— Он здесь, в Нарбоне?
— Был тут, — прикидывал в уме Метелл, — с неделю назад.
— Кажется, он говаривал, что направляется в Бурдигалу, за новым товаром.
— Стой, получается, он заберёт товар и пойдёт обратно? — спросил Квинт. — Так это же отлично, можем его дождаться тут, а не шататься по лесам.
Метелл хмыкнул.
— Долго тебе придётся ждаться, старина. С новым товаром в это время года он обычно отправляется в Алет, проезжая по пути через Толозу и Бурдигалу.
За столом стало тих. Один только Метелл не понимал, зачем им мог понадобиться торговец.
— Так а зачем он вам?
Кассий тяжело выдохнул.
— Он знает то, что нам нужно, а времени у нас не так много. — Он коротко взглянул на сына, понимая, что, возможно, времени с сыном у него меньше, чем он думал. Но не в его природе было сдаваться. — Тогда нам следует не сильно задерживаться у тебя, Метелл. Возможно, мы успеем его нагнать где-то на пути к Алету, или на худой конец в самом Алете, оттуда-то ему двигаться особо некуда, дальше море.
— Так морю он и двинет дальше, после Алета он обычно плывёт в Британию, торговать там до следующей весны.
Кассий почувствовал, как от этих слов вспыхнуло раздражение, заныла ключица и начала кружиться голова. Он опустил голову на руки, пытаясь собраться.
Квинт видел, что с Кассием что-то не так, но не понимал что.
— В таком случае нам необходимо выступать немедленно, чтобы нагнать его как можно раньше.
— Друзья, мне жаль, но покинуть Нарбон сейчас для вас невозможно.
Тиберий смотрел на Метелла, не мигая. Квинт поставил чашку, не донеся до рта.
— С чего бы?
— Позавчера на тракте вырезали патруль. — Метелл смотрел в стол. — Убиты двенадцать человек. Головы сложили отдельно.
Тиберий перестал жевать. За стеной мычал вол, и слышно было, как возчик ругается на него без злобы, за дело.
— Чьи? — спросил Квинт.
— Ауксилариев. Не наши люди, а под началом наместника. — Метелл взялся за кувшин, но не налил. — Из колонии велено никого не выпускать, пока не подойдёт когорта для установления порядка. Прибудет примерно через два месяца.
Квинт отодвинул чашку на середину стола, будто освобождал место для расчёта.
— Стало быть, ни на Бурдигалу, ни в Алет. По тракту заставы, а без записи нас и близко не подпустят.
— На Бурдигалу и с записью не подпустят, — сказал Метелл. — Дорогу перекрыли.
— Зачем им патруль? — спросил Кассий.
— Затем, что ауксиларии разворошили гнездо беглых. — Метелл поморщился, как от кислого. — А после выяснилось, что бежать им помогли здешние варвары. Пусть, мол, римляне сидят по фортам и не суются в наши поселения. Один вождь тем временем собирал силу. Теперь у него и повод есть, и дорога.
Он развёл руками.
— Посыльный еле прорвался. Вот такие дела.
Кассий сидел прямо, а пальцы у него на столе побелели. Два месяца ждать. Потом когорта пойдёт усмирять мятеж, а Могурикс всё это время будет уходить всё дальше, к морю, к другому берегу, куда Кассию не добраться ни за год, ни за два.
Кассий разжал пальцы и убрал руку со стола.
— Значит, два месяца, — сказал он ровно. — Не год и не два. Считайте, что нам повезло.
Квинт посмотрел на него, не понимая.
— Нам нужен тракт, — сказал Кассий. — Не Могурикс. Тракт. — Он поднялся. — Метелл, ты говорил, дорогу перекрыли варвары. Сколько их?
— Никто не считал.
— Тогда начнём считать.
Тиберий, весь разговор просидевший тихо, спросил шёпотом:
— Отец, а мы поедем за торговцем?
— Поедем, — сказал Кассий. — Только сперва расчистим дорогу.
Глава 5: Ветераны выбирают меч
На ночь их поселили в доме, который держали для офицеров высокого ранга, проезжавших через поселение. Офицеры ездили мимо, и дом пустовал почти всё время.
С улицы дом казался слепым: глухая стена, низкая дверь. Внутри оказалось теплее, чем во дворе, — печь протопили заранее, и дрова ещё потрескивали.
За прихожей открылся дворик с бассейном, наполовину полным дождевой воды; в ней плавали листья. Комнат было больше, чем нужно трём путникам: две спальни, кладовая с пустыми полками, горница, где стоял стол и четыре кресла с продавленными подушками.
