Kitabı oxu: «Секрет медового пирога»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издательство выражает благодарность за консультации при подготовке текста перевода фтизиатру Татьяне Александровне Кривощаповой.

Литературно-художественное издание

Для среднего и старшего школьного возраста

Главный редактор: Лана Богомаз

Руководитель проекта: Ирина Останина

Литературный редактор: Мария Брауде

Арт-директор: Таня Галябович

Обложка: Татьяна Уклейко

Корректор: Зоя Скобелкина

Компьютерная вёрстка: Ольга Макаренко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency

Copyright © Kimberly Newton Fusco, 2025

© Издание на русском языке ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Моим родителям,

которые показали мне океан.

ЧАСТЬ 1. Начало истории (Январь 1930)

1

Вы пока не очень хорошо знакомы со мной и не знаете, что я очень тихая. Это моя особенность, как и большие ноги, и непослушные кудряшки, которые мелькают на ветру, словно рубиновые молнии, когда я мчусь вдоль берега Атлантического океана. А еще я могу сказать, о чем думает мой старый пес Броди-Медведь, просто заглянув ему в глаза.

Моей старшей сестре Бронте девятнадцать, и она очень шумная. Она, в отличие от меня, не слышит, как звезды поют друг другу в ночной тишине и как волны зовут морских котиков на рассвете. Бронте слишком занята беседами. Вот почему она не знает, что нынешним утром моя любимая серебристая чайка хочет посостязаться со мной – кто быстрее доберется до самого дальнего конца пляжа. Возможно, Броди-Медведь тоже захочет пробежаться.

Наверняка захочет. А вы бы не захотели?

А еще у Бронте есть неоспоримое достоинство – она считает, что люди необязательно должны быть одинаковыми: «Мы как кусочки пазла, которые подходят друг к другу именно потому, что все разные».

Когда моя старшая сестра ходила в маленькую однокомнатную школу¹, где сейчас учусь я, она получила приз как лучший оратор. Если найдется хоть малейший повод для дискуссии, она переубедит кого угодно и даже несговорчивые старые рыбаки изменят свое мнение быстрее, чем закинут удочку. «Мальчики И ДЕВОЧКИ должны посещать университет, перед тем как принимать важные жизненные решения», – с такой пламенной речью она выступила на пристани, выбрав именно это место для упражнений в красноречии.

Кто-то запустил в нее рыбой, но Бронте даже не запнулась. Она всегда была сильной. Я очень ею горжусь.

В школе мне приходится нелегко, потому что моя учительница, мисс Уизерспун, не согласна с тем, что молчание – золото. По ее мнению, застенчивость мне не на пользу, а слишком богатое воображение мешает учебе, поэтому я не должна вынимать из ранца мой «Дневник вдохновения». Мама подарила мне его перед отъездом, чтобы я записывала все, что вижу. Я так и делаю – даже сломала перо у одной ручки и уже исписала половину страниц.

– Тебе нужно проводить больше времени с другими учениками, а не сидеть с этой тетрадкой, – говорит учительница, обнаружив меня на утесе во время перемены, и ее губы вытягиваются в ниточку, тонкую и прямую. – Бери пример с Мэгги Болдуин и постарайся быть более общительной.

Я бы хотела ответить ей: «У меня никогда не было настоящих друзей, и я не знаю, как их завести, но, даже выпади такая возможность, Мэгги – последний человек, которого бы я выбрала».

Мисс Уизерспун считает, что я несуразная и что способностей у меня не больше, чем у песчаной блохи. Конечно, она никогда не произнесет этого вслух, но все читается по ее взгляду.

Еще одна из самых раздражающих особенностей взрослых. Им кажется, что мы понятия не имеем, о чем они думают, но на самом деле мы все знаем.

Всего несколько минут в ее маленьком классе, где дети разных возрастов прижаты друг к другу, как сельди в бочке, – и у меня пересыхает в горле, а руки прямо тянутся записать что-нибудь в «Дневник». Именно в такие моменты у меня рождаются лучшие идеи.

Урок подходит к концу, и, как только мисс Уизерспун звонит в звонок, я выскакиваю за дверь и сбегаю по ступенькам. Бегаю я очень хорошо, словно быстрая аппалуза², перелетаю через дюны на пути к нашему дому, который уже маячит вдалеке, высоко на скалах. Мои любимые сапоги для сбора моллюсков радостно шлеп-шлеп-шлепают по кромке воды – настолько они счастливы умчаться от мисс Уизерспун.

Каждый день я выбираю новую дорогу, потому что менять привычное – здорово. Я стараюсь запомнить все, что вижу, чтобы потом описать это в своем «Дневнике»: первую снежинку, упавшую мне на нос; промерзший песок, хрустящий у меня под ногами, будто ломкий соленый крекер; серебристую чайку, которая снова пытается меня обогнать.

Мне нравится чувствовать тепло красной шерстяной шапки, которую мама связала для меня, когда еще жила с нами, и я посильнее натягиваю ее на уши.

Уши торчат – еще одна моя отличительная черта.

Мне одиннадцать лет.

И у меня миллион веснушек.

2

На полпути меня встречает Броди-Медведь. Мой пес бросается вперед, подпрыгивая и виляя хвостом с таким усердием, что едва не запутывается в собственных лапах.

Я долго обнимаю его, прижавшись лицом к его морде, и в этот момент, когда наши сердца бьются рядом, он тихонько скулит, как будто хочет сказать, что очень сочувствует мне из-за моего школьного невезения. На случай, если вы не знали, школьное невезение – это такая штука, которая приключается почти каждый день, но с Броди-Медведем мне всегда становится легче. Мы вместе мчимся к нашему дому, который стоит высоко на скалах, и взлетаем на крыльцо по скрипучим ступенькам. Дверь, выкрашенная в цвет желтого подсолнуха, приветливо шепчет, что рада нас видеть.

Мой дом куда лучше, чем вы можете себе представить: днем сквозь огромные окна проникает столько света, что комнаты наполнены солнечными лучами, а ночью все вокруг утопает в лунном сиянии.

В моем доме есть волшебство – и это не просто так. Его строил мой дедушка, а начинал строить еще дедушкин отец, и, поскольку оба они были рыбаками из Старого Света, которые больше разбирались в лодках, чем в домах, каждая доска щедро просмолена, а наша острая двускатная крыша стремительно тянется к небу, как корабельная мачта.

Во время работы они использовали всякие причудливые инструменты, некоторые из них зовут конопатными – вы о таких, наверно, никогда и не слышали: крепежные нагели и деревянные молотки-мушкели. И пусть фундамент у дома чуть кренится, словно его потрепало сильным штормом, но нас невозможно потопить.

Наш дом надежен.

Он крепко врос в скалу.

Я люблю в нем все: серебристо-седые доски его обшивки, словно заглаженные и просоленные морем, его чудны́е надстройки, появившиеся потому, что мои дедушки постоянно что-то добавляли. Из-за этого у нас и есть теперь две винтовые лестницы. Одна из них, внутренняя, ведет в мансарду, где стоит моя узкая кровать, накрытая лоскутным одеялом со звездами: его мама сшила специально для меня перед тем, как уехала в «Зимние сосны». Проще говоря, моя комната – лучшее место в доме.

Вторая лестница находится снаружи, и по ней можно забраться на ту часть крыши, которую занимает верхняя большая терраса. Если подняться туда в ясный день, когда солнце норовит посоревноваться со мной – кто шире улыбнется, перед вами откроется простор и вы увидите, как вдалеке океан соприкасается с небом.

Но вернемся в дом. Здесь есть еще длинная лестница с перилами, по которым очень весело съезжать вниз (главное – не налететь на гвоздь!), и стенные шкафы, где на дальних полках хранятся свернутые в трубочку морские карты, судовые часы, компасы и маленькие глиняные горшочки со смолой для заделывания щелей.

Ночью, когда волны с шумом бьются о берег, когда ветер срывает с петель ставни, когда соленые брызги просачиваются сквозь оконные сетки, а бельевая веревка вращается, словно чертово колесо, – наше судно остается крепким и безопасным.

Это чудесное чувство – что твой дом защитит тебя от любых невзгод и любого шторма.

Разве кому-то захочется покинуть такое место?

3

Бронте уже замешивает тесто, чтобы приготовить медовый пирог – наше любимое средство от переживаний.

Моя старшая сестра знает, что после очередного тяжелого дня в классе мисс Уизерспун мне нужно немного взбодриться.

– Расскажи-ка, – предлагает Бронте, разогревая на плите чашку меда.

Каждое ее действие продиктовано сложным семейным рецептом, который передавался из поколения в поколение, потому что ничто не облегчает душевную боль лучше медового пирога.

Я качаю головой. Мне не хочется говорить.

Бронте учится в университете. Она хочет стать учительницей, и я думаю, она просто создана для этой работы. В отличие от мисс Уизерспун, моя старшая сестра не считает, что каждого молчаливого ребенка необходимо превратить в болтливую сороку.

У нас обеих волосы цвета осени – насыщенно-медные, темно-каштановые, с багряным отливом и несколькими золотистыми прядями. Когда мы рядом, наши кудряшки так и тянутся друг к другу.

Мою маму звали Лаванда. Она хотела, чтобы у ее дочерей были сильные имена: такие, что помогут пережить даже самую жестокую бурю. Поэтому она назвала меня Харрикейн – «ураган», а мою старшую сестру – Бронте, что по-древнегречески означает «гром». Пусть даже вам покажется это глупым, но поверьте: дополнительная защита не бывает лишней. Любой, кто потерял свою маму так же, как мы, прекрасно знает, что все может пойти под откос в любой момент, стоит только на секунду отвернуться.

Я стягиваю сапоги и оказываюсь в объятиях нашего дома. Здесь, в нашей уютной кухне с длинным деревянным столом, вечно присыпанным мукой, кто угодно почувствует себя лучше.

Бронте ставит передо мной кружку с дымящимся какао, и, пока она взбивает полдюжины яиц, я достаю из ранца свой «Дневник».

Дорогая мама.

Так я начинаю каждую новую запись, и мне не терпится продолжить.

Я дую на какао, вдыхая аромат шоколада, который добавляет Бронте.

Прямо напротив меня черная кухонная плита внушительных размеров. Она уже набита дровами гикори, которые горят жарче и дольше других, а потому лучше всего подходят, чтобы печь. Рядом с плитой деревянная сушилка для кухонных полотенец, а у дальней стены – холодильный шкаф³, который работники компании «Милый Пруд» еженедельно наполняют льдом.

