Kitabı oxu: «Колдун. Земля, которой нет»

© Клеванский Кирилл

© ИДДК

Пролог

Позвольте представиться – Тим. Кто-то знает меня как Тима Ройса, кто-то – как Зануду, другие вообще не догадываются, как меня зовут. Парочка мертвых охотников, где бы ни находились их души, до сих пор считает меня Туфатом Гарумом. Есть еще, как я надеюсь, тысячи людей, слышавших песни тенесов – алиатских бардов, где обо мне рассказывается как о Безумном Серебряном Ветре, повергшем дракона. Нет, дракона я действительно одолел, но, право же, кому понравится столь вычурное и пафосное имя? Уж точно не мне. А есть даже те, кто знает меня под именем кронгерцог Тим эл Гериот. И что весьма странно, таких людей теперь уже немало. Кто же я на самом деле? Выбирать вам. В конце концов, список большой, и из него наверняка что-то да придется вам по душе.

Моя история? Не могу сказать, что она была какой-то невероятной, отличающейся особой оригинальностью или завихрениями судьбы. Началась она давно, может, девять или десять лет назад. Как раз в тот момент, когда деревенский парнишка по имени Ройс решил утопиться, а питерского студента по имени Тим сбила машина. Тогда я и попал в этот мир – Ангадор. Вынужден признать, не уверен, какая перспектива мне больше по душе – ад, рай или Ангадор. Но тем не менее.

После весьма непритязательного попаданства последовал целый ряд различных приключений и даже злоключений. Сначала я угодил в рабство, потом на целых пять лет загремел в ученики к психованному маньяку по кличке Добряк. Затем был год войны, изрядно подпортивший целостность казенной тушки.

Казалось бы, отставной наемник должен где-нибудь осесть, но мне приспичило отправиться в академию постичь азы магии. Именно азы, так как выяснилось, что я весьма посредственный маг, да и окончить удалось лишь первый курс. Диплом я, разумеется, так и не получил.

Уж здесь-то вы всяко скажете, что нужно было искать тихий городок с сытным местом и непыльной работой. Но нет. Меня, словно гонимое ветром перекати-поле, понесло на восток, в Алиат. В эту страну я должен был доставить Лиамию Насалим Гуфар, дочь визиря. Вполне возможно, мне не стоило срывать свадьбу этой самой дочери, а потом еще и попадать в ловушку к своим друзьям. Но, так или иначе, моя предыстория заканчивается в тот миг, когда я потерял сознание в долине. В долине, где трава морем до горизонта, где небо синее, будто акварельная краска, пролитая на чистый лист, а в вышине под пение птиц и свист ветра из облаков выплывают летающие острова.

Да, здесь предыстория заканчивается и начинается новая история.

Глава 1. Во славу Термуна

Империя, где-то под землей

По рукаву шахты шел человек. Именно шел, а не шествовал, что соответствовало бы его высочайшему положению. Случайный прохожий увидел бы в этом разумном почтенного, но мощного старца с явно военной выправкой. Но, несмотря на положение, одет посетитель шахты был весьма просто. Строгий камзол без каких-либо украшений, погон или даже медалей, коих в ларце, спрятанном в одном из дворцовых тайников, лежало бесчисленное множество. На ногах помятые, избитые, но все еще блестящие ботфорты, подошвы которых изведали немало стремян и истоптали сотни дорог. Под ремнем – обычные кожаные штаны, такие можно купить за пару серебряников в любой ткацкой или кожевенной лавке.

Ничто не выдавало в этом человеке первого мага страны, друга императора почившего и старшего советника – нынешнего. И уж тем более, даже пристально вглядевшись в этого странника, никто не сможет подумать, что он держит в своем кулаке ключ к судьбам почти всего мира. А может, и всего.

Впереди зазвучал приглушенный стук металла о камень, послышались резкие грубые крики. Советник ускорил шаг. Его седые волосы заблестели в свете масляных ламп, подвешенных в этом рукаве. Вскоре за поворотом показалась лестница. И если вы полагаете, что это была приставная деревянная лесенка, ступени которой держатся на честном слове и паре мотков войлочной веревки, то вы сильно ошибаетесь. Это была цельная каменная лестница, вырубленная в скале и уходящая вниз, к плато, мерцающему в огнях, пляшущих на золотых прожилках в своде и стенах.

Едва странник ступил ногой на ступени, как звуки работы и голоса стихли. К посетителю заспешил коренастый мужчина, один из немногих, кто не держал в руках мешок, кирку, кувалду или жестяные ручки массивной тачки. Впрочем, внимание советника было приковано скорее к лестнице, чем к главному шахтеру, коим являлся этот плечистый мужчина с жестким взглядом карих глаз.

Каждый шаг по каменным ступеням словно отзывался тысячами лет истории. Каждый вздох будто сотрясал вехи целого мира, сокрытые от обычных разумных и их летописцев. Все плато, вся огромная пещера, теряющаяся во тьме, были пронизаны мистерией столь таинственной и ужасной, что от самого этого места веяло смертью. Но две сотни копателей, работающих здесь, ничего не замечали, слишком изнурительным был их труд.

– Советник Гийом, – склонил голову главный шахтер. – Мы ждали вас.

– Конечно ждали, раз уж послали за мной, – фыркнул маг.

Шахтер вздрогнул и побледнел. От него разило страхом перед визитером.

– У вас есть что сказать?

– Д-да, разумеется, прошу вас. – Шахтер протянул руку и указал туда, где самая толстая и яркая золотая прожилка упиралась в скалу.

На миг в темных глазах главы одного из аристократических родов отразилось нетерпение, граничащее с безумием, но вскоре этот отблеск померк. И все же Гийом чересчур быстро зашагал в указанном направлении. Слишком сильно веяло от него предвкушением, которое испытывает марафонец при виде заветной ленты. Каждый из присутствующих здесь чувствовал это, и оттого становилось еще страшнее.

Всего за три минуты советник пересек плато и оказался перед стеной, где терялась жила. Тяжело и отрывисто дыша, Гийом пригляделся и увидел в трещине саму тьму. Но меньше чем через удар сердца тьма обернулась чернотой неведомого металла, от которого так и тянуло волшебством столь древним, что о нем не осталось даже легенд и преданий. Волшебством, навсегда потерявшимся в хитросплетении чернильных рун летописей.

– Сквозь тьму золотая нить приведет к Вратам, – еле слышно прошептал старик, водя рукой по трещине. Он закинул голову вверх, и свет его глаз чуть угас. Если это и есть те самые Врата, то они просто огромны. Десять… нет, дюжина метров в высоту и пять в ширину. То есть по два с половиной на каждую створку, а времени так мало.

– Сколько? – рявкнул маг, заставив вздрогнуть всех, кто слышал этот мощный низкий голос. – Сколько времени вам потребуется?

– С-семь, м-может, вос-семь сезонов. – Главный шахтер съежился и попытался скрыться в тени.

Раздался щелчок, и Гийом, стоявший в десяти метрах от коренастого прораба, вдруг оказался вплотную к нему. Он навис над ним, как маяк над морской гладью. Главный шахтер сглотнул и стянул с себя подобие рабочей каски.

– Даю вам пять, – спокойно прошептал советник. Но лучше бы он кричал, потому что этот шепот был страшнее рева разбуженного дракона. – И если не справитесь…

– С-справимся, – закивал местный начальник. – Чтоб м-мне в бездну провалиться – с-справимся!

– Хорошо. Потому как если нет, ваше желание будет исполнено.

Аристократ, в последний раз взглянув на трещину, развернулся и зашагал прочь с плато. Шахтер же, облегченно вздохнув и утерев со лба выступивший пот, вдруг расправил плечи и посерьезнел. Обернувшись к работникам, он, подобно грому, рыкнул на них. Тут же закипела работа, застучали кирки, кувалды и молоты. Стали трещать мешки, наполняемые породой, и скрипеть колеса нагруженных тачек.

А советник все удалялся, скрываясь во тьме, прореживаемой угрюмым светом ламп. Редкие отблески освещали предвкушающую ухмылку на лице, испещренном морщинами. Осталось всего пять сезонов до того дня, как откроются Врата и мир вздрогнет при одном лишь слове «император». И пусть сам советник этого уже не увидит, они с другом будут вместе с небес наблюдать за тем, как вновь засияет блеск бесконечной империи. Всего пять сезонов до смерти и до безумной мечты, которая вдруг обернулась реальностью.

Тим Ройс

Наверное, стоит описать, как я себя чувствовал в последние несколько мгновений. Но нет достойных эпитетов, метафор и сравнений для той палитры красок и чувств, в которые меня погрузили с головой. Очнулся же я резко, как если бы кто-то повернул рубильник и попросту включил теряющееся в бездне сознание.

Первое, что я увидел, – потолок. Наверное, в своей жизни я видел сотни, если не тысячи потолков. Были и цветастые, и белые как полотно, и золотые, и мраморные, но этот казался самым обычным из всех, что я встречал. На сером камне виднелись прорехи черных трещин, а где-то в центре висела масляная лампа с танцующим в ней огоньком. Помещение напоминало обычную деревенскую кухоньку.

– Саим го! – резанул слух чей-то крик.

Я чуть приподнял голову и увидел старика. Он был одет в свободные одежды, как принято у бедуинов. Через плечо перекинута накидка, составляющая почти весь его наряд. Руки покрыты черными пятнами, а кожа напоминает измятый пергамент.

Старец заметил, что я очнулся, и повернулся, вперившись в меня ярко-зелеными глазами. В глубине агатовых зрачков плескалось нечто пугающее, словно мне довелось взглянуть в лицо демону.

