Kitabı oxu: «Семь новогодних желаний»
Глава 1. Город-открытка
Зима пришла в Снегирёвск, как приходит дальняя родственница: без предупреждения, с огромными чемоданами и с явным намерением остаться до весны.
За одну ночь она укрыла всё. Крыши пятиэтажек на улице Ленина стали похожи на куски пирога, щедро присыпанные сахарной пудрой. Памятник неизвестному агроному на площади получил белую шапку и стал выглядеть интеллигентнее, чем за все предыдущие сорок лет. Река Сонька, которая летом была узкой и бестолковой, замёрзла и превратилась в длинное зеркало, по которому мальчишки гоняли шайбу, а рыбаки сидели над лунками с выражением лиц, какое бывает у людей, познавших смысл жизни и разочаровавшихся в нём.
Снег шёл крупный, ленивый, будто его не сыпали сверху, а он сам раздумывал, стоит ли вообще падать. Фонари на главной улице зажигались в четыре часа дня и горели жёлтым, тёплым светом, и в этом свете каждая снежинка казалась отдельной маленькой новостью.
До Нового года оставалось десять дней.
Снегирёвск это чувствовал всем телом. В универмаге «Радуга» с утра до вечера играли «Кабы не было зимы», причём одну и ту же запись, отчего продавщица отдела бытовой химии Тамара к обеду начинала тихо подпевать с угрожающей интонацией. На площади городская администрация поставила ёлку. Ёлка была настоящая, привезённая из леса за сорок километров, и немного кривая, но мэр сказал, что это не кривизна, а «характер», и все согласились, потому что спорить с мэром перед праздниками было не принято. На ёлку повесили гирлянду, которая мигала по сложной, никому не понятной программе: три раза быстро, один раз медленно, потом пауза, во время которой все, кто проходил мимо, невольно останавливались и ждали, не сломалась ли.
В окнах появились бумажные снежинки. Бабушки во дворах начали вслух обсуждать, кто в этом году будет делать холодец и сколько стоит нынче хорошая рулька. Дети писали письма Деду Морозу и прятали их в морозилку, потому что кто-то во втором «Б» сказал, что так быстрее доходит. Мужчины Снегирёвска впервые с прошлого декабря задумались, где у них лежит ёлочная крестовина, и с ужасом поняли, что, скорее всего, на даче.
Весь город превратился в одну большую предпраздничную открытку.
И только Вера Николаевна Ковалёва шла по этой открытке с таким лицом, словно её туда вклеили по ошибке.
* * * Вере было тридцать пять лет. Возраст, о котором её мама говорила «самый расцвет», подруга Люда — «уже пора что-то решать», а дочь Соня — «ну, мам, ты ещё ничего, для своих лет».
Она была невысокая, с тёмными волосами, которые каждое утро собирала в хвост за одиннадцать секунд, и с серыми глазами, которые когда-то один человек называл «зимними». Тогда ей это казалось ужасно романтичным. Сейчас, по прошествии лет, она подозревала, что он просто не мог вспомнить слово «серые».
Работала Вера в Снегирёвском районном отделе ЗАГС. Да, именно там. Шесть лет назад, разводясь, она стояла в собственном рабочем кабинете по другую сторону собственного стола, и коллега Людмила Петровна, оформляя ей документы, всхлипывала так громко, что Вере пришлось самой подавать ей салфетки. С тех пор Вера регистрировала чужие браки с выражением лица опытного сапёра: вежливо, аккуратно и без лишних иллюзий.
— Объявляю вас мужем и женой, — говорила она молодым парам, а про себя добавляла: «Ну, удачи. Если что, мы на втором этаже, кабинет двенадцать».
Декабрь в ЗАГСе всегда был сумасшедшим. Почему-то именно перед Новым годом всем хотелось либо срочно пожениться, либо срочно развестись, причём иногда это были одни и те же люди с разницей в три года. Вера давно заметила закономерность: те, кто женился тридцатого декабря, разводились обычно в конце января, сразу после того как заканчивались праздники, салаты и терпение.
В то утро, двадцать первого декабря, она шла на работу пешком, потому что маршрутка номер четыре опять не пришла. Маршрутка номер четыре в Снегирёвске вообще была явлением скорее мифологическим. Её видели. О ней рассказывали. Некоторые утверждали, что даже ездили на ней. Но ждать её было так же разумно, как ждать снежного человека: шансы есть, но планировать день на этом не стоит.