В спальнях лежала свежая солома, набитая в тюфяки, и пахло сухой полынью, которую кладут от блох. На полке у очага стояли четыре глиняные чашки и лежала ложка. Над ними висел пучок сушёной мяты.
Тиберий отыскал под скамьёй костяную фигурку солдата, стёр пыль о рукав и поставил её на стол.
— У него щит отломан, — сказал он.
Кассий взял фигурку, повертел. Кость потемнела и отполировалась, будто её долго держали в руках: легионер в шлеме, меч у бедра, на левой руке след от штифта.
— Кто-то играл, — сказал Квинт от двери. — Офицеры, пока ждали приказа. Или дети.
— Здесь были дети?
— Здесь всё было, — сказал Квинт и ушёл в горницу.
Дом стоял в конце улицы, и за углом начинался рынок: с утра оттуда тянуло жареной рыбой, слышалось мычание и стук дерева о дерево. Ближе к полудню торговцы начинали кричать — сначала по одному, потом разом, и к вечеру стихали. Между домом и рынком лежала площадь, где ветераны грелись на солнце у колодца.
Ночью все легли без лишних разговоров, а Кассий долго ворочался и не мог заснуть. Он высыпал на ладонь монеты, пересчитал их дважды, ссыпал обратно в кошель и стал считать иначе. Два месяца до когорты, ещё месяц-два, пока наведут порядок, и только потом дорога. Полгода до Бурдигалы, если считать с нынешним. Денег на полгода не хватит, а на обратный путь не останется вовсе.
Была ещё одна дорога: найти другого человека, который укажет на друидов. Но такой либо промолчит, либо донесёт, и тогда о нём узнают и казнят за измену.
Под эти счёты, долгие и неутешительные, он уснул.
Утром встал разбитым, словно и не спал. Дельных идей, как выйти из ситуации, так и не появилось.
Тиберий уже сидел на скамье и водил фигуркой по столу: ставил на край, отводил назад, ставил снова, будто расставлял солдат в строю. Играл он тихо, без криков и вопросов, и Кассий понял, что мальчик слышит, какое нынче утро в доме, и подстраивается под него.
— Ешь, — сказал Кассий и поставил перед ним чашку.
Квинт принёс из-под навеса хлеб, козий сыр и кувшин с водой, сел напротив и стал резать сыр тонкими ломтями, ровными, как монеты. Тиберий взял ломоть, но не съел, а положил на стол рядом с фигуркой.
— Ему тоже, — сказал он.
Кассий посмотрел на сына, потом на кусок сыра. Ничего не ответил и взялся за хлеб.
Квинт жевал молча. За стеной начинали шуметь — рынок просыпался.
Квинт заговорил первым.
— Ситуация скверная, но ты же понимаешь, что особого выбора у нас нет.
— Выбор есть всегда! — вспылил Кассий.
— Господин, позволь спросить, почему ты так торопишься?
Кассий пристально взглянул Квинту в глаза и ответил шёпотом, чтобы Тиберий не мог слышать:
— У меня заканчивается время, Квинт. Я умираю, а у торговца есть информация, которая может меня спасти.
Квинт не стал продолжать расспросы и отвёл глаза.
Кассий начал прикидывать варианты вслух:
— Возможно, мы можем найти кого-нибудь из местных деревень, кто за плату проведёт нас мимо заблокированной дороги.
Квинт покачал головой.
— Мы не знаем, кому можем доверять, а кому нет. Местные с тем же успехом могут привести нас к разбойникам, и тогда... — он провёл большим пальцем по горлу.
— Тогда что ты предлагаешь, сидеть тут и смиренно дожидаться смерти? Я лучше рискну прорваться!
— Ты, может, и рискнёшь, а что насчёт мальчика?
Кассий молчал, понимая, что говорил на эмоциях.
— Я сейчас пойду к Метеллу, попробую с ним поговорить, может, что и выйдет с этого. В любом случае нужно все хорошенько обдумать.
Квинт вышел, не допив воду, и через две улицы дошёл до дома Метелла. Ворота стояли открытыми, собака лежала у порога и даже головы не подняла. В доме было пусто: на столе осталась немытая чашка, на скамье лежал плащ.
Сосед через стену, старик, чинивший сеть, ответил, не отрываясь от дела:
— С утра на совете. Там нынче все уважаемые люди в поселении.
— Где это?
— Длинный дом у площади, с колоннами. — Старик кивнул в ту сторону, потом всё же посмотрел на Квинта. — Не ходи туда, торговец. Там сегодня не торгуют.