– Хэми го эпаста, – произнес он с легкой усмешкой.

– Кто вы такой? – спросил я на имперском языке, самом известном на Ангадоре.

Старик замер, а потом снова отвернулся. Я проследил за его взглядом и увидел еще одного старика, сидевшего в углу помещения. Он был полной противоположностью первого. Узловатые, все еще крепкие мышцы рук, а лицо, несмотря на строгость, простое и не внушающее никакой опаски.

– Хэви? Луан, Зуфа, хэв лис гургам?

Насколько я понял из этой весьма мелодичной тарабарщины, сидящего в углу старика зовут Зуфа. Не самое звучное, но вполне приемлемое имя.

– Лаэс морге, – пожал плечами Зуфа.

Я перебирал в голове все слышанные мной языки, наречия и диалекты. Наконец что-то щелкнуло. Мне уже доводилось слышать этот язык. Тогда – кажется, в прошлой жизни, – после кораблекрушения, когда меня и корабль прибило к берегу острова. А на том острове, наткнувшись на храм, я попал в пещеру, где и слышал этот язык. Но ведь в тот раз я смог его понять и даже изъяснялся на нем, почему же сейчас не в состоянии даже слова разобрать?

– Как мне с вами говорить? – спросил я на языке подгорного народа.

– Лис кавейн ис оскорбить?

– Быэтки нет.

От удивления я чуть воздухом не подавился. На миг мне показалось, что в окончании фраз я услышал знакомые слова, складывающиеся из знакомых звуков.

– Как вас понять? – задал я вопрос, используя алиатский.

– Да нумо эс вообще лис полиглот искать? – Первый старик явно начал сердиться.

– Экос. – Зуфа лишь ткнул пальцем себе под ноги.

Я же все пытался разобраться в своей голове. Всплывали звуки, вместе с ними – тусклые, расплывчатые, словно гонимые ветром, образы. Мне казалось, что я знаю этот язык, что это вообще первый язык, который я узнал в здешнем мире. Но вспомнить было сложно. Все равно как если в школе ты учил английский и вполне владел им, но в первый раз применил на практике только пять лет спустя. Вроде все понимаешь, все знаешь, но звуки расплываются, теряя смысл и значение.

– В гьюгос свой харбо? – усмехнулся стоявший рядом дед.

– Эки.

– Канализация ползать?

Я ощутил легкую нотку радости, осознав, что целиком и полностью разобрал хоть одну фразу.

– На земля летать.

– Э хуув эс роа… Он – с земля?

За первой последовала и вторая, и я понял, что стоит попытаться что-то произнести.

Но дальше полился какой-то безумный, слишком быстрый диалог, который все еще казался мне тарабарщиной. Я же словно ворочал в своем разуме многотонные камни, пытаясь приоткрыть заваленный ими родник знания. По капле тайны чужого, но слишком хорошо знакомого языка проникали в меня. Звуки складывались в слова, но те больше не казались бессмысленным набором, они несли в себе пока еще неясные, но уже образы. Наконец я осмелился открыть рот.

– М-маг-гия? – Язык будто одеревенел, даже собственным слухом я различил ужасный, почти непригодный для восприятия жуткий акцент.

– Что? – Старец, стоявший рядом со столом, на котором я лежал, нагнулся чуть ближе. – Магия? Что это за отрыжка демона – этот твой магия?

Всего доля мгновения потребовалась, чтобы осознать, что на Ангадоре нет человека, не знающего о волшебстве. Догадка, пронзившая меня, была столь опасна и невозможна, что я мигом попытался вскочить на ноги, но на лоб мне легла морщинистая, шершавая рука старца. Глаза сами собой закрылись, а мир вновь подернулся мглой.

В этот раз пробуждение оказалось не из приятных. Ведь что приятного в том, что тебя будят мощным пинком? Хорошо хоть, это был не армейский сапог и даже не ботфорт с мыском из толстой кожи, а скорее тканевый мокасин. Но ребра все равно взвыли и натянуто скрипнули. Открыв глаза, я увидел тех, кого никогда не любил ни на Земле, ни на Ангадоре. Служивые. Их легко узнать, будь ты на любой планете в любом измерении.

Эти чуть нагловатые глаза, одинаковая неброская одежда с парой ярких опознавательных знаков, простое боевое оружие. Незыблемые законы работали и сейчас. Предо мной стояли двое высоких мужиков, затянутых в черную кожаную броню со стальными клепками на плечах и предплечьях. В руках они держали стальные пики.

– Встать! – гаркнул тот, что слева. Значит, и будет Левым.

Я встал. Когда служивый говорит вам что-то сделать, лучше сделайте, потому как конфликт в любом случае окончится не в вашу пользу.

– Взять! – скомандовал тот, что справа. Как вы уже поняли, он станет Правым.

Я на автомате протянул руки, да так и замер. Правый передал мне предмет, не узнать который не представлялось возможным: мои простецкие ножны из двух полосок кожи, скрепленных войлочным ремешком. Но что удивительно, в этих ножнах лежали мои сабли, добытые при осаде Мальгрома. Я даже несколько опешил. Чтобы служивый сам возвращал оружие… Это куда же меня занесло? Помню только, что очнулся в долине, а там, в облаках, плыли острова…

Вы, наверное, уже все поняли. Понял наконец и я. Тяжело вздохнув, я принял оружие, закрепил его на поясе и пошел вслед за Правым и Левым, которые красноречиво потребовали это сделать. Ведь говорили же мудрые люди – бойся желаний, осторожнее с ними, могут сбыться, но я не слушал. Вот и попал, причем во второй раз. Да не куда-нибудь, а в долину Летающих Островов. Ну прямо мечты сбываются! Сейчас бы еще букву «Г» с голубым огоньком, и можно рекламу снимать.

Гвардейцы, или как они здесь называются, встали по обе стороны и, вздернув пики к небу, повели меня на выход. Дверь, через которую мы выходили, поразила. Самая простейшая, даже без металлических скоб. Просто скрепленные деревянными штырями длинные доски, через которые просвечивает улица.

Будучи истинным джентльменом, я обернулся и поклонился двум все еще спорящим о чем-то старичкам. Не сомневайтесь, я бы и шляпу снял, но таковой при себе не обнаружил. Вот так и теряются подарки. Наверное, старик Луний, приютивший нас с Мией на хуторке, был бы недоволен этой утратой.

Покинув прохладные сени, я тотчас зажмурился. Светило солнце. Ярко, нестерпимо, совсем не как в Великих песках, в порту Амхай или в столице Алиата. Здесь оно било метко и безжалостно, не оставляя ни шанса на спасительную тень, даруемую случайным облаком. Хотя бы просто потому, что облака, скорее всего, плыли под островом.

Когда же я открыл глаза, то невольно замер на мгновение, за что получил ощутимый тычок под колено древком стальной пики. Я дернулся, выругался и зашагал дальше. Будь я на Земле, сказал бы, что попал в древний Вавилон или во дворец Соломона. То, что предстало взору, нельзя назвать иначе, кроме как захватывающим дух чудом архитектурного гения.

Мы шли по первому ярусу огромного комплекса, уходящего спиральными завитками к самой вершине острова. Под нами была лишь каменная брусчатка, а вот над нами… Сады, полные изумительных цветов и ярко-зеленых деревьев с густыми кронами. Каналы с кристально чистой водой и разноцветными рыбками. Мосты, идущие от уровня к уровню. Живописные дома из белого мрамора, но с простыми дверьми. Статуи и фонтаны, скамейки и скверы, улочки и переулки, проспекты и мостовые, покатые крыши и фундаментальные здания – все это имелось здесь, завиваясь лентой туда, к вершине. Как мне показалось сначала, конус был увенчан дворцом или храмом, но до чего же я был неправ…

И все-таки главной достопримечательностью оказались люди. Самые разные – чернокожие и светлые, высокие и низкорослые, толстые и подтянутые… Всех их объединяло одно – горящие глаза и радостная улыбка. А их простые, свободные одежды в стиле бедуинов первого земного тысячелетия поражали воображение цветастостью и безупречной в своем безумии узорчатостью.

В какой-то момент мы влились в общий поток. Среди шлепанья кожаных сандалий я изредка мог различить звуки стального каблука или жесткой подошвы. Прикрыв лицо от палящего, но довольно ласкового солнца, я пытался впитать в себя эту атмосферу. Она была не то что праздничной – скорее невесомой, легкой и приятной, будто ты попал на экскурсию в какую-то общину. Очень маленькую, замкнутую в себе, но вполне функциональную и счастливую.

Я дышал свежим ароматом трав и цветов, подставлял лицо бодрящему ветру, приносящему с собой шепот танцующих крон, краем уха слышал далекий звонкий смех и отзвуки музыки. И все никак не мог отойти от шока. Казалось, миг назад я был привязан к колышку в пещере, а сейчас…

И тут меня как молотом ударило. Мысли понеслись вскачь, сменяя один образ другим. Вот я прощаюсь с Мией, обещая, что явлюсь в условленное время на условленное место, дабы вместе совершить побег. Вот я иду на встречу с друзьями, а потом… Потом я здесь.

Холодная дрожь пробрала меня, напоминая о том, что я непонятно где, непонятно почему, но все же надо отсюда выбираться. Мечты прекрасны, когда смотришь на них издалека, а не когда тебя ведут под белы ручки военные, а каждый прохожий с удивлением тычет в тебя пальцем.