Немного левее – узкий шкафчик для гладильной доски, куда я, маленькая и худая как спичка, спокойно помещаюсь. Оба наших утюга по стойке смирно стоят у задней стенки плиты, явно недовольные исходящим от нее жаром. Бронте убеждена, что дни чугунных утюгов сочтены, ведь совсем скоро в каждом доме появится электричество.

– Не сегодня завтра, – говорит она, добавляя в тесто корицу. – У Болдуинов уже прокладывают провода.

Она считает, что нам нужен один из этих новомодных холодильников и тостер в придачу. Наша тетя Клэр уже давно приобрела пылесос, так что ей больше не нужно подметать. К тому же в ее роскошном городском доме есть настоящие ванные комнаты и электрическое освещение.

– Мне и так все нравится, – шепчу я, глядя в окно на нашу маленькую уборную с вырезанным на двери полумесяцем.

Тот, кто потерял свою маму, больше не захочет никаких перемен.

Мой пес лежит под столом, и я могу потереться ногами о его спину. Броди-Медведь – ирландский сеттер, на носу у него уже проступила седина, но шерсть на спине все еще рыжая, как мои волосы, и очень-очень мягкая.

Бронте всегда говорит: если выдался тяжелый день – надо подумать о чем-нибудь приятном.

Я поднимаю глаза от «Дневника» и пытаюсь сосредоточиться, но в голову не приходит ни единой хорошей мысли. Все, что я вижу, – неодобрительный взгляд учительницы.

– Хочешь, я поговорю с мисс Уизерспун? – спрашивает Бронте, заметив выражение моего лица.

Я медленно киваю.

Еще одно неоспоримое достоинство Бронте заключается в том, что, когда я не могу выдавить ни единого слова, она говорит вместо меня.

4

Ранним субботним утром я вылезаю из теплой постели, натягиваю свои любимые сапоги и туго затягиваю завязки. Сапоги жалобно скрипят – ведь еще так рано, солнце едва взошло.

– А ну-ка потише! – строго говорю я.

Впереди выходные, так что я не увижу мисс Уизерспун еще целых два дня. Эта радостная мысль так и подталкивает меня поскорее выбраться на пляж, а Броди-Медведя не надо уговаривать.

Мой ранец, где лежит «Дневник вдохновения», ждет меня на специальном крючке у лестницы. Я подхватываю его и сбегаю вниз, перепрыгивая через две ступеньки разом, и ранец с каждым прыжком бьет меня по ноге. И вот уже я распахиваю дверь и оказываюсь на улице.

Такие собаки, как Броди-Медведь, просто обожают гоняться за крабами-скрипачами. Мой пес особенно прыткий, и, когда он носится по песку, его длинные уши то подлетают, то шлепают его по голове. Мне очень нравятся его большие уши – в некотором роде это добавляет нам сходства.

Бегать по прибрежной траве далеко не так просто, как по лугу. Вам понадобятся ботинки на толстой подошве, потому что пучки жестких травинок торчат, как заостренные доски садового забора. Мои сапоги идеально подходят для этого, и, как только они свыкаются с мыслью о пробежке, мы начинаем набирать скорость.

Броди-Медведю не мешает колючая трава. Его лапы сами прекрасно выбирают, какой дорожкой бежать.

Добравшись до нашего любимого места на краю самого высокого утеса, мы садимся, прижавшись друг к другу, и наблюдаем, как солнце поднимается над водой. Броди-Медведь замер, и только его шерсть чуть шевелится от ветра. Высокая трава стелется по земле, как одеяло. Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь умиротворением, которое исходит от океана.

Здесь я забываю, как бешено колотится мое сердце, когда мисс Уизерспун заставляет меня выйти к доске и составить схему предложения. Для меня это тайна, которую я не могу разгадать.

Здесь мое сердце бьется спокойно, и Броди-Медведь придвигается ближе, чтобы прижаться мордой к моему лицу.

Здесь наше дыхание звучит в такт с прибоем.

Если бы при появлении мисс Уизерспун слова не застревали у меня в горле, я бы сказала ей, что, когда она пытается превратить меня в болтушку, я перестаю разбирать голос окружающего мира.

Его нужно слушать всем сердцем, и в душе должен быть покой.

Броди-Медведь поднимает морду, и за долю секунды его нюх преодолевает огромные расстояния.

Издалека надвигается шторм. Мы слышим его в шуме волн.

Я достаю ручку и начинаю писать.

5

Пока мы идем в «Галантерею Шарпа» за новым комбинезоном, я слегка подталкиваю сестру локтем, чтобы она не забывала говорить за меня.

Иногда она недопонимает, что я хочу сказать, и тогда я покашливаю – знак для нее, чтобы вернуть разговор в нужное русло.

Случалось, что Бронте не реагировала на мои знаки и все только ухудшалось. Например, на похоронах нашей мамы я толкнула сестру ногой, но это лишь вывело ее из себя.

Перед входом в магазин я объясняю Броди-Медведю, что он останется ждать снаружи, и его глаза затуманивает собачья печаль.

По выходным мы все делаем вместе, значит, с вечера пятницы и до утра понедельника наше время – время Броди-Медведя и Харрикейн. Поэтому, когда не стало мамы, мы перестали ходить в церковь. Бронте говорит, что на это есть и другие причины, и я согласилась, но вообще-то мне совершенно очевидно: главное тут – моя собака.

– Здравствуйте, девочки. – Мать Мэгги Болдуин глядит на нас из-за кассового аппарата, и в ее холодном голосе нет и намека на радушие. Воззрилась на мои закатанные на рыбацкий манер штаны. – Как вы там живете в этом старом доме совсем одни?

Вот еще одна раздражающая черта взрослых. Заставляют говорить о вещах, которые ты вовсе не хочешь обсуждать, да еще тогда, когда тебе вообще не хочется ни с кем разговаривать. Как будто проверяют, умеешь ли ты вести себя на людях. У миссис Болдуин это выходит особенно ловко. Она выжидающе смотрит, приподняв бровь.

– Нам нужен новый комбинезон, – вступает в разговор Бронте.

«Идеально, – думаю я. – Коротко и по делу. Именно так я бы и сказала».

Миссис Болдуин прищуривается и отходит к задней стене, где по соседству с удочками, катушками и разноцветными приманками для полосатого окуня висят зацепленные за шлевки рабочие штаны и комбинезоны. Выбирает тот, что явно мне велик, и протягивает моей сестре.

Я снова подталкиваю Бронте локтем. У нее на лбу выступает испарина. Она откашливается, но ее голос все равно звучит хрипло:

– Нам нужен маленький комбинезон для Харрикейн.

Не скрывая раздражения, миссис Болдуин забирает комбинезон из рук Бронте и вешает обратно на крючок. От нас одни хлопоты, и она хочет, чтобы мы об этом знали. Затем она все-таки кладет на прилавок комбинезон нужного размера.

– Я вообще не думаю, что стоит вам его продавать. Это одежда для мальчиков, а не для девочек.

У Бронте белеют костяшки пальцев. Мое лицо вспыхивает.

Я прочищаю горло. Моя сестра – самая искусная спорщица на много миль вокруг и без труда докажет кому угодно, что, вопреки расхожему мнению, которого придерживается и мисс Уизерспун, мальчики не всегда и не во всем лучше девочек. Но сейчас она молча потирает висок, как будто у нее очень сильно болит голова.

Я слегка пихаю ее, потому что точно знаю, как надо ответить миссис Болдуин. «Не ваше дело». Или что-то в этом роде. Но вместо того, чтобы заговорить, Бронте смотрит в пол и на мгновение прислоняется к стене, как будто ей дурно. Покопавшись в сумке, она протягивает мне кошелек с деньгами.

Похоже, миссис Болдуин ничего не замечает. Завернув покупку, она нажимает несколько клавиш на аппарате, и раздается звон открывшейся кассы.

– Что бы сказала ваша мама, если бы увидела, как ты одеваешься?

Я бросаю на Бронте очередной выразительный взгляд, но она выбегает на улицу, и мне приходится самой рыться в кошельке, чтобы заплатить.

– Если тебе нужно платье, я найду что-нибудь подходящее в коробке со старыми вещами Мэгги.

У меня горят уши. Я сжимаю кулаки, потом хватаю пакет и выбегаю на крыльцо, где меня ждет Бронте.

– Ты не сказала ей то, что я хотела!

Моя сестра сидит на скамейке, подперев голову руками.

– Я очень устала, Харрикейн. Мне нужно отдохнуть.

Когда мы бежим домой по дюнам, нам с Броди-Медведем то и дело приходится останавливаться, чтобы Бронте нас нагнала. И пока мы ждем, мой пес поднимает морду и смотрит на меня глазами, полными сочувствия, переживая, что у нас столько проблем.

6

Шторм начинается к ночи, когда я уже лежу в постели.

Бронте на цыпочках поднимается по винтовой лестнице, освещая путь керосиновой лампой, и забирается под мое одеяло со звездами.

– Я не всегда могу говорить за тебя, – шепчет она, придвигаясь ближе и обнимая меня за плечи, пока за окном бушует ветер.

– Знаю. – В моем голосе все еще звучат нотки обиды.

– Тебе просто нужно потренироваться. Мне тоже не всегда удавалось постоять за себя, но однажды я набралась смелости и сказала, что думаю, пусть и не слишком уверенно. На следующий день вышло уже немножко лучше, и постепенно все получилось.

Я не могу даже вообразить, что когда-нибудь скажу мисс Уизерспун, какие чувства испытываю. Когда она заставляет меня встать из-за парты, чтобы отрабатывать произношение перед всем классом, мои ноги превращаются в желе. «Нет, нет, нет! – восклицает учительница. – Ты выговариваешь слова так, будто растешь на диком берегу. Ко-фе, а не ко-фей. Но-мер, а не ну-мер. Ночь, а не нощь. – Она поправляет очки. – Если бы ты наконец отвлеклась от этой тетрадки и уделила внимание учебе, то уже давно улучшила бы свою речь».

В такие моменты у меня сжимается сердце, а в горле встает ком. Из-за мисс Уизерспун мне кажется плохим все то, что всегда нравилось в себе.

Бронте обнимает меня еще крепче:

– Говорить бывает трудно, но промолчать иногда еще трудней. Понимаешь, о чем я?

Я пожимаю плечами. Наши окна дребезжат от резких порывов ветра, где-то внизу волны с рокотом обрушиваются на берег.

– Почитай мне сказку, – шепчу я из-под одеяла.

– Какую?

– Ну ты знаешь, из нашей книги.

– Разве ты еще не выучила ее наизусть? – Бронте переливчато смеется.

Я качаю головой.