Вера шла и хрустела снегом. Снег был отвратительно красивый.
— Верка! Ковалёва! С наступающим! — крикнул ей с крыльца продуктового магазина дядя Миша, охранник, который в декабре почему-то всегда ходил в костюме Деда Мороза, хотя никто его об этом не просил. Шапка у него сползала на один глаз, борода держалась на резинке и на честном слове.
— Ещё не наступил, дядь Миш, — ответила Вера.
— Так наступит же!
— Это угроза или обещание?
Дядя Миша подумал, махнул рукавицей и решил, что это шутка. Он засмеялся, борода отклеилась с одной стороны, и он ещё долго пытался вернуть её на место, пока Вера заворачивала за угол.
Нельзя сказать, что Вера ненавидела Новый год от рождения. Как раз наоборот. Если бы кто-то лет восемь назад сказал ей, что она будет проходить мимо наряженной ёлки, не поднимая головы, она бы рассмеялась и предложила этому человеку мандарин.
Потому что раньше Вера Новый год обожала. Она начинала готовиться к нему в ноябре. Она вырезала снежинки такой сложности, что их можно было сдавать в музей. Она знала наизусть «Иронию судьбы», причём за всех персонажей, включая маму Ипполита. Она верила, что в новогоднюю ночь может случиться всё что угодно — и что обязательно случится что-то хорошее, если только очень-очень захотеть.
И однажды, ровно шесть лет назад, в новогоднюю ночь действительно случилось всё что угодно.
Только не хорошее.
* * * Та история в Снегирёвске до сих пор пересказывалась на кухнях в разных версиях, и Вера знала их все.
В версии её мамы, Галины Степановны, это была трагедия шекспировского масштаба, в которой она, Галина Степановна, с самого начала всё знала и говорила, но её никто не слушал.
В версии подруги Люды это был сериал, причём турецкий, с плохим концом и хорошей одеждой.
В версии соседки бабы Зины это было «я так и знала, у него глаза были бегающие».
А в версии самой Веры всё было очень просто.
Тридцать первого декабря, в одиннадцать сорок вечера, когда на столе стояли оливье, селёдка под шубой и холодец, который она варила восемь часов, когда маленькая Сонька уже спала в обнимку с плюшевым зайцем, а по телевизору вот-вот должны были показать президента, её муж Игорь — мужчина всей её жизни, как она тогда искренне считала, — надел куртку и сказал:
— Вер, я за майонезом.
— Какой майонез, Игорь? Двадцать минут до Нового года!
— В шубу не хватит, — серьёзно сказал Игорь и ушёл.
В шубу майонеза хватило. Игорю — нет.
В ноль часов четыре минуты, под звуки гимна, пришло сообщение. Вера помнила его дословно до сих пор, потому что оно было коротким, как приговор, и глупым, как всё, что Игорь писал без подсказки:
«Вер, прости. Я ухожу к Анжеле. Это настоящее. С Новым годом».
Анжела была фитнес-тренером в единственном в городе спортзале «Атлант». У Анжелы были ресницы, как у жирафа, и пресс, как стиральная доска. Вера потом долго думала, что именно в этой ситуации было «настоящим». Ресницы точно нет.
Она тогда просидела до утра за праздничным столом, глядя на холодец. Холодец смотрел на неё в ответ и дрожал — то ли от сочувствия, то ли потому что такая у него природа.
С тех пор прошло шесть лет. Сердце Веры зажило, как заживает сломанная нога: срослось, но к погоде побаливает. А погода в Снегирёвске в декабре была очень даже новогодняя.
И Вера сделала вывод, который казался ей единственно взрослым и разумным: волшебства не бывает. Бывают мужья, которые уходят за майонезом. Бывают холодцы, которые никто не ест. Бывает тридцать первое декабря — обычный день, только с салатами.
И ещё — главное правило, выведенное горьким опытом: в новогоднюю ночь не загадывать никаких желаний. Ни одного. Чтобы не сбылось.
* * * — Ковалёва, ты опоздала на шесть минут, — сказала Людмила Петровна, когда Вера вошла в отдел, отряхивая снег с плеч. — Я уже собиралась звонить в морги и твоей маме. Причём не знала, с чего начать.