Для меня эти люди были столь же странны и необычны, как и я для них. Но это не мешало смеющимся детям, идущим с нами по мостикам над каналами, переходам и крутым лестницам, теребить меня за руки и штанины, что-то щебеча. Их быстрая речь перемешивалась со смехом, и мне почти не удавалось разобрать слова. Я только и делал, что улыбался в ответ, опасаясь нечаянно об кого-то из них споткнуться. В такой толпе не скрыться, а стражники смотрели на меня предостерегающе, но почему-то с завистью. Этого моему шокированному, опутанному туманом сознанию не понять. Как может тюремщик с завистью смотреть на заключенного? Бред – вот то единственное слово, которое волоком тянуло меня в бездну сомнений.

Но разгоряченный разум все пытался освободить тело от эфемерных оков. С каждым шагом я видел сотни вариантов немедленного и дерзкого побега, но каждый в моем представлении оканчивался трагично. Меня либо пронзали копьем, либо добивали стрелой, либо я терялся в хитросплетении городских уровней и натыкался на местных бандитов. В наличии последних я не сомневался, они есть в любом социуме, даже самом мелком.

Я вновь получил удар под колено, неудачно замерев на краю мостовой. Там, за коваными перилами, простиралось море. Но не синее, голубое или почти черное, как в страшный шторм, пережитый мной не так давно, а белое. Да-да, пушистое белое море. В нем вздымались огромные валы, похожие на величественные древние холмы, простирались долины и разрезали синеву острые скалы. Остров плыл, и по лицу нещадно бил ветер, но я все никак не мог оторвать взгляд от бескрайнего пространства, закутанного в белоснежный облачный саван.

Мое внимание привлекли черные точки, которые стремительно приближались, паря на ветру. Сначала я подумал, что это птицы. Точки все увеличивались в размерах, и вскоре я понял, что это люди. Они использовали нечто вроде дельтаплана, только он был деревянный, невероятной конструкции и дико цветастый, как, впрочем, и все вокруг.

Летуны, приземлившись среди толпы, как ни в чем не бывало сложили свои махины, приставив их к бортикам, и влились в поток людей. Как я понял, здесь летать умели все, ну или почти все, что неудивительно, если учесть, где находится этот остров.

– Идти. Живо! – гаркнул Левый, сдобрив указание очередным тычком.

Я как мог свирепо вперился своими глазами в его, но Левому было безразлично. Он лишь ткнул пальцем в сторону виднеющегося на вершине храма овальной формы:

– Время кончаться. Быстро, живо!

Я вздохнул и постучал себя по вискам. Сознание слишком причудливо играло с малознакомым языком. Я все равно что попал в книгу Фенимора Купера и общался с вождями Черное Перо или Резвое Копыто. Требовался срочный и незамедлительный эксперимент.

– Куда вы меня ведете? – проговорил я тяжелым, неповоротливым языком, а глотка издавала столь непотребный акцент, что даже мне себя противно было слушать.

Левый с Правым и вовсе скривились. По красноречивым усмешкам я понял, что сопровождающие воспринимают мою речь примерно так же, как я – их. Весьма любопытно бы продолжить эксперимент, но очередной тычок содрал кожу с чувствительного места.

– Молчать, идти, там узнать, – довольно гаденько, но с тонной зависти в голосе ответил Правый.

Поскольку сознание отказывалось принимать реальность за чистую монету, я покорно побрел дальше. В голове все еще роились десятки идей, связанных с побегом, но я понимал, что не умею летать на местных дельтапланах, следовательно, рискую разбиться. В таких ситуациях, если следовать науке Добряка, моего покойного учителя, нужно выжидать. И со временем организовать массовую диверсию, под шумок которой можно хоть казну с собой прихватить. Что ж, значит, буду выжидать, если, конечно, в том храме меня не собираются принести в жертву местным богам. Согласитесь, после всех злоключений и приключений, в ходе которых я воевал, осаждал крепости, сражался с тварями, магами, охотниками, бурей, драконом и прочими напастями, смерть в качестве безвольной жертвы выглядит очень нелестно. Нет, богам было бы приятно, а вот мне… не думаю.

Покачав головой от досады и безысходности, я продолжил путь. С каждым шагом я убеждался, что все еще нахожусь на Ангадоре. Подобные ощущения не объяснить словами, но я все же попытаюсь. В некоторых жестах людей порой мелькали знакомые движения, фасады домов и мощеные тротуары напоминали улицы Сантоса – столицы империи. Порой даже в словах я слышал вполне «родные» интонации и ударения. Все было таким привычным, что в какие-то секунды мне чудилось, будто я на границе с Нимией и, быть может, сплю в шатре, покуда вокруг идет война. Но все же это не сон, а значит, тут происходит нечто странное. На долю мгновения мелькнула мысль о том, чтобы задержаться на островах и все выяснить, но потом я вспомнил о красавице-смуглянке, так и не дождавшейся меня в цветущем саду. С левой стороны сжалось недавно приобретенное сердце. Наверное, задерживаться все же не стоит.

Вскоре мы добрались до вершины. Я взглянул вниз и вновь обомлел. Каждый уровень утопал в зелени, шуршащей на небесном ветру. Каждая дорожка являла собой переплетение фигурно выложенной брусчатки, каждый канал был полон чистой воды и самых разнообразных ее обитателей. Тут и там летали птицы, оглашая пространство криками и хлопаньем крыльев.

– Шевелись, – необычайно грозно приказал Левый.

Уклонившись от очередного тычка, я повернулся и… замер. О все боги небес и демоны бездны! Это был не храм – это был Колизей! Хотя нет, арена древних римлян явно проигрывала местному сооружению, необычайному в своей монументальности. Высотой метров семьдесят… нет, даже восемьдесят, что на двадцать метров больше самой известной арены Рима. Среди коричневого камня, фигурного барельефа и статуй неизвестных мне прекрасных женщин виднелись высокие щели-аркады, и уже сейчас сквозь них на таком расстоянии я слышал крики толпы. А сквозь гомон толпы – далекий гогот скрежещущей стали.

Сердце, словно пес, давно не видевший хозяина, лишь почуяв музыку войны, забилось быстрее и ритмичнее, будто изображая призывный зов боевого барабана. Руки вздрогнули и мигом легли на холодные рукояти сабель, прошедших со мной огонь и воду в самом прямом смысле этого слова. По лбу прокатились капли пота, спина выгнулась дугой.

– Гладиатором я еще не был, – прошипел я себе под нос и, сжав зубы, поплелся вперед, подгоняемый Левым и Правым.

Когда мы отделились от толпы, которая двигалась в сторону одной из арок, народ начал буквально бесноваться. Они кричали что-то в мой адрес, махали руками, даже подбадривающе аплодировали. Я не понимал, с чего это вдруг такое отношение и почему мои стражи стали совсем черны и угрюмы.

Мрачные гвардейцы отвели меня к незаметному спуску в недра исполинской арены. Отворили крышку из трухлявого дерева, всунули в руку факел, зажгли свои, и мы отправились дальше. Воздух здесь был затхлый, спертый, провонявший застарелым потом и железным ароматом крови. Этот аромат я бы узнал где угодно, он одновременно пугал и бодрил похлеще лучшей крепленой наемнической браги. Едва уловив его, тело напряглось и выпрямилось в натянутую тетиву ростового лука. Все мысли отсекло.

Я не знал, почему меня отправляют на арену, не знал, как здесь оказался, и пока только догадывался, как выбраться из западни, которой стала моя собственная мечта, но кое-что я знал точно. Спустя какое-то время мне снова придется с кем-то схлестнуться, дабы вырвать у темного жнеца еще пару глотков воздуха. Что ж, это не так уж плохо.

Мы куда-то свернули, и я смог наконец разглядеть местный антураж. Высокие стены, древний потолок с облетевшей известью, каменный пол, эхом отзывающийся на наши движения. Все выглядело абсолютно непритязательно, было сделано очень просто, но в то же время на века. Мне даже показалось, что все в этом городе создано по такому принципу.

С каждым шагом я все более сосредотачивался на предполагаемой схватке, а вот стражи становились все угрюмее. В их глазах теперь светилась не только дикая зависть – в них читалось разочарование гвардейцев, причем в самих себе. Не знаю, чем вызваны такие эмоции, но отчего-то мне это не нравилось. Что-то во всем этом не так. Мой нюх бывалого наемника взвыл побитой собакой, предупреждая о том, что скоро может завертеться то, что мне явно придется не по нраву.

– Стоять, – чуть ли не сплюнул Левый.

Я покорно остановился. Мы находились перед единственной металлической дверью, увиденной мной в этом месте. Она была массивной, тяжелой и, я бы даже сказал, неприступной. Такую не выбьешь взрывом и уж точно не одолеешь магией.

Правый, все же сплюнув, подошел к створке и трижды постучал. С каждым ударом его лицо все отчетливее выражало затаенную душевную боль. Резкий скрип вывел меня из минутной прострации. Отодвинулась задвижка, и в отсветах факелов, играющих на тусклом камне и чернеющем металле, показались строгие глаза со стальным отливом.

– Привели? – спросил некто. В его голосе слышались предвкушение и отвращение.

– Да, старший малас, – с достоинством ответил Правый.

Задвижка с громким хлопком встала на место. Вскоре заскрипели замки и заскрежетали тяжелые петли. Дверь открылась, и я зажмурился от резкого света. Когда же мне довелось открыть глаза, то я увидел перед собой старца – никакое другое описание не подошло бы этому мужу. Он выглядел очень старым – у меня мелькнула мысль, что дуновение ветра способно стереть его в труху. Кожа местами казалась почти прозрачной, но ее полностью покрывали коричневые пигментные пятна, сверкающие на желтом пергаменте. Старец был невысокого роста, примерно мне по грудь, но его тонкие, как ветки куста роз, руки даже с виду тверды, словно Харпудов Гребень. Он опирался на обычную палку, но один лишь взгляд на этого человека говорил о том, что своей палкой он пришибет тебя быстрее, чем ты сумеешь подумать о том, как сбить его голову с плеч. Редкие белесые волосы собраны в тугой хвост, а зубы редки и желты, как кость мертвеца. Но все же благодаря глазам со стальным отливом старец не казался развалиной, а внушал безмерное уважение.