Моя старшая сестра подкручивает поярче керосиновую лампу, и я прижимаюсь щекой к ее теплому плечу. Броди-Медведь протискивается между нами, шерсть у него точно такая же рыжая, как наши кудряшки. Многие собаки стесняются смотреть в глаза, но Броди-Медведь – пес не робкого десятка. Он хочет, чтобы я видела, насколько сильна его любовь.

Бронте прижимает к груди нашу любимую книгу. В семье Макадамсов ее передают со времен нашего прадедушки, и на страницах с золотым обрезом оживают невероятные истории об отважных детях, которые сражаются с великанами, перепрыгивают через горы и побеждают драконов. Нужная страница открывается сразу.

– Давным-давно, – начинает Бронте, – жила на свете девочка, которая была очень храброй, хотя сама еще об этом не знала.

– М-м-м, все верно, – шепчу я, прислушиваясь к реву волн.

Каждую ночь я выплескиваю все свои школьные неудачи в океан, и он неизменно принимает их без единой жалобы.

Вот и сейчас я избавлюсь от плохих воспоминаний. Броди-Медведь вздыхает – так громко, будто его сердце вот-вот разорвется, а мое любимое кресло-качалка начинает раскачиваться в нетерпеливом ожидании, когда же Бронте наконец дойдет до главного момента, – вот насколько хороша эта сказка. Моя кровать хочет, чтобы я еще глубже зарылась под одеяло, и я следую ее зову.

А затем в комнате раздаются тихие звуки, которые сливаются с шумом волн, бьющихся о камни: моя сестра начинает кашлять.

7

Впервые я разозлилась на свою старшую сестру, когда мама еще была с нами и Бронте сказала, что не любит пускать блинчики по воде.

Я давно научилась находить идеальные камешки – тонкие, плоские и гладкие – и ловко бросать их одним движением запястья, чтобы они прыгали по спокойной поверхности воды, как кролики.

На самом деле пускать блинчики – это настоящее искусство, и Броди-Медведь всегда улыбается, когда у меня получается. А еще он помогает искать подходящие камни.

В тот день после первой же неудачной попытки Бронте подобрала свои туфли и побежала домой.

– Ты не можешь так просто сдаться! – завопила я, кинувшись за ней по мокрому песку. Когда еще играть в блинчики, если не в такой штиль? – Ты должна верить, что сумеешь. В этом все дело.

На мгновение Бронте замерла от удивления, что я кричу, и так громко. И что я так злюсь.

– Я не хочу, Харрикейн.

– Но это же весело. – Мой голос дрожал совсем по-детски, и я попыталась взять себя в руки. – Я хочу, чтобы нам с тобой нравилось одно и то же!

– А мне НЕ НРАВИТСЯ! – крикнула она через плечо, убегая к дому по скальной тропе, только рубиновая молния волос взметнулась.

Я посмотрела на Броди-Медведя, и в его взгляде отразилось все: мне досталась самая вредная сестра в истории человечества.

После этого я запустила тысячу блинчиков, а мой пес носился по песку, радуясь тому, как стремительно улучшается мое умение.

8

Когда я следующий раз вышла из себя, наша мама уже редко вставала с постели.

Она дрожала, и мы постоянно носили ей горячий чай. Но чай не помогал, поэтому сперва я притащила свое лоскутное одеяло, а сверху накрыла и одеялом Бронте – мама сшила такое же, со звездами, и для нее.

– Мне гораздо больше нравится, когда я болею, а ты обо мне заботишься, – прошептала я.

Вернувшись на кухню, я заметила, что Бронте избегает моего взгляда, и тогда мне стало понятно: что-то не так. Обычно моя сестра честна: в университете ее учат, что детям нужно говорить правду.

Тот день и без того не задался с самого утра. Мэгги Болдуин приказала одной из своих подруг опрокинуть мою чернильницу, но, поскольку мисс Уизерспун считает, что у них безупречные манеры (и великолепное произношение), мне пришлось остаться в классе на перемене и оттирать пол. Чернила, как вы, наверно, себе представляете, почти не отмываются от досок, и к началу следующего урока я до того доскоблила пол, что он начал мстить и подсовывать гвозди, чтобы я за них цеплялась.

Затем мисс Уизерспун раздала по печенью каждому ученику, который вызвался продекламировать Геттисбергское послание Авраама Линкольна⁴. Я бы тоже не отказалась от печенья, хотя овсяное с изюмом не из моих любимых.

Наша школа устроена так, что учитель каждый год один и тот же. Из этого правила есть только два исключения: мы получим замену, если преподаватель решит, что мы не стоим его труда, и переедет куда-нибудь еще или если вступит в брак. В случае с мисс Уизерспун нам не светит ни первый, ни второй вариант – по крайней мере в обозримом будущем.

В общем, как вы уже понимаете, у меня выдался очень плохой день. Броди-Медведь приподнялся с пола и склонил голову в сторону Бронте. Он тоже почувствовал что-то подозрительное, но моя сестра даже не взглянула на него. Вместо этого она отрезала мне кусочек медового пирога. Если готовить по правильному рецепту – теста хватит на двенадцать тонких коржей, но в этот раз их было всего восемь.

– В чем дело? – спросила я звенящим от напряжения голосом. Очень хотелось разрыдаться, но я сдерживалась изо всех сил.

Бронте подняла голову, и в ее глазах я прочла все, что нужно было знать.

– Доктор сказал, что маме следует поехать в «Зимние сосны».

Я уронила вилку со сливочной глазурью, и Броди-Медведь мгновенно слизал все подчистую. Уж он-то никогда не упустит удачной возможности.

«Зимние сосны» – горный санаторий для больных туберкулезом, или, как говорят некоторые местные, чахоткой. Добираются туда на поезде.

– Но нам не нужно отправлять маму в санаторий. Мы и сами можем о ней позаботиться.

– Харрикейн, ей становится хуже.

Я и так это знала. Я видела, что у нее под глазами появились темные круги, щеки впали, а кожа истончилась, как бумага.

– Она хочет поехать.

Я не стала дальше разговаривать с Бронте, даже не смотрела больше на нее. Мое сердце требовало, чтобы я взбежала по винтовой лестнице и сказала маме, что позабочусь о ней куда лучше, чем кто-нибудь еще, но ноги не желали подчиняться.

Когда подруга нашей семьи миссис Блэкмор приехала, чтобы довезти ее до маленькой станции и посадить на поезд, я чуть не отказалась обнять маму на прощание.

– Это ты во всем виновата, – сказала я Бронте, удивляясь силе своего голоса. – Ты должна была ее отговорить.

Потом я захлопнула нашу желтую дверь прямо перед носом у Броди-Медведя и побежала вдоль берега. Я все бежала и бежала, пока ноги не подкосились от усталости.

С тех пор «Дневник вдохновения», подаренный мамой, стал моим спасательным кругом.

Первые десять страниц я исписала тем же вечером, еще до того, как на небе зажглись звезды.

9

В следующий раз я разозлилась на сестру, когда застала ее склонившейся над письмом, в котором она рассказывала о нашей жизни тете Клэр. Вообще-то Клэр – наша двоюродная бабушка, но мы привыкли называть ее тетей.

При осмотре моей сестры доктор Блэтчфорд различил в ее дыхании скрежещущий туберкулезный звук, совсем как у нашей мамы.

– Хорошо, что вы сразу обратились ко мне, – сказал он. – Я договорюсь, чтобы вам выделили место в «Зимних соснах».

Затем настала моя очередь: доктор проверил мне пульс, постучал по груди и по спине, велел несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, послушал. Я хотела, чтобы он перестал, но из-за головокружения не могла выдавить ни слова.

– Насколько могу судить, ты совершенно здорова. – Он убрал стетоскоп. – И все-таки побольше гуляй и ешь как следует. Это творит чудеса.

Я бегу на кухню, чтобы скорей увидеть старшую сестру.

– Ты же знаешь, что никто не сумеет позаботиться о тебе лучше меня! Или ты забыла, чему нас учила мама? Семья всегда должна держаться вместе! Неразлучно!

Бронте смотрит на меня, и ее глаза наполняются слезами. Она слабо качает головой.

– Я просто хотела закончить университет. Думаю, из меня бы вышла отличная учительница.

С этими словами сестра возвращается к письму тете Клэр, где сообщает ей, что больна, а я здорова.

– Но она мне даже не нравится! – кричу я срывающимся голосом, и c непривычки у меня начинает саднить горло.

Я спрыгиваю со ступенек крыльца, Броди-Медведь следует за мной по пятам. Мы несемся к пляжу, навстречу волнам, которые обрушиваются на берег с грохотом пушечной канонады.

10

Армейский сундучок моего папы со сделанной по трафарету надписью «Лейтенант Уильям Пирс», набитый вещами и туго стянутый ремнями, явно не хочет лежать на подъездной дорожке у моих ног.

На его долю и так выпало достаточно горя, когда наш папа погиб во время сражения в Аргоннском лесу⁵. Кажется, сундук считает, что заслужил немного отдыха. Ему нравился дальний угол пыльного чердака, как крабу-отшельнику нравится его укрытие.

Я пытаюсь объяснить все это своей старшей сестре.

Но Бронте не смотрит на меня: она кашляет. За последние несколько дней она сильно побледнела. Все утро была раздражительной и постоянно донимала меня вопросами: «Ты уже собрала вещи? Не забыла ночные рубашки и панталоны? А где твое зимнее пальто?»

Я тоже не буду смотреть на нее. Опустив глаза, я принимаюсь разглядывать ракушки на подъездной дорожке.

Тетя Клэр убедила Бронте, что откладывать не следует. «Ты должна скорее начать лечение, иначе болезнь возьмет верх», – написала она на своей дорогой тисненой бумаге. Тете не нравится жить у океана, в том числе и потому, что здесь нет телефонов.

– Это место забрало у нас маму!

– Пожалуйста, перестань, – просит Бронте, облокачиваясь на перила крыльца. – У них есть новейшее медицинское оборудование, рентген и гидротерапия.

– Зато у нас есть океан!

На мгновение она замолкает, а потом спрашивает:

– Ты не забыла взять свои церковные туфли?

Вообще-то они запрятаны в глубине шкафчика за моей кроватью. Я ни за что не возьму их с собой. Тетя Клэр купила их в модном городском магазине, потому что не хотела, чтобы я надевала свои любимые сапоги для сбора моллюсков на прощание с мамой.

– Хочешь, почитаем? – Бронте садится рядом со мной. В руках у нее наша любимая книга с золотым обрезом.