— Начинай с моргов, — посоветовала Вера. — Там спокойнее.
Людмила Петровна была старше Веры на пятнадцать лет, на двадцать килограммов и на три брака. Она считала себя главным специалистом в отделе по вопросам любви на том основании, что видела её во всех формах, включая самые тяжёлые. На её столе стояла маленькая искусственная ёлочка, на которой висели крошечные пластмассовые кольца, голубки и одно сердечко с надписью «Люда + Виталик». Виталик был её третьим мужем и единственным, которого она до сих пор не выгнала, в основном потому, что он хорошо чинил кран.
— Значит, так, — сказала Людмила Петровна, листая журнал. — На сегодня у нас четыре регистрации, два развода и одна пара, которая ещё не определилась.
— В каком смысле не определилась?
— Пришли вчера, сказали, что точно что-то хотят. Но не уточнили что. Я записала их на одиннадцать, пусть на месте разбираются.
Вера повесила пальто, включила компьютер, который загружался с таким натужным гудением, будто тоже не хотел никакого Нового года, и посмотрела в окно.
Напротив ЗАГСа, через площадь, рабочие в оранжевых жилетах развешивали на столбах растяжку. Ветер её трепал, рабочие ругались, и в итоге на ней проступила надпись: «С НОВЫМ ГОДОМ, СНЕГИРЁВСК! ПУСТЬ СБУДУТСЯ ВСЕ ЖЕЛАНИЯ!»
Последнее слово немного перекосилось, и издалека казалось, что это не пожелание, а предупреждение.
— Вот видишь, — сказала Людмила Петровна, проследив за её взглядом. — Город тебе намекает.
— Город мне угрожает, — ответила Вера.
— Вер, ну ты серьёзно? Шесть лет прошло. Шесть! За это время я успела выйти замуж, развестись и опять выйти замуж.
— Это ты успела за полгода, Люд.
— Неважно! Главное — динамика! А ты? Ты когда последний раз на свидании была?
Вера задумалась. Честно задумалась, перебирая в памяти события последних лет. Был стоматолог Аркадий Семёнович, с которым она полтора часа пила кофе и слушала про кариес. Был инженер Павел, который на втором свидании показал ей таблицу Excel с их возможными семейными расходами на десять лет вперёд, включая похороны. Был ещё один, имя которого она забыла, а помнила только, что он ел пельмени ножом и вилкой и называл её «Верочка-мамочка».
— В прошлом апреле, — сказала она.
— И?
— И он приехал на свидание с мамой.
— В смысле с мамой?
— В прямом. Мама сидела в машине. Он каждые двадцать минут выходил к ней отчитываться.
Людмила Петровна закрыла журнал, сняла очки и посмотрела на Веру так, как смотрят врачи на безнадёжных, но очень симпатичных пациентов.
— Тебе нужно чудо, Ковалёва, — сказала она. — Новогоднее. Большое. Как КамАЗ.
— Мне нужна маршрутка номер четыре, — сказала Вера. — Это будет достаточное чудо.
* * * В обеденный перерыв Вере позвонила дочь.
Соне было четырнадцать. Она была умной, красивой, язвительной и находилась в том возрасте, когда мама одновременно самый близкий человек на свете и самый главный позор этого света. Звонила она, только когда что-то было нужно, потому что в остальное время общение с матерью велось через короткие сообщения вида «ок», «норм» и «ну мааам».
— Мам, — сказала Соня без приветствия. — Нам надо купить ёлку.
— У нас есть ёлка.
— Мам, у нас есть искусственная ёлка размером с кактус, которую ты ставишь на холодильник, чтобы не мешала. Это не ёлка. Это признание поражения.
Вера поперхнулась чаем.
— Где ты таких слов набралась?
— В интернете. Мам, серьёзно. В этом году я хочу нормальный Новый год. С настоящей ёлкой, с гирляндой, с бабушкой, с оливье. И чтобы ты не сидела с таким лицом, будто у тебя налоговая проверка.
— У меня обычное лицо.
— Мам, у тебя в Новый год лицо, как у снеговика, у которого украли морковку.
Вера хотела возразить, но посмотрела на своё отражение в тёмном экране монитора и как-то не нашла аргументов.
