Kitabı oxu: «Забвение. Пепел истины»

Пролог

Густой, до предела налитый зеленью лес хранит глухую тишину. Я вдыхаю свежий, влажный воздух полной грудью и открываю глаза. В ту же секунду внутри что-то ломается.

Паника накатывает волной. Я судорожно оглядываюсь. Вновь здесь. Всё вокруг чуждое — и одновременно до боли знакомое. Бесконечное дежавю: ты не помнишь ничего конкретного, но каждая травинка отзывается в теле, будто проходишь этот путь раз за разом.

Я резко разворачиваюсь и выдыхаю. В нескольких шагах стоит женщина в длинном белом платье. Тёмные кудри струятся по её точёным плечам. Опустив взгляд, я замечаю, что на мне точно такая же одежда. Пальцы ощупывают гладкую, прохладную ткань. В груди вспыхивает запоздалое тепло.

— Мама? — шепчу я. Голос срывается.

Она лишь слабо улыбается. С каждым вдохом сознание пытается пробиться сквозь плотную стену тумана — тумана, который защищает меня от реальности. Или реальность от меня.

Она делает несколько шагов вперёд. Босые ступни бесшумно приминают траву. Мама смотрит на меня — на дочь, которая снова ничего не понимает. Я бываю здесь слишком часто, но каждый раз сознание чистят, возвращая в точку ноль.

— Леа, — негромко произносит она и едва заметно склоняет голову. — Моя милая Леа.

— Мама, где мы? Что происходит?

Я пытаюсь сделать шаг навстречу, но ноги будто наливаются свинцом. Намертво. Я с испугом смотрю на неё, не понимая, как здесь оказалась и зачем.

— Ты должна сделать это, — шепчет она. — Найди её и приди сюда. Все твои вопросы превратятся в ответы.

— Что найти? Я не понимаю!

— Ты знаешь. Я верю в тебя.

Она разворачивается и медленно уходит. Её силуэт растворяется между стволами, сливаясь с лесом.

— Мама! Постой! Ответь мне, умоляю!

Крик вязнет в воздухе. Я в отчаянии падаю на колени. Пальцы до хруста сжимают влажную землю, впиваются в травинки. Горло перехватывает спазмом. Воздух не проходит. Я хватаюсь за шею, задыхаясь...

...и выныриваю из сна.

Почти каждое утро. Браслет на запястье настойчиво мигает бледно-жёлтым, сигнализируя о сбое.

Колючая дробь сердца в рёбрах, мокрые дорожки на щеках, липкий пот, сжатое спазмом горло — в Новуме меня учили давать этому четкие диагнозы. Нарушение фазы сна. Соматическая аномалия. Никаких чувств — только сбой биохимии.

Сон не подлежит анализу. Это лишь хаотичный шум нейронов, побочный продукт работы мозга, «эхо» неструктурированного мусора. Инструкторы в Центре стабилизации повторяют как мантрам: «Сны — отголоски прошлых перегрузок. Нормализуйте режим. Следите за реакциями тела. Помните: чувства — не язык, а биохимия».

Но почему тогда каждое утро, стирая слезы, я ощущаю... утрату?

Этого слова нет в словаре гражданина Новума. Как и «тоски». Как и «любви». Нас обучили стерильным заменителям: «ощущение отсутствия», «реакция на пустоту», «сигнальная тень». И всё же ночью, когда отключаются внешние фильтры и спадает плотная маска общественного спокойствия, моё тело помнит большее.

Внутри что-то дрожит. Не мышцы, не разум — что-то посередине.

Я верю тому, чему меня учили. Каждое утро я прижимаю холодные ладони к вискам и твержу формулу: «Я — ясность. Я — система. Я — баланс».

Но тело не слушается. Оно скучает по тому, чьего названия не знает. Оно тоскует по голосу, который якобы никогда не слышало.

Тогда я ещё не знаю, что эти сны — моя единственная правда. Что эмоции — не вирус, а память. Не сбой, а зов.

И однажды, когда трещина в моём стерильном мире станет слишком широкой, я перестану просыпаться с вопросом «почему?».

Я проснусь с мыслью: «Я помню».

Глава 1. Книжный шифр

ВЕСНА

Солнце бьёт по глазам, преломляясь в зеркальных фасадах зданий. Я выхожу из Департамента Памяти и Поведенческой Коррекции, щурюсь и машинально разглаживаю складку на голубом платье. Ткань прохладно скользит под ладонью, и я слегка улыбаюсь — всё выглядит так, как должно.

За спиной слышатся шаги. Первой появляется Хелен, идеально уложив светлые волосы, а вслед за ней — Алрой. Его движения точные, размеренные. Солнечные блики играют на одежде, подчёркивая чистоту линий. Слабый ветерок касается подола моего платья, потом — Хелен.

Я бросаю взгляд на бледно-синий знак лотоса с выжженным центром над входом. Гармония и чистота разума.

— Какие планы на остаток дня? — спрашивает Алрой, поправляя причёску. В его голосе — допустимая мера оживления.

— Основное на сегодня выполнено. Остальное можно посвятить отдыху, — говорит Хелен, подходя ближе. — А ты, Леа?

Я на секунду задумываюсь, анализируя структуру дня. Всё заранее распланировано, но свободное время тоже стоит заполнить чем-то полезным.

— Я свободна, — отвечаю я. — У тебя есть предложение, Алрой?

— Можем сходить в парк. Посидеть у фонтана.

Алрой снимает пиджак и перекидывает через руку.

— Мне нравится, — киваю я.

Масштабных событий больше нет, а в центре города всегда ощущается порядок. Каждая деталь работает на общее впечатление.

— Хелен? — Алрой вопросительно смотрит на неё.

— Я в деле, — произносит она и осторожно касается виска, где остался след после терапии.

— Отлично. Тогда наш путь лежит в парк.

Мы выходим к дороге. Я молча ступаю в балетках по идеально ровной тропинке. Вокруг — высокие стеклянные здания. Прохожие одеты строго, подчеркивая, что порядок важен даже в мелочах. Мои глаза находят последние этажи, но солнце удачно отражается от окон, скрывая то, что происходит внутри. Архитектура Новума дарит чувство безопасности: всё видно, и в то же время — ничего лишнего.

Мимо проходит женщина с девочкой.

— Это твоя первая терапия. Обрати внимание на своё самочувствие, — говорит женщина.

— А зачем мы идём? — спрашивает девочка.

Мать улыбается:

— Чтобы быть такой же, как все, и жить счастливо.

Слова, знакомые с детства. Их говорили и мне. Приходя раз в пять лет на гигиену сознания в Департамент, мы выполняем нашу обязанность, а государство обеспечивает стабильную жизнь.

По всей улице звучит короткая мелодия, а затем обволакивающий голос:

«Дети Новума, помните: вопросов нет. Есть только ответы».

Обращение Архонта. Оно звучит всегда одинаково — ровный, сдержанный голос, без пола и возраста, словно дыхание самого пространства.

Когда обращение заканчивается, я возвращаюсь к мыслям. Я была на терапии три раза, а через несколько месяцев предстоит четвёртый. Хелен и Алрой прошли её сегодня. Я слабо помню своё последнее посещение: голова раскалывалась, а глаза болели, будто долго смотрела на свет.

Мы быстро добираемся до парка. Фонтан шумит, мы садимся рядом. Пространство чистое, симметричное. Всё создано для восстановления эмоционального баланса.

— Как думаете, кто будет вашим партнёром? — спрашивает Хелен.

Вопрос неожиданный. Мы редко обсуждаем личное — это не принято. Создание семьи — часть упорядоченности. В голове сразу фраза Архонта: «Нет чувств — нет хаоса».

— Понятия не имею, но, скорее всего, это будет незнакомый человек, — отвечает Алрой.

— Это логично. Выбор основывается на совместимости данных, — высказываюсь я. — Хотя это облегчило бы адаптацию, если бы мы знали друг друга.

— Смотря с какой стороны посмотреть, — задумывается подруга.

Я перевожу взгляд на деревья. Они как под копирку: одинакового цвета, выстрижены в единую овальную форму. Я пытаюсь уловить различие, но это кажется безрезультатным.

— Забыла рассказать, меня пригласили сыграть на пианино в Службе Поведенческого Контроля, — объявляет Хелен.

СПК — место, где отслеживают «поведенческие девиации».

— Поздравляю, — улыбаюсь я, сжимая руку подруги. — Это значимое признание.

— Это честь, — добавляет Алрой. — Ты справишься.

— Спасибо, — Хелен отводит взгляд. Рингтон моего коммуникатора разрушает тишину.

— Привет, пап, — отвечаю я, рассматривая плитку тротуара.

— Привет. Всё хорошо? — слышится ровный голос.

— Да, мы сидим в парке.

— Не задерживайся. Я приготовил обед, хочу, чтобы ты успела на горячее.

В его голосе чувствуется усталость — он работает инженером сектора снабжения.

— Спасибо. Скоро буду дома.

Мы не задержались. Когда я иду домой, дома становятся ниже. Все постройки идентичны. Быстро прохожу по газону и захожу внутрь. Пахнет запечённым мясом, я вдыхаю аромат.

— Я дома, — кричу я, разуваюсь и иду на кухню. Отец пьёт кофе.

— Привет, Леа, — приветствует он.

Вместе с улыбкой у него виднеются морщины, выдающие возраст. Несмотря на седые волосы, в нём чувствуется спокойная сила — то, что отличает его от других граждан.

— Привет, — на выдохе отвечаю. — Ты сегодня раньше.

— Да, но ненадолго. Нужно будет снова отлучиться, чтобы закончить работу.

Я накладываю себе запечённую картошку и курицу. Папа частенько готовит это. Мама умерла при родах, и я даже не успела её запомнить. Однако я уверена, что она была полезна для нашего государства. Я горжусь этим.

— Как прошла терапия? — интересуется папа.

— Хорошо. Только Алрой пробыл в кабинете дольше.

— Возможно, врачи задавали дополнительные вопросы. Система иногда проверяет устойчивость показателей, — предполагает папа и, взглянув на часы, встаёт. — Приятного аппетита. Мне пора.

Папа целует меня в макушку и уходит.

— Пап, а где книга, которую Хелен одолжила мне? — спрашиваю я.

— В моей спальне на столе, — говорит он. — Я уехал. До вечера.

Быстро помыв посуду, я иду к отцу. Здесь чисто, пахнет свежестью, как будто система ароматизации настроена на «свежий лес».

Подхожу к столу. На полке около десятка книг. Среди них нахожу книгу Хелен. Но мой взгляд цепляется за другую — твёрдый переплёт, тёмно-зелёная с золотым тиснением. «Государство. Граждане». Зачитываю первую главу.

« Ка ждый г р ажданин Новума являе т ся ч а стью но в ой и с тории. Государство восхваля е т новы й народ. Мы все вместе построим наше будущее, потому что мы усовершенствованная ф орма ч е ловечества.

Каждые п ять лет гражданин д о лжен хо д ить на терапию, чтобы помочь государству в улучшении условий жизни. Правительство в свою очередь сделает всё возможное, чтобы поддерживать стабильность во всех сферах жизни.

Идеальность во всём – это достижимая цель, к которой мы ст р емились, стремимся и будем стремиться все вместе. Именно эта черта п о может поднять нашу страну.

Обязанности каждого гражданина:

– Доклады вать правительству о нарушении закона. Сокрытие информации несёт за собой пожизненное закл ю чение в тюрьме и обнуление памяти;»

Я хмурюсь, когда понимаю, что именно в этом отрывке подчёркнуты некоторые буквы. Дальше текст ничем не отличается. Я выписываю буквы на листок. Всё складывается в предложение:

«Карта в сейфе под кроватью».

Сердце пробивает мощный удар. Я прижимаю ладонь к губам и отступаю от стола. По спине дергает ледяной пот. Браслет на запястье нервно вибрирует и зажигается плотным жёлтым светом: биопараметры вышли за пределы нормы, Система требует немедленной стабилизации.

Я заставляю себя сделать глубокий вдох, удерживаю воздух на четыре счёта и медленно выдыхаю. Браслет неохотно гаснет, возвращаясь к нейтральному серому цвету.

Послание? От кого? И кому? Неужели папе? Что он скрывает?

В голове вспыхивает рой вопросов. Дикое, неопреодолимое любопытство сжимает тисками. Я переправляю взгляд на широкую папину кровать.

Проверить?

Я медленно опускаюсь на колени и заглядываю под каркас. В самом углу с правой стороны стоит тяжелый металлический куб, накрытый плотной тёмной тканью. Я сдёргиваю покрывало.

Настоящий механический сейф.

— Что же ты прячешь, папа?.. — шепчу я.

Пальцы дрожат, когда я касаюсь холодного металлического диска с цифрами. Какой код?

Немного подумав, я набираю день и год своего рождения. Металл внутри тихо щелкает, и дверца подаётся вперёд. Так просто? Это пугает ещё сильнее.

Стоит ли мне открывать его? Но раз я зашла так далеко, отступать поздно.

Внутри сейфа лежат три предмета: старинный механический компас, сложенная вчетверо плотная бумага и серебряная цепочка с тяжелым кулоном в виде хищной птицы.

Я разворачиваю бумагу и замираю. Это карта. Но на ней нет ни улиц Новума, ни наших правительственных секторов. Это совершенно другая территория. Дикая. Неизвестная. Земли за пределами нашей границы.

Сердце стучит в ушах как сумасшедшее. Мой отец — идеальный гражданин, мой главный ориентир в жизни — держит дома запрещённые артефакты и карты Внешнего мира. Мой мир рушится, рассыпаясь на тысячи мелких осколков. Кем он является на самом деле?

Я должна понять, куда ведет этот маршрут. Спросить у него напрямую? А если он всё отрицает и заставит забыть? Если отнимет карту?

Я рискую всем, но другого пути нет.

Я прячу цепочку обратно в сейф, захлопываю дверцу и поднимаюсь с пола, сжимая в руках карту и компас. Забираю листок с расшифровкой и книгу Хелен. Папино издание «Государство. Граждане» возвращается на точное место на полке. Только после этого я выскальзываю из спальни.

Зайдя в свою спальню, которая не отличается изыском, я вновь раскладываю карту и опираюсь руками о стол. Нужно разобраться в маршруте, на что уйдет достаточно времени. Я достаю старую учебную карту нашего сектора, сохранившуюся после уроков географии, и накладываю их друг на друга.

Совпадение наносится быстро: наш дом отмечен на обеих картах как крайняя точка. Я веду пальцем по красной линии: от нашей улицы через пустошь с высокой травой — прямо к пограничной ограде. Граница совсем рядом. А за ней начинается Лес. Зона, доступ в которую закрыт под угрозой обнуления. Что там? Сейчас я это узнаю.

До самого вечера я сверяю ориентиры и собираю вещи. В свой личный дневник я заношу короткие заметки: фиксирую всплески пульса и реакции тела на контакт с запрещённым. Это помогает удерживать контроль.

Когда отец возвращается с работы, я на секунду выхожу встречаю его и тут же прячусь обратно. Его взгляд кажется мне слишком пристальным, но, скорее всего, это лишь моя паранойя.

На часах почти восемь. Я перепроверяю снаряжение: карманный фонарь, компас, карта. Уходить в ночь, когда до полного заката осталось полчаса — безумие, но ждать утра нельзя.

В дверь стучат. Давление мгновенно прыгает вверх, отзываясь гулом в висках. Я судорожно накрываю вещи на столе одеялом и расправляю дневник, делая вид, что увлечена записями.

Папа приоткрывает дверь:

— Собираешься ужинать? Ты сегодня совсем затихла в своём убежище.

— Да... да, сейчас спущусь, — я стараюсь держать голос абсолютно ровным.

— Хорошо, — он уже собирается уйти, но задерживается в проёме. — Я, пожалуй, лягу пораньше. Голова раскалывается весь день.

— Спокойной ночи, пап.

— Доброй ночи, Леа.

Дверь закрывается. Я шумно выдыхаю. Отцовская головная боль — мой единственный шанс.

Я сворачиваю одежду и мягкие игрушки, укладывая их под одеяло, чтобы создать силуэт спящего человека. Я никогда не нарушала правил. Никогда не сбегала.

Ничего же не случится? Я просто посмотрю. Сделаю один шаг за периметр и вернусь.

Я сжимаю запястье. Браслет светится ровным серым светом. Показатели в норме. Всё под контролем. Но сердце бьётся в рваном, нездоровом ритме, будто предчувствуя то, что ждёт меня там.

Выждав десять минут, я бесшумно открываю окно и выглядываю наружу. Улица пуста: ни патрульных дронов, ни соседей. Наш дом — последний в линии. Дальше только поле.

Я перемахиваю через подоконник и спрыгиваю на мягкую траву.

В ту же секунду браслет на руке отзывается короткой, злой вибрацией. Я отдёргиваю руку, уставившись на дисплей.

Что это? Ошибка датчика? Центральный мониторинг?

Я замираю. В голове вспыхивает спасительная мысль: «Вернись. Это глупость. Забудь».

Я даже делаю шаг назад к окну. Почти возвращаюсь. Но глубоко внутри, под рёбрами, что-то сжимается. Тонкий, но упрямый голос шепчет: «Если ты уйдешь сейчас, ты никогда не узнаешь правду».

Я сжимаю кулаки и чеканным шагом иду через поле в сторону границы. В такт дыханию, как учили на занятиях по саморегуляции. Я делаю это не из желания бунтовать. Я просто больше не могу заглушать этот зов.

Двухметровая металлическая ограда возникает из темноты неожиданно. Я включаю фонарь, направляя узкий луч сквозь прутья. За оградой начинается Лес.

Он стоит всего в паре метров. Здесь нет ни предупреждающих табличек, ни вооружённой охраны — только оглушительная, густая тишина, в которой вязнут мысли.

«Я не нарушаю закон, — твержу я про себя. — Я не пересекаю линию. Я просто смотрю».

Сердце снова срывается на дробь. Браслет за запястье предупреждающе вибрирует. Сбой показателей.

«Контроль. Контроль. Баланс», — повторяю я формулу.

Но почему? Почему я, идеальная гражданка Новума, свято верившая Системе, стою здесь, на краю запретной черты, и всматриваюсь в эту тьму?

Я делаю полшага назад, собираясь отвернуть. Это безумие. Надо забыть.

И снова замираю. Что-то живое и теплое дёргает меня изнутри. Пальцы мелкой дрожью колотит, браслет фиксирует аномалию за аномалией.

— Контроль. Подавить, — шепчу я вслух.

И в этот миг я четко представляю себя со стороны: правильная, идеальная... и абсолютно пустая. Как фарфоровый сосуд, из которого вычерпали всё до капли.

Это не жизнь.

Я резко разворачиваюсь. Луч фонаря скользит по секциям забора и выхватывает выгнутые, раздвинутые прутья — достаточно широкие, чтобы взрослый человек смог пролезть.

Это не осознанный бунт. Я делаю шаг сквозь ограду просто потому, что больше не могу иначе.

Секунда — и я на той стороне.

Я за границей Новума.

Грудь сжимает спазм, пульс стучит в висках. Инструкция: не давать эмоциональных оценок необъективному восприятию.

Я оглядываюсь. Ограда растворяется в темноте, а под ногами обнаруживается узкая, вытоптанная тропа, которой не было ни на одной официальной карте. Значит, здесь ходили.

Впервые в жизни я вижу несимметричный мир. Деревья вокруг искривлены, у каждого — свой изъян: обвисшие сломанные ветви, содранная кора, неровные стволы. Эта хаотичная, дикая асимметрия завораживает.