Мой пес не хочет, да и я тоже. Большой, мохнатый, рыжий, он пытается примоститься у меня на коленях – так бывает, когда ему тревожно и неуютно. Я зарываюсь лицом в мягкую шерсть и крепко обнимаю его. Я хочу, чтобы Бронте знала, как ужасно я рассержена. Вдруг все-таки передумает.

– Харрикейн, ты глупышка. Ты знаешь об этом? – Она придвигается еще ближе.

Поднявшийся ветер гоняет по пляжу клубы песка, крутит нашу бельевую веревку.

Тетя Клэр очень пунктуальна и велела ждать ее к полудню. Она терпеть не может собак – никак не могу в это поверить. Что может быть прекраснее, чем сидеть в обнимку со здоровущей псиной, такой как Броди-Медведь? Но тетя Клэр написала, что нам нужно найти другое жилье для него, и миссис Блэкмор согласилась приютить моего пса на некоторое время.

Я спросила, почему бы мне тоже не пожить у миссис Блэкмор. Или – еще лучше – мы с Броди-Медведем могли бы остаться здесь и подождать, пока Бронте вернется домой. У нас замечательный дом, и я знаю, что он о нас позаботится.

Но в ответ на мои предложения тетя Клэр написала: «Что за чепуха!»

Я пытаюсь рассказать все это своему псу, но не могу выдавить ни слова. Мои глаза наполняются слезами, и я крепко обнимаю его. От волнения у меня болит сердце. Вдруг он не поймет, куда я пропала, и решит, что его бросили?

Такова уж собачья природа. Они быстро теряют надежду.

Я прижимаюсь лицом к морде пса и притягиваю его к себе изо всех сил: может, моему сердцу удастся объяснить ему то, что не объяснить голосом.

Броди-Медведь виляет хвостом, пытаясь понять меня, а затем тихо скулит, и в этом звуке слышится такое отчаяние, словно бедняга потерялся в открытом море.

11

Моя тетя Клэр Макадамс Баттерфилд приезжает в кремовом кабриолете марки «Форд». У автомобиля отполированные черные крылья и сверкающие на солнце фары. Сбоку – блестящее запасное колесо.

Шофер жмет на клаксон.

Полдень. Тетя Клэр, как всегда, прибыла вовремя.

Когда она вылезает из машины и быстро направляется к нам, волны шелковых пелерин и шарфов развеваются у нее за спиной, а прибрежная трава приглушает стук ее трости.

Наш забор отступает назад. Дом тоже бы отступил, если бы мог.

Тетя Клэр высокая, как и все женщины семейства Макадамс, жившие в нашем доме до нас. Бронте говорит, именно поэтому у меня большие ступни. Однажды и я стану высокой.

У тети такие же вьющиеся волосы цвета рубиновой молнии, как и у нас с сестрой, но вы бы никогда этого не узнали, потому что они туго заколоты под бархатной плоской шляпкой.

Бронте говорит, что в детстве Клэр умела нырять не хуже морского котика, но потом выросла, переехала в город и забыла все, что когда-либо знала. И теперь даже думать не хочет об океане.

– Ужасно выглядишь, – резко бросает она Бронте, затем выталкивает меня из-за спины сестры, хмурится и добавляет: – Боже правый, что за мышка. А я-то ожидала, ты подросла.

Броди-Медведь пятится назад, садится на землю и вопросительно смотрит. У меня пересыхает в горле.

Я кашляю, чтобы Бронте заговорила, но она молча наблюдает, как тетя Клэр с недовольным видом разглядывает мои любимые сапоги.

Моя старшая сестра слишком измучена болезнью, чтобы помочь мне собрать вещи, поэтому пришлось сложить все самой: мой старый комбинезон (сейчас я ношу новый), пара фланелевых рубашек, тенниска c полосками цвета утренней морской волны (которую я надеваю в дни контрольных работ, надеясь, что она принесет мне немного школьного везения), соломенная шляпа с дыркой на макушке, а еще шапка и варежки, которые связала мне мама. Ни одна из моих вещей не хочет отправляться в это путешествие. Особенно любимая комковатая подушка, которую я уложила сверху. На ступеньке рядом со мной сложено лоскутное звездное одеяло.

Тетя Клэр сурово смотрит на меня, словно ждет объяснений, почему я все еще маленькая мышка. Мне уже не до обид, я бросаюсь в объятия сестры и обвиваюсь вокруг нее, как гибкий клубничный побег. Броди-Медведь пытается сунуть нос между нами, но не может протиснуться.

Бронте кашляет, и горечь заставляет мое сердце болезненно сжаться. Я рыдаю так отчаянно, что слезы капают на траву, и на мгновение, когда облака закрывают солнце, наши медные волосы тускнеют – так тускнеют цвета зимой.

– Я хочу всю жизнь жить здесь с тобой, – шепчу я, и у меня подгибаются колени, пока сестра медленно отдает мне каждую частичку своего сердца.

Соленый порыв ветра проносится по двору, всколыхнув бельевую веревку.

Качели на террасе ударяются друг о друга, как кегли. Наши кудри переплелись – они не хотят расставаться.

12

– Не будем выставлять чувства напоказ, дитя. – Голос тети натянут как струна, взгляд ясно дает понять, что она не потерпит возражений.

Я бросаюсь к своему старому псу, прижимаюсь щекой к рыжей морде и крепко обнимаю его за шею.

– Прости, прости, прости, – шепчу я, и его сердце бьется в такт моему. – Я не могу потерять и тебя.

– Довольно! – Тетя Клэр железной хваткой берет меня под руку и ведет к своему автомобилю. – Perseverantia vincit⁶, – произносит она, тростью указывая дорогу. – Упорство побеждает.

Шофер – высокий мужчина с соломенными волосами и глазами цвета океана в хорошую погоду. На нем серая шерстяная кофта с кожаными пуговицами. Он опускается на колени, чешет моего пса за ухом и шепчет что-то ободряющее. Я не слышу, что именно, но поникший хвост Броди-Медведя начинает мягко раскачиваться из стороны в сторону. Затем шофер помогает мне встать на блестящую подножку и устроиться на переднем сиденье. Я оказываюсь между ним и тетей Клэр – места совсем не остается, даже ноги мои упираются в стояночный тормоз. Он кладет мне на колени ранец, в котором лежит «Дневник вдохновения», и пристегивает папин сундучок к багажному креплению. Кажется, моему звездному одеялу придется остаться дома.

Тетя Клэр садится рядом, обдавая меня тяжелым ароматом французских духов. Она укрывает меня плотным пледом с золотым узором и говорит:

– Это правильное решение, дитя. Однажды ты поймешь.

Очередная раздражающая черта взрослых: они считают, что знают, как лучше для детей.

Но они понятия не имеют.

– Я могла бы позаботиться о ней лучше, чем кто-нибудь еще, – шепчу я, выкручиваясь как лакричная тянучка.

Броди-Медведь сидит запрокинув голову и пытается понять, что происходит. Бронте держится за почтовый ящик.

– Не говори ерунды. А теперь повернись. – Тетя заправляет выбившиеся пряди под бархатную шляпку. Женщины семейства Макадамс очень долго не седеют, пусть даже на лице появилось много морщин. – Скоро мы вернемся в Баттерфилд-плейс и все уладим.

Шофер достает из кармана карамель, разворачивает обертку и протягивает мне.

– Это мои любимые, – шепчет он с теплой улыбкой.

Затем заводит мотор и едет по нашей длинной подъездной дорожке. Последние силы покидают меня, как вода, утекающая в слив ванны.

Шофер ободряюще смотрит мне в глаза, переключает скорость, и мы выезжаем на ухабистую дорогу, тянущуюся вдоль океана.

Там, где мы живем, нет телефонных линий, но ближе к городу, неподалеку от дома Мэгги Болдуин, на ветру раскачиваются новенькие электрические провода.

ЧАСТЬ 2. Середина истории

13

Дорога до города занимает много часов, и, хотя я стараюсь держать глаза открытыми, урчание кабриолета убаюкивает, а плед уютно греет.

Когда я просыпаюсь, шофер сворачивает на маленькую улочку, а затем выезжает на узкую булыжную мостовую, по обеим сторонам которой стоят высокие красивые дома. На указателе надпись: «Магнолия-стрит».

Кабриолет останавливается перед внушительным кирпичным зданием с парадным входом, который, наверно, втрое больше нашей желтой двери, и с каменными львами, стоящими на страже у ворот.

Однажды побывав здесь, Бронте расписала все подробно, со словами, что я и поверить не смогу. Рассказала, например, про три ванные комнаты тети Клэр, выложенные бело-голубой португальской плиткой, и в каждой – высокие ванны для купания. У Мэгги Болдуин тоже есть настоящая ванная комната с туалетом, но большинство наших местных жителей до сих пор обходятся уличной уборной. В школе их две: одна для девочек, другая для мальчиков. Это прекрасное место, обдуваемое океанским бризом, особенно когда нужно передохнуть от мисс Уизерспун.

Из-за того, что я зажата между тетей Клэр и шофером, у меня начинает болеть голова, но я не решаюсь пошевелиться, потому что тетя понижает голос:

– Просто не знаю, мистер Китс. Вы когда-нибудь видели такого тощего и хилого ребенка? И почти не разговаривает! С таким телосложением она не перенесет даже малейшую простуду.

Шофер поворачивается и, увидев, что я проснулась, мягко улыбается:

– Ох, я бы не был так уверен, мэм. Иногда люди с большим размером ноги бывают на удивление крепкими.

Он открывает мне дверцу машины и показывает на свою обувь.

Такие ботинки носят солдаты в траншеях.

И у него они просто огромные.

14

Пока мистер Китс отстегивает ремни, прикрепляющие армейский сундучок моего папы, я замечаю уличного торговца – мальчишку, который толкает свою тележку по дороге, выкрикивая: «Рыба! Рыба!» Рядом с ним оживленно подпрыгивает маленькая собачонка с висячими ушами.

Глядя на них, я чувствую, как тоскливо сжимается сердце – ведь Броди-Медведь совершенно не понимает, куда я исчезла. Может быть, терпеливо ждет где-то на пляже, когда я вернусь из школы. Может быть, сидит и принюхивается, не слышен ли запах моих сапог. Может быть, лежит где-то, прикрыв голову лапой, – так он делает, решив, что подождет еще немного.

Когда мальчик видит мою тетю, он опускает голову и быстро толкает тележку вперед.

– Мистер Китс, мне кажется или на тележке сидит птица?

– Похоже на то, мэм.

– Еще и собака! Я же говорила, чтобы этот мальчишка не торговал у Баттерфилд-плейс! – Тетя Клэр морщит нос.