Квинт поблагодарил и всё-таки пошёл.
У входа в длинный дом стояли двое с копьями и смотрели на него без любопытства, как смотрят на того, кого придётся остановить.
Квинт не стал тратить время на представления.
— Я к Метеллу, он меня ждёт.
Стражник повернул к нему голову: — То вряд ли, если ты только не член совета поселения. А будь ты им, я бы тебя знал.
— По какому поводу собрание?
— Мне почём знать? Какие-то новости с утра, вот уважаемые люди и собрались обсудить.
— И часто у вас такое случается?
— Не припомню, когда в последний раз. В любом случае пока совет не закончится, ходу нет. Хочешь, приходи позже, или вон посиди где-нибудь, подожди.
Квинт отошёл к колодцу и сел на каменный край.
Ждать пришлось долго. Из-за дверей доносились голоса, но слов было не разобрать: то один говорил ровно и длинно, то сразу трое перебивали друг друга. Дважды дверь приоткрывалась, и наружу выходили люди, которые шли через площадь быстрым шагом, как ходят, когда не хотят, чтобы их спрашивали.
На площади ветеранов стало больше, чем утром: кто стоял с копьём у стены, кто сидел на камнях и смотрел на дверь совета, будто ждал оттуда приговора. Никто не разговаривал громко.
Наконец дверь отворилась шире, и вышел Метелл — без плаща, мокрый от жары. Увидел Квинта, остановился и махнул рукой, подзывая следовать внутрь за ним.
Кассий сидел в горнице, слушал рынок и не находил себе места: вставал, подходил к двери, возвращался. Ключица тянула ровно, и от этого ровного тянущего он злился больше, чем от боли.
Тиберий устроился во дворе у бассейна. Из черепков он сложил стену, поставил на неё фигурку и сидел, подперев щёку.
— Кто это? — спросил Кассий.
— Он тут главный. — Тиберий поправил солдата, чтобы тот стоял ровно. — Его одного оставили.
Кассий хотел сказать, что главных одних не оставляют, но не сказал. Опустился на скамью рядом, и двор, вода с листьями и сын, который играл молча, на минуту стали всем, что у него было. Могло статься, что немного времени — это всё, что у него осталось.
— Тиберий, я хотел спросить, помнишь ли ты что-нибудь ещё из своих снов?
Тиберий рассеянно тряхнул плечами.
— Ну вот, к примеру, первые сны, которые начали сниться, — что там было?
— Там был ты, отец.
Кассий перестал дышать.
— И что же я делал?
— Ты был плохим, делал плохие вещи.
— Какие?
— Ты был весь в крови, и ты сказал людям в красных плащах — своим, таким же, как ты, — чтобы они подожгли дома и деревья.
Кассий лишился дара речи: то, что он услышал от сына, вернулось к нему болезненным воспоминанием. Во время службы трибуном ему поручили найти убийц сборщика налогов. Он со своим отрядом несколько недель шёл по следу, одного взяли, и под пытками он выдал остальных. Деревня, где они стояли, была маленькая, полупустая, в роще. Штурмовать её значило потерять людей, а кого-то и упустить. Он велел подпалить деревья вокруг. Когда разгорелся пожар, он услышал пронзительные крики мужчин, женщин, детей... Он в тот же миг понял, какую ошибку совершил, полагая, что там нет никого, кроме вооружённых мужчин, но исправить её уже было невозможно. Когда на следующий день пожар стих, он отправился в деревню, но уже заранее знал, что увидит. Так и вышло: десятки обгоревших тел лежали на земле, скорченные, с застывшими лицами. Это были люди, которые ни за что приняли мучительную смерть.
— Отец? — Тиберий смотрел на него так, словно долго не мог дозваться.
Кассий не знал, сколько времени он провёл в оцепенении. Тяжело сглотнув, он спросил:
— Тиберий... А что было потом?
— Люди с тёмными лицами и рогами на голове, они стояли у большого камня и деревьев, там ещё был большой костёр, они что-то пели по-злому, а потом убивали животных, и... — замялся мальчик.
— Говори, Тиберий, как помнишь. Не волнуйся, всё хорошо, это всего лишь плохие сны. — Кассий старался его успокоить.
— Когда они смотрели на умерших животных, они видели лица людей, и среди них было твоё.
В это время в длинном доме было душно, как в бане. Метелл увёл Квинта в угол, где у стены стояла свободная скамья и откуда не слышно было, о чём говорят у стола.
— Садись, — сказал он и поставил между ними кувшин; вид у него был уставший.