— Сонь, давай вечером обсудим.
— Мы это вечером обсуждаем шестой год, — сказала Соня. — Ладно. Купи хотя бы мандаринов. Нормальных, а не этих, кислых, по акции. И, мам…
— Что?
— Папа звонил. Он хочет, чтобы я тридцать первого пришла к ним.
В трубке повисла пауза. Длинная, как очередь в поликлинику.
— И что ты ответила? — ровным голосом спросила Вера.
— Что подумаю. Мам, там Анжела будет делать какой-то полезный салат из киноа. Я не хочу салат из киноа на Новый год. Это преступление против человечества.
— Полностью согласна, — сказала Вера и почувствовала, как внутри чуть-чуть потеплело.
— Короче, купи мандаринов. Хороших. И про ёлку подумай. Всё, пока, у меня физика.
Соня отключилась. Вера ещё минуту смотрела на телефон, а потом аккуратно положила его на стол экраном вниз, как кладут карту, которая не подходит к игре.
* * * После работы Вера пошла на рынок.
Снегирёвский рынок в декабре был отдельным государством со своими законами, валютой и правительством. Правительство состояло из тёти Розы, которая торговала соленьями и знала всё обо всех, и её заклятой подруги тёти Фаи, которая торговала мёдом и знала всё обо всех, только с другой стороны. Валютой были сплетни. Законом было правило: ни один человек не может пройти мимо прилавка, не купив хотя бы чего-нибудь или не рассказав хотя бы чего-нибудь.
Вера знала эти законы и шла быстро, глядя под ноги, как разведчик на вражеской территории.
— Верочка! — крикнула тётя Роза. — Огурчики! Свои, хрустящие, как первый снег!
— Спасибо, тёть Роз, у меня есть.
— Верочка! — крикнула тётя Фая с другой стороны. — Медок! Липовый! Для нервов! Тебе для нервов очень надо!
— У меня нормальные нервы, тёть Фай!
— Ага, — сказали обе тёти хором, и это было единственное, в чём они согласились за последние двадцать лет.
Мандарины Вера купила у знакомого торговца Рустама, который каждый год клялся, что мандарины абхазские, хотя называл их по-разному в зависимости от настроения. В понедельник они были абхазские, во вторник турецкие, а в пятницу после обеда Рустам загадочно говорил «наши» и не уточнял, чьи именно.
— Сладкие, Вера-джан, как жизнь! — сказал Рустам, насыпая мандарины в пакет.
— Значит, кислые, — вздохнула Вера.
Рустам засмеялся и положил ей сверху ещё два мандарина бесплатно, «для настроения».
Она уже шла к выходу, когда увидела бабушку.
Потом, много позже, Вера пыталась вспомнить, была ли эта бабушка на рынке раньше. И не могла. Получалось так, будто её не было вовсе — а потом она просто оказалась. В самом конце ряда, между закрытым киоском «Ремонт обуви» и стеной, где обычно никто не торговал, потому что оттуда дуло.
Бабушка была маленькая, круглая и румяная, как будто её только что достали из духовки. На ней был тулуп непонятного цвета, пуховый платок, завязанный узлом на груди, и валенки с вышитыми на них красными снегирями. Глаза у неё были ярко-голубые и очень живые. Такие глаза бывают у детей, которые что-то задумали, и у котов, которые уже что-то разбили.
Перед бабушкой на деревянном ящике, застеленном белой вышитой салфеткой, стояла старая картонная коробка. А в коробке, в вате, лежали ёлочные игрушки.
Старинные, стеклянные, тонкие, как мыльные пузыри. Их было семь. Серебряная шишка. Сосулька. Маленький домик с заснеженной крышей. Красная звезда. Птичка с хвостом из настоящих пёрышек. Шар, внутри которого, кажется, кружился снег. И часы — крошечные стеклянные часы, у которых стрелки стояли на без пяти двенадцать.
Вера сама не поняла, почему остановилась. Игрушки светились. Не отражали свет фонарей, а именно светились — изнутри, мягко, как светятся окна в чужих домах, где тебе почему-то кажется, что живут очень счастливые люди.
— Красота, правда? — сказала бабушка. Голос у неё был такой, будто она давно ждала именно Веру и просто немного удивилась, что та задержалась.
— Красивые, — признала Вера.