Шофер поднимает мой сундучок и морщится, словно тот весит тонну, но я-то знаю, что он легкий как перышко, ведь надолго я здесь не задержусь.

– Надо отдать парню должное: у него хватает смелости. Хотите чаю, мэм? Перед отъездом я испек яблочный пирог.

Тетя Клэр расправляет плечи и становится еще немного выше:

– Да, мистер Китс, это было бы замечательно.

Я запрокидываю голову, чтобы увидеть верхушку крыши и четыре дымовые трубы, тянущиеся к небу.

– Тебе нужно научиться более решительной походке, Харрикейн. – Тетя берет меня за руку. – Вот так, – и она ведет меня мимо каменных львов, которые клацают зубами и рычат, когда я прохожу мимо.

15

Она открывает дверь, и я захожу в большой холл с мраморным полом и лестницей из полированного дерева, которая вьется по кругу, вверх, выше и выше. Повсюду картины в тяжелых рамах на черных бархатных лентах.

– Предки моего покойного мужа. – Тетя Клэр кивает на портреты суровых людей из далекого прошлого. У всех густые сросшиеся брови. – Люди исключительно твердые духом. Тебе следует брать с них пример, Харрикейн.

Тетя переводит взгляд с чрезвычайно большого портрета, где изображен мрачный мужчина в высокой шляпе, и смотрит на мои любимые сапоги. На ее лице появляется неодобрительное выражение.

С колотящимся сердцем я иду за ней, мимо витражных окон, сквозь которые едва пробивается солнечный свет, вверх по лестнице, в комнату, где стоит кровать с балдахином – такая большущая, что Броди-Медведь мог бы растянуться на ней во всю длину, от кончика носа до кончика хвоста. И все равно нам с Бронте осталось бы вдоволь места, чтобы крутиться и ворочаться как угодно.

Тетя Клэр раздвигает тяжелые бархатные портьеры, закрывающие пять высоких окон с разных сторон комнаты. Еще больше предков недовольно морщатся на портретах, и тетя указывает на хмурую женщину с волосами мышиного цвета, которая напоминает мне мисс Уизерспун.

– Посмотрим, сможем ли мы привить тебе стойкость рода Баттерфилдов, дитя мое.

Мистер Китс, высокий и худой как фонарный столб, вносит папин армейский сундучок и ставит на глянцевую медную подставку в изножье кровати. Я ужасно хочу карамельку, которую он разворачивает и протягивает мне, но тетя отстраняет его руку.

– Больше никакого сахара, мистер Китс! – Она строго смотрит на меня. – Ты должна заправлять постель каждое утро, как только ноги коснутся пола. – Тетя разглаживает покрывало и похлопывает по подушкам. – Мы встаем рано, и я хочу, чтобы ты начинала день с гимнастики, так что лучше побыстрее управляйся со своими обязанностями. Касательно этого, я хочу, чтобы ты поддерживала в комнате идеальный порядок – как сейчас. Посмотри: щетка для волос и ручное зеркальце аккуратно лежат на туалетном столике, одежда развешана как подобает, книги сложены ровно. Вместе с порядком приходит счастье.

Я чувствую, что начинаю слабеть, и невольно хватаюсь за столбик кровати, гадая, что бы подумала Бронте, увидев эту комнату. Наверняка захотела бы распахнуть окна, позволив ветерку веять у нас в волосах, и взбила бы все подушки и одеяла.

Все здесь пропахло духами тети Клэр. Мои глаза наполняются слезами, и я крепко зажмуриваюсь. Одному я научилась у мисс Уизерспун: плакать – последнее дело.

– Выше нос! Я не выношу слез.

– Мэм…

– Лучше помолчите, мистер Китс.

Отвернувшись, я вытираю лицо рукавом и оглядываюсь вокруг: тяжелая мебель, высокий потолок, темный ковер на полу.

Дома все кресла и диван мягкие и бугристые, потому что мы делим их с Броди-Медведем, и на каждом лоскутное покрывало. Мама сшила их специально, чтобы он мог полежать, не беспокоясь, что песок с его лап потом не вытряхнуть.

А все потому, что наша собака – полноправный член семьи. Когда после похорон нашей мамы Мэгги Болдуин принесла запеканку с ветчиной и нацелилась усесться в любимое кресло Броди-Медведя, Бронте сказала, что пусть на полу лучше посидит Мэгги, а не наш пес.

Мы с Броди-Медведем были очень горды ею.

Моя старшая сестра за словом в карман не полезет.

16

Глядя, как тут все роскошно, я понимаю, почему тетя Клэр не хотела брать с собой моего большого ирландского сеттера.

– Но я просто хочу домой. – Наконец я справляюсь с собой, но не понимаю, где встать или куда сесть.

– Довольно. В таких ситуациях надо взять себя в руки. – Тетя достает из шкафа переливчато-синюю ночную рубашку и халат и кладет на кровать. – Наденешь после ванны. Это шелк, так что постарайся не очень ворочаться во сне.

Она достает из сундука пару тапочек на меху и велит мне снять мои любимые сапоги. Я чувствую себя потерянной как никогда и открываю рот, чтобы объяснить это тете, но в горле встал ком, который не дает произнести ни слова. Тетя касается моего лба.

– Мистер Китс, нужен говяжий бульон с черным перцем. И c хреном.

Когда шофер приподнимает бровь, она сразу же пресекает любые возражения:

– Я терпеть не могу болезни, мистер Китс. Мы не признаем поражения. Ну же, поторопитесь.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что Бронте дала бы мне ложку подогретого меда, но голос застревает в горле, и, как я ни стараюсь, высвободить его не получается.

Тетя похлопывает меня по руке:

– Ты должна набраться мужества, дитя мое. Audentis Fortuna iuvat. Удача благоволит храбрым.

Тетя Клэр усаживает меня на кровать: простыни холодят кожу, а подушки такие жесткие, словно им неприятна моя компания. Затем она берет мои сапоги и, держа их как можно дальше от своего носа, вышвыривает в коридор.

Открыв папин армейский сундучок, тетя вынимает мою комковатую подушку и бросает на пол.

– А где же твои платья? И те прекрасные туфли, которые я тебе купила?

Я прижимаю к себе ранец. Моему «Дневнику вдохновения» не нравится, куда все это идет. Мистер Китс приносит поднос с бульоном. Еще там лежит толстый кусок яблочного пирога с волнистыми краями, посыпанный сахаром с корицей. У меня теплеет на душе, но тетя убирает пирог подальше.

Говяжий бульон с черным перцем и хреном просто отвратителен на вкус, и мне ужасно хочется выплюнуть его обратно, что я и делаю, при этом нечаянно опрокидывая глубокую тарелку.

– Никакого беспорядка! – возмущается тетя и посылает мистера Китса на кухню за другой порцией.

Мы перестилаем постель, кладем свежее одеяло и новые, идеально выглаженные простыни, которые она достает из сундука у окна.

Дома у нас по одному комплекту постельного белья и приходится ждать, пока простыни высохнут, прежде чем мы сможем застелить наши кровати. Они сушатся на улице, и мы очень опасаемся дождя. И все же оно того стоит, потому что ночью, когда я забираюсь под одеяло, простыни пахнут солью, песком и морем, а еще – они теплые от солнца. Они очень гордятся собой, своей мягкостью и приятным запахом и всегда говорят мне об этом перед сном.

Теперь мы с тетей натягиваем простыню на матрас и заправляем уголки. Я провожу пальцами по кружевам ручной работы, по вышитой монограмме и изящной отстрочке, идущей по краю.

Электрический свет очень резкий: это не мягкое свечение керосиновой лампы. В углу спальни – высотой почти до потолка – зеркало в золотой оправе. Оно смотрит на меня пристально и холодно, неодобрительно оценивая мое отражение. Под глазами у меня залегли глубокие темные круги, нос покраснел, а волосы, жесткие от соли, топорщатся во все стороны, как будто я все утро бегала по кромке прибоя, что на самом деле правда. Я неловко пытаюсь пригладить их руками.

– Не волнуйся, когда примешь ванну, я научу тебя закалывать их аккуратно, как у меня.

Я ничего не отвечаю, и тетя продолжает:

– Баттерфилды принимают прохладные ванны. Они придают бодрости.

Я таращусь на нее во все глаза. Дома я моюсь в большом жестяном корыте, которое стоит на полу в кухне, но вода всегда остается теплой благодаря нашей большой черной плите, до отказа набитой дровами ги́кори. Бронте всегда добавляет туда корицу и гвоздику, и у меня есть очень мягкое овсяное мыло.

Все в этой комнате такое огромное, что я чувствую себя крошечной. Рядом с кроватью, на столике с мраморной столешницей лежит стопка книг, и самая верхняя – «Этикет для молодых леди».

Тетя приподнимает мою соломенную шляпу и хмурится, глядя на дыру, сквозь которую так чудесно просвечивает солнце.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова.

Как же тяжело мне без Бронте.

Я забираюсь в постель и натягиваю одеяло на голову.

17

Тетя тут же стаскивает одеяло с моей головы и ведет меня в ванную комнату, где на высоких драконьих лапах стоит фарфоровая ванна.

Она достает из шкафчика у окна два жестких полотенца и кладет их на полированный столик рядом со мной.

– Возможно, ты не знаешь об этом – все-таки вы живете на отшибе, у океана, – но многие люди в стране потеряли практически все из-за краха на Уолл-стрит. Так что нам в Баттерфилд-плейс приходится экономить. Мистер Китс не только мой шофер, но и повар. Мы втроем разделим обязанности по ведению домашнего хозяйства, и я займусь твоим воспитанием.

О чем она?

Я хочу сказать, что не понимаю, но не могу издать ни звука.

Тетя Клэр снова ощупывает мой лоб.

– Ванна поможет. – Она затыкает слив твердой резиновой пробкой и включает воду. Я поражаюсь тому, как быстро наполняется ванна.

Тетя добавляет в воду ароматические соли из Лондона, которые пахнут фиалками, и хлопает в ладоши:

– Ну, залезай. Знаю: вода прохладная, но чем быстрее окунешься – тем быстрее привыкнешь. Ты должна быть решительной и смелой, что бы ни делала, моя дорогая.

Когда она уходит, я торопливо раздеваюсь, запрыгиваю в ванну и почти сразу же выпрыгиваю назад, потому что любой, кто рос у океана, знает все о погружении в холодную воду.

Я надеваю переливчато-синюю ночную рубашку, наслаждаясь тем, как легко шелк скользит по моей коже. Войдя, тетя Клэр одобрительно кивает:

– Так гораздо, гораздо лучше. – Она отправляет меня в постель и укрывает одеялами.