Я разворачиваю карту, сверяю компас и беру курс на северо-восток.

Лес вокруг живёт своей жизнью: на ветках вздрагивают птицы, в траве шуршат белки. Они не боятся, они реагируют на меня.

И вдруг я останавливаюсь.

Эта местность... Она мне знакома. Сосны, запах прелой травы, изгиб тропы — всё это из моего сна, который мучает меня каждую ночь. Голос женщины, заставляющий искать. В снах я называла её матерью. Но сны — это лишь активность нейронов, побочный шум. Откуда здесь этот пейзаж?

Я замираю у куста, пытаясь совладать с догадкой.

Внезапно хруст ломающихся веток и громкий шорох листвы заставляют меня вздрогнуть. Я судорожно сжимаю фонарь.

Браслет бьётся на запястье в судорожной вибрации. Опасность.

Из-за кустов на свет фонаря выходит крупное рогатое животное. Его глаза вспыхивают в луче жёлтыми точками. Дыхание перехватывает, пульс стучит в затылке. Страх накрывает с головой.

Я резко опускаю луч под ноги, разворачиваюсь, чтобы бежать — и со всего маху врезаюсь во что-то твёрдое.

Свет фонаря падает вниз, выхватывая из тьмы тяжёлые чёрные армейские ботинки.

Я отшатываюсь назад, но нога оступается, проваливаясь в пустоту. Теряя равновесие, я с криком лечу в овраг, а фонарь и карта выпадают из моих рук...

Глава 2. Угроза

Секунды превращаются в вечность. Я зажмуриваюсь, ожидая удара. Нога горит тупой болью после падения, в висках бьет пульс. Браслет на запястье пульсирует тревожным красным светом. Под кожей, словно от высокого напряжения, начинается зуд — так тело реагирует на критический сбой параметров.

Я трясу головой, пытаясь вернуть чёткость мыслям.

— Долго в яме сидеть собираешься? — доносится сверху глубокий мужской голос.

По спине пробегает холод. Я с опаской открываю глаза. Пятно света от моего упавшего фонаря больше не освещает меня — оно перекрыто чьей-то тенью.

Над оврагом возвышается парень в тёмно-зелёной куртке. Его голова чуть склонена набок, взгляд внимательный, сканирующий. Я приоткрываю рот, пытаясь сквозь сумерки разглядеть лицо, но вижу лишь резкий контур подбородка и тёмные растрёпанные волосы. Взгляд опускается к его рукам, и я в ужасе подаюсь назад, упираясь спиной в сырую землю оврага.

Он держит странное оружие, которое составлено из винтовки и лука вместе.

Солдат Патруля? Патрульный Службы Контроля?

Меня обдаёт ледяной паникой. За нарушение границы меня ждёт немедленный арест и обнуление. Очистят память, заберут всё, что делает меня мной.

— До комендантского часа ещё десять минут. Я успею вернуться! Простите, что перешла черту, — тараторю я, судорожно поднимаясь на ноги.

Повреждённая лодыжка тут же отзывается острой болью. Я тихо пищу, перенося вес на здоровую ногу, и снова снизу вверх смотрю на незнакомца.

— Ты что, в СССР военных годов живёшь? — хмыкает он.

Я хмурюсь, непонимающе моргая. СССР? Что это вообще за аббревиатура? В лексиконе Новума такого нет.

— Помоги мне подняться, — прошу я, озираясь в поисках карты и фонаря.

— Ты спугнула мою добычу. И думаешь, я буду тебе помогать? — резко бросает он и отступает на шаг.

Сердце падает. Нащупав в траве фонарь и карту, я запихиваю их в глубокий карман толстовки. Превозмогая боль, я кое-как цепляюсь за корни и выкарабкиваюсь из оврага. Но стоит мне выпрямиться, как ствол его оружия наводится прямо мне в грудь.

Взгляд парня сменяется на прищуренный, изучающий. Он медленно сканирует меня с ног до головы. В голове пустота — только судорожные поиски варианта, как спастись.

— Кто тебя сюда прислал? Откуда ты пришла? — требовательно спрашивает он. Голос плотный, не терпящий возражений.

Я сглатываю, глядя на стальной наконечник стрелы, зафиксированной в пазу винтовки.

— Я... я просто... Пришла оттуда. — Дрожащей рукой я указываю в сторону границы Новума. — Пожалуйста. Я никому не скажу. Такое больше не повторится...

Парень неожиданно опускает оружие, делает быстрый шаг вперёд и, прежде чем я успеваю сделать вдох, его пальцы сжимаются на моём горле.

Я издаю хриплый звук и хватаюсь руками за его запястье. Его хватка — железная. В ушах мгновенно закипает кровь, пульс детонирует в висках. Лёгкие сжимаются без кислорода. Браслет на руке заходится частой, судорожной вибрацией.

Он не просто не отпускает — одним ловким движением он впечатывает меня спиной в ствол ближайшей сосны. Пальцы сильнее надавливают на кадык, выбивая из моей груди тихий стон. Я смотрю прямо в его зелёные глаза, не понимая причины такой агрессии.

— Кто тебя послал? — цедит он сквозь зубы.

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как хватка едва заметно ослабевает, давая крошечную порцию воздуха.

— Н-никто... — выдавливаю я, заикаясь.

— Я повторять не буду.

— Пожалуйста... Не сдавай меня правительству! Мне обнулят память!

— Что? — Слишком искренняя усмешка искажает его лицо. Он ослабляет нажим, но продолжает удерживать меня за шею у дерева. — Вам реально чистят мозги? А я думал, это наши командиры сказки рассказывают.

Браслет на запястье вибрирует иначе — ритмичный, холодный сигнал. Начинается автоверификация. Если я не введу код стабилизации через тридцать секунд, Центр зафиксирует критическую аномалию и вышлет оперативников.

— Ты... ты не из Новума? — шепчу я. Металл браслета начинает ощутимо нагреваться, обжигая кожу.

Предупреждение: Гражданин L-021. Требуется немедленная нормализация.

Незнакомец мгновенно реагирует: достаёт из кармана небольшой тёмный цилиндр и прижимает его к моему браслету. Устройство издаёт тихий щелчок, и... дисплей гаснет.

— Глушитель, — коротко отрезает он. — На час хватит.

Я ошеломленно смотрю на мёртвый экран. Впервые в жизни на нём нет ни показателей, ни пульса, ни статуса. Ничего. Только тёмное гладкое стекло. Чувство незащищённости на мгновение перекрывает даже страх перед вооруженным незнакомцем.

— Правительству твоему я тебя не отдам, — спокойно произносит он. — Но вот нашим медикам будет полезно тебя изучить.

Он бьёт меня по плечу, разворачивая, и, сжав капюшон моей толстовки, тащит вглубь леса — прочь от границы.

Я пытаюсь вырваться, брыкаюсь, упираюсь ногами в мягкий мох.

— Отпусти! Немедленно отпусти меня!

Паника захлёстывает полностью. Глаза застилают слёзы. Но тело не слушается — после падения в овраг силы быстро иссякают.

Браслет молчит. Никто в Новуме не видит, как зашкаливает мой пульс. Никто не фиксирует этот панический спазм в груди. Впервые в жизни я... вне поля зрения Системы. И эта полная изоляция пугает больше, чем лес вокруг.

Кто он? Из какого сектора? Неужели за нашей границей действительно есть люди? Другой город?

— Прошу тебя... отпусти. Я никому не скажу. Клянусь.

Парень останавливается, ослабляет хватку и поворачивается ко мне. Под его тяжелым взглядом я сжимаюсь, боясь сделать лишний вдох.

— Тебя прислало правительство Новума? Говори правду.

— Нет! Я же сказала! Мне... мне просто нужно было сюда попасть.

— Такая смелая? Или просто глупая? — Он усмехается, но в глазах нет веселья. — Идеальная гражданка решила нарушить Кодекс и прогуляться за периметр.

Мой взгляд падает на его пояс — там, в кожаной кобуре, покоится воронёный пистолет. Сомнений нет: он убьёт меня при первой же угрозе.

Но если отбросить панику... он местный. Он знает этот лес. Он может знать, куда ведёт карта.

— Я ищу вот это, — тихо говорю я и, преодолевая дрожь, достаю из кармана сложенный лист.

Парень мгновенно настораживается. Он выбивает карту из моих рук, перехватывает её, разворачивает и светит узким лучом фонаря. Я внимательно слежу за его лицом. На долю секунды его уверенность даёт трещину, но он тут же возвращает холодную маску.

— Где ты это взяла? — его голос резко меняет тональность.

— Ты знаешь это место? — переспрашиваю я.

— Здесь вопросы задаю я, — отрезает он, складывая карту и пряча её в свой карман.

— В спальне у отца... Это карта моего отца, — выдыхаю я, надеясь, что честность спасёт мне жизнь.

Парень замирает. Наступает долгая, звенящая тишина. Его зелёные глаза смотрят куда-то сквозь меня, в темноту между деревьями.

— Как зовут твоего отца? — его голос заметно смягчается, хотя рука всё ещё лежит на рукояти оружия.

— Томас. Его зовут Томас.

Он едва заметно кивает. Затем разворачивается и молча шагает вглубь леса.

Набравшись безумной храбрости, я делаю шаг вперёд и хватаю его за рукав:

— Подожди! Ты знаешь его?

Он медленно опускает взгляд на мою руку. Я тут же отдёргиваю пальцы, будто обожглась.

— Приходи к ограде завтра. В это же время, — неожиданно произносит он.

Я застываю.

— А карта? — Я указываю на его карман.

— Побудет у меня. Дополнительный повод, чтобы ты не передумала.

— Но как я вернусь домой без неё?

— Так же, как пришла. Иди по прямой, не ошибешься.

С этими словами он разворачивается и мгновенно растворяется в темноте между стволами.

Я остаюсь одна посреди шумного, неосвещённого леса. Тело гудит от боли и усталости, но мысленный хаос намного громче физических ощущений.

За границей живут люди. Отец знает их. Отец связан с ними.

Вся моя жизнь, всё, в чём меня убеждали с детства — ложь. Нам говорили, что за периметром Новума лишь мёртвая зона и дикие звери. А теперь я стою здесь, с глушёным браслетом и адреналиновым штормом в крови.

Я опускаюсь на корточки, подворачиваю штанину и осторожно ощупываю распухшую лодыжку. Растяжение. Несколько дней придётся притворяться, что всё в порядке.

Одежда в грязи и ссадинах. В Новуме такой вид считается девиацией. Мышцы челюсти сжимаются от привычного стыда за неаккуратность.

Тяжело вздохнув, я ковыляю в сторону границы. По прямой. В этот раз лес отпускает меня легко — через пятнадцать минут я уже вылезаю через гнутые прутья забора.

Комендантский час уже вступил в силу. Улицы абсолютно пусты. По ночам город патрулируют автоматические системы и службы СПК, выискивая любых нарушителей режима. Теперь я — одна из них.

Я бесшумно вбираюсь через окно к себе в комнату, переодеваюсь в пижаму и влажными салфетками оттираю грязь с лица и рук. Затем я поднимаю запястье. Браслет висит на руке, но... он мёртв. Ни серого, ни жёлтого, ни красного свечения. Просто тёмная полоска металла и стекла. Система больше не видит меня. Впервые за двадцать лет.

Я касаюсь пальцами холодного дисплея. Это ощущение тишины внутри... оно пугает и завораживает одновременно. Без непрерывных импульсов контроля я чувствую себя... свободной? Быть настоящей оказалось очень неуютно.

С этими мыслями я проваливаюсь в тяжёлый, глухой сон.

Я просыпаюсь в девять утра от яркого солнца. Первым делом я осторожно спускаю ноги на пол. Лодыжка ноет, но наступать можно — сильного растяжения нет. Затем я смотрю на руку. Браслет снова ожил. Он ровно светится привычным серым светом, транслируя Центру мои базовые параметры. Система вернулась. Всё как всегда.

Я спускаюсь на кухню, откуда доносится ровный голос диктора радио, зачитывающий сводку экономико-социальных успехов Новума. Заставляю себя идти ровно, скрадывая хромоту.

— Доброе утро, — максимально ровно произношу я.

Отец сидит за столом с чашкой кофе, вчитываясь в сообщения в терминале.

— Доброе, Леа. Как спалось? Завтрак на плите, — говорит он, не поднимая глаз.

— Хорошо спалось, — я наливаю себе чай и сажусь напротив.

Внутри всё горит от желания спросить про карту, про лес, про парня со странным оружием. Но я сдерживаюсь. Если я выдам себя сейчас, я разрушу всё. Мне нужна повторная встреча с лесным незнакомцем.

— Ты уходишь? — спрашиваю я, когда отец резко поднимается, оставив чашку недопитой.

— Вызвали в Административный сектор. В здание Правительства, — сухо отвечает он и быстро целует меня в макушку. — Надеюсь, не задержится. Пообедай вовремя, дочка.

Он выходит в прихожую, и через секунду раздаётся щелчок замка. Я остаюсь одна. Такое поспешное поведение совершенно не в духе отца. В груди нарастает липкая тревога.

Закончив с посудой, я ухожу к себе. В дневник я заношу стандартную сводку параметров, а на соседней странице быстро делаю набросок леса — искривлённые, несимметричные деревья с ободранной корой. Удивительно, но хаос и изъяны природы даются моему карандашу гораздо проще, чем идеальная геометрия Новума, за которую в школе мне всегда снижали оценки.

Время тянется невыносимо медленно. Чтобы погасить нарастающую аномалию пульса перед вечерним походом, я решаю выйти на улицу. Нормативные прогулки рекомендованы Системой для восстановления эмоционального баланса.

Город встречает меня звенящей стерильностью. Идеальные фасады, идеально подстриженные газоны, идеальные прохожие с одинаковыми доброжелательными улыбками.

Браслет светится ровным серым светом. Всё в норме. Но между мной и этим упорядоченным миром будто выросла глухая стеклянная стена. Из городских динамиков раздаётся короткая сигнальная гамма, и над улицами проносится ровный голос Архонта:

«Чистота помыслов — залог безопасности.

Безмятежность — ваша сила.

Система заботится о вас».

Я зажмуриваюсь. Браслет тут же даёт короткий жёлтый импульс — фиксация эмоционального колебания. Я выпрямляю спину и заставляю себя дышать по формуле: вдох на четыре счёта, выдох на четыре.

Они все верят. Я верила ещё вчера. Но за этими идеальными стеклянными стенами есть другой мир. Настоящий. С изъянами, болью и живыми людьми.

За полчаса до комендантского часа отец уходит к себе, сославшись на усталость. Я быстро собираю снаряжение: тёмная толстовка, фонарь, компас. В ящике на кухне я нахожу небольшой складной кухонный нож и прячу его во внутренний карман. Наличие хоть какого-то оружия возвращает мыслям относительный порядок.

Под одеялом я снова сооружаю силуэт спящего человека из подушек и игрушек. Сердце бьётся в бешеном ритме. Нажав на ручку окна, я перелезаю через подоконник и спрыгиваю во тьму.

Шаг за шагом я пересекаю поле, борясь с желанием повернуться и сбежать. Я иду на встречу с человеком, который вчера чуть не задушил меня. Но страх перед неизвестностью уступает жажде правды.

Я пролезаю сквозь прутья и вхожу в тёмный лес.

Останавливаюсь на тропе. Где его искать?

Слышу свист, будто что-то прорезает воздух, и макушкой ощущаю, как надо мной пролетает непонятная штука и врезается в дерево сбоку. Я отскакиваю, с криком разворачиваясь и направляя луч фонаря прямо в темноту.

В паре метров от меня стоит тот парень. Он усмехается, опускает своё оружие и едва заметно склоняет голову:

— А я уж думал, ты струсишь и не придёшь.

Все-таки не забыл.

Глава 3. Поймать зверя

— Впервые вижу такую смелую девчонку, — звучит его глубокий голос. Я не могу отрицать, насколько у него приятный тембр.

Мой браслет на запястье легонько вибрирует, фиксируя нестабильность эмоционального фона. Я тут же заставляю себя дышать ровнее. Спокойствие, контроль.

— Мы оба знаем, ради чего я здесь, — холодно бросаю я и задираю подбородок, пока он приближается ко мне. Моя рука сама опускается, и свет фонаря скользит вниз, на землю.

— Неужели у таких чёрствых людей есть чувства? — хмыкает он с иронией.

Я моргаю и невольно приоткрываю рот. Браслет снова тихо щелкает, предупреждая о росте импульсивности. Немедленно исправляюсь: ровная осанка, нейтральное выражение лица. Парень возвышается надо мной, буквально вжимая своим взглядом в траву.

— Чёрствые? Это скорее можно сказать про тебя, — довольно уверенно произношу я, хотя сердце неистово колотится.

Моя правая рука едва заметно сжимается в кулак — привычное движение, чтобы снять внутреннее напряжение, не вызвав подозрений. Мысли цепляются за инструкции из курса безопасности: если контакт не опасен — избегай провокаций. Если опасен — ищи пути отступления.

— Окей, — он хмыкает и чуть отходит, забирая с собой свою напряжённую ауру. Теперь хоть дышать могу спокойно. — Я мог бы и не приходить, чтобы помочь тебе.

Он с вызовом смотрит на меня, ожидая колкого ответа. Внутренние протоколы советуют не вступать в бесполезные споры. Я слегка киваю, отступая.

— Ладно. Ладно, прости.

Парень поднимает брови и усмехается. Пальцы на моей левой руке автоматически начинают загибаться — внутренний рефлекс на нервозность, который браслет моментально отмечает вибрацией.

— Кстати, ты кое-что должна мне, — вдруг говорит он.

Что я могу задолжать незнакомцу в лесу?

— Должна? — переспрашиваю я.

Парень прищуривается и резко дёргает меня за руку, ведя дальше вглубь леса. Я провожу языком по зубам, но больше не смею ничего говорить, иначе его состояние станет нестабильным. Пока мы шагаем, я рассматриваю птиц, сидящих на ветках. Мимо пробегает белка, и я слабо улыбаюсь.

— Где моя карта? — спрашиваю я, глядя на его спину.

Он одет в тот же военный тёмно-зелёный костюм. В похожих ходят наши солдаты по городу, наблюдая за порядком на улицах.

— В надёжном месте. Не волнуйся, — бросает он через плечо и хитро улыбается.

Я опускаю взгляд и вижу пояс с кобурой. Пистолет всё так же на месте, и он всё равно пугает меня. Надеюсь, мне не придётся стоять под его дулом.

Мы шагаем в тишине. Я смотрю то на его спину, то на гибридное оружие из лука и винтовки. Никогда такого не видела.

Наконец мы останавливаемся возле возвышенности. Я выглядываю из-за его плеча и вижу небольшое озеро, в котором отражается луна. Оно прекрасно своей неидеальностью. У нас озёра выглядят слишком ровными по окружности, но это… не передать словами. Завораживает.

— Будешь охотиться на оленя, — говорит парень, отвлекая меня от воды.

— Что? — спрашиваю я и смотрю, как он достаёт стрелу.

— Вчера ты спугнула мою добычу, так что добудешь её мне, — поясняет он. — Возле воды олени часто гуляют, так что я упростил тебе задачу, приведя сюда.

— Я не буду убивать невинное существо, — наотрез отказываюсь я.

Оружие с острой стрелой тут же направляется на меня. Я рефлекторно задерживаю дыхание и с широко раскрытыми глазами смотрю на незнакомца.