— Что-то произошло?
— Да, на рассвете вернулся охотник. — Метелл взял со стола хлеб и смял его в кулаке, будто забыл, что делает. — На дороге он нашёл наших: четверо шли из Толозы, все обезглавлены. Потом поскакал в хижину, к ветерану, что живёт там с женой и тремя детьми. — Он разжал руку и посмотрел на крошки. — Не успел. Там то же, что и на дороге.
Глаза у Метелла были красные, и Квинт узнал этот взгляд: такой бывает у солдат перед битвой.
— Соболезную тебе, друг. Никто не заслуживает такой смерти.
Метелл провёл ладонью по столу, будто смахивал крошки, и глаз не поднял.
— Ты-то тут при чём. — Он налил вина себе и Квинту. — Соболезнуют родне, а мы с тобой сидим и считаем.
Квинт к чашке не притронулся.
— Что решил совет?
— А что он решит. — Метелл вытер рот ладонью. — Кричали, стучали по столу, хотели идти на дорогу. Наместник запретил колонию покидать. Да и кого выпускать: мы уже давно не солдаты, а половина и вовсе калеки.
— Ублюдки крепко осели?
— Крепче, чем мы можем взять. Мост через реку, брод и старая гать в лесу. — Метелл налил себе ещё.
Квинт помолчал, прежде чем спросить:
— И каково решение совета?
— Его пока нет, будем принимать решение сегодня вечером, снова соберёмся. Приходи и ты со своим другом: вы люди военные, ваш голос лишним не будет. И мальца приводи, тут сегодня никому не сидится дома.
Они взялись за предплечья, и Квинт вышел на площадь. Жара спала, рынок стихал: последние торговцы сгребали товар в корзины.
Дома было тихо. Кассий сидел во дворе на скамье, Тиберий спал рядом, положив голову ему на колено, фигурка стояла на краю бассейна.
Квинт сел напротив и рассказал коротко: четверо на дороге, ветеран с женой и детьми в хижине, вечером совет.
Кассий слушал, не перебивая, и только положил руку сыну на плечо.
— Если они решат не дожидаться подхода когорты и взять всё в свои руки, нам это может пригодиться: быстрее вырвемся отсюда.
— Я тоже об этом подумал. Я не сомневаюсь, что горячих голов среди ветеранов много, но под силу ли им задача.
— Есть только одна проблема: если мы ввязываемся в это дело, то с момента, как переступим порог совета, легендой придётся пожертвовать. Никто не поймёт, на кой торговцы приглашены на военный совет.
— Да, тут ты прав, но если на одной чаше весов наша секретность, а на другой успех миссии, то я, пожалуй, готов рискнуть.
К вечеру жара спала окончательно, и над черепицей потянуло рекой. Они пошли втроём: Кассий, Квинт и Тиберий, умытый и в чистой тунике, которую отыскал в кладовой.
На площади у длинного дома горели факелы в железных чашках. Народу собралось больше, чем утром: кроме совета, стояли женщины с детьми, подростки, старик с сетью, возчики от обоза. Двери были раскрыты настежь, из них тянуло кислым вином и потом.
У входа их остановил тот же стражник с копьём. Увидел Квинта, кивнул:
— Проходите.
Тиберий прижался к отцу и пошёл рядом, глядя себе под ноги.
Внутри было шумно и душно. Скамьи сдвинули к стенам, чтобы освободить середину, а на полу углём был начерчен круг — то ли карта, то ли просто место, где положено спорить.
Метелл сидел у стола. Увидев их, поднял руку, и гомон начал стихать.
— Вот, — сказал он громко. — Те самые люди, о которых я говорил. Гай Кассий Лонгин, трибун. И центурион Квинт Корнелий, с которым мы вместе стояли.
Сзади кто-то переспросил: «Трибун?» — и в горнице стало тихо.
Старик без руки смотрел на Кассия дольше остальных.
— Из какого легиона?
— Из седьмого, — сказал Кассий.
Старик откинулся на спинку, будто ответ ему не понравился, но другого он не ждал.
— Седьмой, стало быть, — сказал он и постучал по столу пальцем. — Слыхали мы, что сталось с седьмым.
В горнице зашептались, кто-то у стены сказал сдавленно: «Бунтовщики», и это слово прошло по скамьям, как сквозняк.
Кассий не стал отводить глаз.
— Мы пришли не о легионе говорить. У вас на дороге убивают людей, а совет не знает, что с этим делать. Про дороги и заслоны мы знаем, пожалуй, побольше вашего.