Мистер Китс приносит новую порцию дымящегося бульона.

– Не знаю, мэм, – с сомнением говорит он, тихонько вкладывая две карамельки мне в руку.

– Чепуха, мистер Китс. У нее ларингит. Это согреет ей горло.

Но бульон не помогает. У меня совсем пропал голос. Я пытаюсь откашляться, напрягаюсь, вытягиваю ноги и зарываюсь в одеяло.

Тетя Клэр похлопывает меня по руке:

– Не волнуйся. В жизни нужно быть стойкой и не терять присутствия духа. Чем раньше ты это поймешь – тем лучше.

Она натягивает мне до подбородка жесткое одеяло и резко подтыкает его. Мои глаза наполняются слезами.

– Ох, перестань, это лишнее. – Вместо поцелуя тетя касается моего лба холодной рукой.

18

На следующий день у меня ломит все кости и я не могу встать с постели.

– Мы не позволим себе поддаваться панике. – Тетя тянет меня за руку, но я еще глубже ныряю под одеяло. – Именно сила воли делает нас здоровыми и сильными. Я не допущу, чтобы ты тоже заболела.

Мистер Китс пытается утешить меня сэндвичами с огурцом и бесчисленным количеством чашек сладкого медового чая.

Его серая шерстяная кофта пахнет пирогом. Когда мистер Китс приоткрывает окно, чтобы впустить немного свежего воздуха, в комнату врывается холод. Я слышу, как торговец рыбой кричит: «Треска! Сардины!» – и колеса его тележки стучат по мерзлым булыжникам мостовой.

Тетя захлопывает окно и задергивает портьеры:

– Если я чего и не выношу, так это рыбу! Он не должен продавать ее на этой улице!

Весь день я провожу в постели. Иногда засыпаю и просыпаюсь с ощущением, что где-то рядом шумит океан, а мои ноги утопают в песке, но в следующее мгновение обнаруживаю, что это тетя Клэр поправляет одеяло и плотно укутывает меня. У меня болит горло. Я зарываюсь в постель поглубже и сплю до самой ночи, пока мистер Китс не приносит кружку подогретого молока, посыпанного какао и сахаром. Я медленно потягиваю питье, стараясь не смотреть на портреты предков.

– Спасибо, – выдавливаю я, чувствуя, как слова царапают больное горло.

Остальное я держу при себе. Например, я постоянно боюсь, что навсегда потеряю свою старшую сестру. И еще очень волнуюсь, что Броди-Медведь не понимает, куда я подевалась.

– Ну-ну, – мягко говорит мистер Китс. – Лучшее лекарство – это отдых.

Затем он раздвигает портьеры, чтобы в мою комнату заглядывали звезды.

19

Я достаю из-под подушки «Дневник вдохновения» и некоторое время просто смотрю на него.

Интересно, мама сейчас наблюдает за мной?

Я открываю новую страницу, беру ручку, подношу ее к бумаге.

Мне хочется поделиться с мамой всем, но мысли и чувства будто сбились в ком. Я трижды пытаюсь начать, но ничего не выходит.

Через некоторое время я вылезаю из постели и швыряю «Дневник» в самый дальний угол огромного шкафа, где он падает вверх тормашками рядом с моим кожаным ранцем.

И я чувствую, как свет во мне угасает.

20

Ветер в этом старом китобойном городе резкий, пронизывающий, холодный. Зима находит меня даже в большом роскошном доме моей тети и выпускает свои ледяные стрелы, одну за другой.

Едва успев задремать, я просыпаюсь, дрожа в темноте. Из коридора доносится голос тети Клэр:

– Очень жаль, что так вышло с Бронте.

Шофер глубоко вздыхает:

– Да, мэм, вы правы.

– Девочка такая тихая – я уже начинаю сомневаться, есть ли у нее характер.

– Уверен, что есть, мэм. Возможно, нужно просто дать ей шанс.

Тетя Клэр вздыхает:

– Ну что ж, я была к этому готова. Как вы считаете, мистер Китс, удастся ли мне справиться? По моему мнению, главные составляющие успеха в любом деле – уверенность и сила воли.

– Ох, миссис Баттерфилд, не думаю, что этого достаточно.

После короткого размышления тетя произносит:

– Мистер Китс, вы для меня как сын, но я не допущу пессимистичных настроений. Мои предки были странными, как мечехвосты⁷, и мне очень повезло выйти замуж за мистера Баттерфилда и уехать подальше от них и всего этого. Я здорова как лошадь. Конечно, ребенку здесь будет хорошо. Я могу дать ей все необходимое. У меня большое сердце, мистер Китс.

Он молчит всего мгновение, а затем отвечает:

– Чистая правда, мэм. Чистая правда.

21

Посреди ночи я резко сажусь в постели и кричу.

Кричу все громче и громче и, сама не зная почему, никак не могу остановиться.

Мне снилось, что я пытаюсь прикоснуться к Бронте. Я бегу за ней по пляжу и не могу догнать, как ни стараюсь. Броди-Медведь тоже был там, и его рыжий пушистый хвост развевался на ветру, как флаг. Я хочу дотронуться до него, но теперь они вместе с Бронте убегают прочь от меня, и расстояние между нами все растет и растет, и вот они уже вдвоем исчезают в океане. Мое сердце бешено колотится, кровь приливает к голове, и я никак не могу вдохнуть достаточно воздуха. Слишком много всего не так, и я не знаю, как это исправить.

– Что случилось, бога ради? – восклицает тетя Клэр, вбегая в спальню и включая верхний свет. Он едва заметно мерцает, затем резко вспыхивает, заливая всю комнату.

Тетя садится на кровать и пробует меня укачивать, но это больше похоже на встряхивание, я застываю и отодвигаюсь.

Снаружи в окна стучится мокрый снег. На улице очень темно.

В комнату врывается мистер Китс: волосы растрепаны, надетая поверх пижамы шерстяная кофта застегнута сикось-накось. Тетя посылает его на кухню за говяжьим бульоном, но он возвращается с куском яблочного пирога.

Тетя хмурит брови:

– Посреди ночи?

– От сладкого всегда становится легче. Вы же знаете, мэм. – Он бросает на тетю многозначительный взгляд, как это обычно делают взрослые.

– Мистер Китс, если вам есть что сказать – говорите.

Он не спешит с ответом и оглядывает комнату, пока я откусываю такой большой кусок пирога, что раздуваются щеки.

– М-м-м-м.

Оба наблюдают, с каким удовольствием я поедаю пирог, и наконец мистер Китс мягко кивает:

– Все дело в этих портретах, мэм. Меня бы они до смерти страшили. Вы давно на них смотрели? Не просто проходили мимо, а действительно смотрели? Более суровые лица я видел только на войне. Как ребенок может спать, когда на него со всех сторон сердито взирают эти покойные люди?

Я замираю с вилкой в руке, пораженная: мистер Китс настолько хорошо понимает мои чувства, хотя я ничего не говорила.

Тетя фыркает:

– Мы не можем их убрать. Мой муж никогда не позволял мне что-либо менять, мистер Китс, вы прекрасно знаете. Это был его дом.

Шофер выдерживает ее взгляд и снова тихо кивает:

– Но все уже не так, мэм. Давно не так.

Тетя открывает рот и тут же закрывает. Она медленно обходит комнату – от одного портрета к другому – и останавливается перед тем, который пугает меня больше всего. На нем изображен мужчина в форме и фуражке армии Севера⁸, с густыми бакенбардами и мрачным выражением лица.

– Какой от этого может быть вред, мэм? Мы уберем портреты только из этой комнаты.

– Но не посреди ночи!

– Самый подходящий момент, – возражает мистер Китс. – К тому же я сомневаюсь, что кто-то из нас сможет заснуть.

Тетя стоит у окна и смотрит вниз, на улицу. Вздохнув, поворачивается и произносит:

– Astra inclinant sed non obligant. Звезды склоняют, но не обязывают. Вы знаете, что это значит?

Я смотрю на мистера Китса.

Он пожимает плечами.

– Это означает, что по большей части, – тетя одаривает его особенно хмурым взглядом и повышает голос, – наше будущее зависит от нас самих.

22

Мы снимаем со стен дюжину портретов, и вместо них на обоях остаются светлые прямоугольники.

Затем мы несем их наверх, через два лестничных пролета, на чердак.

Я замечаю, что время от времени мистер Китс морщится и потирает плечо. Мисс Уизерспун говорила, что почти у всех мужчин его возраста остались ранения, полученные на Великой войне⁹, – то есть у мужчин, кому повезло вернуться домой. Мой папа не вернулся.

Оказывается, в доме тети Клэр очень просторный чердак. С потолка на проводах свисают электрические лампочки, а на полу громоздятся пыльные стопки журналов «Американская кухня» и «Макколлз», и даже какие-то совсем старые и потрепанные под названием «Женский вестник Годи».

Мы прислоняем портреты к раме старой кровати и накидываем на них покрывала. Я чихаю.

Рядом со мной высится горка пыльных школьных учебников, несколько по латыни, а вокруг чего только нет: старые рулоны обоев, кресло без подлокотников, диван без ножек, помятые жестяные фонари и паутина, паутина, паутина. Еще стоит птичья клетка из каких-то древних времен, сломанный шкаф красного дерева с узорами на дверцах, кучи альбомов для фотографий и маленький пузатый сине-белый чайник, который мне очень даже по вкусу.

– Может, отнести его вниз? – предлагает мистер Китс, заметив, что я не свожу глаз с чайника.

– О-о-о, – шепчет тетя, глядя на старый морской сундук у дальней стены. – Давно я его не видела.

Она проводит пальцами по выгнутой крышке, медленно открывает защелки – щелк, щелк – и поднимает крышку. Ахнув, вынимает из сундука лоскутное одеяло со звездами, сияющими на ткани цвета ночного океана. Точно такое же, какое я из-за нее оставила дома. Я смотрю на одеяло не отрываясь.

– Боже мой… Когда-то я взяла его с собой, переезжая сюда. Моя мать – твоя прабабушка, Харрикейн, – сшила его для меня. Я и забыла… – Тетя проводит пальцами по стежкам, сделанным вручную, смахивает паутинку и прижимается к звездам щекой.

– Очень красиво, мэм.

– Это наша семейная традиция. Матери шили такие одеяла для каждого из своих детей. Наверно, пылесос, мистер Китс?

– Мэм?

– Надо же привести это в порядок!

– Я думаю, замочить с мягким мылом, просушить на солнце, и все будет чудесно.