— Тогда я убью тебя. Ты ведь не так невинна.

— Не посмеешь.

— Пущу стрелу без промедления.

Его взгляд полон серьёзности. Без намёка на шутку.

— Хорошо. Я согласна на охоту, — на выдохе уступаю я.

По-другому ответы я явно не получу. Он победно улыбается, опускает оружие и подзывает меня жестом. Я через силу направляюсь к нему. Каждый шаг отдаётся болью в ноге, которая снова дала о себе знать. Незнакомец наблюдает за мной, изогнув бровь:

— Ты чего идёшь, как раненая лошадь?

— Я вообще-то из-за тебя упала в яму и растянула лодыжку, — бурчу я.

— Уж извините, что ВЫ такая пугливая личность. Я просто так не загоняю девушек в ямы, — язвит он.

Его слова колют, но я сдерживаюсь. В мыслях хочется, чтобы пуля из его пистолета оказалась в его же лбу. Браслет фиксирует мою борьбу за самообладание.

— Бери арбалет в руки. Только без покушений, — указывает он, протягивая оружие.

Так вот как оно называется. Арбалет. Интересно.

— Я так понимаю, тебя нужно обучать, — делает он вывод, заметив мой изучающий взгляд.

Я слабо киваю. Он вздыхает:

— И чему вас только учили в школе?

— Вас учили стрелять? — прыскаю я.

— Без этого никуда, — хмуро отвечает парень, явно задетый моей реакцией. Вот и слабые места. Ему бы поучиться самоконтролю, как обучают нас. — Ты не солдат, если не знаешь, как пользоваться любым оружием, которое тебе могут дать.

Я качаю головой и поднимаю арбалет, направляя его в сторону воды.

— А теперь нужна правильная позиция, — звучит негромкий голос над ухом.

Он приближается вплотную. Его дыхание касается моей шеи. Браслет в панике вибрирует. Табун мурашек пробегает по коже, я сжимаюсь, но заставляю себя оставаться на месте.

Он раздвигает мои ноги шире и обхватывает арбалет рядом с моими руками. Спиной я ощущаю всё его тело и тепло. От этого возникают странные ощущения. Мне противно и одновременно жарко.

— Это должно быть осознанно, — говорит парень. — Положи одну руку на приклад, а другую так, чтобы палец был на курке.

Я делаю, как он говорит. Парень отходит, и я шумно выдыхаю. Он велит мне расслабиться и прицелиться в какое-нибудь дерево. Я поворачиваюсь вправо и выбираю «жертву». Свет фонаря направляется прямо туда. На следующем выдохе нажимаю на курок. Стрела летит в ствол, но чуть выше, чем я хотела.

— Для первого раза сойдёт, — бросает парень и забирает арбалет. — Оленей пока нет, так что пойдем дальше.

Он направляется в неизвестном мне направлении, а мне остаётся следовать за ним. Я включаю фонарик, освещая тропинку, и украдкой поглядываю на него. Успеваю разглядеть его профиль: ровный нос, нахмуренные густые брови и поджатые розовые губы. Тёмные волосы неаккуратно уложены, словно ветер постарался над прической.

Мой взор падает на маленький значок на его груди слева. Это птица. Я удивляюсь ещё больше, когда вспоминаю цепочку из сейфа с такой же подвеской. Что это за знак? Почему он есть у папы? Значит, отец точно связан с этим парнем, и я не ошиблась в том, что он даст мне информацию.

— Мне нужно разобраться со своим делом, — напоминаю я. — Я бы хотела задать тебе вопросы и…

— Успеешь узнать всё о своём отце.

Главная цель моего пребывания здесь — желание узнать правду. К несчастью, этот парень решил, что я соглашусь на долгие прогулки по неизвестной местности.

— Как тебя зовут хотя бы? А то даже не буду знать имя своего убийцы, — хмыкнув, спрашиваю я.

Он бросает на меня взгляд, продолжая шагать:

— Уже в гроб себя загнала?

— Нет, но…

— Думаешь, я убийца, да? — фыркает он и останавливается, разглядывая большое старое дерево.

Я поднимаю голову и замираю, когда вижу перед собой обрыв. Внизу протекает река, а на другой стороне — такой же дремучий лес. Как же тут красиво! Не считая накалённых отношений с этим парнем, пейзаж заставляет затаить дыхание.

— Если быть честной, то да. Именно так я и думаю, — всё-таки отвечаю я и пожимаю плечами.

— Как жаль, что о нас вам не рассказывают, — вздыхает он и опускается на землю, облокотившись о дерево.

— Ты ушёл от моего вопроса.

Я снова разглядываю его лицо. С внешностью ему точно повезло. Отрицать не могу.

— Попробуй угадать. Какое мне имя подойдёт?

Он улыбается и смотрит на меня. Я прищуриваюсь, задумавшись:

— Грубиян?

Парень смеётся и качает головой. В этом смехе слышится что-то особое… другое. Его проявление эмоций местами пугает меня. За такие отклонения в Новуме его бы уже давно отвели в Службу Поведенческого Контроля.

— Не знаю. Алекс? — продолжаю угадывать я. Ответ отрицательный. — Дориан? Луи? Трэвис?

— Что за имена? Разве они подходят мне?

Он хмурится, но на губах всё равно играет лёгкая, почти насмешливая улыбка, будто его забавляет эта игра.

— Я просто говорю имена, надеясь на удачу.

Мы замолкаем. Я сажусь недалеко от него, на достаточном расстоянии, чтобы чувствовать себя в безопасности. Влажная трава холодит ладони, дыхание незаметно учащается. Спустя пару минут он поворачивает ко мне голову:

— Хорошо. Упрощу задачу. Начинается на М.

Я закусываю губу, пытаясь вспомнить имена на эту букву:

— Марк? Макс? Майк? Мартин?

— Мне кажется, ты назвала все имена, но так и не попала в точку, — насмехается он и тут же замирает.

— Что…

Я не договариваю. Парень шикает и тихо поднимается, прячась за соседним деревом. Браслет моментально начинает биться тревожными вспышками — Система считывает панику. Я приглушаю светящийся сигнал рукавом, осторожно подползаю к нему и прячусь за его спиной, ощущая, как сердце больно бьётся о рёбра.

Парень достаёт стрелу и сосредоточенно заряжает арбалет. Я не вижу, куда он целится, но его реакция меня испугала. Несколько секунд напряжения — и стрела вылетает. Незнакомец испускает вздох и выходит на тропинку.

— Успел убежать, — разочарованно произносит он и качает головой.

Я с осторожностью оглядываюсь, боясь увидеть что-то страшное. Парень усмехается, следя за моей реакцией:

— Расслабься. Ты такая зашуганная. Каждого движения боишься.

Наверное, потому что я не чувствую себя в безопасности?

Парень разворачивается и шагает дальше.

— Я Маркус, — не оборачиваясь, произносит он и язвительно добавляет: — Теперь знаешь имя своего убийцы.

Я складываю руки на груди, идя за ним, и смотрю ему в спину.

— Леа, — негромко говорю я, но уверена, что он услышал.

— Хрупкая, значит, — хмыкает он и на секунду оборачивается, осмотрев меня с ног до головы. — Оно и видно.

— Что ты имеешь в виду? — Я опускаю руки и подхожу ближе.

— Твоё имя означает «хрупкая», — поясняет он и жестом указывает, что нам пора сворачивать.

Я с любопытством смотрю на него:

— Откуда ты это знаешь?

— Даже имя — это история, Леа.

— История? Что ты имеешь в виду?

— История — это прошлое. Вам ничего не рассказывали об этом? — Теперь Маркус внимательно рассматривает меня. У нас взаимный интерес: я не знаю, что происходит в его жизни, а он не знает, что в моей.

— В учебниках говорят, что история — это мы, все граждане, которые подчиняются правительству. Мы строим наше будущее.

— Смотри, — он останавливается и разворачивается ко мне. — История — это и правда все мы, но вам, насколько я знаю, неизвестно, что было, например, девяносто лет назад. Так вот, историю изучают все, кто живёт за пределами вашего государства. Мы обязаны знать то, что происходило сто, тысячу, три тысячи лет назад. Я, как и остальные люди, знаю, как жили в пещерах, как образовывали государства и вели войны.

Он несёт какую-то несуразную чушь.

— Для чего это? Какой смысл? — спрашиваю я, подняв брови. — Важно ведь будущее. Мы строим будущее, а значит, становимся частью новой истории.

— Люди изучают историю, чтобы не повторять ошибки прошлого. Также мы не забываем о наших предках, храним память о них. Вот тебе было когда-нибудь интересно узнать о своих прародителях?

Я молчу. Я никогда не думала об этом.

— Ваше государство забрало у вас память, Леа, — говорит он, глядя прямо мне в глаза. — Браслеты, что вы носите, следят за вашими эмоциями, контролируют ваши страхи, глушат любую искру сомнений.

Я прикладываю руку к браслету. Он тёплый, живой. И вдруг впервые в жизни кажется мне чем-то враждебным.

— «Новая история — новая жизнь», — цитирую я слова из книги о нашем государстве. — Именно поэтому у нас Новый мир, Маркус.

— Идеал, созданный страхом и забвением, — Маркус усмехается, но в его голосе нет веселья. Только горечь. — Вы строите будущее, забывая самих себя.

— Мы — новые люди. Мы — идеал. Государство сделало всё для своих граждан, наделив их лучшими качествами. А что происходит у вас? Тебя научили пользоваться оружием? Ставить опыты над людьми из нашего мира, как ты хотел поступить со мной? Заставили изучать события, которые давно прошли?

Маркус сжимает руки в кулаки и стискивает челюсть. Его взгляд блуждает по земле, пока я смотрю на его раздражённое лицо. Он явно напряжён. Может, я открыла ему глаза и сейчас он обдумывает всё?

Через несколько секунд его руки расслабляются, а глаза встречаются с моими. Во мне появляется доля уверенности, и я без страха продолжаю смотреть на него.

— Можно ли построить будущее, забыв о прошлом?

Я хочу возразить, но его вопрос застревает у меня в голове, словно заноза. Он остаётся без ответа — ни я, ни он не произносим больше ни слова.

Так и не придумав возражения, я поворачиваюсь и подхожу к кусту с неизвестными мне цветами.

— Ты знаешь моего отца, Маркус? — наконец спрашиваю я, решив, что сейчас подходящий момент.

Маркус медленно приближается и поджимает губы.

— Скажем так: я общался с ним пару раз, — отвечает он, встречаясь со мной взглядом.

Его выражение меняется. Назвать это я не могу — такие слова запрещены в Новуме.

Я шумно выдыхаю и опускаю голову. Всё-таки папа был здесь и даже контактировал с Маркусом. Может, это было поручение правительства? На какой он тогда стороне? Стоит ли верить Маркусу? А папе?

— Расскажи мне всё, что я должна знать. Прошу тебя, Маркус.

Глава 4. Сапсан

Во взгляде Маркуса прекрасно видно, что у него есть много информации для меня. Я и сама понимаю, что всё услышанное будет в новинку для меня, будет непонятным и разрушит мои установленные принципы.

Сердцебиение учащается, и я машинально опускаю взгляд на браслет — полоска из гладкого серого материала с голубым индикатором, зафиксированная на запястье. Свет мигает чаще, а значит датчики фиксируют отклонение в эмоциональном фоне.

— Не знаю причину, почему твой отец хранит такую большую тайну и позволяет прогибаться под ваше правительство. Может, для твоей же безопасности, — вздохнув, начинает говорить Маркус.

Видно, как он изменился в отношении ко мне. Возможно, он действительно пытается мне помочь. Это даже удивляет. Человек, который показался мне плохим, оказался тем, кто укажет на верный путь.

— Никто не знает, что ты здесь, но мне пришлось узнать, точно ли у Томаса есть дочь, чтобы удостовериться, что ты не врёшь.

Моя рука снова тянется к браслету. Я касаюсь его краешка как попытка ощутить контроль. Свет индикатора гаснет на мгновение, я прихожу в стабильность.

— Кто вы? У вас своё государство? Или город? Почему папа связан с вами? — задаю вопросы, нахмурившись. Теперь загибаю пальцы и устремляю взгляд на значок на груди Маркуса.

— Мы называем себя Сапсаны, — отвечает он и указывает на птичку. Теперь понятно, что за подвеска у папы. — Не то чтобы мы являемся отдельной страной, но мы есть везде вокруг вашего государства. Нас много. Мы разбиты по лагерям, небольшим городкам.

Маркус прячет руки в карманы и опускает голову, перекатываясь с пятки на носок. Я срываю розовый цветочек с куста и разглядываю его. Всё кажется странным, будто я слышу выдумку. Разве может быть что-то за пределами Новума? Разве государство не контролирует всё?

— Почему нам не рассказывают о вас? Я была уверена, что наше государство — единственное.

— Ваше правительство считает нас опасными. Армия постоянно нападает на нас, а нам приходится отбиваться.

— Почему вы опасны? Что не так с вами?

— Страх ведёт к насилию. Наш план — это показать вам настоящую правду, показать все изъяны в вашей идеальности.

— Разве в нашей стране что-то не так? Я… не понимаю, — искренне говорю я и вновь смотрю на Маркуса.

Он резко оборачивается, услышав какой-то громкий топот позади себя.

— Чёрт, — вслух ругается Маркус и поворачивается обратно ко мне.

Я не успеваю рассмотреть, кто приближается к нам, как парень толкает меня в кусты, намекая на то, что я должна спрятаться.

Я падаю на колени, прячась среди листьев. Браслет начинает светиться ярко-жёлтым. Я замираю, стараясь дышать ровно. Через листву вижу, как Маркус выходит на тропинку, и к нему подходит кто-то на лошади.

— Я тебя еле нашла, Маркус. Увидела Хельгу около заброшенного дома. Подумала, что-то случилось с тобой, — слышу женский голос, но не могу детальнее рассмотреть девушку. Если я приподнимусь, то меня будет видно. К тому же здесь темновато для разглядывания лиц.

— Я просто решил поохотиться, — говорит Маркус. — Уже собирался возвращаться.

— Не очень удачное время. Сам понимаешь, какая сейчас обстановка, — на выдохе произносит девушка, и её лошадь разворачивается в сторону, откуда она прискакала.

— Ханна, давай ты не будешь отчитывать меня, как маленького.

— Ты записался в журнале и должен был вернуться ещё час назад. А мне влетело, что ты сам уехал. Конечно, я буду отчитывать.

— Дай мне минуту. Я догоню тебя, — бросает Маркус.

— Сам будешь объясняться перед Айзеком.

Слышу топот и вижу, как лошадь убегает по тропинке. Медленно выдыхаю, радуясь, что мне удалось остаться незамеченной. Видимо, у них всё строго.

— Выходи, — говорит Маркус, и я поднимаюсь, с аккуратностью обходя кусты.

— Прости. Из-за меня тебе влетит.

— Всё нормально, — он вздыхает и просовывает руку в карман, доставая мою карту и передавая мне в руки. — Приходи завтра, только пораньше. Закончим наш разговор.

— Спасибо большое, Маркус. Это много значит для меня, — произношу я и сжимаю бумажку в руке.

Он кивает и смотрит куда-то позади меня.

— Ты же найдёшь дорогу к границе?

— Ну, я вроде запомнила, откуда мы шли, да и карта теперь у меня есть, — отвечаю, бросаю взгляд назад и вновь смотрю на него.

— Отлично. Тогда до завтра, — Маркус, не дожидаясь моего ответа, разворачивается и уходит в ту же сторону, куда направилась Ханна, если я не ошибаюсь.

Поджимаю губы и переминаюсь с ноги на ногу. Включаю свой фонарик и ухожу в противоположную сторону. Не теряю времени и внимательнее разглядываю всё, что меня окружает. В следующий раз стоит взять с собой дневник, чтобы сделать больше заметок.

Этот лес даёт какое-то необычное ощущение в теле. Всё такое насыщенное несмотря на то, что сейчас темно. Уже и не так страшно находиться здесь. Мне интересно рассматривать чуть ли не каждую трещинку. Ничего нет идентичного.

Пока я шагаю по узкой тропинке, меня пугает сова, решившая разместиться на ветке дерева недалеко от меня. Я останавливаюсь и навожу фонарь на неё, чтобы лучше разглядеть птицу. Улыбнувшись, продолжаю свой путь.

Завтра мне предстоит поговорить с отцом. Возможно, он объяснит мне всё, однако я всё-таки встречусь ещё раз с Маркусом. Он может дать немало полезной информации.

Мой мир перевернулся, как только я стала раскрывать секрет, который папа, оказывается, хранит. Мне не понятны его поступки, но я надеюсь разобраться.

В голове не укладывается, как наше государство может вредить этим Сапсанам. Вообще, почему Сапсаны? А почему нам не рассказывают о них? Сможет ли папа ответить на этот вопрос? Я очень надеюсь на это.

Следующим утром нахожу папу в гостиной. У него выходной в этот день, поэтому торопиться никуда не будет, и я смогу спокойно поговорить с ним. Не завтракаю и сразу подсаживаюсь к нему на диван.

— Всё хорошо, Леа? — спрашивает папа, взглянув на меня.

Я качаю головой и опускаю взгляд, протягивая ему карту. Отец сразу меняется в лице, и я вижу в его глазах что-то, что не видела никогда.

— Скажи мне… что происходит, – негромко произношу я и смотрю на папу. — Пожалуйста, скажи правду.

— Ты не должна была узнать об этом ради своей же безопасности, — вздыхает папа и откладывает карту на журнальный столик.

— Кто находится за границей? Почему ты связан как-то с этим?

— Я расскажу, но пообещай мне, что не будешь больше ничего узнавать и не станешь пересекать границу, – просит он, удивляя своим условием. Такое обещание будет трудно теперь сдержать, когда уже все сделано.

— Как я могу это обещать, пап? Если ты ходишь туда, почему не могу я?

— Потому что это касается не тебя и даже не меня, — строго отвечает папа и встаёт. — Ты хочешь, чтобы правительство узнало о твоих похождениях в лес и предприняло действия?

— Но ты же как-то ходишь! — бросаю я и шумно вздыхаю, а браслет загорается жёлтым. Папа потирает переносицу.

— Это очень рискованное дело, Леа. Лучше, если ты будешь как все в нашем государстве.

— Как ты связан с тем, что происходит за пределами нашей страны? — задаю напрямую вопрос, так как устала слушать о надуманных предупреждениях.

— За границей нашего государства есть такие люди — Сапсаны. Я сам являюсь Сапсаном, — выкладывает он, лишая меня дара речи.

Хмурюсь и запускаю пальцы в волосы.

— Тогда почему мы… здесь?

— Не хочу, чтобы ты думала обо мне в ужасном смысле, но мне нужно жить в этой стране так же, как и тебе.

То есть папа… предатель? Единственный человек, которому я искренне верила, оказался таким лжецом.

— Как ты мог? Ты предал наше государство. Папа, я… я не знаю, что сказать, — дрожащим голосом говорю я. Ощущаю, как жар в груди усиливается, а браслет на моей руке начинает ярко светиться красным. Дыхание становится прерывистым, но я сдерживаюсь, пытаясь вернуть контроль.

Папа вновь садится и обнимает меня, поглаживая по голове, но я вырываюсь и встаю, сложив руки на груди.

— Тут не всё так просто. Всё совсем не так, как ты думаешь.

— Ты приближен к правительству, потому что твоя работа — докладывать все планы Сапсанам? — уточняю у него, хотя и не желаю услышать ответ, который ещё больше разрушит меня.