— Возьми, доченька. Комплект. Последний остался. Для ёлочки.
— Спасибо, не надо.
— Как не надо? Да ты посмотри! — Бабушка взяла в руки шишку и повертела её. Шишка заискрилась так, что у Веры зарябило в глазах. — Таких сейчас не делают. Это не простые игрушки. Эти — с желаниями.
— С какими желаниями? — машинально спросила Вера.
— С обыкновенными. Повесишь на ёлочку, загадаешь — и сбудется. Семь игрушек — семь желаний. Только загадывать надо от сердца. Сердце, оно, знаешь, точнее головы целится. Хотя и мажет иногда так, что ой.
Вера улыбнулась. Улыбнулась той вежливой улыбкой, которую обычно показывала женихам, которые на вопрос «Согласны ли вы?» отвечали «Ну а куда деваться».
— Бабушка, спасибо, правда. Но мне не нужно. У меня даже ёлки нормальной нет.
— Так купи ёлочку.
— Не хочу ёлочку.
Бабушка прищурилась. Голубые глаза стали ещё голубее, и Вере на секунду показалось, что в них тоже идёт снег.
— Это почему ж не хочешь?
И тут Вера сказала. Она сама потом не понимала зачем. Может быть, виноват был Сонин звонок. Может быть, растяжка с перекошенными «желаниями». Может быть, мандарины Рустама, которые пахли так, как пахло её детство, и от этого запаха что-то внутри противно и сладко ныло. А может быть, она просто устала шесть лет держать это в себе и вывалила первой встречной. В валенках со снегирями.
— Потому что я не люблю праздники, — сказала Вера. — Вообще. А особенно Новый год. Ненавижу Новый год. Это самый обманчивый праздник на свете. Все ждут чуда, загадывают желания, а потом ничего не сбывается. Или сбывается не то, и остаётся только гора грязной посуды и холодец, который никто не ест. Нет никакого волшебства, бабушка. Есть майонез. И люди, которые за ним уходят.
На рынке стало как-то очень тихо. Даже тётя Роза и тётя Фая перестали переругиваться и, кажется, вытянули шеи.
Бабушка не обиделась. Она посмотрела на Веру долго и внимательно, как смотрят на ребёнка, который заявил, что больше никогда в жизни не будет есть конфеты. А потом покачала головой и мягко, почти ласково, сказала:
— Ох, доченька. Ну раз так… Значит, придётся тебе помочь.
— Не надо мне помогать, — твёрдо сказала Вера. — Спасибо. С наступающим.
Она развернулась и пошла к выходу, крепко держа пакет с мандаринами, будто кто-то собирался его отнять. Ей было немного стыдно за свою речь, немного смешно и почему-то немного страшно.
У самых ворот она всё-таки обернулась.
В конце ряда, между закрытым киоском «Ремонт обуви» и стеной, было пусто. Ни бабушки, ни ящика, ни вышитой салфетки. Только на снегу остались следы валенок. Следы шли от стены до середины прохода и там обрывались, как будто бабушка просто взяла и поднялась в воздух.
А прямо над этим местом, в метре от земли, кружился снег. Отдельно от остального. Медленно, по кругу, как в стеклянном шаре.
Вера моргнула.
Снег упал на землю, как самый обычный снег.
— Переутомление, — вслух сказала Вера. — Декабрь. Четыре свадьбы, два развода и одна пара, которая не определилась.
— Чего говоришь, Верочка? — крикнула тётя Роза.
— Говорю, огурцы у вас хорошие!
— Так купи!
Вера не купила огурцы. Она вышла с рынка, быстро дошла до дома, поднялась на третий этаж, открыла дверь и поставила пакет с мандаринами на кухонный стол.
И только тогда заметила, что пакет стал тяжелее.
Между мандаринами, бережно завёрнутая в вату, лежала старая картонная коробка. А сверху на ней — клочок бумаги, исписанный аккуратным старомодным почерком с завитушками:
«Оплачено. Загадывать от сердца. Возврату и обмену не подлежит».
Глава 2. Возврату и обмену не подлежит
Коробку Вера выбросила в тот же вечер.