– Старший малас. – Левый поклонился.

Старец не обратил внимания на второго стража и повернулся ко мне. Руки сами собой до белых костяшек сжали рукояти сабель. Я сделал шаг назад, разрывая дистанцию.

– Сойдет, – хмыкнул древний воин. В том, что некогда он был им, сомнений не возникало. – Заходи, халасит, а вы проваливать немедля.

Я все еще морщился, слушая речь, разбавленную нелепыми окончаниями, но таки понял, что «халасит» – обращение ко мне любимому. Не знаю, ругательство это или нет, но в такие моменты спорить не с руки. Я спокойно сделал шаг вперед. Когда же мне посчастливилось обернуться, Левый и Правый уже понуро плелись обратно, бросая взгляды на закрывающуюся дверь.

Старик легко и непринужденно закрыл эту адскую створку и жестом указал мне дальнейший путь. Через пару шагов я очутился в просторном помещении, до отказа забитом людьми. На скамейках, точнее на обычных сбитых лавочках, сидели полуголые мужчины. Как на подбор высокого роста, телосложения олимпийских атлетов, с грозными, но спокойными глазами. Все они занимались одним и тем же – натирали тела каким-то белым песком, разминались и подбирали себе доспехи. А доспехов здесь было превеликое множество. Однако в этом множестве не усматривалось ни одного металлического. Только кожаные, тканевые и какие-то то ли латунные, то ли медные. В общем, то еще барахло.

Глаза заслезились от мускусной вони пота, но ладони цепко держали сабли. Несмотря на то что стали в доспехах не имелось, у каждого из собравшихся здесь мужиков наличествовало оружие: длинный боевой нож, копье, пика, алебарда, боевой топор, молот, шестопер, боевые рукавицы, классический бастард и даже сабля. Каждый из полусотни был вооружен, а учитывая их узловатые мышцы, бугрящиеся, подобно кипящей воде, стальные канаты жил и минимум жира, можно было смело предположить, что пользоваться они оружием умеют.

В игривых плясках теней, отбрасываемых чадящими факелами по периметру помещения, я ощущал себя словно в казарме Первого имперского легиона – самых отчаянных, самых прославленных и самых страшных рубак от Закатного до Рассветного морей. И это было страшно.

– Старший малас, – встал один.

– Старший малас! – тут же зазвучали голоса тех, кто заметил старца.

Спустя секунду все уже поднялись на ноги и поклонились моему сопровождающему. Тот вновь хмыкнул, обнажая провал практически беззубого рта. Махнул дланью, дозволяя сесть, а потом повернулся ко мне. Со скептицизмом окинул взглядом мою фигуру, пощупал плечи и предплечья, взглянул на кисти и ладони, а потом ткнул в сторону доспехов.

– Выбирай. – С этими словами он удалился куда-то во тьму, но, почти скрывшись из виду, обернулся и добавил: – Все равно не помогать.

Когда помещение покинул некто «старший малас», я несколько напрягся, ожидая, что, как обычно, новенького станут пробовать на зуб. Но этого не произошло. Народ вернулся к своим занятиям. Кто сидел, прикрыв глаза и сложив руки на коленях, другие подтягивали завязки брони или высоких сапог на мягких подошвах, иные натачивали оружие, последние старательно натирали руки белым песком. На магнезию он похож не был, слишком крупные гранулы, но, видно, назначение то же.

Покачав головой, я подошел к стенду с броней. Стянув с себя рубаху, тут же напялил льняную подкладку. Она плотно прилегала к телу и обещала, что доспех не съедет во время резкого маневра. Далее я прошелся вдоль деревянных подставок. В итоге выбор пал на обычный кожух с клепками по плечам и бокам. Меня привлекло то, что тесемки были сбоку, а значит, если кожух будет разрезан внутрь, я всегда смогу его скинуть, дабы он не стеснял движения. Практичность – главное правило наемника в бою.

Напялив легкий кожаный доспех, я стал выбирать обувку. Арена наверняка посыпана песком, следовательно, жесткая подошва будет только стеснять шаг и нарушать равновесие. Я скинул свои ботфорты и стал внимательно осматривать те, что стояли на своеобразном стенде. В итоге выбор пал на мокасины с высоким голенищем. Такие не дадут песку попасть внутрь, но и не станут мешать при резком уклоне или уходе с линии атаки. Штаны я оставил свои – шаровары, купленные в Амхае, алиатском порту.

Закончив с амуницией, я протиснулся сквозь ряды атлетов и подошел к бадье с белым песком. Тщательно натер им ладони, запястья, лоб и шею. Ладони – чтобы рукояти не скользили от крови, запястья – традиция «Пробитого золотого», армии, где я служил, так сказать, на удачу. Лоб и шею – чтобы пот не заливал глаза и не разъедал тело.

Когда же и с этим было покончено, развязал тесемки простеньких ножен, положил руки на гарды и несколько раз подпрыгнул. Ничто нигде не хлопало, не дребезжало и не соскальзывало. Значит, все в порядке. Ну, не считая того, что мне придется биться если не на смерть, то за жизнь, – согласитесь, такая перспектива мало радует.

Присев на скамью, попытался немного поспать. Это у меня получилось, и вскоре разум заволокла сладостная дрема…

Очнулся я сам, без всяких команд. Да и сложно не прийти в себя, когда душу раздирает рев турбины, за который я принял трубное звучание горна. Полсотни мужей встали, подняв оружие, сверкая броней и напесоченной кожей. Лица их были направлены к противоположной стене, где не было ни факелов, ни стендов, ничего, что наличествовало в этом помещении. Из этого я сделал простой вывод, что это вовсе не стена. Поднявшись, я переместился в самый конец очереди. Меня все так же не замечали – вернее замечали, но не обращали особого внимания.

Вот и второй низкий гул горна, в этот раз разбавленный протяжным скрипом цепей, стягивающихся под давлением ворота. Я верно догадался – недавняя стена стала раздвигаться, напоминая огромную крышку сундука, в котором заперли пятьдесят одного бойца. Сквозь шум и треск я стал все отчетливее различать крики и гвалт толпы, аплодисменты и топот ног о каменную кладку арены, смех и улюлюканье. Удивительно, но это лишь разгоняло бой сердца, заставляло жарче пылать кровь, бегущую по жилам.

Вот стена поднялась горизонтально, открывая проход, и все тут же побежали наружу. Побежал и я, с каждым шагом, с каждым движением ощущая ледяные касания темного жнеца, который явился сюда, неся за спиной мешок с душами, собранными за этот день. Я многого не знаю об этом странном месте, но одно мне точно известно – от меня жнецу сегодня ничего не обломится.

Свет, резкий, слишком яркий после недавней мглы, вновь заставил зажмуриться. А по ушам уже били вопли зрителей. Я тонул в них, буквально падал в бездну гомона, погружаясь так быстро, что не имелось шанса на спасение. Открыв глаза, я мгновением позже приоткрыл и рот.

Мы стояли на песчаном плацу, таком огромном, что захватывало дух. Здесь было примерно двести метров диаметра, а по краям высились десятиметровые стены, увенчанные скамьями с людьми. Помимо озера из песка, тут находилось море из людей. Тысячи, нет, десятки тысяч. Зрители бесновались, заходясь в неудержимом гоготе, но отсюда они казались колышущимися колосьями пшеницы на ветру. Вот подул ветер – и пошла волна, сгибающая их, потом еще порыв, вызывающий протяжный гул.

Среди гладиаторов изумлен был лишь я один, остальные выстроились в пять шеренг по десять человек и повернулись на север. Я все еще крутил головой, изучая навесы над первыми рядами, словно крыльями окинувшие арену; осматривая неровности песка, под которым лежали некие платформы; примечая в стенах прикрытые бойницы. А потом все вдруг смолкло. Только свист ветра и стук полусотни бьющихся сердец разбавляли эту тишину.

Там, в северном секторе, на самой его вершине, расположилась поистине царская ложа. Даже отсюда она сверкала золотом парчи и манящим теплом бархата. Вскоре в этой ложе появился человек, которого я не мог не узнать. Тот самый старик, чье лицо я увидел первым после пробуждения. Эти глаза, эти скулы, этот строгий вид невозможно забыть.

Старик встал у края ложи и развел руки в стороны, будто желая обнять всех и каждого. Гладиаторы дружно поклонились. Я остался стоять прямо. Не в моих правилах гнуть спину перед боем.

– Жители Териала! – воскликнул старец, и его голос громом прокатился среди камня трибун и песка арены. – Я приветствую вас в священной крепости Термуна, где никогда не угасает пламя войны!

Народ выпрямился и стал бешено хлопать в ладоши, сдабривая аплодисменты криками и улюлюканьем.

– Двадцать лет! Столько времени прошло с тех пор, как мы видели полсотни халаситов, отважившихся просить чести стать воинами Термуна! Двадцать лет этот песок был сух и светел, ни капли крови не касалось его! Но в следующие четыре сезона не будет такой декады, когда его не окрасит пламя сражения! Сегодня я объявляю состязание открытым, и пусть будет найден достойный! Во славу Термуна!