— Не совсем. Я не стукач. Моя работа — просто следить за действиями Новума. Не более. Серьёзно.

Кажется, папа не обманывает, и мне становится немного легче. Он не делает что-то настолько плохое, выходящее за рамки моего понимания, например, убийство.

— Мне жаль, что тебе довелось всё узнать в таком ключе. Лучше бы ты вообще не знала. Я дорожу тобой больше всего в жизни и не хочу подвергать такой опасности.

Я опускаю руки и разглядываю браслет, фиксируя своё состояние, которое наконец возвращается в стабильность.

— Я никому не скажу, обещаю, пап. Только введи меня в подробный рассказ.

— Как бы сильно я ни хотел, я не могу пока, — оправдывается папа и вздыхает.

— Получается, ты избегаешь терапии?

— Мне приходится. Пойми только одно — это государство не то, каким себя показывает. Открой шире глаза и увидишь миллион изъянов.

— И что же… что же мне теперь делать? — интересуюсь я и кусаю губы. — Жить с этой информацией, с мыслью, что тебя могут в любой момент раскрыть?

— Всё будет хорошо, Леа. Просто постарайся не влезать в это дело. Я знаю, это трудно, но хотя бы попытайся.

Я слабо киваю, однако внутри понимаю — так просто всё не оставлю. Столько вопросов, которые остаются без ответов. Очевидно, что так просто я не оставлю это дело. Надежда на Маркуса, он остаётся как светлое пятно в тёмной комнате.

— Придёт время, и я обязательно расскажу тебе, что хотят Сапсаны и как я оказался здесь.

— Ладно, — негромко отвечаю папе и прочищаю горло. Мысли в голове путаются, и я не могу удержаться, чтобы не пытаться найти хоть какие-то подтверждения всему, что он сказал.

В этот момент телефонный звонок меня отвлекает. Мы с папой перекидываемся взглядами, и я ухожу в свою комнату, отвечая на вызов.

— Привет.

— Привет, Леа! Я с отличной новостью, — звучит голос Хелен.

— И какой же? — интересуюсь у неё. Она имеет особую способность — своими разговорами стабилизировать моё состояние.

— Все подробности узнаешь, если приедешь ко мне. Советую поторопиться.

— Заинтриговала. Тогда я одеваюсь и выезжаю к тебе. А Алрой как?

— Он уже в пути, — отвечает подруга, быстро прощается со мной и сбрасывает.

Перед тем как выйти из дома, я не пересекаюсь с отцом, так как он уже не сидит в гостиной. Через десять минут я уже стучусь в деревянную белую дверь Хелен. Подруга с улыбкой приветствует меня и затягивает внутрь, рассказывая о том, что Алрой уже приехал. По пути к комнате Хелен здороваюсь с её мамой — прекрасной и такой же золотоволосой женщиной.

— Привет, — говорю Алрою, который занял место на стуле. Я прохожу к кровати, пока Хелен закрывает дверь.

— Привет. Нас тут как в заложниках теперь держат, — шутит Алрой, вызывая у меня слабую, допустимую улыбку. Хелен лишь закатывает глаза и опускается около меня.

— Так, а теперь главная новость, — объявляет она и кладёт руки на колени.

Алрой подъезжает на стуле ближе к нам и склоняется, уперев локти в ноги. Мы готовы услышать, что скажет нам Хелен. Я поджимаю пальцы к ладоням и внимательно смотрю на подругу.

— Сегодня меня вызвали в Департамент Генетической Чистоты, — начинает говорить она, и у меня перехватывает дыхание. Мгновенно, на уровне тела, ощущаю давление на грудь, но сдерживаю эмоции. Теперь упоминание о правительстве вызывает неоднозначные чувства: от настороженности до внутреннего напряжения. Браслет это фиксирует и выдаёт меня сменившимся цветом, поэтому приходится прикрыть его быстро рукой, пока не заметили. Смотрю на Хелен и слушаю дальше: — Оказывается, мне нашли партнёра, поэтому просили приехать, чтобы сообщить.

Моя реакция сменяется и становится неясной. Я ничего не показываю на лице, хотя где-то внутри появляется мысль о том, что это хорошая новость.

— Вау, — вырывается изо рта Алроя. Он качает головой, сдержанно улыбается и откидывается назад. — Ты у нас будешь первая с партнёром.

— Видела его? — спрашиваю с интересом. Я мечтаю, чтобы у Хелен всё сложилось прекрасно.

— Нет, но мне уже не терпится посмотреть на него, — вздыхает Хелен и складывает руки в замок.

— Тебе хоть что-то рассказали о нём? Кто? Чем занимается? — теперь вопросы задаёт Алрой, тоже желая узнать всё о судьбе общей подруги.

— Не дали никакой информации. Просто сообщили об этом и сказали прийти завтра. Возможно, тогда мы и встретимся.

— А обо мне правительство, видимо, забыло, — заявляет Алрой. — Уже год говорят о том, что ищут подходящую, но всё тишина. Я что, настолько плох?

— Ты не один, Алрой, — усмехаюсь я, напоминая, что тоже без пары. Да я и не готова к таким переменам, хотя иногда задумывалась. — Что говорить о партнёре, если мне ещё даже работу не подобрали.

— Ты прекрасен, Алрой. Просто нет той девушки, которая подходила бы тебе. Мне тоже долго искали, — проговаривает Хелен.

— Да, да. Говорит та, кто без пяти минут невеста, — бросает Алрой и вздыхает.

Думаю, мы все надеемся, что ей повезёт с мужем. Но что, если это тоже всего лишь система? Всё кажется таким хрупким, настоящим, но в то же время пустым, как все эмоции, которые мы должны контролировать и держать в стабильности. В нашей стране не принято быть искренними, не принято быть настоящими.

Когда проходит достаточно много времени, мы понимаем, что пора расходиться. Алрой предлагает довезти меня до дома, на что я соглашаюсь. Он прощается с Хелен и уходит, чтобы завести автомобиль.

— Я видела твоего отца, когда туда ходила, — шепчет она, будто кто-то услышит нас. Зачем Хелен говорит об этом? Бегаю взглядом по застеленному ковром полу и стараюсь не выглядеть подозрительно. Неужели она о чём-то догадалась?

— Он что-то говорил тебе? — так же тихо спрашиваю её.

— Нет. Выглядел стабильно.

— Это хорошо. Обязательно расскажи завтра о встрече с будущим мужем.

— Безусловно. Скорее всего, у нас пройдёт ужин с семьями. Если будут свободные пару часиков, мы встретимся.

Мы прощаемся, и я спешу залезть в машину, где меня уже ожидает Алрой.

Вечером за ужином я особо не разговорчива с папой, но перед тем, как пойти в свою комнату, предупреждаю, что лягу раньше, так как не особо хорошо себя чувствую после утреннего разговора. Папа не возражает и отпускает меня, не подозревая о том, какой на самом деле у меня план на ближайшие часы.

Я делаю всё по старой схеме: подкладываю под одеяло игрушки и переодеваюсь в более удобную одежду. Достаю из ящика фонарик, и мой взгляд падает на компактный рюкзак, оставшийся со школьных времён. Достаю его и складываю туда карту и дневник. Так будет удобнее, ведь не придётся таскать все вещи в руках.

Взглянув на часы, понимаю, что пора уже идти. Я перелезаю через окно на улицу и иду в лес по той же дороге. Маркус должен уже ожидать меня или по крайней мере быть в пути. Надеюсь, он придёт.

Прохожу по тому же довольно простому маршруту и пересекаю границу, оказавшись в лесу. Тут я чувствую тот странный холод, который возник у меня, когда я пришла сюда впервые, — это было место, полное загадок и необъяснимых ощущений. Я останавливаюсь около одного из деревьев и разворачиваюсь, смотря на забор и территорию Новума. Мысли о государстве и его тайнах снова накрывают меня. Что же скрывает каждая из сторон? Разве у нашей страны есть тайны? Почему Сапсаны не часть нашего мира?

Топот копыт отвлекает меня, и я оглядываюсь назад. Маркус замедляет темп лошади, когда приближается ко мне. Почему он сегодня не пешком? Мы поедем куда-то далеко?

— Чего с кислой миной стоишь? — спрашивает Маркус и спешивается.

— И тебе привет, — вздыхаю я и глажу лошадь. Она смотрит на меня своими тёмными глазами. У неё красивая шоколадная окраска. — Это Хельга?

— Да. Откуда ты знаешь? — Маркус прищуривается и гладит её гриву.

— Слышала, как твоя знакомая говорила о ком-то, кого ты бросил у заброшенного дома. Можно сделать вывод, что это лошадь.

Маркус усмехается и выравнивается. Сегодня он в футболке, из-за чего виднеются подкачанные мышцы рук, и я невольно фиксирую, как его мускулы напряжены. Браслет подаёт сигнал, и я снова его проверяю — всё в пределах нормы.

— Куда мы поедем? — задаю вопрос и смотрю сначала на протянутую ко мне руку, а затем на него.

— В более безопасное для разговора место, чем лес, полный животных и, возможно, ваших солдат, — спокойно отвечает Маркус, всё ещё ожидая, когда я протяну руку в ответ.

— Наших солдат? — удивляюсь я.

— Всё по порядку, Леа. А сейчас залезай на лошадь, иначе у нас будет меньше времени.

Я подхожу ближе и, схватившись за Маркуса, забираюсь на Хельгу. Маркус разворачивает лошадь и отдаёт команду идти. Единственное, за что мне остаётся держаться, это за парня, поэтому я с осторожностью кладу руки на его талию. Мы сворачиваем на тропинку, по которой я ещё не ходила, поэтому я рассматриваю всё, что находится вокруг нас. Сейчас в полной тишине можно услышать звуки, которые издаёт сова, и даже отдалённо слышно пение других птиц.

— Я говорила с папой, — нарушаю я тишину.

— Что он рассказал тебе? — интересуется Маркус, и мне становится даже спокойнее. Ему не безразлично наше общение, и это уже хорошо.

— Практически ничего. Запретил что-либо узнавать.

— Но ты оказалась любопытной и настойчивой и всё-таки пришла сюда, чтобы узнать у меня информацию.

Не видя его лица, понимаю, что он ухмыляется.

— Ну, возможно. Я просто не могу сидеть и ждать чуда, — хмыкаю я и поворачиваю голову вбок.

Мы выходим на более просторную местность, а если точнее — туда, где вчера была наша последняя остановка, и разгоняемся по дороге. Я разглядываю реку, а затем другой берег, который также окутан деревьями. Интересно, сможет ли Маркус провести меня ближе к своему городу?

Спустя пару минут мы сворачиваем в лес и вновь замедляемся. Буквально через несколько метров оказываемся около небольшого двухэтажного дома, больше похожего на заброшенный.

— Тут кто-то живёт? — интересуюсь я и слезаю с лошади. Маркус повторяет за мной и привязывает Хельгу.

— Нет. Это заброшенный дом. Не знаю, кто здесь жил, но здесь удобно делать остановку, чтобы передохнуть.

Я вздыхаю и осматриваюсь по сторонам. Что ж, это во всяком случае лучше, чем нахождение в опасном, по словам Маркуса, лесу. Да и дом не выглядит слишком страшным. Напротив, он создаёт некий уют несмотря на то, что ему, возможно, не один десяток лет.

Я замечаю, как внимание Маркуса сосредоточено на доме, а не на мне. Это позволяет мне снова обрести контроль над ситуацией.

— Пошли? — нарушает тишину он и кивает в сторону входа.

Я сдержанно киваю.

— Да, пошли.

Глава 5. Настоящая история

Мы заходим внутрь, и Маркус закрывает за нами дверь. Он берёт мою руку в свою и достаёт тот же прибор, что и при первой встрече, прикладывает к браслету, и тот медленно темнеет. Сердце сжимается от этого касания, и я фиксирую свой взгляд на Маркусе, пока он нахмуренно ждёт полного отключения браслета.

— Это на случай ярких вспышек эмоций, — объясняет он, отступая, и я не могу не заметить, как его взгляд задерживается на моём лице, будто пытаясь уловить что-то важное.

Я разглядываю просторную комнату, в которой мы оказались. Чуть правее — проход на кухню, а слева — лестница на второй этаж. Гостиная выглядит пустой, ведь единственное, что в ней есть — это диван, кресло, журнальный столик и небольшой шкаф, заполненный книгами. Маркус проходит дальше и зажигает светильник, стоящий на столике. Огонёк разгорается и освещает пространство около дивана.

Перемявшись с ноги на ногу, подхожу к Маркусу и сажусь на диван. Он же усаживается в кресло и складывает руки в замок.

— Для начала я бы хотел извиниться, — начинает говорить Маркус.

— За что ты хочешь извиниться? — не понимаю я и хмурюсь. Честно говоря, меня даже удивляет это. Думала, он нехотя расскажет о Сапсанах и объявит, что на этом его миссия окончена.

— Когда мы впервые встретились, я повёл себя, мягко сказать, невежливо, — объясняет он. Маркус поступает правильно, уделив этому моменту внимание. — Ты не подумай, что я весь такой грозный и серьёзный. У меня есть чувства. И я могу быть понимающим.

— Хорошо. На самом деле у тебя была вполне объяснимая реакция, но ты меня очень сильно напугал, — отвечаю я и хмыкаю, а Маркус слабо улыбается и опускает голову.

— Что же насчёт Сапсанов, — вздыхает Маркус, и разговор вмиг приобретает более серьёзный вид. — Даже не знаю, с чего начать.

Я продолжаю его слушать, но ощущаю, как мои пальцы сжимаются на коленях, пытаясь удержать себя в руках.

— Почему вы — не часть нашего государства? Я поняла, что у вас противостояние, но как так вышло? Что скрывает наше правительство? — помогаю Маркусу и задаю вопросы.

— Да, будет неплохим стартом моей речи, но помни, что мы оба сейчас подвергаемся опасности. Если кто-то узнает о наших встречах, нам обоим очень сильно влетит. Понимаешь?

— Я не маленькая, Маркус. Это будет нашей тайной, — обещаю ему и закрываю свой рот на воображаемый замок.

— Хорошо. Около семидесяти лет назад всё человечество потрясло новое научное открытие — машина, некий прибор, который может стереть из памяти людей любое событие, которое только пожелаешь — будь то твой завтрак или же событие мирового масштаба, которое длилось определённое время, например, кризис. Однако из-за противоречивости такого прибора разразился настоящий спор, который быстро набрал обороты и превратился в разрушающую войну. Одни выдвигали идеологию о процветающем государстве, которое может быть таковым после введения обязательной проверки памяти. Вторые же выступали против, так как понимали, что таким образом людьми станет легче манипулировать. Правительству будет на руку прибор очистки памяти. Возможно, была и третья сторона, но о ней нам особо не рассказывали. В любом случае каждый боролся за своё мнение, поэтому было решено поделить территорию. Вроде бы всё сложилось как хотела каждая сторона, но до сих пор иногда происходят столкновения. Новум хочет захватить под власть Сапсанов, а мы же отбиваемся и пытаемся добраться до вашей территории, чтобы разрушить изнутри партийный аппарат, да и всю вашу идеологию и страну в целом. Люди имеют право на правду. Когда мы раскроем им глаза, они поймут всё.

Я слушаю, но мысли уносят меня далеко. Слова о прошлом, об идеологии, о правде, скрытой за стенами правительства — всё это звучит как далёкая угроза, но я не могу поверить ему. В голове проносятся слова отца, его взгляды, его уверенность в правильности государства. И вот теперь я понимаю, что всё это разрушается прямо на глазах.

Чувствую, как внутренний конфликт захватывает меня. Я пытаюсь отбросить его, но он не уходит. Кажется, что я стою между двумя мирами, которые уже не могут существовать одновременно.

Нет. Леа, ты не можешь позволить себе это.

Мысли вихрем проносятся, но я глушу их, даже если они требуют выхода. Всё слишком сложно. Слишком много на одной чаше весов. Я не могу допустить, чтобы меня поймали.

Резко поднимаюсь, чтобы помочь себе сбалансировать эмоции, и обхожу диван, остановившись у шкафа.

— Люди Новума жили здесь, не зная, как давно создано наше государство и почему построено на таких условиях, но именно это нас и устраивало. Мне ещё тяжело понять тебя, Маркус, как и тебе меня, потому что мы выросли по разные стороны. Возможно, мы и правда не такие идеальные, как пишут в книгах и говорят со всех сторон, но для нас эта жизнь нормальна. Многие люди не захотят ничего менять, потому что Новум даёт много хорошего нам, а мы взамен следуем законам нашего государства.

— В тебе сейчас говорят учебники, которых ты начиталась, и слова правительства, которые ты слышишь с детства. Но сама подумай, разве твой папа поддерживал бы ваше государство, если бы оно действительно было таким хорошим?

Его вопрос звучит так, как будто он только что потряс мой мир. Я задерживаю на нём взгляд и не могу отвергнуть его слова, так как они заставляют меня сомневаться. Но другая часть меня продолжает сопротивляться.

— Он изначально был на стороне Сапсанов, если так подумать. Он не знал, каково это — жить там. Я же с самого рождения была верна своей стране, — я вздыхаю и встречаюсь взглядом с парнем. Я чувствую, как напряжение внутри меня возрастает, и сжимаю руки, стараясь контролировать себя.

— Ты ещё не всё знаешь о нас, — его голос снова привлекает моё внимание. — Пока ты знаешь только свою сторону, и то не полностью, ведь всё грязное скрыто за стенами правительства. Вы ведь даже не знаете, кто этот Архонт, который управляет Новумом. Я хочу, чтобы ты лучше узнала о нас, и тогда поменяешь своё мнение, поймёшь своего папу.

Я медленно опускаюсь на пол, чувствуя, как холодный, твёрдый ковёр поглощает колени. Браслет на запястье остаётся тёмным и холодным, как забытый камень. Он больше не подаёт знаков, не диктует мне, когда и как себя вести, как возвращаться в стабильность.

Пульс в ушах бьёт с оглушающей силой, затапливает разум. Это не просто правда. Это не просто слова или факты. Это тяжелая, разрушительная соматическая реакция, которая пробивает грудную клетку и оставляет вместо воздуха ледяную пустоту.

Маркус молчит. Я чувствую его пристальный взгляд, но не могу скрыть происходящее. Я привыкла, что любую реакцию можно подавить дыханием или объявить лёгким головокружением, отклонением в пару единиц. Но сейчас оболчка рушится.

Что-то тяжёлое давит на грудную клетку — не просто спазм, а огромная, невыносимая масса. Моя рука инстинктивно тянется к запястью, к тёмному дисплею браслета. Я сжимаю его до боли в пальцах, судорожно ожидая, что он подаст сигнал, включит формулу саморегуляции, вернёт мне контроль.

Но браслет молчит. Система не приходит на помощь.

В груди всё сжимается спазмом, дыхание перехватывает. Острая нейрогенная аномалия? Сбой биохимии? Я пытаюсь подставить под это состояние привычный диагноз Новума, но термины рассыпаются. В горле застревает хриплый, рваный звук.

Из глаз выкатывается первая слеза. Затем вторая.

Я в ужасе прижимаю ладони к лицу, пытаясь заблокировать, вытереть эти неконтролируемые выделения. Это сбой. Это критическое нарушение физиологических параметров. Меня охватывает паника — настоящая, дикая, потому что тело больше не подчиняется командам разума. Я судорожно прикусываю губу, пытаюсь давить на веки, но сдавленный всхлип всё равно вырывается наружу. И за ним — ещё один.

