Kitabı oxu: «...там и я, Гайя»

Глава 1. Геркулесов узел

Прим.: carissime, carissima (лат.) — дорогой, дорогая

Пыльное майское утро 410 года. На трибунах Большого Цирка у подножья Палатина уже собирались зрители. Шёл двадцать восьмой день скачек. Рим жил свою прекрасную жизнь, как будто африканские триремы с продовольствием уже разгрузили в порту Остии, и по улицам не бродили призраками самих себя исхудавшие от голода бедняки.

Но трирем не предвиделось, а праздничные раздачи еды были куда как скудны. Зрелища продолжались, хотя и без хлеба.

Однако не только плебс страдал в ту суровую пору.

На обитой шёлком скамье нижнего ряда разместились два молодых патриция.

Первый, невысокий и худой, с болезненным взором крупных глаз, нервно озирался кругом.

— Кого ты ищешь, Квинт? — спросил его другой — среднего роста, черноволосый, с красивым надменным лицом — и чарующе улыбнулся.

— Ты не забыл ту историю, когда на меня донёс этот негодяй Гур, мой управляющий? Прошлый управляющий?

— Это который неудачно упал в Тибр? Ещё бы, ты тогда весь изнылся. О, старые и новые боги, мне ли, славному Валерию Арадию, внуку префекта, стоять в притворе веки вечные, пока он не заполнится моими покаянным слезами! Ты, наконец, договорился с архидиаконом?

— Да, Марциан, и мне теперь нужно твоё серебряное блюдо с судом Париса.

— Ты забыл сюжет, carissime? Можно я просто его перескажу? Однажды богиню Эриду не позвали…

— Мне нужно это блюдо, я обещал его Евлалию. И ты знаешь, что у меня в доме уже не осталось ничего настолько же ценного!

Тем временем, трибуны почти заполнились, и на арену начали выезжать участники.

— А ничего что на нём родовое клеймо Веттиев? — усмехнулся Марциан.

Руки Квинта нервно задрожали. Тонкое издёрганное лицо исказилось. Видя это, его приятель смягчился:

— Будет тебе блюдо, но что я получу взамен?

— Я верну тебе долг.

Тот расхохотался так громко, что зрители рядом недоумённо покосились на них.

— Вот благодетель! Вернёшь мне мои собственные деньги? Это был бы отличный размен, но даже в этом я тебе не верю! Откуда ты возьмёшь триста солидов?

— Я всё-таки женюсь, — ответил тот. — Пришло письмо от Цейония Волумниана из Медиолана. Он сообщил, что не верит слухам и не станет расторгать помолвку дочери с сыном лучшего друга.

— Не верит слухам, так поверит глазам! У тебя же руки трясутся от пьянства.

— Не увидит, потому что не приедет. Всё сделает его вольноотпущенник грек. А тот у меня в кулаке.

— Тебе стоит поблагодарить готов, которые перекрыли Фламиниеву дорогу. Мне жаль твою жену.

— А меня тебе не жаль?

— Ничуть. Для таких как ты и я в аду будет слишком уютно. Ты брак-то хоть консумировать сможешь?

— Почему не смогу? Смогу… Она довольно недурна… Хотя кого я обманываю?

— Если, что, зови на помощь, — ухмыльнулся Марциан.

— Ты её даже не видел.

— Ты знаешь, я не привередлив.

Квинт, который нет-нет да и окидывал взором соседние трибуны, наконец нашёл то, что искал.

— Смотри, вон она. Юстина, моя невеста.

Марциан увидел бледную девушку в жемчужно-сером пеплуме и вышитом белом покрывале. У неё был точёный профиль и крупные зелёные глаза. Её сопровождала пожилая матрона и несколько служанок.

— Скачки идут почти месяц, — саркастично заметил Марциан. — Почему ты мне её раньше не показал? Я бы успел отписать твоему тестю о том, какой ты грязный развратник, и сам уже готовился бы к свадьбе.

— Она пришла в первый раз в этом году. Мне, как наставлял Назон, пришлось подарить ожерелье её любимой служанке, чтобы та уговорила госпожу прийти.

— Не любит скачки?

— Она любит слушать своего пресвитера, а тот говорит, что скачки грех. И всё остальное, что любят порядочные римляне. Оттого-то я в тоске! И теперь у меня выбор — либо полжизни среди плакальщиков, либо всю жизнь с этой статуей.

— Мне бы такой выбор. Плодись и размножайся, идиот. Я буду скучать по твоей жопе.