– Во славу Термуна! – пролетело над людским морем.

– Во славу Термуна! – грохнули полсотни воинов, готовых проливать свою и чужую кровь.

«Бонг!» – раздался первый удар огромного гонга, установленного на южной стене.

Бойцы стояли не двигаясь, лишь разминая плечи, покачивая шеями и хрустя пальцами. Я выдвинул сабли, задерживая на миг дыхание. Это подскажет организму, что он в экстремальной ситуации и действовать нужно незамедлительно. Я не знал местных правил и боялся даже шаг сделать: вдруг ошибусь и мне тут же всадят стрелу под лопатку.

«Бонг!» – второй удар.

Атлеты стали обнажать оружие, но пока стояли ровно, обратившись лицом к ложе, где рядом со стариком уже сидели еще несколько людей разного возраста и пола. На миг мне показалось, что я увидел там леди божественной красоты, но это было лишь видение, вызванное жаром песка и стуком крови в висках.

Я поднял голову и заметил в вышине сокола. Он парил над ареной, будто выискивая добычу. Да, не повезло тебе, дружище, что ты не падальщик. Свободный небесный хищник раскрыл клюв, но его протяжный писк заглушил третий удар гонга: «Бонг!»

Вместе с этим отзвуком взорвалась трибуна, а вместе с ней – и песок арены. Я успел лишь моргнуть, а стоявший передо мной мужик всего одним взмахом ятагана снес голову находившемуся рядом соседу.

Моментально придя в себя, я отпрыгнул почти на метр, потом отбежал, ушел в перекат и замер. Согнулся, чуть выставив вперед правую ногу и отведя левую, сложил руки на рукоятях и максимально напряг плечи и поясницу. Но воины, казалось, не замечали меня. Они под вопли толпы ринулись друга на друга. Образовалась куча-мала. Так, возможно, выглядит сражение двух отрядов на поле брани.

Гомон зрителей не мог заглушить редкие крики людей, проигравших в этой королевской битве, где каждый сам за себя. Вот один пал, подломленный ужасающим ударом молота, смявшим кости. Ребра покойника вылезли наружу, орошая все вокруг алым градом. Другой проткнул соседа пикой, нанизывая его, словно речную рыбешку, разворачивая пузо и вытряхивая требуху. Но следом меж глаз нападавшего вонзилось окрашенное красным лезвие бастарда. Еще один лишился руки и попытался вгрызться в глотку противника, но мгновением позже упал без лица, а из рассеченного черепа на песок вытекла мутная серая жидкость.

Грохот толпы, ярость гладиаторов и писк сокола – все это сливалось в одно, захлестывая меня с головой. Когда-нибудь, если доведется сидеть у очага и вспоминать этот день, я решу, что поступил неправильно. Что мне стоило отбежать и затаиться, дождаться, пока врагов станет меньше, перевести дух и составить свой план? Я решу, что ошибся, когда, обнажив сабли, ринулся в бой, оглашая арену боевым кличем наемников из «Пробитого золотого». Но это будет позже, а сейчас я бросился в атаку, и сабли сверкали, подобно крыльям птицы.

Припав на колено, я пропустил над головой смертельный свист, сопровождавший лезвие боевого топора. С жаром и потаенным наслаждением всадил свои Лунные Перья в колени врага. Тот взвыл, будто голодный пес, и рухнул набок. Но еще его тело не коснулось песка, как в воздух взлетела отсеченная голова. Наука Добряка по-прежнему была со мной, и бил я лишь в три точки – в шею, колени и руки. Только удары в эти три места могли подарить не затяжную схватку, а скоротечный бой, где жизнь качается, будучи подвешенной за прохудившуюся нитку.

Резко вскинувшись, я расправленной дугой отодвинулся в сторону, пропуская за собой выпад острого жала, наконечником копья пронзившего пустоту. Глубоко вздохнув, развернулся на пятках, подныривая под древко, а потом вновь вытянул руки, изображая колосса. Рухнул очередной парень, но сначала от его плеч отвалились руки, а копье безвольно покатилось по песку, который из золотисто-белого стал мутно-алым, вязким и пахучим.

А вокруг народ падал, будто выключаемый кем-то. Один за другим. Кто без рук, кто с пробитой грудиной, иные – со скошенной головой, а кто и со вторым ртом на брюхе, откуда красным языком свисали кишки.

Чувство опасности ледяным обручем сдавило голову, и я инстинктивно присел. В тот же миг надо мной просвистел сплющенный воздух, а с ним явился черный блеск боевого молота. Я перекатился и распрямился, заводя младшую саблю за спину. В этот раз бой будет сложнее, вот что подсказывало мне чутье.

Против меня вышел могучий воин, держа в своих мощных руках тяжелый боевой молот, с которого падали капли крови. Они красными жемчужинами катились по граням, теряясь в песке. Я выдохнул и сжал зубы. Волевым усилием, даже не сомневаясь, ускорил сердце, а со вторым вздохом в суставных сумках появились пузырьки кислорода. С болью пришло и ощущение свободы, так было всегда, стоило мне применить технику ускорения.

Следующее движение показалось мне более медленным, но все равно молот сверкал с невозможной прытью. Я отошел в сторону, пропуская сокрушительный удар за правую руку. Однако мне не хватило мгновения: противник дернул запястьями, и его оружие едва не смяло мой бок.

Ласточкой я взмыл в воздух и ястребом рухнул ногами прямо на навершие молота. Воин не выпустил оружие из рук, и это его погубило. Оружие вошло в песок, а я, вытянувшись стрелой, вонзил перекрещенные сабли в глотку врага. Глаза его тут же закатились, щеки надулись, изо рта вырвалась пузырчатая алая пена. Одно движение, и голова молотобойца слетела с шеи. Но не было времени даже дух перевести.

Секундой позже я вновь взмыл в воздух, оставляя ни с чем обладателя боевых рукавиц, украшенных пятнадцатисантиметровыми иглами. Приземлившись, тут же принял на блок мощный удар странного оружия, больше подходящего для убийства, чем для сражения.

Отойдя в сторону, лентой завил младшую саблю, и та змеей впилась в локоть обладателя инструмента земных ассасинов. Но на этом я не закончил. Легкое, почти танцующее движение запястьями – и, оказавшись спиной к спине с врагом, я вонзил старшую саблю ему в шею. Уши прорезал предсмертный хрип, а меньше чем через удар сердца я, отсекая противнику руку, закончил технику, слаженным ударом двух сабель лишив и это тело головы. «Змеиный шаг», мой излюбленный стиль, не подвел меня и в этот раз.

И вновь я в бою и вновь отражаю удары. То выпад шестопера, оставивший разрезы на кожухе, то укол бастардом, взвившимся у ноги, то страшный и хищный оскал топора, чуть не убавивший мне роста у шеи. И вот во второй раз я оказываюсь один на один.

Но теперь все проще, как мне показалось в тот миг. Всего лишь обычный бастард, направленный прямо в брюхо, всего лишь знакомые стиль и стойка. Первый укол я лениво обошел полууклоном. Второй, режущий удар, пустил по кромке сабли, старательно выцеливая вражескую глотку. Но потом я буквально на одном чутье резко разорвал дистанцию.

Щеку будто огнем прижгло. Я ощутил, как по подбородку течет резвая струйка крови. Но что поразило больше всего – с клинка врага сорвались каменные иглы, которые чуть не превратили меня в ежика. Подобно ужу извиваясь меж этих бритвенно-острых игл, я все отходил от шока. Это была магия, но магия, от которой не пахло… магией. Я не чувствовал ничего, что всегда следовало за боевым волшебником: нагляделся этого в академии. Возникало такое чувство, будто кто-то просто вырастил камни на своем клинке.

Недолго думая, я пустил силу в клинки, намереваясь прижечь мерзавца молнией. Но только скривился, когда игла угодила мне в бедро, плотно засев в нем. Молний не было… Силы не было… Моей магии не было…

Окажись я в иной ситуации, выпал бы в осадок, быть может, даже запаниковал бы, но в бою на это не хватало времени. У меня в рукаве оставался лишь один козырь – собственная техника под названием «насмешка ветра». Та самая техника, которая чуть не убила меня в свое время.

И лишь я вспомнил о ней, как следующий взмах сабли, которым я намеревался отбить каменную иглу, вдруг заставил воздух задрожать. Пространство замерцало, будто уплотнившись, а потом с кромки старшего Лунного Пера сорвался ветряной серп. Глаза каменного мечника расширились от удивления, да так и застыли навеки. Его тело медленно и плавно, будто нехотя, разделялось на две половины, падая в разные стороны.

Руки в тот же миг налились свинцом, будто я вновь прошел штурм крепостной стены Мальгрома, стало сложно дышать. Следующий удар вполне мог стать для меня последним. Но тут прозвучало: «Бонг!»

И в мир словно вернулись звуки. Я услышал гомон толпы, тяжелые хрипы выживших, глухое бульканье умирающих, чья кровь толчками била из рассеченных артерий. Оглядевшись, среди груды тел, среди покрасневшего металла, среди ручьев крови и вязкого песка, прилипшего к гладиаторам, я увидел лишь десятерых. Десятерых стоящих на ногах. Все сверкали ранами и порезами, но все же гордо смотрели в сторону севера, прямо на золотую ложу.

Вырвав из ноги каменную иглу, придерживая пострадавший бок, я встал рядом с живыми, оставляя мертвых за спиной. Стопы буквально утопали в размягченном от крови песке, а ветер задувал в глаза пот и все тот же песок.