Я плачу. Но вместо того, чтобы принять это, я сгораю от липкого стыда. Я — брак. Я — гражданка Новума, которая допустила полный крах саморегуляции прямо на глазах у чужака.

Слёзы капают на запястья, на мёртвый экран браслета. Я резко растираю их тыльной стороной ладони — со злостью, с отчаянием, будто пытаюсь стереть не только влагу, но и сам этот позорный физиологический сбой.

Зачем я это делаю? Где моя дисциплина? Я же результат долгого воспитания, я же расчёт, а не этот деградирующий, срывающийся на хрип организм.

Замолчи. Соберись. Контроль — это стабильность.

Я заставляю себя сжать кулаки до хруста суставов, пытаясь спрятаться обратно в оболочку стерильной пустоты. Но в плоти открылась слишком глубокая трещина.

Я бросаю короткий, дикий взгляд на Маркуса, ожидая увидеть на его лице отвращение или насмешку. В Новуме за такую потерю контроля отправляют на экстренную коррекцию. Он должен видеть, насколько я сейчас сломана, дефективна, ничтожна.

Но Маркус смотрит без вызова. Без холода.

— Ты впервые плачешь, Леа? Перестань искать этому медицинский диагноз, — тихо, но твёрдо произносит он, будто читает мои мысли. — Ты не сломалась. Ты просто плачешь.

Я замираю. Его слова звучат как дикость. Просто плачу? В словаре гражданина Новума нет понятия «просто плакать». Есть «слезотечение в результате раздражения» или «соматический всплеск».

— Ты не ошибка, — добавляет он ровно, лишая меня последней защиты.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Слезы всё ещё текут, но панический спазм в горле постепенно отступает. Я всё ещё не знаю, как назвать то, что происходит внутри. В Новуме этому дали бы код опасной аномалии. Слово «боль» или «горячий стыд» жжёт язык, я боюсь произнести их даже мысленно. Но прямо сейчас, сидя на холодном полу с влажным лицом, я впервые осознаю: мне больше не нужно судорожно искать формулу саморегуляции.

Маркус слегка приближается, не нарушая границ, давая понять, что он не станет использовать эту слабость против меня.

Я долго сижу на полу, пока дыхание окончательно не выравнивается. Когда я поднимаюсь, во рту всё ещё стоит солоноватый вкус слез, но тяжесть в груди впервые перестаёт казаться смертельной болезнью.

Я смотрю на свой браслет. Холодный металл больше не транслирует мои параметры в Центр. И внутри меня рождается ощущение, для которого у меня пока нет названия. Это просто отсутствие желания немедленно сбежать и спрятаться от Маркуса.

Наши взгляды встречаются. Ни отчёта, ни диагноза, ни контроля.

— Почему ты помогаешь мне? — тихо спрашиваю я.

Маркус садится на диван, откидывается назад и кусает губы, обдумывая ответ. Я занимаю место на кресле и опускаю взгляд на его значок, разглядывая птицу. Хотелось бы увидеть такую вживую.

— Потому что твой папа — Сапсан. Да, он не готов пока рассказать тебе всё, зато это сделаю я. К тому же я ненавижу Новум. Будет лучше, если ты откроешь глаза шире. Страна, в которой ты живёшь, пытается скрыть ваши чувства, пытается скрыть прошлое, но от этого не убежишь, так как оно настигнет тебя в любом случае. Прошлое — это часть тебя.

— Ты ненавидишь нас, потому что так сказало ваше правительство или ты сам так решил?

Нельзя исключать тот факт, что Маркус, находясь по другую сторону, может быть таким, как я. Откуда мне знать?

— Личные причины, — бросает Маркус, глядя куда-то вперёд. — У нас есть разные взгляды. Есть те, кто просто не принимает вас, а есть те, кто... не может простить.

Я не спрашиваю почему. Очевидно, данная тема задевает Маркуса. Я понимаю: его раны глубже, чем он хочет показать.

— Интересно, а если бы мы знали о вас, что бы было? Мы бы тоже ненавидели вас, как вы нас?

— Государство бы сильнее настраивало вас против нас. Возможно, довольно быстро разразилась бы война. Именно поэтому у вас так всё строго с контролем чувств, памяти, событий и в целом истории «новой идеальной» страны. Вас и отрезали от всего. Вам стёрли прошлое, переписали настоящее и назвали это свободой. Но свобода — это не отсутствие выбора. Это способность сделать выбор самому.

Я улыбаюсь горько, не произнося вслух: в Новуме свободу измеряют стабильностью. Выбирай, если выбор одобрен.

— Так странно, я всю жизнь считала, что вижу всё правильно… — я снова встаю, подхожу к шкафу с книгами. Хочется зацепиться за что-то знакомое.

— В этом и смысл идеологии, — отзывается Маркус. — Делать ложь комфортной.

Мой взгляд бегает по корешкам книг. Ни одна из них не одобрена Архивным комитетом. Я вытаскиваю первую попавшуюся и листаю. Она пахнет старой бумагой, не как стерильные носители в Новуме. Настоящая книга.

— «Пролетая над гнездом кукушки». Хороший выбор, — слышится позади голос Маркуса.

Бросаю на него взгляд, пока он стоит, сложив руки на груди, и вновь с интересом разглядываю книгу.

— Здесь нет морали про долг перед государством? — спрашиваю и вновь смотрю на Маркуса, подняв брови.

Он смеётся и качает головой.

— Конечно, нет. В книге, которую ты держишь, говорится о том, что человек рождается свободным и всегда должен бороться за свою свободу. Если хочешь, можешь взять почитать. Возможно, тебе понравится.

Я расширяю глаза и внимательно разглядываю Маркуса. Он не шутит и правда готов дать мне книгу на время. Такая реакция не потому, что он разрешает, а потому что я впервые не спрашиваю разрешения у Системы. Только у себя.

— Правда? Спасибо, Маркус.

Он кивает. В его лице нет превосходства — только уважение. Это новое для меня чувство. Нет, не состояние. Чувство.

— Ты всегда можешь взять отсюда всё, что хочешь. Я перечитал все книги в этом шкафу и смогу посоветовать что-нибудь.

Моё настроение значительно улучшилось после слов Маркуса. Я буду рада прочесть книги, которые отличаются от тех, что есть в нашем государстве. Довольно интересный опыт.

Пока я пролистываю уже совсем не белые страницы, Маркус терпеливо стоит рядом. Интересно, есть ли у меня возможность познакомиться с его друзьями? Как минимум одна знакомая у него есть. Согласится ли Маркус?

Я уже собираюсь задать свой вопрос, как Маркус опережает меня и подходит ближе.

— Что это за следы на висках? — интересуется он, внимательно разглядывая меня.

Я машинально прижимаю пряди волос:

— От аппарата. Когда проводят процедуру, к вискам крепят сенсоры. Возможно, от нагрева или давления остаются следы. Они со временем почти исчезают.

Ответив на вопрос Маркуса, я прячу книгу в рюкзак и закидываю его на плечо. Маркус хмурится от услышанного и о чём-то раздумывает.

— Вас неплохо так мучают. Ты хоть помнишь, что происходит в том кабинете?

— Я только помню, как захожу туда и как врачи говорят, что процедура прошла успешно. Посередине — пустота, словно прошла секунда между двумя событиями, — отвечаю я, вспоминая ощущения до и после процедуры.

— Выходит, вы даёте добровольное согласие на... вырезание воспоминаний? — рассуждает Маркус и идёт к дивану, усаживаясь.

Я следую за ним и медлю с ответом:

— Мы не даём согласие. Мы выполняем предписание. Это... долг. Каждые пять лет проходить гигиену сознания для предотвращения ментальных заболеваний.

— И заодно для очистки мыслей, которые хоть как-то искажают мнение о стране? — говорит Маркус, подводя меня к мыслям о настоящей цели гигиены сознания. Но я не отвечаю, поэтому от него следует ещё один вопрос: — Так когда твоя следующая процедура?

— Осенью. После моего двадцатого дня рождения меня пригласят в больницу и проведут процедуру.

Я сажусь рядом с Маркусом и складываю руки на колени.

— И что же ты будешь делать с запрещённой информацией, о которой узнала? Ты знаешь, что теперь ты не такая, как раньше. Тебя же сразу раскусят и обвинят в предательстве.

Маркус заставляет меня глубоко задуматься. А ведь правда, что теперь будет? Правительство узнает об отце? О Маркусе? Мне же не избежать процедуры. Теперь всё оборачивается куда сложнее, чем я представляла.

— Тебе стоит поговорить с папой. Он поможет, — даёт совет Маркус, вырывая меня из моих тревожных мыслей.

Кусая губы, я опускаю голову. Браслет на запястье по-прежнему молчит.

— Да, возможно. Это так неправильно. Я впервые могу не исполнить свой долг, — меня всё ещё тревожит это. Тяжело сломать твёрдые убеждения, построившиеся ещё с детства.

— Запомни, Леа, никому нельзя верить в этом мире, особенно политической стороне, — серьёзно произносит Маркус, глядя мне в глаза. — Все идеологии — это лишь нажива на людях, которые глупо в них верят. Попробуй воспринять свою страну по-другому, и ты увидишь её истинное лицо. Ты чувствуешь. Ты — жива. И это уже больше, чем у многих в Новуме.

— Но если…

Я не успеваю договорить, как меня обрывает громкий стук в дверь, а затем кто-то открывает её. Маркус подрывается на ноги и достаёт пистолет из своей кобуры, а я вся сжимаюсь. Сердце колотится. Воздух становится плотным. У меня даже нет ничего для своей защиты. Я задерживаю дыхание, но, увидев, кто зашёл, расслабленно выдыхаю, но остаюсь в небольшом напряжении.

Перед нами оказывается девушка, которую я видела, когда она приезжала за Маркусом. Кажется, это Ханна. Она одета в такую же военную форму, что и Маркус, а тёмные волосы завязаны в хвост.

Она удивлённо смотрит на нас, в особенности на меня. Я замираю под её взглядом, как тогда, впервые встретив Маркуса.

— Маркус? — Ханна вопросительно смотрит на него и сводит брови.

Маркус прячет пистолет и подходит к девушке. Я остаюсь сидеть, не представляя, какая последует реакция от неё и как события развернутся дальше.

— Я сейчас всё объясню, — произносит Маркус, глядя на Ханну.

Объяснить нашу ситуацию будет непросто.

Глава 6. Третий лишний

Я стараюсь не нервничать и держать эмоции под контролем. К счастью, мне это удаётся.

— Ханна, познакомься, это Леа, — начинает говорить Маркус и поворачивается ко мне. Он не представляет мне Ханну, понимая, что я и так уже знаю её имя. — Помнишь Томаса, который работает на «новых»?

— Помню, — отвечает Ханна, сведя брови. Её напряжение острое, словно запах озона перед грозой, а недоверие такое же резкое, как у Маркуса до того, как он узнал, кто я.

— Леа — его дочь. Он не рассказывал ей о нас, но она случайно нашла карту и, когда вышла за границу, столкнулась со мной. Я вызвался помочь и рассказать о нас.

— Ты совсем сдурел, Маркус? — срывается Ханна, и её голос режет воздух. Мне кажется, даже Маркус не ожидал такой реакции, а я уж тем более. Даже дышать страшно от такой злости и негодования. — Ты понимаешь, что подставляешь нас всех? Что если её просканируют? Если найдут хоть один образ, одну фразу, хоть один след? Мне плевать, кто её папа. Она может нас уничтожить.

Её слова режут слух, но я заставляю себя молчать. Никакой злости и только ледяное понимание: она права. Я видела, как работает Система. Если Служба Контроля найдёт во мне хоть один сбой или обрывок воспоминания, они уничтожат не только меня, но и всех, с кем я контактировала. Ханна кричит не из ненависти ко мне. Она просто защищает своих.

— Она не глупа, Ханна. Я верю ей. Леа может быть полезна нам, и она готова помочь, потому что и мы можем помочь ей, — спокойно говорит Маркус.

— Почему ты обязан помогать ей, а не её папочка? — спрашивает Ханна, подняв брови.

Маркус шумно выдыхает, хватает её за руку и выходит из дома. Я слышу приглушённые голоса, обрывки фраз, но не шевелюсь. Любопытство борется с самосохранением, и второе побеждает.

Я сажусь на диван, глядя в пол. Браслет холодит запястье. Он не пищит, не мерцает, но я чувствую его тяжесть. Я не просто нарушила правила, я перешла черту, которую никто не должен был даже видеть. Впервые за всю свою жизнь я не знаю, кем должна быть.

Несмотря на тяжёлое знакомство с Маркусом и осознание того, что он не так уж плох, мне не хочется, чтобы у него были проблемы из-за меня. Я и правда могу быть опасна, даже не желая того. Можно смириться и с тем, что Маркус откажет в помощи, когда вернётся. И я его пойму.

Когда Маркус возвращается, рядом с ним Ханны уже нет. Он подходит ко мне, выглядя при этом слегка отстранённо и скорее задумчиво.

— Я отвезу тебя к границе.

— Всё нормально? — интересуюсь я, поднимаясь и поправляя рюкзак.

— Да, всё круто. Не парься из-за Ханны. Она просто слишком эмоциональна.

— Возможно, она в какой-то степени была права, — бросаю я, следуя за Маркусом на улицу, где Ханны уже не видно.

Заметно похолодало. Маркус в футболке будто не чувствует холода. Или чувствует, но игнорирует.

— Надеюсь, наш риск будет оправдан, — на выдохе произносит Маркус и залезает на лошадь, а я забираюсь следом.

Я думаю о том, сколько ещё решений он примет на свой страх и риск. И о том, сколько раз я уже поставила под угрозу его и всех остальных.

Мы возвращаемся по той же дороге, и я вновь разглядываю природу. Мне нравится то спокойствие, которое даёт этот лес, окружение. Это даже работает лучше, чем любые дыхательные техники для саморегуляции, которым нас обучали.

Интересно, что, оказываясь в парке в нашем городе, видишь вокруг лишь идеальные одинаковые деревья. Складывается ощущение, словно ты идёшь на месте, потому что картинка практически не меняется.

— А кто эта Ханна? — вдруг спрашиваю я. — Она всегда так переживает за тебя.

— Мы уже давно дружим. Можно сказать, с пелёнок, — отвечает Маркус, не отвлекаясь от дороги и осматриваясь по сторонам, чтобы быть готовым к любой опасности. — А у тебя есть друзья? Или для вас дружба неприемлема?

Всё-таки есть ещё что-то, чего Маркус может не знать о нас. Так даже интереснее.

— Как таковой дружбы у нас нет, это скорее просто люди, с которыми проводишь время больше, чем с другими. И у меня есть такие.

— Если я не ошибаюсь, то будущего мужа или жену подбирают по параметрам?

— Да. У вас разве не так?

— Нет, конечно, — из рта Маркуса вырывается смешок. Это ещё одна удивительная новость для меня. — Люди должны любить друг друга, чтобы быть вместе. Иначе какой в этом смысл? Только раздражать друг друга? Представь, сколько в вашей стране браков, основанных на неприязни.

— Ни разу не слышала, чтобы кто-то говорил плохо о своём партнёре.

— Во-первых, вы, как ты говорила, не показываете все свои эмоции и считаете, что должны быть идеальны во всём, в том числе и в браке. Во-вторых, ваша система не позволяет ошибаться. А любовь — это ошибка, но красивая.

Я поджимаю губы, даже не зная, что ответить. Может, Маркус прав? Я уже сомневаюсь в каждой стороне. Оказывается, реальность сильно колет глаза. Жить во лжи было легче, но губительнее.

Добравшись до границы, слезаю с лошади и поворачиваюсь к Маркусу, загибая пальцы.

— Спасибо ещё раз за книгу… и за помощь.

— Спасибо в карман не положишь.

— Что?

Маркус улыбается и закатывает глаза.

— Выражение такое. Забей. Я пошутил.

— Пока, Маркус.

— До встречи, Леа.

Мы расходимся в разные стороны, и я тороплюсь к своему дому, чтобы не попасться солдатам, которые могут обходить территорию.

Оказавшись в комнате, переодеваюсь, достаю свой блокнот и забираюсь на кровать. Чтобы отвлечься от большого количества информации, делаю зарисовку Хельги и знака Сапсанов. Я до этого никогда не каталась на лошади, но Маркус, можно сказать, исполнил моё незначительное желание. Сколько ещё он откроет для меня?

Рисование через некоторое время начинает усыплять меня, поэтому я прячу всё обратно в рюкзак, а сам рюкзак запихиваю под кровать. Укладываюсь поудобнее и, наконец, засыпаю.

Я медленно открываю глаза и вновь оказываюсь в до боли знакомом мне месте. Зелёный, огромный и таинственный лес. Теперь он не кажется мне незнакомым. Я здесь ходила, вдыхала свежий воздух, слышала пение птиц.

Я разворачиваюсь, и воздух застревает в моих лёгких, как только вижу всё ту же женщину, которая приходит ко мне ночью с самого детства. Я разглядываю её красивые длинные волосы, простое белое платье, а затем с ужасом понимаю, что выгляжу так же.

— Мама?

Женщина лишь слабо улыбается и делает несколько шагов вперёд. Она босая и совсем не боится холодной и влажной травы.

— Леа.

— Мама, что мы снова здесь делаем?

— Я знала, что ты справишься. Я верила в тебя. Ты почти у цели. Совсем скоро у тебя не останется вопросов.

— Откуда ты всё знаешь? Ты знала о папе? Ты тоже Сапсан?

Вопросы льются из меня, как поток воды, который пробивается через камни и падает в обрыв. Это целый водопад. Я разбиваюсь так же, когда не получаю ответа от мамы. Она смотрит на меня пару минут, после чего просто разворачивается и начинает уходить.

— Мама! Погоди! Не бросай меня. Ответь!

Она не слышит меня и продолжает идти, пока вовсе не исчезает из поля зрения. На глазах появляются слёзы, и я ртом жадно хватаю воздух, стараясь не поддаваться истерике. Внутри всё рушится, ломается.

Неожиданно всё проваливается во тьму, пугая меня, но буквально сразу в глаза бьёт яркий свет, и я жмурюсь. Привыкая к яркости, постепенно открываю глаза шире и понимаю, что нахожусь на площади в центре города. Меня окружают идеальные здания, вокруг ходят люди в идеально выглаженных костюмах. Все они смотрят в мою сторону, дети тычут пальцами, а я с ужасом оглядываю себя и всё, что вокруг.

— Это она! Это та девушка, которая разрушила нашу страну! — кричит какой-то прохожий, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть его, но тут же с другой стороны кричит кто-то другой.

— Из-за неё мы стали такими!

— Как тебе не стыдно!

— Пудришь всем мозги и призываешь наших детей идти против!

— Тебе мало очистить память!

Каждая фраза бьёт по мне всё сильнее. Я падаю на землю, продолжая слушать все оскорбления. Меня будто вбивают в асфальт словами, а я смиренно принимаю свою судьбу, даже не сопротивляясь.

Кто-то хватает мою руку и, закрывая своим телом, уводит с площади. Я вижу лишь мужскую спину, после чего вновь проваливаюсь в пустое пространство.

Я просыпаюсь. Сердце колотится. Грудь сжимается. Щёки мокрые от слёз. Это был лишь сон, очень странный сон. Я сажусь на кровати, обнимаю себя за плечи.

Впервые за несколько дней мне вновь приснился сон о маме. Я на верном пути. Однако вторая часть сна не на шутку напугала меня. Что всё это значит? Почему люди так презирали меня, и кто был моим спасителем?