***

В атриуме римского особняка Цейония Волумниана было не протолкнуться от гостей. Жених, Квинт Валерий Арадий, одетый в белоснежную тогу, ожидал, когда распорядительница свадьбы подведёт к нему невесту.

А невеста ещё даже не вышла в атриум.

— Как же всё долго, — нервно бормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Луций, ты не забыл про серебро?

Луций Веттий Марциан, стоявший рядом, растянул губы в улыбке.

— И блюдо, и кувшин с менадами. Ни одна шлюха не вытянула из меня столько добра, сколько ты. Чтоб ты был счастлив, жадная тварь!

— Я и счастлив.

— А я нет. Допустим, кувшин я дарю тебе на свадьбу, ради прекрасных глаз твоей Юстины. Но что я получу за блюдо?

— Что ты хочешь?

— Твою жену на следующую неделю.

— Забирай, — легко согласился тот. — Вот, кстати, она идёт.

— И не знает, какое ей выпало счастье, — хмыкнул Марциан.

Пронуба — немолодая, нарядно одетая женщина — вышла в атриум, ведя за руку невесту. Девушка была в простой белой тунике, подвязанной шерстяным поясом, и огненно-жёлтом покрывале — фламмеуме. Пепельные волосы, заплетённые в шесть кос, венчал венок из вербены и майорана.

— Дикий цвет, совершенно её не красит, — заметил Марциан.

— Она как мышь, запечённая в шафране, — усмехнулся Квинт. — Но такова традиция. Об этой свадьбе расскажут тестю, и он должен быть доволен.

— Когда же традиция позволит нам выпить?

— И не говори, с утра маюсь.

Жених и невеста оказались друг напротив друга. Пронуба соединила правые ладони Юстины и Квинта. Они задали друг другу ритуальные вопросы и дали ритуальные согласия. Потом девушка нежным голоском произнесла те самые слова:

— Где ты, Гай, там и я, Гайя.

Пронуба накрыла их ладони краем фламмеума. Пресвитер благословил их и перекрестил сомкнутые руки.

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучит.

Квинт уже не знал, куда деваться от этих тоскливых обрядов, казавшихся бесконечными. Краем глаза он заметил, как Марциан ухмыляется, глядя на них.

Ничего, вот сейчас он, Валерий Арадий, подпишет брачный договор и сбудется всё, ради чего он это терпит.

Опекун невесты — какой-то дальний родственник, дряхлый сенатор — как раз собрался зачитать перечень приданого. Рядом и Аристарх, продажный грек, которого Квинт задабривал уже полгода. Сенатор почти слеп, помощь управляющего ему будет как нельзя кстати.

«С этого и надо было начинать», — довольно помыслил жених и стал внимательно слушать.

— Две сотни солидов золотом… имение в окрестностях Медиолана… тысяча четыреста модиев пшеницы в год и сто амфор оливкового масла… серебряная утварь весом в пятьдесят фунтов…

Квинт ощутил сладостное возбуждение и едва сумел подавить стон.

***

На дневном пиршестве в отцовском доме Юстина почти не могла есть от волнения. Все кругом смеялись, отпускали сальные шуточки, пели непристойные песенки, чтобы отогнать нечисть.

А невесте было не по себе.

Руфия Юстина, единственная выжившая дочь Руфия Цейония Волумниана, достигла двадцати лет, то есть такого возраста, когда стоит просто порадоваться, что тебя берут замуж.

Отец придирался ко всем претендентам, подозревая в них корысть. И лишь недавно Юстина узнала, что между ним и его старым другом Арадием была договоренность о браке для своих детей.

Волумниан помнил Квинта подающим надежды умным юношей. Кроме того, считал его добрым и покладистым, ибо таким был его покойный отец.

Юстина выросла в тиши и строгости Медиоланского поместья, и в Рим прибыла больше года назад для знакомства с женихом. Отец не смог увидеться с ним в тот приезд, потом неотложные дела потребовали его возвращения в Медиолан.

А дальше в дело вмешались готы.

После битвы на Фламиниевой дороге прошло больше года, но до сих пор путь был небезопасен. Юстина сама неоднократно писала отцу с мольбой не рисковать своей жизнью ради её свадьбы. Управляющий римским домом, вольноотпущенник Аристарх, организовал торжество в лучших римских традициях.

Юстина также была довольна. Жених показался ей довольно милым, хотя и немного нервным. Не отходивший от него дружка был так хорош собой, что от греха подальше на него не стоило и смотреть.

Девушку донимало лишь повышенное внимание гостей. Но свадьба бывает лишь однажды, можно и потерпеть.