– Отлично. – Тетя встает, стряхивает пыль с ладоней и отправляет меня в постель, досыпать.

Час спустя я все еще ворочаюсь в кровати, размышляя о матерях и лоскутных одеялах со звездами и о том, что, если не быть бережными, можно потерять и то и другое.

Я смотрю на луну и на звезды.

Они напоминают мне, что главное в ведении дневника – постоянство, потому что, как только перестаешь писать, перестает получаться. Это вроде магнита, который притягивает тебя и зовет продолжать.

Немного поразмыслив, я встаю и достаю из шкафа «Дневник вдохновения», так и валяющийся там вверх тормашками, а потом возвращаюсь в постель и открываю новую страницу.

Я подкладываю под спину свою комковатую подушку. Мне не хочется писать о тете Клэр, или о ее доме, или о расставании с Бронте, или о Броди-Медведе.

Лучше я напишу о чем-нибудь другом.

23

Когда растешь

у океана —

знаешь время

наступления отлива.

Это убывающая вода,

спадающая вода,

утекающая вода —

Могущественная Атлантика

уводит свои волны

назад в глубину,

и самые маленькие рыбки

устремляются в открытые воды,

иначе их выбросит

на берег,

как только волны

внезапно

изменят направление

и помчатся обратно так же быстро,

как чайка,

пролетающая над моей головой.

А потому вот вам совет:

не зевайте!

Здесь притаилась опасность.

Если не держаться за кого-то

крепко-крепко,

то отлив

оторвет вас

от всего, что вы любите,

и унесет туда,

где вы точно не хотите оказаться.

24

Чем больше я пишу, тем сильнее разгорается во мне свет. Меня окутывает тепло и спокойствие, становится уютно. И очень хочется спать.

Когда я начинаю проваливаться в сон, мне кажется, что мама проскальзывает под одеяло и ложится рядом.

– Я так сильно по тебе скучаю, – шепчу я. – С тех пор, как ты ушла, все стало слишком сложно.

Мама не отвечает. Вместо этого она несколько минут укачивает меня – у нее очень хорошо получается. Я так люблю это.

Мы обе смотрим на луну, которая светит в мое новое окно. Над нами сияют звезды.

Что ж, порой, когда мама так отчаянно нужна, она бывает рядом.

25

Наутро я терпеливо жду, пока кто-нибудь придет и скажет мне, что делать, но никто не приходит, и я все-таки выбираюсь из-под жестких одеял.

Мой старый комбинезон ждет меня в нижнем ящике комода. Я засовываю ноги в теплые меховые тапочки и на цыпочках выхожу в коридор, где меня встречают мрачные портреты.

Я отказываюсь на них смотреть.

Оказывается, на этом этаже шесть спален – все такие же большие, как и та, что выделила мне тетя. Должно быть, соседняя комната – ее: кровать аккуратно застелена черно-золотым парчовым покрывалом, а на комоде, на маленькой подставке красуется бархатная плоская шляпка. В противоположном конце коридора приоткрыта дверь еще в одну комнату: на плетеном коврике у изножья кровати валяются кверху подошвой тапочки мистера Китса, на прикроватной тумбочке – стопка кулинарных книг и автомобильных карт.

Мебель в остальных спальнях накрыта чехлами. Есть еще этаж, над ним – чердак, но пустой желудок убеждает меня отложить дальнейшее исследование до другого раза.

Спустившись по широкой лестнице, я возвращаюсь в большой холл. Рядом находится небольшая комната: высокие строгие стулья, тяжелые лампы, на столе серебряный поднос с визитными карточками. Я невольно задаюсь вопросом: кто вообще захочет сидеть в такой чопорной комнате?

Дальше – гостиная размером с целый городок. В нашем доме на берегу океана всего один диван, а здесь их три: с высокими спинками, изогнутыми ножками, на подлокотниках чехлы с кружевами. Окна занавешены плотными бархатными портьерами, мягкие низкие скамеечки обиты красивым гобеленом. Сразу видно, что никто никогда сюда не кладет ноги.

Из одной комнаты в другую ведут толстые ковры, и это хорошо, потому что в таком доме хочется ходить на цыпочках. По красно-черному ковру я иду в столовую с хрустальной люстрой, полированным столом и дюжиной стульев, обтянутых золотой тканью.

Однако следующая комната – совершенно иная: ей было бы самое место в коттедже у моря. Окна без штор, на каждом подоконнике по горшку с розовой геранью, книжные шкафы до самого потолка и тысячи книг – выстроившихся на полках и громоздящихся неустойчивыми стопками на полу.

Я с наслаждением вдыхаю солнце, лучи которого пробиваются сквозь голые ветви деревьев в тетином саду и падают мне на лицо. В этой комнате я чувствую себя как дома. Здесь есть мягкие кресла и потертый старомодный диван, идеально подходящий для дневного сна; поцарапанный низкий столик, на который очень удобно класть ноги; а главное – ни одного портрета хмурых родственников. Я провожу пальцами по закрытой дубовой крышке бюро, касаюсь страниц большого словаря на железной подставке, стоящей у окна.

Справа от меня, на отдельном столике у мраморного камина – шахматная доска.

На другом конце комнаты – большой глобус. Все пять океанов безмятежно голубого цвета, что, как я хорошо знаю, абсолютно не соответствует действительности. Атлантика – серая и могучая, ее бурные волны суровы. Любой, кто захочет бросить вызов ее глубинам, должен быть очень сильным пловцом.

Мой взгляд скользит по комнате, она не выглядит подходящей для моей тети. Она подходит мне, Бронте, Броди-Медведю. Меня захлестывает такая сильная волна одиночества, что я не сразу справляюсь с ее напором.

26

В глубине дома я вижу узкую лестницу и спускаюсь по ней в просторную, выложенную кирпичом кухню. Сквозь ряд высоких окон из небольшого садика льется яркий солнечный свет.

Посреди кухни на длинном деревянном столе стоит глиняный горшок с зимним розмарином, а рядом, словно маленькая моторная лодка, тихонько урр-урр-урчит холодильник, о котором мне столько рассказывала Бронте.

– Я все думал, когда же твой желудок победит, – улыбается мистер Китс. – Чувствуй себя как дома, присаживайся и составь мне компанию. В кувшине молоко, а на плите уже закипает овсянка. Твоя тетя на собрании Клуба матерей. Она очень серьезно относится к заботе о тебе.

Ветер покидает мои паруса, глаза невольно наполняются слезами. Я отворачиваюсь, пока не увидел мистер Китс.

– Но я не хочу новую маму, – наконец выдавливаю я. – Я просто хочу вернуться домой.

– Да, я знаю. – Голос у мистера Китса тихий, глубокий.

Он достает из духовки лимонный пирог, украшенный меренговыми башнями.

Взглянув на улицу, я вижу, что мой новый комбинезон выстиран и висит на веревке, сохнет на солнце. Мои начищенные сапоги для сбора моллюсков аккуратно стоят в углу у окна. Я удивляюсь, потому что никогда не видела их такими блестящими, а они, в свою очередь, недоумевают: зачем я надела эти странные меховые тапочки?

Я смотрю на свои ноги. Заметив это, Мистер Китс говорит:

– Давай.

Мне не нужно повторять дважды. Я скидываю тапочки, и вот уже мои старые друзья снова со мной. Туго затянув завязки любимых сапог, я чувствую себя в миллион раз выше.

– Спасибо.

– Нам ведь нужно, чтобы с обувью все было отлично. – Мистер Китс указывает на свои ботинки, которые, судя по всему, чинили не раз. – Если хочешь, попозже покажу, как мы чистили их в армии.

Я согласно киваю и оглядываюсь по сторонам. Кухня примерно такая же по величине, что и у нас дома: не слишком большая, но и не слишком маленькая. Как и говорила Бронте, здесь есть черная электрическая плита «Хотпойнт» на высоких серебристых ножках, с шестью конфорками и двумя духовками сбоку – одна над другой. Я никогда не видела ничего подобного. Рядом с плитой большое мягкое кресло, на котором висит шерстяная кофта мистера Китса.

– Мои армейские товарищи обожали мою овсянку и выстраивались в очередь за добавкой, потому что я знаю секретный рецепт, – говорит он, поставив кастрюлю на стол. – Ничего общего с обычным.

Хотя я не люблю овсянку, ему все равно удалось меня заинтриговать.

– Сейчас покажу, как это делается. – Мистер Китс накладывает в миску солидную порцию, щедро поливает кашу жирными сливками, а затем предлагает мне посыпать ее большой горстью грецких орехов и сбрызнуть все подогретым медом. – А главный секрет – в тертом кокосе.

Он открывает банку и посыпает кашу белыми, как сахар, снежинками.

– Попробуй, – мягко говорит мистер Китс. – На бульоне долго не протянешь.

Я с удивлением понимаю, как уголки моего рта приподнимаются. Мне не нужно много времени, чтобы распознать родственную душу, и, по правде, как только я чувствую вкус пряной корицы, сладкого кокоса и овсяных хлопьев со сливками, во рту начинается настоящий праздник.

– М-м-м-м. – На несколько секунд я забываю обо всем плохом и просто наслаждаюсь тем, как разливается по всему телу тепло от овсянки.

Я тянусь за второй порцией.

– Именно такую реакцию я обычно и вижу! – посмеиваясь, говорит мистер Китс. – Но мое фирменное блюдо – маринованные огурцы. Стоит кому-нибудь попробовать мои сладкие маринованные огурцы или огурцы с чесноком и укропом, и особенно огурцы с зелеными помидорами, как мне тут же тащат корзинки неспелых помидоров, кривых огурцов и фасоль, которая и на фасоль-то не похожа, – просто чтобы посмотреть, что у меня из этого получится.

– Я люблю маринованные огурцы, – шепчу я, заправляя волосы за уши.

– Тогда надевай фартук и помоги мне. Сегодня я готовлю маринованные огурцы с тыквой. Можешь нарезать ее на дюймовые¹⁰ кубики – вот так?

Я киваю, хотя никогда еще ничего не готовила, все делает Бронте. Она не заставляет меня заниматься домашними делами, так что я могу вдоволь носиться по дюнам с Броди-Медведем, и я очень ей за это благодарна.

Похоже, мистер Китс предпочитает работать в тишине, и мне нравится слушать, как мирно постукивают наши ножи.

Тук

Тук

Тук

Пока я нарезаю тыкву кубиками, из которых уже набирается симпатичная оранжевая горка, я на несколько минут забываю о своем одиночестве.

Опустив нож, я удивленно смотрю на мистера Китса.