Не со зла. Просто она была человеком разумным, работала в государственном учреждении и знала, что если в твоём пакете с мандаринами сама собой появилась чужая вещь, то вариантов два: либо ты сходишь с ума, либо тебя разыгрывают. Сходить с ума перед Новым годом Вере было некогда, поэтому она решила, что это розыгрыш, а розыгрыши выбрасывают.
Она взяла коробку двумя пальцами, как берут чужой носок, вышла на лестничную площадку и опустила её в мусоропровод. Коробка ухнула вниз с долгим, обиженным звоном, будто внутри все семь игрушек хором сказали «ну и пожалуйста».
— Вот так, — сказала Вера мусоропроводу. — Возврату и обмену.
Она вернулась в квартиру, поставила чайник, почистила мандарин. Мандарин оказался сладкий, что само по себе было подозрительно. Вера съела его, подумала, съела второй и решила, что жизнь, в общем, налаживается.
В девять вечера в дверь позвонили.
На пороге стояла соседка снизу, баба Зина. Баба Зина была женщиной восьмидесяти двух лет, ростом с табуретку и с характером бронетранспортёра. Она знала всё, что происходило в подъезде, включая то, что ещё не произошло. В руках у неё была картонная коробка.
— Твоё, — сказала баба Зина и протянула коробку.
Вера посмотрела на коробку. Коробка посмотрела на Веру.
— С чего вы взяли, баб Зин?
— С того, что оно гудит, — сказала баба Зина. — Я внизу мусор выносила, а оно в баке лежит и гудит. Как трансформатор. Я крышку подняла, а там написано: «Ковалёвой. Третий этаж. Не кантовать».
Вера взяла коробку. На крышке тем же старомодным почерком с завитушками действительно было написано: «Ковалёвой. Третий этаж. Не кантовать». Ещё час назад этой надписи там не было. Вера была в этом уверена так же твёрдо, как в том, что маршрутка номер четыре не существует.
— Спасибо, — сказала она.
— Ты это, — баба Зина понизила голос и оглянулась на лестницу, будто там мог подслушивать участковый. — Если оно колдовское, ты на подоконник не ставь. У меня в семьдесят восьмом году Клавка с пятого этажа поставила на подоконник икону, которую на вокзале купила, так у неё потом три года фикус цвёл. Три года, Вера! Фикус!
— Это плохо?
— Фикус не должен цвести, — строго сказала баба Зина. — Это противоестественно.
И ушла вниз, постукивая палочкой и бормоча что-то про Клавку и её фикус.
* * * Вторую попытку Вера предприняла через полчаса.
Она надела пуховик, сунула коробку под мышку, вышла во двор и решительно дошла до самых дальних мусорных баков — тех, что стояли у гаражей, куда выбрасывали старые диваны, сломанные телевизоры и надежды жильцов на капитальный ремонт. Там Вера аккуратно поставила коробку на крышку бака, отошла на два шага и сказала:
— Всё. До свидания. Спасибо, не надо.
Коробка молчала.
Вера развернулась, пошла домой, поднялась на третий этаж, открыла дверь, вошла в прихожую, сняла сапоги.
Коробка стояла на тумбочке для обуви.
Она стояла там так спокойно и естественно, будто стояла всегда, будто вообще была тут с самого переезда и это Вера, а не коробка, вела себя странно. На ней лежал свежий снег, ещё не растаявший.
— Нет, — сказала Вера.
Коробка, разумеется, не ответила. Но из-под крышки пробился тонкий, тёплый, золотистый свет. Как будто кто-то внутри включил ночник и тактично ждал, пока хозяйка успокоится.
Вера села на пуфик в прихожей прямо в пуховике.
— Ладно, — сказала она наконец. — Ладно. Допустим. Я тебя не выбрасываю. Но и вешать тебя никуда не буду. Будешь стоять. Как обычная коробка. Договорились?
Свет под крышкой мигнул. Три раза быстро, один раз медленно, потом пауза. Ровно как гирлянда на городской ёлке.
Вера не знала, что это значит, но ей это почему-то не понравилось.
Глава 3. Где была Соня
В тот вечер, двадцать первого декабря, когда Вера сидела в прихожей с коробкой, которая гудела, как трансформатор, Соня не делала никакого проекта по биологии.
Алина об этом даже не знала. Алина в это время сидела дома и записывала видео, как правильно красить ресницы, и если бы ей сказали, что она весь вечер занималась с Соней вегетативным размножением, она бы очень удивилась. Но ей никто не сказал. Соня продумала всё.