Я провожу ладонью по лицу и поворачиваю голову. За окном уже светло, но, несмотря на яркое солнце, капает мелкий дождик. Я замечаю что-то на подоконнике. Вчера там ничего не лежало. С интересом поднимаюсь с кровати и подхожу к окну, чтобы взять бумажку. Я нетерпеливо раскрываю её и читаю послание:

«Нам стоит временно прекратить наши встречи. Назрели проблемы с вашими солдатами. Будет опасно находиться в лесу. Я дам знать, когда можешь прийти.

И даже не задумывайся о том, как я оставил здесь записку. Просто послушайся меня и не высовывайся ночью.

М.»

Сначала я поднимаю брови, но затем хмурюсь, понимая, что обстановка между двумя сторонами ужасна. Оказывается, тяжело знать так много всего. Но я сама выбрала этот путь и пойду до конца. Буду ждать следующего знака от Маркуса, после чего получу новые ответы, чтобы собрать в конечном итоге сложную картину, больше напоминающую пазлы.

Провожу пальцем по браслету. Я больше не смогу носить и воспринимать его так, как раньше. Дело не в том, что он вызывает во мне сбой, я просто перестала вписываться в его форму.

Глава 7. Церемония

Прошла уже неделя после последней встречи с Маркусом. Я всяческими способами избегаю разговоров с папой. Наши отношения уже не вернуть в прежнее русло. Я знаю, что он всё ещё верит, будто сделал правильный выбор. А я больше не уверена, что в нашем мире вообще возможны «правильные» выборы.

На запястье туго сидит браслет. Когда-то он был символом принадлежности и безопасности. Теперь он напоминает мне клеймо. Он сверкает в свете лампы — ровный, безукоризненный. Я же — нет. Я теперь сбой. Трещина в механизме. Я то, что не должно было случиться.

Сколько бы я ни старалась сохранять внешнюю ровность, внутри всё шумит. Я нарушила то, что предписано. Заглянула за грань дозволенного. И теперь всё, что раньше казалось непоколебимым, вызывает сомнение. Но я всё ещё держусь. Прячу эмоции, как учили. Не позволяю им вырваться наружу. Привычка сильнее правды. Иногда мне кажется, что если я хотя бы внешне останусь «правильной», то не утону окончательно.

Сегодня важный день в жизни Хелен. Она выходит замуж. Я уже нахожусь в комнате для невесты, чтобы поддержать подругу.

Хелен стоит перед зеркалом в прекрасном белом платье и рассматривает каждый сантиметр своего тела, чтобы убедиться, что всё идеально. Её мама ходит вокруг, проверяя шпильки в волосах и поправляя золотистые кудри. Я поворачиваю голову и оглядываю себя в боковое зеркало. На мне воздушное светло-жёлтое платье до колен, а на ногах — бежевые босоножки на невысоком каблуке с ремешками, которые плотно обхватывают голень.

— Перед выходом обязательно повтори свою клятву, — говорит её мама и подходит ближе к зеркалу, чтобы подкрасить губы.

— До сих пор не верю, что ты будешь в браке, — произношу я, подойдя к Хелен.

Она улыбается и смотрит на меня через отражение, но в её взгляде есть что-то... выученное. Программа радости, активированная в нужный день.

— Я тоже. Всё произошло так быстро. Но Виктор — прекрасный парень. Я обязательно вас познакомлю после церемонии.

Я отвожу взгляд и подхожу к окну, откуда вижу белую арку, цветущие деревья и аккуратную дорожку, по которой спешит молодой человек. На ходу он достаёт платок из верхнего кармана пиджака, но вместе с платком выпадает что-то ещё — значок. Знакомый до дрожи. Сапсан. Он быстро поднимает его, но не успевает спрятать: два солдата тут же подходят к нему, хватают за руки и уводят в только что подъехавший автомобиль. Парень пытается вырваться, но у него ничего не выходит. Я ужасаюсь и прикладываю ладонь к губам.

Мой взгляд перемещается влево, и я замечаю недалеко стоящую женщину лет сорока, которая, очевидно, тоже видела всё произошедшее. Она даже не успевает ничего сказать, как к ней подходит другой солдат и что-то вкалывает в руку. Женщина теряет сознание, солдат подхватывает её и относит к той же чёрной машине.

Браслет вибрирует на запястье, и я замираю. Сердце будто проваливается. В теле ледяной холод, но на лице — ни движения. Я не могу позволить себе даже испуг.

— Леа, ты меня слышишь? Леа? — слышу я отдалённый голос Хелен и поворачиваю голову.

— Прости, ты что-то говорила? — переспрашиваю я и встряхиваю головой. Мы с Хелен уже одни в комнате. Я даже не заметила, как ушла её мама.

— Я говорю, что уже все занимают свои места и тебе нужно идти. Ты в порядке?

— Да, всё хорошо, — отвечаю ей на автомате. — Удачи, Хелен.

— Спасибо, — искренне произносит она.

Я на ватных ногах выхожу из комнаты и направляюсь в зал, где будет проходить церемония бракосочетания. Голова идёт кругом от увиденного. Что будет с тем парнем? Он же Сапсан. Что с ним сделают? Неужели это не единичный случай? Может, вокруг нас происходило много ужасных вещей, а мы даже не замечали или нам просто стирали воспоминания об этом? Ведь я уверена: женщину, которая стала свидетелем, забрали не просто так.

Мне тяжело признать это, но, возможно, наша страна и правда пропитана лишь изъянами, а нам твердят только о достоинствах и идеальности. Это и есть «открыть глаза и увидеть истинное лицо государства»? Или это лишь малая часть всего хаоса, который создаёт правительство?

Новум — это театр. А закулисье — тьма, в которую нельзя заглядывать. Но я уже заглянула.

Я выхожу в зал и сажусь рядом с Алроем. Он улыбается, но это пустая улыбка, одобренная Системой. Мне становится неуютно. Я смотрю на него — на его идеально уложенные волосы, ровные зубы, открытый взгляд. Как будто всё у него по инструкции. Он — часть Системы, просто функциональный гражданин. Такой, каким нас делают.

— Остались мы с тобой единственные без партнёров, — говорит Алрой.

— А? Да, да, ты прав, — быстро отвечаю ему и стараюсь отбросить мысли. — Думаю, следующий, кто будет играть свадьбу, — это ты.

— Даже не знаю, — Алрой посмеивается и проводит рукой по волосам.

Начинает играть торжественная музыка, и все оборачиваются, чтобы увидеть невесту. Я переглядываюсь с Алроем, и мы улыбаемся.

Хелен шагает вперёд, глядя на своего жениха. Она напоминает мне маленькую птичку, которую я видела в лесу. Такая же красивая, ухоженная и волшебная. Больше всего хочется, чтобы она была счастлива в браке с Виктором.

Когда Хелен останавливается возле Виктора, они заглядывают друг другу в глаза. Виктор высокого роста, у него тёмные уложенные волосы и довольно вытянутое лицо. Он идеально смотрится с Хелен.

Сначала регистратор брака произносит недлинную речь, после чего позволяет Хелен и Виктору сказать свои клятвы. Ближе к концу самой церемонии они оба клянутся в верном служении государству, и их объявляют мужем и женой.

Я невольно улыбаюсь, представляя, что когда-то тоже буду так стоять с человеком, подходящим мне по всем параметрам. Я надеюсь, что мне повезёт и будет хорошо с ним.

Лучшая часть свадьбы — общение. Это единственный повод, когда можно хоть немного, но всё же расслабиться. Нам разрешают короткое застолье — строго по протоколу, с едой.

Мне и Алрою наконец предоставляется возможность пообщаться с Виктором. Мы подходим к новобрачным как раз в тот момент, когда они заканчивают разговор с кем-то из гостей.

— Леа, Алрой, знакомьтесь с моим мужем Виктором, — с лёгкой улыбкой проговаривает Хелен и смотрит на него. Мы здороваемся и пожимаем ему руку.

— Свадьба прошла великолепно. Ваша речь, наряды, место — лучшая свадьба, на которой я была, — признаюсь я.

— Спасибо, Леа. Всё вышло ещё лучше, чем я ожидала, — отвечает Хелен.

— Мы вместе с Хелен благодарим вас за визит на наш праздник, — дополняет Виктор. У него глубокий и приятный голос. Он смотрит на Хелен по-особому. Это то, что едва уловимо и будто даже запрещено. Я уже не могу разграничить, где нормативы, а где искренность.

После нескольких минут общения мы уходим. Я наблюдаю за остальными гостями. Всё организовано. Всё стерильно. Улыбки — приглушённые, одобренные. Музыка — фоновая, без ритма, чтобы не вызывать эмоционального возбуждения. Никакого танца. Ни у кого. Только взгляды и кивки в такт регламенту.

Я машинально касаюсь браслета на запястье — тонкая полоса металла, такая знакомая и теперь такая чужая. Раньше он казался мне частью Системы, необходимым элементом порядка. Теперь — напоминанием о том, что я в ловушке, и каждый мой шаг под наблюдением.

Спустя некоторое время, когда всё близится к комендантскому часу, мы расходимся. Хелен и Виктор сразу направляются в свой новый дом, попрощавшись с нами. До своего дома я добираюсь пешком, так как место празднования находится недалеко.

Наша улица уже погружена в тишину. Я захожу в дом, но не нахожу отца в комнатах, зато отдалённо слышу звуки гитары. Это на заднем дворе. Направляюсь туда и вижу папу на крыльце. Он сидит в кресле и наигрывает мелодию, напевая строчки песни, которую я знаю с детства. Ещё когда я была маленькой, он частенько пел её и даже научил меня играть на гитаре её и ещё несколько других произведений. Не знаю, насколько это допустимо для Новума, но воспоминание сохранено.

Oh my baby, baby,

I love you more than I can tell

I don't think I can live without you

And I know that I never will.

Oh my baby, baby,

I want you so it scares me to death

I can't say anymore than I love you,

Everything else is a waste of breath.*

Папа слышит мои шаги, перестаёт играть и смотрит на меня, пока я медленно подхожу ближе.

— Ты давно не пел её, — подмечаю я и загибаю пальцы, остановившись в метре от него.

Он кивает и откладывает гитару. Я подхожу к балюстраде и упираюсь в неё локтями. Папа встаёт рядом. На улице уже заметно потемнело и похолодало. Кожа покрывается мурашками от свежего ветра.

— Как прошла свадьба? — интересуется отец, поворачивая голову.

— Сегодня я стала свидетелем ужасной сцены, — негромко начинаю я и опускаю взгляд. — К зданию, где проходила церемония, шёл парень. Когда он доставал платок из кармана, у него выпал значок Сапсанов. Я не успела даже моргнуть, как его схватили солдаты и уволокли в машину. Какая-то женщина стояла неподалёку и не понимала, что происходит. Её тоже схватили и что-то вкололи.

— Никто не заметил, что ты видела?

— Как видишь, я здесь и всё ещё помню эту ситуацию, — бросаю я и заглядываю ему в глаза. — Что будет с тем парнем?

— В лучшем случае ему очистили память, а в худшем… — папа замолкает, сделав глубокий вдох, и не решается продолжать. Я и без того понимаю, что бывает в худшем случае.

Я отворачиваюсь и смотрю прямо перед собой, пытаясь разглядеть границу, но это невозможно. Я молчу какое-то время, но на языке вертится вопрос, который я всё-таки озвучиваю:

— Раз здесь так плохо, почему ты вырастил меня в этой стране, а не у Сапсанов?

— Эта страна не идеальна, но она хотя бы даёт тебе безопасность, Леа. Если бы ты жила у Сапсанов, то с детства была бы солдатом, жила бы под постоянной угрозой. На лагеря Сапсанов постоянно нападают, там гибнут люди. Из двух зол я выбрал наименьшее. Так лучше для тебя.

— Но ты даже не собирался рассказывать мне о них, папа! — раздражённо бросаю я и хлопаю ладонью по перилам. Браслет звонко бьётся о дерево, и я отдёргиваю руку.

— Мне жаль, что ты узнала обо всём таким образом, но до этого момента не было необходимости посвящать тебя в это. Не было прямой опасности, и я хотел дать тебе покой.

— А в итоге дал мне иллюзию. — Я выпрямляюсь, глядя на него. — Ты даже сейчас говоришь со мной как с гражданином, а не как с дочерью.

Он молчит, а меня захлёстывает горечь обиды, и впервые я не даю ей остаться внутри.

— Просто сегодняшний случай… он разрушил последние остатки веры, ещё сильнее изменил моё отношение к нашему государству. Я уже не знаю, кому можно верить. Даже тебе.

— Леа, я…

— Мне надоели эти тайны, — обрываю я отца, не дав ему договорить. — Я хочу, чтобы в этом ужасном мире хотя бы ты был со мной откровенен. Но ты не можешь.

С каждым словом я отталкиваю его всё дальше. Не могу принять единственного близкого человека в моей жизни. Связь, которая была у нас с самого рождения, начинает растворяться в тумане. И виной всему ложь.

Скрывая слёзы, я разворачиваюсь и ухожу в дом. Запираюсь в своей комнате и вытираю мокрые дорожки со щёк. Внутри всё жжёт от досады, я падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Пальцы нащупывают бумагу под ней. Я замираю, а затем быстро достаю записку, включаю светильник на тумбочке и читаю послание:

«Приходи сегодня к границе после начала комендантского часа. Я тебя встречу.

М.»

Сердце отзывается тёплым толчком. Впервые за вечер — луч надежды. Достаю из-под кровати рюкзак, складываю в блокнот бумагу и встаю. Взгляд вновь падает на браслет. Я почти пытаюсь снять его, но в последний момент передумываю, потому что знаю: Система всегда найдёт, за что наказать.

У меня меньше тридцати минут. Я должна успеть.

⸎

*Elvis Costello – I want you

Глава 8. Спустить курок

Я прихожу всё к тому же месту, где обычно встречаюсь с Маркусом. Хоть я и надела тёплую кофту, ветер пробирает до костей. Надеюсь, в лесу немного скроемся от него.

Мой взгляд падает на кусты, и я присаживаюсь около них, всматриваясь в листву и пытаясь выяснить, кто там спрятался и шуршит. Сердце замирает, когда из кустов появляется кролик. Настоящий. Живой. Он что-то нашёл и осторожно жуёт. Я замираю. Никогда раньше не видела кролика вживую, только на иллюстрациях учебников. У нас в городе вряд ли можно встретить животных. Всё отфильтровано, упорядочено. Даже растения растут в заданных местах.

— Если ты пытаешься спрятаться, то игрок в прятки из тебя так себе, — слышу голос позади и закатываю глаза.

Я встаю и разворачиваюсь, встречаясь взглядом с Маркусом. Он, как всегда, одет в военную форму. Арбалет на плече, пистолет в кобуре — привычный, настораживающий образ, но уже не такой пугающий. Хотя браслет тут же улавливает всплеск эмоций и загорается жёлтым. Я прячу его под рукав.

— И тебе привет, — отвечаю ему и поправляю рюкзак.

Маркус смотрит мне за спину и медленно тянется к своему оружию. Я оборачиваюсь и понимаю, что он собирается сделать.

— Погоди! Ты что делаешь?

— Ты бы ещё громче крикнула. У нас же свободная граница, солдаты не могут ходить, — бросает Маркус и качает головой.

— Зачем ты хочешь убить кролика? — более тихо, но с полной серьёзностью спрашиваю я.

— В отличие от вашей страны, мы больше ориентированы на охоту. А кролик, — Маркус смотрит мне за спину, и я вновь оборачиваюсь, однако кролика здесь уже и след простыл, — мог бы быть моим ужином или обедом.

— У вас нет заводов или фабрик?

— В главном лагере есть помещения, где производят оружие, шьют одежду и даже готовят еду, которая долго хранится, однако этого мало для всех. Приходится выживать таким образом.

Я молчу. Его слова тревожат, но не так, как раньше. Не так, как учили реагировать. Раньше я бы мысленно отгородилась, сохранила спокойствие, как велит Кодекс Новума. Но сейчас я.… чувствую. Я чувствую жалость к кролику, ощущаю беспокойство за то, как выживают Сапсаны. Очевидно, очень тяжело жить в таких условиях, но Маркус уже привык, ведь он с детства живёт среди них. Многие факты, удивительные для меня, обыденны для него. Так же это работает и в обратную сторону.

— Почему мы не могли встретиться в предыдущие дни? — задаю вопрос, который Маркус точно ожидал.

Он пропускает меня вперёд, так как тропинка сужается, а сам шагает позади.

— Честно говоря, я думала, ты решил покончить с нашими встречами.

— Мы живём в непростое время и встретились не при лучших обстоятельствах, но я пообещал тебе помочь, — говорит Маркус, что заставляет меня даже улыбнуться. Невольно. Браслет снова активируется. Я отдёргиваю руку. Нет. Я не хочу анализировать. Я хочу чувствовать. Пусть и ненадолго. — В прошлые дни было слишком опасно пересекать границу и разгуливать по лесу. Ваши солдаты ходили здесь, искали что-то. Я решил переждать, когда всё уладится.

— Есть вероятность того, что я могу попасться солдату, а тебя рядом не будет?

— Безусловно. Вероятность есть всегда, Леа. Но на мне теперь лежит ответственность за твою безопасность на этой территории.

— Ты так добр ко мне, Маркус, — признаюсь я, пока не вижу его лица. Иначе мне было бы неловко говорить это, смотря ему в глаза. — Меня это удивляет. Ты поверил неизвестной девушке, которая оказалась в лесу и искала ваш лагерь, рассказал о Сапсанах и всё ещё продолжаешь встречаться со мной, хотя это очень опасно.

— Меня так воспитали. Я привык помогать людям. Конечно, сначала ты показалась мне угрозой, но раз ты косвенно касаешься Сапсанов, я готов идти на такие жертвы.

Слова задерживаются в груди тёплым осадком. Я молчу, но пальцы сжимаются — браслет снова напоминает о себе. Он мой якорь, напоминание о Системе, о контроле, о том, что чувства — это слабость. Каждый раз, когда он фиксирует эмоциональные всплески и отсылает сигналы, я не знаю, что мне делать: быть собой или слушаться?

Я гражданка Новума. Я не должна радоваться, не должна чувствовать тепло, смотреть на луну и думать, что это красиво. Я должна анализировать, докладывать, подчиняться. Но в эти минуты... я уже не уверена, что это правильно.

— Мой папа знает твоих родителей? — задаю вопрос.

Вдруг наши родители общаются? Стало действительно интересно.

Мы выходим на широкую дорогу и теперь идём вновь рядом. Я осматриваюсь и понимаю, что мы подходим к озеру, которое я видела на второй день нашего знакомства.

— Не знаю. Не могу ответить на этот вопрос, — довольно кратко и резко отвечает Маркус.

Очевидно, он не любит затрагивать тему, связанную с родителями. С ними что-то случилось? Не буду навязываться и расспрашивать, хотя странно, что мое любопытство уже готово вырваться наружу. Это не свойственно для меня.

Мы спускаемся к воде, и я разглядываю её гладь, переливающуюся при свете луны, разглядываю траву и следы животных. Мы садимся на берегу, а вода оказывается почти у наших ног. Я вдыхаю так глубоко, как будто впервые дышу. Здесь чувствуется некая свобода. И я, с удивлением, хочу остаться. А в городе… всё иначе. Может, я внушаю себе, но обстановка там словно давит на меня. Я смотрю на людей, которые сдерживают себя, не показывают чувств и пытаются казаться теми самыми идеалами, к которым стремится наша страна уже столько лет. Я ведь сама такая же — слежу за каждым своим словом, движением, мыслью. Всё это время мне казалось, что контроль — это путь к гармонии. Так говорили все. Но теперь... может, я просто жила в клетке?