– Первый раунд закончен! – оповестил всех старик. – Десять стойких проходят дальше, где их будут ждать новые испытания на пути к воинству Термуна! Засим я объявляю первый день состязания закрытым! Во славу Термуна!

– Во славу Термуна! – грохнула толпа.

– Во славу Термуна, – сквозь боль, но с достоинством процедили стоявшие гладиаторы, с которых ручьями катился не пот, а лилась кровь. Своя и чужая, но больше чужая.

– Что за демонщина? – сплюнул я, раз за разом пытаясь воззвать к волшебству.

Но оно молчало, будто и не было его никогда. Что ж, вывод один – либо я стал обычным смертным, либо здесь нет магии. Так или иначе, мой первый день в долине Летающих Островов подошел к концу.

Глава 2. Задний двор

Прошло вот уже семь дней с тех пор, как закончилась битва на арене. Семь дней, в течение которых все, что я видел, – это край города и море облаков сквозь зарешеченное окно каморки, где поселили всех выживших. Семь дней, полных умственных и физических метаний. Семь дней, когда уже не понимаешь, дотянулся ли ты до обманувшей тебя мечты или умер и попал в чистилище. Но начнем по порядку.

Когда зрители покинули трибуны, на песок вышли гвардейцы, подобные Левому и Правому. Они вместе со старшим маласом повели нас на задний двор этого комплекса. Двор был объемен по площади, но словно замурован в неприступные высокие стены, коробкой смыкающиеся по периметру. Первое, что я тогда приметил, – плац и десятки разнообразных боевых снарядов. От механических манекенов до стоек, от подобия шведских стенок до настоящего арсенала у западной стены. Все увиденное наводило только на одну мысль – это тренировочная зона. Клянусь всеми богами, в тот раз я хотел ошибиться в своих догадках, но не судьба. Я оказался прав.

В тот вечер нас расселили по каморкам, таким маленьким, что они больше походили на кладовки. Там стояли простецкие кровати с жесткими матрасами, стулья и… все. За исключением тяжелых решеток на окне, эти два предмета мебели – все, что можно было найти в каморке. После пары минут, отведенных на обживание минимума жилплощади, нас всей толпой в десять человек отвели в столовую. Так я мысленно назвал длинный стол с убогими скамьями, на котором стояли миски и кружки по количеству едоков. В качестве еды предлагалась питательная, но жутко невкусная серая желейная жижа. Всего после десяти ложек этой гадости я понял, что, во-первых, объелся, а во-вторых – меня либо вырвет, либо я потеряю сознание. Хорошо хоть, в кружке плескалась обычная вода.

Как вы понимаете, у меня не было возможности поговорить со своими собратьями по несчастью. Хотя бы просто потому, что они этот поворот судьбы, судя по их светящимся мордам, принимали за великую честь и счастье. Да уж, странные тут дела творятся. В целом на этом первый день действительно заканчивался, и нам позволили отправиться почивать.

На следующее утро всех подняли с рассветом. Радует, что на Летающих Островах рассвет наступает несколько позже, чем на Земле, именно поэтому я успел неплохо выспаться и даже чувствовал себя готовым к новым свершениям. Увы, я был слишком наивен и самоуверен. Собственно, я всегда самоуверен, но это уже лирика.

Утром на стуле я обнаружил сложенный комплект вещей, что заставило меня в кои-то веки пожалеть о том, что больше нет магии. Об этом я старался не думать, так как на носу были более насущные проблемы.

Облачившись в самые простые холщовые штаны и шитую рубаху, я вышел в коридор. Там уже собрались остальные выжившие, одетые точно так же. Каждый держал в руках личное оружие, поэтому я незамедлительно метнулся в «номер», где прихватил сабли. Через десять минут все стояли на плацу.

К нам вышел тот самый ветхий, но суровый старик – старший малас. Он толкнул какую-то речь, посвященную воинству Термуна, но я так и не понял, к чему и с чем это едят. А буквально через полчаса у меня уже не осталось сил на самоиронию и даже на самый плешивый юморок.

Первым делом нам пришлось раздеться, оставшись в подштанниках. Тут я натуральным образом выпал в осадок. На телах выживших не было ни единого шрама или повязки, а ведь я точно помнил, что бой на арене не дался им так просто, как мне. Окончательно меня добил тот факт, что и моя шкурка сияла цельностью какого-нибудь дворцового вельможи. Ни одного «украшения мужчины» более не сверкало на мне. Ни наследия Мальгрома на боку, ни уродства Харпудова Гребня на спине, ни десятка иных отвратительных в своей белизне черт. Все это было неожиданно и странно, но мне вновь не дали подумать.

Старший малас тростью указал нам на вбитые в землю бревна. Эти деревяшки, если так можно выразиться, были мне всего лишь по пояс, что заставило меня улыбнуться. Как вы поняли, я вновь проявил излишнюю самоуверенность. Бревна оказались вкопаны в землю ровно в половину своих истинных габаритов. Нам пришлось их выдирать, обняв, словно мать родную. Когда же я пытался под шумок выкопать бревно, то получил ощутимый удар тростью по спине. Обливаясь потом, ощущая, как глаза вылезают из орбит, за полтора часа работы я все же выдрал из земли этот столб, что, кстати, стало не самым лучшим результатом.

После такого упражнения шел трехминутный отдых, в течение которого обычные невзрачные служанки в цветастых нарядах подавали нам эту мутную, рвотную жижу. Отдохнув, мы вновь приступили к упражнениям. Теперь, взвалив бревна на плечи, мы должны были бегать по плацу. Весом они едва-едва не доходили до сотни кило, так что после дюжины кругов я просто плелся, на автомате перебирая ногами. Люди падали. К таким по указке подбегали служанки, поднося жижу. Люди вставали. Я не рисковал падать. Не знаю почему, но я просто плелся эти двадцать кругов, а потом рухнул, обливаясь потом и кровью со стертых под мясо плеч.

Вновь жижа, опять три минуты отдыха. После чего растяжки. Вы видели тот знаменитый фильм с Ван Даммом, в котором его буквально тетивой тянут подвешенным за ветки? У нас происходило нечто подобное. И это был кошмар, такой боли я не испытывал еще ни разу в своей жизни. В какой-то момент я просто потерял сознание, но очнулся от мерзостного вкуса «еды».

После растяжек нам выделили полчаса на отдых. Остальные гладиаторы ходили словно зомби, с пустыми глазами, облитые потом, кровью и заляпанные песком. Сидеть было нельзя. Если честно, я выглядел точно так же. Но минул и этот отрезок времени, после чего нас заставили сражаться.

Клянусь своим выдуманным именем, в тот миг я понял, что в этом мире царствует его величество бред. Как я уже сказал, здесь не было магии, но старший малас ударил тростью о землю – и перед каждым из нас выросла точная песчаная копия. Предо мной стоял… я, сжимая в руках мои же сабли. Так начался ад…

Мы сражались и сражались, падали, не имея шанса одолеть копию самих себя. Нам подавали жижу, и мы вновь вставали, чтобы опять рухнуть с цветущим синяком. Так мы провели все время до первой звезды. После нас буквально волоком оттащили в бани, где всех омыли служанки. Меня уже не смущал ни факт омовения, ни нагота, я еле удерживался на краю сознания, балансируя, словно канатоходец над пропастью. Через полчаса я осознал себя лежащим на жестком матрасе. Сон пришел мгновенно.

Та же процедура повторилась и на следующий день, и на третий, и на последующий, да и вообще каждый божий день – одно и то же. Жижа, бревно, бег с бревном, растяжки, бой с тенью, баня, сон. В какой-то момент я даже стал мечтать о нем, об этом сне, потому что он уже давно стал походить на смертное забытье.

И вот сегодня, на седьмой день, у нас было что-то вроде выходного. Утром всего лишь вытаскивание бревна и бег с ним, потом какие-то медитации, в которых нам нужно было найти свою стихию (что за бред?), а после – настоящий ужин. И когда я говорю ужин, то имею в виду не жижу, а нормальную пищу. На столе я увидел мясо неизвестного животного, овощи, фрукты, даже какой-то сок из терпких фруктов. В действительности это была простенькая трапеза, но она мне тогда показалась чуть ли не королевским пиром. Боги, с какой жадностью я впивался зубами в свежее мясо, чувствуя, как его сок стекает по губам и подбородку! С каким остервенением набрасывался на хрустящие овощи и с какой жаждой цедил каждый глоток сока! Клянусь, в тот миг я выглядел словно варвар с северных гор, дорвавшийся до пищи после недельной голодовки.

– Ты ведь с земли, да? – спросил чернявый рослый парень, владеющий боевым топором.

Он им орудовал, как повар ножом, – так быстро и так умело, что можно было только восхищаться. Кстати, с языком у меня все выправилось. Я уже нормально понимал и говорил без косности, хоть и с жутким акцентом. В момент, когда был задан вопрос, каждый из гладиаторов повернулся ко мне.

– Да, – кивнул я.

Понеслись шепотки и перегляды. Самый молодой, лет семнадцати на вид, умелец-фехтовальщик, орудующий бастардом на уровне с Константином, нынешним императором, которого я знал в бытность его принцем, вдруг блеснул глазами.

– А какая она, эта земля? – с жаром спросил он.

– Ну… – протянул я, прикидывая, что бы ответить, раз уж завязался разговор. – Большая.

– Больше, чем улица Цветов? – поинтересовался тучный, мощный шкаф, который в размахе плеч мог бы поспорить и с Тистом-Молчуном. В качестве оружия он использовал булаву.

Улица Цветов является центральной на острове, и именно по ней меня вели к арене. Так что такое сравнение заставило меня лишь улыбнуться.