Ровно в семь она вышла из дома с рюкзаком, в котором лежали учебник биологии для убедительности и коньки для дела. Дошла до угла. Свернула не направо, к Алине, а налево, к реке. И там, под фонарём у старого лодочного сарая, уже стоял он.
Тимур.
Тимуру было пятнадцать. Он был сыном Рустама, того самого, с мандаринами, и был совершенно на него не похож. Рустам говорил без остановки, а Тимур молчал. Рустам улыбался всем, а Тимур почти никому. Рустам продавал мандарины то абхазскими, то турецкими, а Тимур, как выяснилось, просто приносил один мандарин. Каждый раз. И каждый раз говорил одно и то же.
— Абхазский, — сказал он и протянул Соне мандарин.
— Врёшь, — сказала Соня.
— Вру, — согласился Тимур.
Это была их шутка. Ей было уже три недели, а для четырнадцати лет это почти серебряная свадьба.
Река Сонька в тот вечер была как зеркало. Лёд чистый, тёмный, гладкий, мальчишки днём расчистили каток почти до середины. По краям лежали сугробы, а над ними горели три фонаря, которые городская администрация поставила в позапрошлом году, а потом забыла про них, и поэтому горели они как хотели: один ярко, второй тускло, а третий только тогда, когда на него никто не смотрел.
Соня каталась хорошо. Тимур катался плохо. Он вообще-то не умел, но признаться в этом не мог, поэтому каждый раз делал вид, что падает специально.
— Это я проверяю лёд, — говорил он, лёжа на спине.
— И как лёд?
— Крепкий.
Они катались два часа. Соня учила его ехать назад. Тимур учился, падал, вставал и снова молча ехал за ней, и Соне это почему-то очень нравилось. Падал он, кстати, красиво, с достоинством, как падают старые деревья.
Потом они сидели на перевёрнутой лодке у сарая и ели мандарины. Небо было чёрное и звёздное, изо рта шёл пар, а с площади доносилась гирлянда: три раза быстро, один медленно, пауза. Соня рассказывала про маму. Что мама не любит Новый год. Что у мамы есть причина, но причина эта дурацкая, потому что зовут её Игорь, а Игорь — это папа.
— А папа что? — спросил Тимур.
— А папа хороший, — сказала Соня. — Только неудобный. У него всегда «сейчас неудобно». Я ему звоню, а у него Анжела, тренировка, детокс. У него на меня есть время по вторникам с шести до семи, и то если Анжела не придумает йогу.
Тимур помолчал. Потом достал из кармана ещё один мандарин и молча положил его Соне в ладонь. Он вообще так разговаривал: мандаринами. Соня потом подсчитала, что за три недели он сказал ей около двухсот слов и подарил сорок восемь мандаринов.
* * * Домой они шли через центр.
Центр Снегирёвска в десять вечера был тихим и пустым. Витрины «Радуги» погасли, только в окне аптеки мигал зелёный крест, а в окне единственного в городе спортзала «Атлант» горел яркий белый свет. Спортзал работал до одиннадцати, потому что Анжела считала, что настоящие чемпионы тренируются, пока остальные едят.
Соня не хотела туда смотреть. Честно. Она даже голову отвернула. Но Тимур вдруг остановился и сказал своё первое за вечер длинное предложение:
— Сонь, а это не твой папа там прячется?
Соня посмотрела.
В зале никого не было. Почти. Анжела стояла у зеркала спиной к окну, в розовых лосинах, и снимала себя на телефон. Видимо, сторис. Она улыбалась своему отражению, делала выпады и что-то бодро говорила в камеру.
А в дальнем углу, за пирамидой из степ-платформ, на корточках сидел папа.
В спортивном костюме. С повязкой на лбу. И с сарделькой.
Сарделька была толстая, горячая, в тесте. Папа держал её двумя руками, как держат что-то очень дорогое и очень запретное, и откусывал маленькими быстрыми кусочками, каждый раз испуганно выглядывая из-за степ-платформ, не обернулась ли Анжела. Анжела оборачивалась. Тогда папа нырял обратно и замирал. Анжела снова поворачивалась к зеркалу. Папа снова кусал.
Pulsuz fraqment bitdi.