Я смотрю на Маркуса. Он живёт, не прибегая ни к каким идеалам. Он не старается кому-то что-то доказать, не учится сдержанности. Он просто живёт. И я ему завидую. Я тоже хочу жить.

Внутренний голос, голос Гражданки, всё ещё шепчет: «Осторожно. Не доверяй чувствам. Это сбой. Это опасность», и тут же в ответ: «Но вдруг в этом сбое я — настоящая?»

Я всю свою жизнь пыталась доказать стране, окружающим и самой себе, что способна быть идеальным гражданином, идеальным человеком, который слушается, контролирует себя, выполняет приказы и посещает гигиену сознания. Однако, видя другой мир, я понимаю, насколько не важны были прошлые стандарты. Не спорю, они строят дисциплину, показывают, как важно ставить интересы государства выше своих на благо всех. Только вдруг и в этом тоже есть проблема? Вдруг всё, что я делала, было неправильно? Наверное, так и есть. Стоит менять своё восприятие. Может, хотя бы так я найду что-то, что давно ищу.

— Знаешь что, Маркус? — вдруг вырывается у меня, неожиданно даже для самой себя.

— Что, Леа? — подняв бровь, спрашивает Маркус и смотрит на меня.

— Научи меня стрелять. Я не буду охотиться на животных, но очень хотела бы уметь пользоваться оружием.

— Какое неожиданное заявление от тебя, — он усмехается и смотрит на воду. — Если ты хочешь, то мне несложно. С чего начнём: с арбалета или пистолета?

— Пистолет.

Буквально недавно я пугалась при виде оружия, а уже сейчас буду учиться стрелять. Не думаю, что навыки мне пригодятся, но хотя бы так я разбавлю однообразные дни.

Мы встаём, и Маркус достаёт пистолет, передавая мне в руки. Я осторожно сжимаю его. Раньше бы руки дрожали, а сейчас нет. Браслет фиксирует повышение адреналина, но не тревогу. Это... решимость?

— Здесь всё просто: заряжаешь, целишься, стреляешь, — говорит Маркус и подходит ближе, чтобы показать, как правильно действовать.

Он кладёт свои руки поверх моих, заряжает пистолет и направляет его в сторону деревьев. Удивительно, насколько холодные у него руки по сравнению с моими. Когда мы оба понимаем, что слишком долго находимся так близко, спешим отойти друг от друга и неловко отводим взгляды.

— Можно выбрать любое место, куда стрелять? — спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

— Для начала можешь выбрать ближайшее дерево. Сейчас не так светло, чтобы пытаться прицелиться в определённый участок.

Я киваю и целюсь в дерево. На выдохе нажимаю на курок, и раздаётся громкий выстрел. Чудно, что пуля не пролетела мимо дерева. Поворачиваюсь к Маркусу и улыбаюсь. Он слабо кивает в знак одобрения моего результата.

— Для первого раза ты хорошо справилась, — комментирует Маркус, и я передаю ему пистолет.

— Покажи, что ты умеешь.

— Выбери любую цель, — просит он и подходит ко мне, перезаряжая оружие.

Я осматриваюсь по сторонам и задумываюсь. Замечаю дерево с неизвестными для меня плодами, поэтому выбираю его и сообщаю об этом Маркусу.

Он без проблем целится и спокойно сбивает один плод. Я поднимаю брови и хлопаю. Маркус с видом победителя смотрит на меня и прячет пистолет.

— Это было поразительно. Тем более дерево стоит далековато от нас. С какого возраста вас обучают навыкам стрельбы?

— Пользоваться оружием дают с двенадцати, а выходить на самостоятельную охоту разрешают с четырнадцати. Однако довольно часто старшие дают нам пострелять и в более раннем возрасте. Я впервые взял оружие в десять, и вот уже двенадцать лет не выпускаю его из рук.

Он так рано познакомился с такими серьёзными предметами. Неужели все дети Сапсанов проходят через это? Их с самого детства готовят к войне и борьбе.

Мы начинаем медленно идти параллельно воде. Я стараюсь смотреть не только на Маркуса, но и на то, что нас окружает. Хочу запомнить каждый метр, чтобы потом перенести вид на бумагу.

— Я с самого детства наблюдаю, как наши люди борются за правильную жизнь. На нас столько раз нападали, а я не мог дать отпор. Умирали сотни людей. Я мечтал повзрослеть, чтобы помогать Сапсанам. Когда папа впервые дал мне оружие, я был счастлив, потому что тогда мне показалось, что я самый настоящий воин.

— Ты не боялся?

— Конечно, боялся, но ко всему быстро привыкаешь. Страх — не враг. Он предупреждает. И жить нужно с ним, а не вопреки.

Я молчу и бросаю взгляд на браслет, который мерцает белым светом. Я больше не та Леа, что всегда держала свои мысли в рамках дозволенного, но я всё ещё держу в себе голос, который напоминает, кем я должна быть, как себя вести и как контролировать себя. И всё же сегодня я улыбнулась по-настоящему, ощутила радость — лёгкую, щекочущую, — удивление, получила новый опыт. И всё это моё. Мои воспоминания. Мои эмоции. Моё тело.

— Интересно, какой бы я была, если бы сразу знала о вас, — говорю я почти шёпотом, но тут же голос срывается: — Ты не представляешь, как я сейчас зла на папу.

Слова вырываются слишком резко. Я машу руками, не контролируя себя. Браслет вспыхивает красным, будто предупреждая, но я не обращаю внимания. Хотя бы перед Маркусом я могу говорить, не фильтруя свои мысли и не боясь, что кто-то услышит и накажет.

— Я всю жизнь верила ему и гордилась тем, какой он человек. А оказалось, всё это было только оболочкой, ложью, скрывающей тайны, которые изменили бы мою жизнь, если бы я знала их раньше.

— Конечно, неправильно было с его стороны утаивать эту часть жизни, но, если честно, будь я на месте твоего папы, я бы поступил так же, — признаётся Маркус. Он поворачивается ко мне, и в его взгляде нет осуждения, только сочувствие.

Я останавливаюсь и качаю головой:

— Ты просто не понимаешь, каково это — вдруг проснуться и понять, что все эти годы тебя окружала ложь! Я не представляю, смогу ли простить папу за это.

— Леа, в твоей стране каждый живёт во лжи, которую сам же и создал.

На глазах появляются слёзы, но я, как и привыкла, сдерживаю их и крепко сжимаю кулаки. Маркус видит, что со мной происходит, но всё равно пытается словами донести своё мнение.

— Но мы хотя бы знаем наше государство. Мы знаем, к чему идём. А сейчас… сейчас я просто запуталась. Я не знаю Сапсанов, не знаю тебя, даже папу не знаю теперь.

Я обнимаю себя, будто это способ защититься от правды. От мыслей. От чувств, которые всё равно прорастают, несмотря на сопротивление. Мне страшно.

— Думаю, мне стоит вернуться домой, — спустя минуту молчания проговариваю я и шумно выдыхаю.

Маркус взбадривается и заглядывает мне в глаза:

— Я провожу тебя.

— Не стоит. Я помню дорогу, и сама прекрасно дойду. Пока, Маркус.

Он лишь кивает, а я разворачиваюсь и ухожу, ощущая, как осыпается внутри всё, что я знала. Я иду, почти не разбирая дороги. И, если честно, не уверена, что помню путь.

Становится холоднее, и я сжимаюсь от мурашек, охвативших моё тело. Этот день вымотал меня до предела. Сначала праздник — один из важнейших дней для моей подруги. А потом всё это — чужие истины, разрушенные убеждения. Я не хотела срываться на Маркуса, но мне нужно было выговориться, а сейчас необходимо успокоиться и наконец закончить этот день.

Браслет слегка поблёскивает. Он улавливает мои эмоции. Но я и не пытаюсь их заглушить. Не сейчас. Я заслужила право чувствовать.

Поднимаю голову и рассматриваю деревья. Их кроны шевелятся от ветра, словно качаются в медленном танце. Слышу шелест листьев, крик совы вдалеке. И этот звук природы не утешает, но даёт возможность дышать. Кажется, будто природа пытается поднять мне настроение.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я блуждала, но вот — между деревьями мелькает ограда. Я почти у границы и скоро окажусь дома. Делаю шаг вперёд, и в этот момент чья-то рука резко хватает меня сзади. Ладонь прижимается к моему рту, глуша крик. Мы оказываемся за деревом.

Я замираю. Сердце срывается в бешеный галоп.

Это конец.

Глава 9. Вдали от дома

Боясь даже сделать вдох, я остаюсь стоять. Хотя можно было бы уже давно начать сопротивляться, каким-то образом ударить того, кто напал, и убежать. Однако страх окутывает меня и блокирует любое движение. И всё же глубоко внутри что-то бьётся, почти выкрикивая: «Действуй. Беги. Спаси себя». Этот голос не мой, не тот, который я привыкла слышать в голове. Он как будто исходит откуда-то из-под кожи, прорываясь сквозь строгость инструкций, вбитых с детства.

— Ни слова, Леа, — слышу шёпот около уха, и волна облегчения проходит по моему телу.

Закрываю глаза, радуясь, что о моём нарушении закона не узнали.

Маркус медленно убирает руку, и я разворачиваюсь к нему. Он выглядит обеспокоенным и постоянно куда-то всматривается.

— Ты совсем уже? Зачем пугать так?

Я смотрю на свои руки — они дрожат от пережитого ужаса. Эта дрожь — нечто новое, ведь раньше я бы тут же приказала себе остановиться. Контроль. Власть над собой. Но сейчас… я позволяю этому быть.

— Тихо, — всё так же шепчет он. — У границы ходят ваши солдаты. Ещё бы секунда — и уже прощалась бы со всеми мысленно.

Я осторожно выглядываю из-за дерева и вглядываюсь вперёд. Замечаю мужчин в военной форме и с оружием в руках и тут же прячусь. Впервые я рада, что Маркус пошёл за мной. Он спас мне жизнь.

— И что мне делать? Как попасть домой? Они долго будут здесь?

— В прошлый раз простояли довольно долго.

— В прошлый раз? — шёпотом возмущаюсь я.

— Дня три назад я собирался отнести тебе записку, а солдаты были здесь. Хотел подождать, но ожидание затянулось. Они что-то ищут здесь. Постоянно ходят, высматривают все кусты.

— Нужно придумать, как вернуться домой, — взволнованно говорю я и кусаю губы. Браслет сжимает моё запястье, словно оживает, ощущая мою нестабильность.

— Пошли, — бросает Маркус и направляется по тропинке, откуда я пришла.

Недоуменно следую за ним и молчу, пока мы не отходим на приличное расстояние.

— А теперь объясни мне всё подробнее: куда мы идём и почему ты следил за мной? — наконец спрашиваю я и увеличиваю скорость ходьбы, чтобы сравняться с Маркусом.

Мы уже вышли на широкую тропу, откуда открывается вид на реку.

— Потому что я знал, что ты можешь во что-то влипнуть. Тем более мне лучше известна обстановка вокруг. Солдаты могли в любой момент оказаться у границы. Вот сегодня был один из таких случаев.

— А вдруг бы они тебя заметили? — ужасаюсь я и вспоминаю, что случилось с Сапсаном, которого засекли на нашей территории.

— Переживаешь за меня? — усмехается Маркус.

Его прямолинейность сбивает с толку. У нас в Новуме за подобные фразы назначают корректировочные беседы. А он произносит их легко.

Я отвожу взгляд. Что это было? Забота? Привязанность? Неужели во мне зарождается… что-то? Я прикасаюсь к браслету, как будто он может остановить бурю внутри.

— У меня есть оружие на крайний случай, — добавляет Маркус. — А так я умею быть скрытным.

Мы подходим к дому, куда Маркус уже приводил меня, и останавливаемся около Хельги. Я улыбаюсь и глажу её, но неожиданно Маркус отвязывает лошадь и поправляет седло.

— Куда мы всё-таки направляемся?

— В наш лагерь. Ты же так рвалась туда. Вот случай и подвернулся.

Я теряю дар речи, услышав его ответ. Он серьёзно? Мы едем в лагерь Сапсанов? Это самая последняя идея, о которой я могла бы подумать. Этого не было в планах. Я должна отказаться. Я должна вернуться домой. Но вместо этого...

— Н-но почему туда? Что я скажу папе? Что ты скажешь остальным? — заваливаю Маркуса вопросами, потому что они сейчас действительно важны для меня.

— А кто сказал, что о тебе узнают? Вокруг нашей территории тоже есть свои лазейки для прохода, просто о них не все знают, — поясняет Маркус и залезает на Хельгу.

Это безрассудно. Это опасно. Это... интригует.

Я стою, разрываясь между страхом и странной жаждой свободы. Часть меня — та, что воспитана по протоколу, — вопит: «Остановись! Это ошибка!» Но есть и другая — упрямая, пульсирующая, живая.

— Долго тебя ждать, Леа? Или ты здесь останешься?

Я трясу головой и забираюсь на лошадь. Мы резко трогаемся, и я сразу хватаюсь за Маркуса, обнимая его. Чувствую пальцами, как он слегка напрягается, но после выдыхает, и его мышцы расслабляются.

— Как далеко ваш лагерь? — интересуюсь я и смотрю по сторонам, так как мы уже в новой для меня местности.

— Нам нужно перебраться на другой берег, а оттуда около десяти минут езды верхом.

— Ты не боишься, что о моём визите могут узнать? Вспоминая твою реакцию на меня, я уже боюсь представить, что будет, когда узнает весь лагерь.

— Никто не будет знать. Я всё устрою, ни единая душа не увидит твоё идеальное личико, — спокойно отвечает Маркус.

Это был комплимент от него или он просто подстрекает меня за идеальность во всём из-за государства?

Мы сворачиваем с дороги и спускаемся к реке. Как я понимаю, здесь мелководье, иначе не было бы возможности перебраться на лошади. Я наблюдаю, как вода брызгает в разные стороны от копыт Хельги. Капли разлетаются так, что попадают и на мои ноги.

— А вы и правда ловите людей нашей страны и исследуете их мозг? Просто в нашу первую встречу ты хотел именно это и сделать.

— Конечно. Распиливаем ваши черепушки и смотрим на мозг, — уверенно говорит Маркус. Его голос полон серьёзности.

— Ч-что? — удивляюсь я и расширяю глаза.

Маркус заливается смехом, из-за чего Хельга замедляется. И тогда я понимаю, что он шутит. Испускаю вздох и ударяю его в плечо:

— Не говори так, Маркус. Я поверила тебе.

— Тебя можно обдурить в два счёта. Будь менее доверчивой и имей чувство юмора.

Я хмурюсь и убираю руки от Маркуса, полагаясь лишь на своё равновесие. Он иногда бывает груб, бросая неуместные фразочки. А может, я и правда не умею воспринимать шутки?

До конца нашей поездки я больше не заговариваю с Маркусом, а лишь любуюсь природой. Лес на этой стороне кажется гуще и зеленее. Я вдыхаю свежий запах и запрокидываю голову, смотря на ночное небо, украшенное звёздами.

Время от времени мы с папой позволяли себе ложиться позже, выходили на крыльцо дома и смотрели на звёзды. Папа часто тихо играл на гитаре, пил кофе и рассказывал о своей молодости. Сколько же моментов он скрыл от меня? Страшно представить.

Тяжесть от сегодняшнего разговора с папой вновь наваливается на меня. Я шумно выдыхаю, чувствуя, как всё внутри сжимается от боли. Я не представляю, как простить его. Я хочу, но понимаю, что не могу. Я больше не смогу смотреть на папу как раньше, не смогу видеть в нём человека, которым хотела стать. Доверие разрушено, осталась лишь обида.

— Приехали, — оповещает Маркус, и я опускаю голову, стараясь выбросить плохие мысли. — Мы сейчас с другой стороны лагеря. Я проведу тебя до своего дома, а после вернусь к Хельге и заеду уже через главный вход.

Перед нами возвышается высокий кирпичный забор, и я даже понятия не имею, как попаду туда незамеченной. Маркус слезает с лошади и поворачивается, ожидая меня. Я перекидываю ногу и спрыгиваю, но неудачно — теряю равновесие, и мои ноги подгибаются. Я почти касаюсь земли лицом, когда он резко подхватывает меня, ловит быстро и уверенно. Его руки крепко удерживают меня, даже когда опасность уже миновала. На мгновение я замираю, чувствуя тепло его ладоней и своё сердце, бьющееся слишком громко.

— Спасибо, — негромко говорю я, почувствовав неловкость от своей неуклюжести и от нашей близости.

Маркус сразу понимает, что мы находимся в таком положении дольше чем нужно, и мягко отступает. Я ощущаю, как моя рука на мгновение цепляется за его одежду — неосознанно, — и тут же убираю её.

Он приближается к стене и проводит по ней ладонью, что-то проверяя. Слегка надавив на участок бетона, он сдвигает его внутрь, словно дверь. Проход неширокий, но пролезть можно.

— Я пойду первым, чтобы проверить обстановку, — предупреждает Маркус и проникает в лагерь.

Я подхожу ближе. Правая рука непроизвольно сжимает браслет на запястье. Он прохладный, гладкий — искусственный контроль. Я снова чувствую, как он слегка пульсирует на коже, будто напоминая мне: не забывай, кто ты и кем должна быть.

Когда Маркус даёт мне сигнал, я пролезаю следом за ним. Обратного пути нет. Он возвращает секцию стены в прежнее состояние и вновь оглядывается. Я с любопытством разглядываю поселение. Многое в темноте не разглядеть, но я подмечаю, как уютно оно выглядит. Это небольшой городок со своими домами, улочками и даже полянками.

Мы очень тихо направляемся к недалеко стоящему одноэтажному дому. Когда собираемся выйти из-за угла, Маркус резко отодвигает меня назад и тоже прячется. Он смотрит на меня и всем видом показывает, что нужно молчать. Через пару секунд Маркус осторожно выглядывает и с облегчением поворачивается в мою сторону:

— Некоторые ещё не спят, но нас не заметили. Пошли быстро в дом.

Мы как можно скорее добираемся до двери и оказываемся внутри дома. Маркус в темноте направляется куда-то. Я плохо вижу обстановку, поэтому просто слепо следую за ним.

— Подожди, пока я не приду. Не включай свет. Можешь посидеть на диване. Скоро вернусь.

Я не успеваю ничего ответить, как слышу щелчок закрывающейся двери. В кромешной тьме пытаюсь разглядеть очертания дивана, но в итоге быстрее нахожу его на ощупь. Присаживаюсь и жду Маркуса.

Сейчас темнота почти осязаема, как и тишина. Внутри меня гнетёт разлом. Та, кем я являюсь, и та, кем должна быть, не могут договориться. «Ты должна держать себя в руках», — шепчет голос, воспитанный Новумом. Но другой голос, ещё хрупкий, робкий, будто ребёнок, тянется к теплу.

Входная дверь отворяется. Маркус включает свет, и я жмурюсь от яркости, а после медленно открываю глаза. Закрыв дверь на замок, Маркус поворачивается ко мне. Я осматриваюсь и вижу небольшую гостиную. Здесь стоит коричневый диван, на котором я сижу, рядом — шкаф с книгами и дисками, а передо мной — небольшой телевизор. Эта комната отделена от кухни высоким столом.