– В тысячи раз.

Гладиаторы зависли, а потом засмеялись, стуча кубками по столу. Некоторые даже утирали слезы. Как я уже говорил, наутро на нас не оставалось ни следа от ран, полученных накануне, так что смех не вызывал боли. В общем-то, отсутствие телесных повреждений было единственным радующим меня обстоятельством.

– Так уж и в тысячи, – крякнул фехтовальщик.

– Скажу даже так. – Я понизил голос до таинственного шепота и чуть подался вперед. Народ прекратил смеяться и тоже пододвинулся. – Если ты встанешь на самом высоком пике самого высокого гребня, то, взглянув в любую из сторон света, так и не увидишь края. А если вздумаешь до него добраться пешком, то можешь потратить всю свою жизнь, но так и не дойдешь. Реки там столь огромные и бурные, что порой сметают целые города. Горы иногда изрыгают пламя, а озера полны соленой воды. Самые мелкие из них называются морями, но и они таких размеров, что в них уместились бы сотни островов вроде Териала. Самые огромные называются океанами, и конца им просто не существует.

– Не врешь? – уже с другими интонациями поинтересовался мальчишка.

– А смысл мне врать? – пожал я плечами, попивая сок. – Земля так огромна, что люди еще даже не всю ее исследовали.

В этот раз гладиаторы прониклись, и многие даже завистливо вздохнули. В этот миг я ощутил себя в довольно странной ситуации. Ведь все то время, что довелось провести на Ангадоре, я мечтал о том, как окажусь в долине Летающих Островов. Как пройдусь по здешним землям, как поднимусь над облаками и найду последних свободных людей. Но, как это часто бывает, мечта меня обманула и я так и не нашел здесь того, что искал. Здесь не было ни свободы, ни чего-либо еще, что грезилось мне ночами. Просто очередная сверкающая обертка.

– Кстати, может, вы мне расскажете, что тут происходит? – спросил я.

– Что именно ты хочешь знать, землянин? – подал голос самый молчаливый и мрачный из гладиаторов. Он был в возрасте, даже немного побит сединой. В руках держал изогнутый боевой серп, которым при мне швырялся, словно бумерангом, срезая наконечник стрелы с тридцати шагов.

– Все, – решительно ответил я. – Что это за место, эта ваша крепость Термуна. Почему нас заставили сражаться. Что за воинство. Одним словом – все.

Гладиаторы повернулись к этому молчуну с серпом, как бы спрашивая у него дозволения говорить. Мужик в летах, посидев немного, кивнул. Слово взял юноша с бастардом.

– Крепость Термуна – это место, где некогда сам Термун, величайший из воинов Ангадора, одолел царя демонов. Битва их была столь велика и ужасна, что в результате откололся кусок земли и поднялся в воздух. Термун был слаб после сражения, и люди, жившие на той земле, пытались ему помочь. Но не смогли – он погиб. Однако с тех пор остались его заветы.

– Которые мы свято чтим, – поддакнул тучный мужик с булавой.

– Не перебивай, – ткнул его локтем малой. – На месте сражения построили крепость, дабы в ней никогда не угасало пламя войны. Шли годы, и каждый, согласно заветам Термуна, нашел себе дело по душе. Кто-то был прирожденным плотником, иные – скульпторами, виноделами, каменщиками, даже наместниками. Но среди людей Териала почти не было воинов. И тогда решили отбирать каждого десятого и сотого халасита из поколения. Халасит – человек, еще не нашедший своего призвания в жизни по заповедям Термуна, мог бы присоединиться к бессмертному воинству. По легендам, воин погружается в сон, дабы восстать в век великих битв. Он видит свою жизнь лишь в сражениях с самыми опасными врагами. Это участь считается достойнейшей среди маласов – тех, кто следует призванию.

– И что, каждый хочет стать воином Термуна? – с удивлением спросил я, не понимая, что здесь может быть достойного.

– Конечно! – с запалом выкрикнул фехтовальщик. – Вот уже тысячи лет отбираются воины, и нет большего почета и чести, нежели стать одним из бойцов величайшей армии!

Я лишь покачал головой. Понемногу все встает на свои места. Теперь я понял, что люди Териала, замкнувшись в своем социуме летающего острова, создали себе культ. Вполне логично, учитывая людскую психологию.

– Так, значит, мы не пленники?

– Пленники?! – хором грохнули девять бойцов, а потом дружно рассмеялись.

– Тебе оказана великая честь, землянин, – с легкой ноткой презрения произнес метатель серпов. В любой компании найдется такой индивид, даже в столь странной, как наша. – Только неясно, кто тебе ее оказал.

– Да, как ты вообще сюда попал со своей земли? – тут же включился малой. Ему, кажется, было все интересно, как и любому иному представителю данной возрастной группы.

– Это мутная история, – покачал я головой. – Попал в передрягу, очнулся уже в долине. Потерял сознание, а как очнулся, надо мной стоит тот старик, который открывал состязание.

– Тебя сам наместник на арену отослал? – с придыханием спросил еще один представитель халаситов. Средней внешности, но очень уж лихо орудовавший широкой саблей, он будто сошел с картин, изображающих казачество.

– Видимо, да. А что это за наместник?

Гладиаторы переглянулись, но, очевидно, пришли к выводу, что мне по причине особого положения иностранца можно и не знать прописных истин.

– Наместник – тот, кто с детства изучал заветы Термуна.

– Самый достойный из нас!

– Единственный, кто родился со знаком Термуна!

– Тот, кто познал все четыре стихии.

– Мудрейший из маласов – вот кто такой наместник!

Гладиаторы кричали наперебой, и мне было сложно разобрать все еще сложно дающуюся речь, но одно я различил четко. Это «одно» сильнее всего выбивалось из той картины, которую все пытался нарисовать мой мечущийся, будто зверь в клетке, разум. Так что я просто не мог не задать следующий вопрос:

– А что с этими вашими стихиями? Что это за магия такая?

Повисла тишина, на лицах воинов отразилось непонимание. Некоторые обратили взгляды к самому старшему, но тот, сохраняя молчание, лишь недоуменно повел головой. И в этот раз слово взял малец, нервно теребящий гарду бастарда. С оружием здесь не расставались даже в банях. Просто не было сил разжать руку.

Глава 3. Скульптор

Его императорское величество Константин дель Самбер

Константин стоял в тумане. Этот туман унылой молочной дымкой заволакивал все вокруг. Он, казалось, проникал в каждую клеточку неведомого пространства, привнося налет таинственности и мистичности. Новый император знал, что это за место. За то время, что себя помнил бывший принц и наемник, он бывал здесь не раз и не два.

Что это за место? Возможно, Константин и смог бы найти ответ на этот вопрос, если бы знал, где оно находится. Но, право же, довольно сложно отвечать на подобные вопросы, когда даже не можешь ткнуть пальцем в карту и показать, куда надо плыть, ехать, а может, даже и идти. Единственное, что мог сказать император: «Ищите это место во снах».

Почти что юноша, который всего за пару месяцев правления зримо возмужал, сделал шаг вперед. Это было важно. Ведь не сделай этот шаг, и туман так и продолжит кружиться, оставляя за собой лишь ощущение неизвестности. А сделай шаг назад – и мигом проснешься. Да, это место всегда предоставляло выбор.

Вот бледная пелена расступилась, словно дождевая морось поутру, и взору императора предстала поляна. Обычная лесная, ничем не примечательная поляна. Разве что с каждым новым шагом Константина она начинала дрожать и идти рябью, словно была лишь кругами, бегущими по неспокойной воде.

– Покажи мне, – произнес правитель.

Туман, расступившийся всего пару мгновений назад, вдруг стал нитями тянуться к центру. Он закручивался, плясал свой безумный танец, а потом вдруг уплотнился и явил картину. Там, на поляне, лежал сам Константин. Его правая рука кровоточила. Приглядевшись, можно было различить, что на ней отсутствуют все пять пальцев. Но больше всего пугал ворон. Огромная черная птица с темно-бурыми глазами-бусинами сидела на груди властелина. В своей когтистой лапе она держала еще дрожащее алое сердце, вырванное из грудины.

– Нет, – прохрипел император, смотрящий в собственные стеклянные глаза.

Ворон раскрыл клюв, расправил крылья и пронзительно, оглушающе закричал свою каркающую песню.

– Нет! – Константин невольно сделал шаг назад и в тот же миг проснулся.

Тяжело дыша, ощущая, как по лбу катятся градины пота, он смотрел вперед. Там ленивое солнышко, еле пробивающееся через плохо зашторенные окна, высвечивало длинную мерцающую дорожку из пыли, зависшую в воздухе. Когда-то давно, когда будущий правитель еще жил с матерью в женском крыле дворца, она всегда ему говорила, что по этим дорожкам к детям спускается посыльный бога снов. Маленький мальчик, вставая с огромной кровати, пытался забраться по дорожке наверх, чтобы увидеть небесный замок, но у него так ничего и не вышло.

Константин и сейчас был бы не против посмотреть на того, кто посылает ему эти сны.

– Что вам приснилось, ваше величество?

Этот голос резко вывел повелителя из прострации. Константин посмотрел в угол и увидел советника, восседающего на кресле. Гийом. Сколь многое заключено в этом одном слове.

– Советник…

– Ваше величество, я хотел…

– Советник! – перебил мага держатель короны и скипетра власти.

Некоторое время висела тишина, потом глава одного из аристократических родов поднялся и подошел к окну. Он спрятал свое лицо в тени и глухо произнес:

– Группа студиозусов, отправленная на практику в Алиат, попала под обвал в раскопе древней залы. Выживших…

– Нет, – выдохнул теперь уже постаревший юноша.