Провеселившись до самого вечера, гости с песнями переместились в дом жениха на Эсквилине. Вечерний пир, устроенный там, поражал своим размахом.

Квинт сообщил гостям, что устройством праздника с его стороны занимался его друг, Луций Веттий Марциан. Юстина была так признательна, что даже поблагодарила его во всеуслышание. То ли от волнения, то ли от усталости, голос её прозвучал так робко, что многие смеялись, включая жениха. Марциан лишь тонко улыбнулся.

В компании гостей, уже изрядно пьяных, под звуки эпиталам, жених повёл невесту в кубикул, к их брачному ложу.

Пронуба и другие женщины вошли в спальню и сняли с невесты тяжёлый фламмеум и сандалии, распустили ей волосы и ушли.

Пение и шум остались где-то за плотно закрытыми дверями. Юстина присела на краешек ложа. Разумеется, ей рассказали, как всё будет. Но волнение только нарастало.

Оставшись наедине, Квинт тут же бросился к кувшину с вином и налил себе кубок. В тусклом свете лампад его красное лицо лоснилось от пота.

Юстина с тревогой смотрела на это. И без того она почувствовала нетвëрдый шаг новоиспечённого мужа. Что же с ним будет, если он продолжит пить сейчас?

— Может быть, не надо? Как же ты сумеешь…

Она хотела сказать: развязать Геркулесов узел на её поясе, который требовал терпения и аккуратности. Но Квинт грубо оборвал её.

— Поучать будешь своих рабов, — бросил тот, отхлëбывая из кубка. — Раздевайся!

— Но ты должен сам снять с меня тунику и развязать пояс, — твёрдо сказала она.

— Думаешь, я настолько пьян, что не справлюсь с каким-то узлом?

Юстина пожала плечами и, как была в тунике и поясе, легла на брачное ложе.

Квинт уселся в кресло и недовольно пробурчал:

— Почему ты там, а не здесь? — он указал на пол перед с собой.

Она поначалу не поняла, и это, должно быть, отразилось на её лице.

— Ты же просто мышь! — объяснил он раздражённо. — Чтобы я захотел тебя, придётся постараться. Встань на колени передо мной, я объясню тебе, что к чему.

Вот теперь Юстина догадалась, что он имел в виду.

— Это грех, муж мой. Я не стану этого делать.

Квинт устало запрокинул голову.

— Ты унылая, как поля асфоделей. Что мне с тобой делать?

В душе нарастала тревога. Юстина хотела замуж, но не на таких условиях. Да и вряд ли отец, обещая ей покладистого мужа, имел в виду это.

— Так не должно быть, — тихо сказала она, вставая с постели. — Мне рассказывали… Это неправильно. Я желаю сейчас же развестись. Пойду и сообщу Аристарху и моему дяде, что ты бессилен.

Квинт переменился в лице. Он вскочил с кресла и бросился ей наперерез. Схватил за плечи и с силой потряс:

— Ты не смеешь! Ты ничего не понимаешь! Я влез в долги ради этой свадьбы!

Юстина успела подумать, что он противоречит сам себе, и заметила:

— Тебя не просили устраивать второй пир. И разве ты не говорил, что это твой друг…?

Ответом была пощёчина.

— Как ты посмел меня ударить? — возмутилась девушка и невольно отпрянула.

Снова пощечина. Юстина упала на ложе и больше не подавала голоса.

— О боги, я с тобой с ума сойду, — простонал Квинт, сжимая ладонь, которая, видимо, заболела. — Надо что-то делать.

Он высунулся из двери и приказал кому-то:

— Пошлите за Марцианом!

…Она лежала, свернувшись калачиком, спиной к ним обоим. Единственное, о чем она мечтала — не заплакать сейчас. Как же длинна эта ночь! Как тесно и унизительно находиться в этих покоях!

Новоиспечëнный супруг, не стесняясь, обсуждал со своим другом, что ему делать с неудобной женой, которая пожелала развода.

— Отдай её рабу, и она будет трястись до конца жизни, — послышался ровный голос Марциана.

— Тогда и я буду трястись до конца жизни! Не доверяю рабам. Есть идея получше — допустим, она мне изменила. Представляешь, такая распутница, что изменила в первую же брачную ночь!

— Надеюсь, со мной?

Тишина, смех и какая-то возня.

— Это шутка была… И не самая удачная.

— Ты же сам просил её на неделю!

— Это тоже была шутка. То ли меня покинуло остроумие, то ли тебя — твой разум.