— Как всё прошло? — интересуюсь я и поднимаюсь.

— Нормально. Никто ничего не заподозрил, — отвечает Маркус и проходит внутрь. — Завтра проснёмся на рассвете и по той же схеме выйдем наружу. Я доведу тебя до границы.

— Спасибо, что помогаешь мне, Маркус, — искренне проговариваю я. Не знаю, что делала бы, если бы не он. — Ты действительно во многом выручил меня.

Маркус лишь кивает и идёт в какую-то комнату. Следую за ним и оказываюсь, очевидно, в спальне. Она просторнее, чем гостиная. Большая кровать стоит напротив входа, а около окна находится стол. Я замечаю гитару и медленно подхожу к ней.

— Ты играешь? — удивляюсь я.

— Да, ещё с детства.

— Ух ты. Папа лет с тринадцати учил меня играть на гитаре. Я выучила довольно много композиций.

Маркус подходит ко мне, берёт гитару и передаёт мне. Я смотрю на него, подняв брови.

— Ты хочешь, чтобы я сыграла?

— Покажи свои навыки, — говорит он, всё ещё ожидая, когда я возьму инструмент.

Я с небольшим волнением обхватываю гриф и направляюсь к кровати, садясь на край.

Ладони потеют, а сердце ускоряет ритм, но я уверенно держу гитару и провожу по струнам, чтобы проверить чистоту звука. Прикрываю глаза и играю первую всплывшую в памяти песню. Сначала звучит просто мелодия, но я решаю напеть и строчки.

Когда я уйду, не оплакивай меня,

Я надеюсь, ты гордишься, кем я был раньше.

Отпусти свою боль.

Ты будешь помнить меня, когда я уйду?

Или ты забудешь всё, что я сделал?

Я совершал ошибки, которые не могу исправить.

Я просто человек: и хороший, и плохой.

Сможешь простить все мои ошибки?

Я останавливаюсь и открываю глаза, вдруг поняв смысл песни, которую папа когда-то напевал мне. Маркус замечает сменившийся настрой и понимает причину.

— Он уже давно чувствовал вину за свою тайну, — негромко произносит Маркус, подтвердив мои мысли.

Я откладываю гитару и складываю руки на колени:

— Но разве это меняет ситуацию? В любом случае он обманывал меня. Я не понимаю, как раньше не заметила всех странностей.

— Так же, как и не видела недостатков в своей стране. Слепая любовь и покровительство. Папа был для тебя идеалом, лучшим гражданином государства, построенного на лицемерии и лжи.

В какой-то степени он прав. Папа — человек, имеющий огромное значение в моей жизни. Однако после его поступка всё пошло под откос. Мне, как привыкшей к порядку, такой расклад очень не нравится.

— Как бы ты поступил в моей ситуации?

— Я бы, конечно, тоже разозлился, но попытался бы понять мотивы отца. Он не просто так скрывал всё от тебя.

Я опускаю голову и смотрю на гитару. Беру её в руки и передаю Маркусу.

— Сыграй что-нибудь, — прошу его.

Маркус садится рядом и ставит гитару себе на колено. Он перебирает струны, а после начинает играть. Мелодия даёт успокоение, ограждает от всех проблем. Я не отрываю взгляда от пальцев, касающихся струн. Через некоторое время понимаю, что уже смотрю на расслабленное лицо Маркуса.

Когда Маркус медленно выдыхает, приоткрыв рот, что-то внутри меня сжимается. Тут же отбрасываю все мысли и отворачиваюсь будто ошпаренная. Что это было? Сердце забилось чаще. Меня пугает этот отклик.

— У тебя есть ещё друзья, не считая Ханны? — интересуюсь я после того, как Маркус заканчивает играть.

— Да, у меня есть несколько близких друзей, — отвечает он, заглянув мне в глаза.

Закусываю нижнюю губу и отвожу взгляд. Я хочу узнать так много о Маркусе. С каждым разом он всё больше заинтересовывает меня, и я очень опасаюсь своего любопытства. Это не на шутку меня тревожит.

— Знаешь, Маркус, я не хочу, чтобы наше общение заключалось только в том, что ты должен просто докладывать мне всё о Сапсанах, — вдруг выпаливаю я, не ожидая такого от себя.

Маркус слегка хмурится, но продолжает слушать.

— Я бы хотела быть твоим другом. Я не знаю, что значит дружба, но если ты мне поможешь и научишь, то я буду благодарна.

— Ты хочешь дружить? — переспрашивает он.

Я слабо киваю, боясь, что Маркус откажет. Но неожиданно он протягивает руку и выжидает моей реакции. Я протягиваю свою, и он пожимает её, улыбнувшись.

— Я думал, мы ещё раньше начали идти к дружбе, но можно начать и сейчас официальный отсчёт.

Я неловко смеюсь, а Маркус улыбается ещё ярче. Внутри становится теплее. Я рада, что Маркус не против дружбы. Мне бы хотелось узнать его как человека и попробовать дружить не так, как это происходит в Новуме.

— Думаю, пора спать, — говорит Маркус и встаёт. — Ляжешь здесь, а я на диване.

— Без проблем, — киваю я, и мой взгляд падает на значок Сапсанов, лежащий на прикроватной тумбочке.

Воспоминания о сегодняшнем случае с парнем настигают меня. Я вновь смотрю на Маркуса, который собирается покинуть комнату, и окликаю его.

— Что-то ещё?

— Я должна тебе кое-что рассказать. Это касается Сапсанов. Что-то происходит в нашей стране.

Маркус хмурится и подходит ко мне, вновь садясь. Я беру себя в руки. Не знаю, как много стоит рассказывать. Но если есть человек, за пределами контроля Системы, кому я могу сказать, то это, возможно, он.

И впервые в жизни я делаю это не потому, что так требует инструкция… а потому, что сама этого хочу.

Глава 10. Ранняя пташка

Этим утром я просыпаюсь от ярких тёплых лучей солнца, которые сквозь окно касаются моего лица. Медленно приоткрываю глаза и жмурюсь, переворачиваясь на спину. Нет смысла задерживаться и валяться в кровати. Нужно ещё успеть добраться до дома, прежде чем папа обнаружит моё исчезновение.

При солнечном свете комната Маркуса играет другими красками и выглядит более уютно. Я сажусь, и мой взгляд падает на гитару. До сих пор удивляюсь, что у нас есть что-то общее. Два совершенно разных человека, выросшие в разных мирах и условиях, нашли общую черту в музыке.

По привычке касаюсь браслета на запястье. Как обычно, холодный металл с белым свечением — сигнал того, что я всё ещё гражданка Новума. Всё ещё часть Системы.

Я встаю с кровати, потягиваюсь и направляюсь в гостиную, где, возможно, всё ещё спит Маркус. Поправляю одежду, чтобы она не выглядела слишком помятой, хотя внутренняя стабильность нарушается от понимания, что мой внешний вид сейчас не идеален.

К моему удивлению, застаю Маркуса за готовкой. Он в обычных серых штанах и чёрной футболке — непривычно, непринуждённо. Почти по-домашнему. Я уже думала, у него, кроме формы, ничего нет.

Смотрю на часы над дверью и поражаюсь: сейчас только половина пятого. А он ранняя пташка.

— Доброе утро, — говорю негромко, подходя ближе.

Маркус разбивает яйца на сковороду и поворачивается:

— А, да, доброе утро, Леа, — быстро произносит он и вновь погружается в готовку. — Как спалось? Моя кровать, наверно, не такая идеальная, как у вас.

Я закатываю глаза. Его шутки начинают казаться... приятными? Странно. Раньше я бы назвала это неприемлемой фамильярностью, а сейчас улыбаюсь.

— Такая же, на самом деле. Вы, наверное, их воруете у нас.

— Конечно, а как же иначе, — в той же шутливой манере отвечает он и снова обращает на меня внимание. — Сейчас позавтракаем и выдвинемся в путь. Надеюсь, граница уже свободна.

— Я тоже надеюсь, — вздыхаю я и поджимаю губы. — А ты давно встал?

— Минут двадцать назад. Успел сходить в конюшню, чтобы собрать Хельгу.

— А чем ты объяснишь свой отъезд?

— Все знают, что я люблю поохотиться. Поэтому для всех я еду на раннюю охоту.

Маркус выключает конфорку, достаёт тарелки и раскладывает еду.

— Можно я воспользуюсь твоей ванной?

— Пожалуйста. Только не задерживайся. Нужно поторопиться.

Киваю и быстренько направляюсь в ванную. Холодная вода мгновенно приводит в чувство. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя: без макияжа, растрёпанные волосы, сонные глаза. По мне не скажешь, что я выспалась. В Новуме это недопустимо, ведь у каждого должен быть безупречный вид. Тебя сразу оценивают по внешности. Это твой пропуск к одобрению общества. А здесь… кто я без всего этого?

Пальцы снова касаются браслета. Он как кандалы. Но снять — значит признать, что я не хочу быть прежней. А готова ли я к этому?

Вспоминаю вчерашний разговор. Я поделилась с Маркусом своей историей об увиденном на свадьбе. Мы долго обсуждали эту тему и пытались понять дальнейшую судьбу бедного парня. Маркус более чем уверен, что его уже убили. Я не могу поверить в эту теорию. Уж слишком она ужасающая. Мне всё ещё кажется, что наша страна не способна на такую жестокость, но ведь я своими глазами видела, как отнеслись к парню, который оказался Сапсаном. Боюсь представить, что может случиться с папой, если о нём узнают.

Закрываю кран и опираюсь руками о раковину. Мысли путаются, эмоции в груди давят, словно вот-вот прорвутся. Я должна быть собранной. Я обязана. Но чем дальше, тем труднее сдерживаться.

Возвращаюсь в гостиную. Маркус уже поставил на стол еду и налил в чашки чай. Сажусь напротив него и заправляю волосы за уши.

— Я видел твоего отца, когда выходил на улицу, — вдруг произносит Маркус, и у меня всё холодеет внутри.

Он здесь. Он приходит сюда.

— Зачем папа здесь?

— Не знаю. Либо он направляется домой, либо только приехал, — спокойно отвечает Маркус и принимается за еду.

Я нервно стучу пальцами по столу и беру вилку. Надеюсь, мы с ним не столкнёмся. Выйдет не самая лучшая ситуация.

— Во сколько ты обычно встаёшь? — перевожу я тему и делаю глоток горячего чая.

— В шесть. Иногда в семь. Зависит от того, куда меня распределят.

Маркус уже практически доел, в то время как я только начала. Когда он успел так быстро позавтракать?

— Часто ты выходишь на охоту?

— Мне удаётся поохотиться, когда отправляют на проверку периметра. Либо перед встречей с тобой. Я рад, что хотя бы есть такая возможность. Некоторые не могут даже за лагерь выехать.

— Почему? Разве у вас тут не свободно? — не понимаю я и хмурюсь. Как-то странно. Маркус утверждал, что Сапсаны — вольные птицы.

— Даже у свободы есть свои порядки и установки, Леа. Для дисциплины солдат нужны правила. Мы их соблюдаем, — произносит Маркус и встаёт. — Детям и женщинам нежелательно выбираться за территорию лагеря, так как можно наткнуться на ваших солдат.

— А как же Ханна… или как там зовут твою подругу?

— Если девушка хорошо обучена и добровольно идёт на защиту, она может выбираться в лес, но обязательно с оружием. Просто так, без защиты, не выпустят. Ради её же безопасности.

Если так подумать, Сапсаны могут и не отличаться от нашей страны. У них тоже есть свои правила, которые нужно соблюдать, так что сходства всё же есть. Может, разница лишь в том, кто диктует эти правила?

Неожиданный громкий стук в дверь пугает нас обоих. Я вздрагиваю, ощущая, как сердце тут же ускоряется, и со страхом смотрю на Маркуса. Он в этот момент не теряется, быстро ставит мою тарелку и чашку в мойку.

— В спальню. И не выходи, пока не скажу, — шепчет он и направляется к двери.

Не смею спорить и быстрым шагом иду в комнату. Лишь слегка прикрываю дверь и остаюсь стоять за ней.

Слышу, как кто-то здоровается с Маркусом. Вроде бы ничего подозрительного. Да и голос Маркуса звучит уверенно.

— Ты чего сегодня так рано? Слышал, уже в конюшне был, — звучит незнакомый голос.

— Решил поохотиться пораньше. Сегодня ещё полно дел, — отвечает Маркус. — Ты сегодня выезжаешь, Джек?

— Ага. Поставили в напарники Тома. Сам знаешь, лучше самому ехать, чем с ним. Толку нет.

— И правда. Придётся тебе денёк помучиться. Зато завтра мы вместе едем.

— Наконец-то нас вместе поставили. Оторвёмся по полной.

Они смеются. Я переминаюсь с ноги на ногу, сжимая в пальцах ткань рукава. Хорошо хоть знакомый Маркуса не проходит внутрь дома.

— Ладно, дружище, мне пора. Хочу подольше поохотиться, — говорит Маркус, и я облегчённо выдыхаю.

— Понял. Тогда до вечера. Хорошей добычи тебе.

— Спасибо. До вечера.

Слышу шаги. Маркус заходит в комнату и осматривает меня. Он вздыхает и подходит к окну.

— Вылезем отсюда. Будешь ждать меня около стены, пока я не прискачу за тобой на Хельге.

Я киваю, даже не споря. Он точно знает, как лучше. Действуем по плану и беспрепятственно оказываемся за территорией лагеря. Маркус скрывается за стеной.

Я вдыхаю свежий воздух и рассматриваю голубое небо. У меня будет возможность посмотреть на лес во время рассвета. Думаю, это ещё привлекательнее, чем ночная природа.

Интересно, как Маркус узнал о лазейках в стенах? И как часто он ими пользуется? Может, в детстве он так сбегал в лес, чтобы побегать или поучиться охоте? Даже представить не могу маленького Маркуса. Он такой мужественный и серьёзный, будто был таким всю жизнь, словно у него не было периода ребячества.

Своё детство я смутно помню. Только самые яркие отрывки. Моим окружением были папа, Хелен и Алрой. Было ли счастье в этих воспоминаниях? Или только система и дисциплина? И почему мне вдруг важно знать, чувствовала ли я тогда что-то настоящее? Память — это ведь просто данные.

Негромкий топот копыт возвращает меня в реальность. Поворачиваю голову и вижу Маркуса на Хельге. Иду им навстречу и глажу лошадь, приветствуя её.

— Хельга — твоя личная лошадь? — задаю вопрос, взглянув на Маркуса.

— Да, папа подарил мне её на двенадцатилетие. С тех пор мы неразлучны. Хельга — мой самый верный товарищ, когда мы оказываемся в лесу, — отвечает он и шумно выдыхает. — Ладно, хватит лирических отступлений. Запрыгивай. Нужно поторопиться, пока солнце до конца не взошло.

Я не тяну резину, сама понимая, что нужно вернуться домой как можно раньше, и забираюсь на Хельгу. Маркус подаёт мне руку, чтобы было удобнее взобраться.

Мы направляемся в сторону границы по той же дороге. Хельга мчится по тропе, а я прижимаюсь к Маркусу, боясь слететь с седла от скорости. Чувствую биение его сердца, но своё ощущаю ещё сильнее — оно будто выбивается из-под контроля.

Мы быстро выбираемся из лесной чащи и оказываемся у обрыва перед рекой. Это первое раннее утро, которое я встречаю вне дома, и оно поражает меня до глубины души. Взгляд задерживается на прекрасной картине ясного неба и восходящего солнца. Я пытаюсь запомнить каждую деталь.

Хельга замедляется, когда мы спускаемся к реке и переходим её. Я поглядываю то на воду, то на небо, следя, как солнце поднимается всё выше и выше с каждой минутой.

— Завтра будешь продолжать учиться пользоваться оружием? — интересуется Маркус.

— Было бы неплохо. Если ты не против обучать меня.

— Это полезный навык. Раз уж ты связалась с Сапсанами, нужно уметь защищаться от зверей в лесу и от людей, которые могут причинить вред.

— Тебе когда-нибудь приходилось убивать человека? — задаю я неожиданный вопрос.

Мы уже поднялись на другую сторону реки и перемещаемся по знакомой дороге. Ветер сильно обдувает лицо, поэтому я прячу его за спиной Маркуса.

— Приходилось. И не раз. Такова наша судьба, Леа. Если хочешь жить, умей защитить себя, ведь никто за тебя этого не сделает. Не всегда тебе могут прийти на помощь, поэтому важно быстро реагировать на опасность. Запомни это.

— Но ты же смог спасти меня.

— Я привык нести ответственность, даже за жизнь человека из враждебной страны. Но не все такие, да и я не могу находиться рядом двадцать четыре на семь. Тебе нужно научиться защищаться даже на своей территории. Мало ли что произойдёт. Если о нас узнают…

— Будут ужасные последствия, — заканчиваю я. — Я это понимаю, Маркус. Мне придётся избежать терапии. Не знаю как, но другого выхода нет. Я уже давно нарушила все законы, так что отказ от обязательств только пополнит список.

— Тебе в любом случае стоит поговорить об этом с папой. По-другому дело не решить.

Лишь киваю, понимая, что Маркус не видит этого движения. Я согласна с ним, однако даже не представляю, как прийти к папе с просьбой о помощи.

За время разговора мы успеваем добраться до выхода из леса. Уже в паре метров виднеется граница. Маркус слезает с Хельги и, достав пистолет, идёт вперёд, чтобы исследовать территорию.

— Побудь пока здесь, — говорит он, прежде чем выйти.

Меньше, чем через минуту он возвращается и протягивает руку, чтобы я аккуратно слезла.

— Всё чисто?

— Да, солдат нет. Переходи границу. Я подожду здесь, пока ты не доберёшься до дома.

— До вечера? — уточняю я и поднимаю брови.

— В девять я встречу тебя здесь же.

Мы прощаемся, и я, перебравшись через границу, направляюсь в сторону дома.

Оказавшись в своей комнате, переодеваюсь и иду в спальню к папе, чтобы проверить, здесь ли он или всё-таки у Сапсанов. К моему сожалению, спальня пуста. Папы нет дома.

Как часто он так исчезает? Я не злюсь. Просто... чувствую одиночество. Новум сказал бы: это признак слабости, нужно стабилизировать. Но мне уже всё труднее верить в их правила.

Немного расстроенная, я ухожу в ванную, чтобы принять душ и почистить зубы. Горячая вода смывает усталость, но не тревогу. Время пролетает быстро, я и не замечаю, как на часах показывается начало седьмого. Я завариваю себе чай, но меня отвлекает стук в дверь. Кто решил навестить нас в такую рань?

Нахмурившись, направляюсь в коридор и открываю дверь. Передо мной оказывается женщина лет пятидесяти. Она держит какие-то бумаги в руках и разглядывает меня. Позади неё стоит мужчина примерно её возраста.

— Здравствуйте, — первой произношу я и прячу за спину руку, на которой надета заблокированная полоса браслета, чтобы никакая вспышка нестабильности не была заметна.

— Доброе утро. Нам нужен ваш отец — Томас, — прямо говорит женщина, и у меня всё во рту пересыхает.

Ей прямо сейчас нужен папа? Папа, который ушёл сегодня к Сапсанам и ещё не вернулся.

Браслет будто сильнее сдавливает запястье, и даже не смотря на него, я знаю, о чём он предупреждает.

Что теперь делать? Как мне объясниться?

Впервые я боюсь не только за себя, но и за папу, за правду и, самое страшное, боюсь потерять то, что только начала чувствовать.