Должно быть, он умеет читать мысли, потому что на его лице появляется теплая улыбка.

– Готовка помогает, не правда ли?

27

Когда из подвала доносится громкий кошачий вопль, мистер Китс быстро открывает банку копченой сельди и развязывает фартук.

Он жестом приглашает меня следовать за ним вниз по задней лестнице: в отличие от остальных в доме, она сделана грубо, дерево шершавое, занозистое, и пахнет тут затхлостью.

– Смотри под ноги. – Он не включает свет.

В подвальном этаже и без того достаточно светло благодаря узким окнам под самым потолком. Я вижу ящик для угля и железную печь величиной с лодку. Стоя на нижней ступеньке, мистер Китс протягивает руку:

– Ш-ш-ш-ш!

На грязном полу у стены свернулся калачиком вымокший бродячий котенок. Он поднимает голову и таращится на нас – глаза светятся, как две луны.

Мистер Китс делает осторожный шаг вперед, но котенок пятится, поворачивается и запрыгивает в щель в стене.

– Ты заметила, какие у него большущие лапы? Прямо как бейсбольные перчатки. Кажется, у нашего хвостатого гостя полидактилия¹¹, – тихо говорит мистер Китс. – Это большая редкость. Капитаны держали таких котов на корабле – считалось, что они приносят удачу.

Я еще никогда не слышала, что нога большого размера считается положительной особенностью. Тут есть над чем поразмыслить.

– Он совсем тощий, – говорю я, немного помолчав.

Я не очень разбираюсь в кошках, но понимаю, что кости не должны так выпирать.

– Ты права. Прямо не представляю, как что-то настолько крошечное может так громко вопить. Уже который день пытаюсь приманить его едой, надеюсь поймать, но он слишком шустрый. Однако готов поспорить, что ты ловчее. – Мистер Китс протягивает мне кусочек копченой селедки. – Вот, попытайся.

Я кладу рыбу на пол поближе к щели, мы усаживаемся на ступеньки и ждем.

– В детстве у меня был кот. По имени Игнациус, но я звал его просто Игги. А как у тебя с котами?

– У меня только Броди-Медведь. Но Бронте обожает кошек – всех, которых встречает.

Я думаю о своей сестре, и мистер Китс замечает выражение моего лица.

– Ну, ну! – говорит он мягким, негромким голосом.

Ожидание затягивается, и мне кажется, что проходит миллион лет, прежде чем из щели высовывается крошечный носик, а за ним и вся мордочка. Мгновение спустя котенок протискивается в щель, и его большущие лапы оказываются на полу. Одно ухо порвано посередине. Он пристально наблюдает за нами, принюхивается, рассматривает рыбу. Я задерживаю дыхание.

Наконец он бросается к куску селедки, заглатывает его целиком и снова исчезает в стене.

– Наверняка он ужасно голоден. – Мистер Китс протягивает мне еще кусочек копченой рыбы.

В этот раз я кладу селедку на несколько дюймов ближе к лестнице и сажусь на пол, замерев как моллюск: это у меня выходит особенно хорошо, потому что я выросла у океана и точно знаю, как ведут себя моллюски.

Вскоре котенок вылезает, хватает копченую рыбу и снова кидается к щели.

Я кладу следующий кусочек рядом с носком своего сапога и думаю о Бронте: ей бы точно захотелось поймать этого малыша. Интересно, что происходит в «Зимних соснах» и когда же она мне напишет. Она обещала написать в первый же день, но тетя Клэр говорит, что Бронте старательно укрепляет здоровье и у нее нет свободной минутки, даже чтобы взять бумагу с ручкой.

– Если мы сумеем поймать котенка, с ним все будет в порядке, – ободряет мистер Китс, услышав мой вздох.

Я не хочу говорить, что на самом деле задумалась о сестре и о том, что мы можем больше никогда не увидеться. Если произнесу вслух – польются слезы.

– Вроде это девочка, – тихо предполагает мистер Китс.

– Правда? Почему вы так думаете?

– Просто мне определенно кажется, что девочка.

– Было бы славно. – Я трясу ногой, потому что она начинает затекать. Когда говорю с мистером Китсом, мой голос усиливается – по-хорошему.

Мгновение спустя котенок просовывает мордочку в подвал и, обнаружив, что теперь рыба лежит рядом с моей ногой, немного выжидает, прежде чем вылезти и осторожно шагнуть к угощению (и ко мне).

С каждым шагом кошечка останавливается и смотрит вверх, пытаясь понять, стоит ли мне доверять.

А потом – раз-два-три – подбегает, хватает селедку и бросается обратно в щель.

– Отлично сработано! – смеется мистер Китс. – Могу поспорить, под всей этой грязью скрывается особенная кошка.

Когда она снова просовывает мордочку в щель, я шепчу:

– Ты ужасно выглядишь.

Ее порванное ухо висит треугольником, как у фокстерьера, и она такая грязная, что определить цвет шерстки просто невозможно. Быть может, мистер Китс видит в ней нечто, чего не вижу я.

Ненадолго я забываю, как одиноко себя чувствую, и, положив кусочек селедки на носок сапога, вытягиваю ногу вперед. Котенок осторожно подбирается ближе, хватает рыбу и несется обратно к стене.

– Ты можешь мне доверять, – шепчу я, протягивая кошечке очередной кусочек рыбы, чтобы она взяла его из моих рук.

Она подходит ближе, пытаясь пошевелить кончиком хвоста, как делают обычно кошки, но хвост у нее изогнут и не желает двигаться. Может, кто-то прищемил дверью.

Услышав мой голос, кошечка склоняет голову набок.

– Держу пари, тебе очень одиноко, – шепчу я, и она пристально смотрит на меня.

Вблизи от нее пахнет как от ведра забытых кем-то несвежих устриц. И еще я никогда не видела кошек с такими большими лапами.

Она подходит ближе, принюхиваясь к копченой селедке на моей ладони.

Задержав дыхание, я тяну руку так далеко, как только могу.

– Ну и ну, – говорит мистер Китс, когда котенок опасливо подходит к моей руке.

В этот момент наверху хлопает дверь. Тетина трость стучит по полу, и мы слышим:

– Эй, куда все запропастились?

Кошечка ныряет в щель и, хотя я зову ее, приманивая кусочком селедки, не возвращается.

28

– Никаких кошек! – отрезает тетя Клэр, выслушав наши объяснения. – Ни за что! Все эти блохи… – Она кладет на стол сверток. – Терпеть не могу кошек. И собак.

– Мэм, мне кажется, этому котенку очень нужен дом. – Мистер Китс принимает у нее пальто и плоскую, как блинчик, шляпку.

– Определенно, но в другом месте! Мистер Баттерфилд никогда бы такого не допустил.

На меня снова накатывает волна грусти, потому что все, чего я хочу, – это прямо сейчас вернуться в родной дом, обнять старшую сестру и своего пса, забраться на свою кровать, которая обязательно скажет, что рада моему возвращению. И, конечно, Бронте разрешила бы мне оставить котенка.

– Я просто хочу домой, – наконец выдавливаю я, удивляясь, что вообще смогла заговорить, когда тетя Клэр сверлит меня таким строгим взглядом. А потом разражаюсь слезами.

– Бога ради! – Она тяжело опускается на один из кухонных стульев.

– Безусловно, вы согласитесь, миссис Баттерфилд, – мистер Китс бросает на нее один из тех взглядов, какими обычно обмениваются взрослые, – что очень тяжело в один день оказаться без сестры и собаки. Не так ли?

Он достает из кармана кофты клетчатый носовой платок и протягивает мне. Платок пахнет пирогом, похоже, как и вся его одежда. Я сморкаюсь единственным известным мне способом – с громким звуком, похожим на хрюканье.

Тетя смотрит на меня, приподняв брови:

– В этом доме мы не привлекаем внимания к своим носам.

Мистер Китс одаривает ее очередным многозначительным взглядом, и, сжав губы в тонкую линию, она меняет тему:

– У меня сюрприз. Сегодня в Клубе матерей мы обсуждали важность режима дня. По дороге домой я зашла в магазин и купила это! – Тетя довольно смотрит на меня. – Открой-ка.

Я надеюсь, что это книга, потому что очень люблю читать. Истории утешают и поднимают дух, особенно такие, где смелые дети сражаются с великанами, перепрыгивают через горы и побеждают драконов.

Я разворачиваю бумагу.

– Поставишь возле кровати, – говорит тетя, наклоняясь вперед. – Между прочим, он электрический. Новейшая модель фирмы «Хаммонд». Мистер Китс, пожалуйста, вставьте его в розетку. Сзади два колесика, чтобы настроить часы на то время, когда ты хочешь проснуться. – Она смотрит на меня, проверяя, внимательно ли я слушаю. – А теперь нажми на эту кнопочку, вот так.

Маленькие часы издают пронзительное, неприятное жужжание. От такого звука Броди-Медведь непременно забился бы под кровать.

– В чем дело? – спрашивает тетя, увидев мое лицо.

Интересно, если прямо сейчас мой пес ждет меня на полпути из школы – о чем он думает? Интересно, не забывает ли миссис Блэкмор давать ему собачье лакомство перед сном, позволяет ли забираться на диван и устраиваться около нее так, как он устраивается около меня?

– Ну-ну. – Мистер Китс кладет руку мне на плечо, и ее тяжесть действует успокаивающе.

– Она уже поела бульона?

– Мэм…

– В любом случае она не слишком крепкий ребенок. Бледна как снег.

– Насколько я могу судить, с ней все в порядке. Пожалуй, ей не хватает одного – друга.

– Хм-м, – бормочет тетя, когда мистер Китс ставит на стол пузатый бело-голубой чайник и лимонный пирог, щедро покрытый меренгой.

Он быстро наполняет ее чашку, затем мою и, наконец, свою собственную. Мы смотрим в окно, на сад, на мой комбинезон, висящий на веревке рядом с тетиным звездным одеялом. Я вытираю глаза платком.

Тетя Клэр кладет себе в чашку еще кусочек сахара и доливает молока из маленького кувшинчика. Бросает взгляд на мои сапоги и хмурится.

Мистер Китс покашливает.

– Даже не начинайте, мистер Китс.

– Возможно, мэм, немного удовольствия принесет больше пользы, чем строгость?

Тетя усмехается, а я делаю глоток чая, и тепло разливается по всему телу – до кончиков пальцев на ногах.

Мистер Китс разрезает лимонный пирог, и пусть завтрак был недавно…

– М-м-м-м! – вырывается у меня.

Еще одно хорошее качество мистера Китса.

Он печет невероятные пироги.