— А я совершенно серьёзно, Луций. Кстати, в старые времена это тоже была традиция.

Юстина похолодела. Это был не страх, а что-то другое. Омерзение.

Неужели ей не удастся выбраться отсюда, не согрешив?

— Что ж, carissime, я не идиот, мне второго приглашения не требуется. Смотри и учись у мастера.

Юстина услышала шаги. Шорох снимаемой одежды. Почувствовала нагое тело на ложе совсем рядом. И его запах — непривычный, мужской.

Марциан развернул её к себе и, не взирая на сопротивление, прижал рукой её плечи так, что сдавил горло.

Пальцами пробежал по грубому шерстяному поясу, который полагалось развязать жениху. Двойной узел не поддавался, а лишь сильнее затягивался.

Юстина снова попыталась освободиться, но Марциан навалился теперь уже всем телом, не давая пошевелиться.

— Будь ты умна, оценила бы щедрость своего мужа, — тихо заговорил он, обдавая её лицо кислым запахом вина. — Поверь, я куда лучше него и могу доставить немало удовольствия. Я постараюсь быть нежным, а ты просто расслабься и не мешай.

— Мне не нужны твои нежности, — процедила Юстина. — И не нужно удовольствие от тебя. Я получу его от супруга — но сначала разведусь с этим.

— Видят боги, я хотел мира.

Марциан поднялся на колени и с силой разорвал ткань девичей туники от подола до пояса. Юстина сжала колени, но их тут же грубо раздвинули его руки. Мышцы отозвались болью.

Всë так же нависая над ней, он принялся исследовать её дельту. Юстина замерла, ожидая продолжения боли. Однако Марциан ласкал еë неожиданно прилежно и основательно, как будто даже с интересом.

И неотрывно смотрел на её лицо, будто пытался прочесть еë чувства.

Юстина прикрыла веки, чтобы спрятаться от его взгляда. Ощутила, как всё внизу наполняется влагой. Через некоторое время по телу побежали волны сладкой судороги.

Тонкий палец скользнул внутрь, продолжая мучить её этой сладостью. Она не смогла сдержать стон.

— Быстро же мы поладили, carissima. Ты уже стонешь, как продажная девка.

Эти слова ударили, как плеть. Юстина снова сжалась и попыталась освободиться от его руки. Толкнув его в грудь, она забилась под ним, заёрзала ногами, но всё было тщетно.

— За вами интересно наблюдать, — послышался томный голос Квинта. — Мне уже начинает нравиться быть женатым.

Марциан закинул ей руки за голову, подавляя отстатки сопротивления. Его затвердевшая плоть упёрлась в низ живота. Он чуть приподнялся бёдрами и резко вошёл внутрь.

Обжигающая первая боль вскоре отошла куда-то на кромку ощущений и оставалась там, словно лилии на поверхности пруда. А под этой гладью из тëмных глубин поднималась незнакомая мучительная сладость.

Юстина уже дышала в такт этим толчкам, стараясь не застонать. Руки он давно отпустил, и те лежали безвольными лентами вокруг головы.

Она не заметила, как порвались тонкие тесëмки на плечах туники, обнажив грудь. Горячие губы жадно накрыли сосок. Тело само выгнулось навстречу этим ласкам. В душе Юстина не собиралась сдаваться, но тело уже предало её.

Марциан снова поднялся над ней. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Он тяжело дышал и больше не усмехался. Не прерываясь ни на миг, он поймал руками её колени и согнул их.

Волна острого, нестерпимого наслаждения прокатилась по всему еë телу, вплоть до сосков и кончиков пальцев. Не выдержала — тихо заскулила и уже не могла остановиться.

Он ускорился и напрягся до предела. По лицу пробежала судорога…

Из сладкого забытья её вывело прикосновение влажных пальцев к щеке и слова:

— А ты не хотела…

Открыла глаза и увидела всё ту же надменную физиономию Марциана над собой.

В душном, пропахшем вином и потом кубикуле было трудно дышать. Юстина хватала воздух пересохшими губами, как рыба в корзине рыбака.

На ней порванная свадебная туника. И пояс, который уже ничего не защищал.

Приятная ломота внизу. Боль в мышцах. Горечь в душе и отчаянный стыд.

— Судя по твоей блаженной роже, ты мысленно был с нами? — иронично осведомился Марциан у Квинта.

Юстина повернула голову на этот голос. Её жених всё так же сидел в кресле. Туника на нём была задрана до живота, на пьяном лице играла бессмысленная улыбка.