Красивые, правильные черты его лица вдруг заострились, глаза потемнели, а руки до хруста сжали шелк простыней. В тот самый миг, такой краткий, столь незримый для простых смертных, Константин ощутил какое-то жжение в левой части груди. Быть может, если бы он тогда обратил на это внимание, а не отмахнулся от того ощущения, как от назойливой мухи, история пошла бы по другому пути. Но наемник никогда не винит себя, он всегда ищет врага, в которого можно со сладостным воплем погрузить голодную сталь.

Первый советник ждал бури эмоций, ждал, что правитель начнет рвать и метать, клоками вырывая волосы с макушки. Но тот даже не шевельнулся, лишь обреченный вздох вырвался у него из груди:

– А что разыскиваемый изменник?

– Тело так и не найдено, – ответил отец, чья дочь так и не вернулась с края мира, а была погребена под обломками обвала вместе с друзьями. Но и на лице отца лишь отразилась тень старости, не более. Правители не страдают, они карают.

Едва прозвучал ответ, едва донеслись последние отзвуки страшных слов, как Константин вновь увидел перед собой черного ворона, держащего в когтях сердце. Его сердце.

– Ваше величество, время скорби еще придет. Я должен вам кое-что рассказать. О том, что мы начали с вашим отцом за многие годы до вашего рождения, но что заканчивать придется вам.

Советник хотел поведать что-то еще, но тут его взмахом руки прервал мужчина, который мало походил на наемника, известного многим, и наивного юношу:

– Время скорби уже прошло, первый советник, придет лишь время мести… нет, возмездия. Вы не нашли ворона, но его найду я. А сейчас, позвольте, я оденусь, и мы с вами перейдем в кабинет, где обсудим все, что вы хотите мне сообщить.

Гийом некоторое время смотрел на этого нового Константина, смотрел слишком пристально и внимательно, чтобы не заметить, что это уже не сын его старого друга. Но величайший маг своего времени так ничего и не сказал.

Лиамия Насалим Гуфар

Под светом слабо мерцающих звезд по песчаной улице древней столицы не менее древней страны бесшумно двигалась повозка. Она миновала базарную площадь, оставила позади рынок рабов и крупнейшую таверну. Да и вообще среди темного савана ночи ее довольно сложно было обнаружить. Лишь иногда в минуты затишья, когда замирает сердце и останавливается дыхание, можно было различить тихий скрип рессор и писк визжащих колес.

Повозка переехала через мост, а извозчик, подгоняющий запряженных хизов, песчаных духов, огромных двухвостых лисов, остановился около дворца самого визиря. Наверное, любой западник, посмотревший на этот «дворец», назвал бы его поместьем или загородной резиденцией и никак иначе. Но все же это двухэтажное здание, больше растянутое в ширину, нежели в высоту, было главной обителью названого брата самого султана.

Извозчик спрыгнул с козел. Он остановился около дерюги, закрывающей повозку, и стал ждать. Прошло меньше десяти минут, когда на горизонте показались четверо. Двоих было невозможно не узнать, ведь это воины из личной гвардии визиря. Высокие, плотные воины, вечно стоявшие у врат дворца. А вот еще двоих извозчик не смог бы различить. Оба они надели широкие свободные одежды, надежно скрывающие фигуру, а на лица накинули черную прозрачную ткань. При легком, почти не ощущаемом дуновении ночного ветра казалось, что сама тьма ласково окутывает лица неизвестных.

Извозчик, не говоря ни слова, откинул дерюгу. На дне повозки среди каких-то тюков и прочего хабара лежал мужчина. Он был высокого роста, широк в плечах, но на лицо неказист. Извозчик не знал, зачем кому-то из дворца визиря потребовалось выкрадывать труп со склада мертвецов, который по ту сторону Рассветного моря чудно именовали «моргом». Но его дело малое – получить монету и доставить жмурика. Хотя нечистый на руку погонщик подозревал, что все дело в саблях, которые северянин сжимал в руках, скрещенных на груди.

– Доставил в лучшем виде, – скрипучим голосом произнес извозчик и хмыкнул: – Насколько это возможно в данных обстоятельствах.

Один из гвардейцев все так же молча достал из кожаной сумы две монеты и бросил их погонщику, который ловко поймал золото прямо на лету. Пройдоха мигом опробовал деньги на зуб и кивнул:

– Забирайте этого, пока у меня тут мертвечиной все не провоняло.

Гвардейцы, все еще сохраняя гробовое молчание, сгрузили труп на носилки и зашагали к воротам. За ними спешили двое, чьи лица были окутаны тьмой. Извозчик, пожав плечами, задернул дерюгу и, запрыгнув на козлы, щелкнул вожжами, будя уже успевших прикорнуть хизов.

Не самый отъявленный мошенник, покидая эту площадь, еще не знал, что на съезде с базарной улицы его горло пробьет метко брошенный кинжал. И хотя жить ему оставалось всего с полчаса, извозчик как мальчишка радовался двум золотым монетами, размышляя о возможности прокутить их в таверне. Радовался ровно до тех пор, пока темный жнец не сверкнул косой, обрезав тонкую нить души.

Мия шла рядом со своим отцом: они вдвоем следовали за гвардейцами, несущими тело наемника по широким просторным коридорам дворца. Со стен на смертных смотрели древние реликвии давно забытых героев и тех, кого до сих пор воспевают в своих одах знаменитые барды. Дворец был равнодушен к метаниям бабочек-однодневок, которые называют себя людьми. Собственно, появись здесь даже эльфы-долгожители, дворец не изменил бы своего белокаменного мнения. Что ему какие-то сотни лет, когда сам он стоит вот уже тысячу и простоит еще столько же, а может, и много больше.

Наконец впереди показались двери гостевых покоев. Сам визирь открыл створки перед гвардейцами. Те, занеся тело и оставив его на кровати, поклонились и поспешили удалиться. Каждый из них опасался, что и их радость продлится лишь до тех пор, пока в горле не заблестит стальное жало.

– Я не понимаю, к чему это, – устало произнес второй после султана, отбросив с лица черную вуаль.

Он уселся в кресло, чуть ли не утопая в нем, и подпер подбородок кулаком. Весь внешний вид, вся суть визиря просто кричали о том, как ему все это надоело. А уж на тело он смотрел с таким презрением, что никто бы не удивился, если бы на следующее утро северянина нашли на городской свалке.

– А тебе и не надо ничего понимать, – прозвучал кряхтящий старческий голос, в котором тем не менее ощущалась сила.

Из темного, неосвещенного угла покоев вышла старушка. Она была опрятной и строгой на вид. Волшебница посмотрела на северянина и покачала головой. Она видела его уже однажды, когда западный шархан, как называли в Алиате магов, явился к ней с жалобой на боль в груди. Видимо, боль была такой сильной, что воину напрочь отбило все мозги. Ибо будь иначе, он бы здесь не лежал.

– Тот факт, что вы, почтенная Эриса, были няней моего названого брата, еще не позволяет вам общаться со мной в таком тоне.

Волшебница посмотрела на этого горделивого, по-своему хорошего, но упертого человека. Тот смело принял вызов и не отвел глаз. Целительница улыбнулась. Про визиря можно сказать много плохого, но никто из живущих на Ангадоре не сможет обвинить его в трусости. Визирь не боялся ничего.

– Ты пойди-ка займись государственными делами, а его оставь нам.

– Дожил. В моем доме распоряжаются женщины, а в гостевых покоях лежит мертвец.

– Отец! – воскликнула Лиамия, чей компаньон лежал на простынях.

– Я восемнадцатое лето твой отец, и что с того? – начал закипать визирь. – Похорони его да забудь. Эзем все еще ждет.

– Эзем будет ждать и дальше, – рассмеялась старушка. От этого смеха даже у бесстрашных по спине ползли мурашки. Словно ворона на могильнике – вот как смеялась целительница. – Не к добру хоронить живых.

– Живых? – переспросил визирь. – Этот, – словно выплюнул он, – не дышит и холоднее сердца моей матери, как он может быть живым?

– Ты пойди, визирь, пойди, – криво улыбнулась волшебница. – Ни к чему эти разговоры. Тайны – они на то и тайны, что каждому встречному да поперечному не раскрываются.

Хозяин дворца покачал головой и направился к выходу.

– Я теперь еще и встречный-поперечный, – пробурчал он и закрыл за собой дверь.

Его действительно ждали государственные дела. А дочь… Что ж, может, через пару сезонов, убедившись, что ее друг действительно окочурился, образумится и примет Эзема. Главное, чтобы эта старая карга не затуманила девушке разум. Но этот вопрос визирь мог доверить своей верной жене, которая всегда и во всем его поддерживала. Уж она-то точно образумит дочь.

Когда второй после султана ушел, целительница стала водить руками над телом. Она что-то бурчала себе под нос, прикрыв веки, а руки ее светились, подобно радуге. Один цвет сменялся другим, и с каждым новым пассом… ничего не происходило. Северянин все так же лежал бледнее молока и холоднее первого снега. Абсолютно мертвый, совсем неподвижный, лишь уныло сверкали сабли в отсветах луны, пробивающейся через оконные шторы.

– Так я и думала, – вздохнула волшебница, взмахом руки левитируя себе кресло.

Девушка со смуглой кожей и ярко-зелеными глазами молчала. Даже после почти года путешествия бок о бок с шарханом она все еще испытывала подспудный страх перед этими существами из жутких сказок и легенд. И только один маг не вызывал у нее опасений – тот, который был слишком верен себе, что и привело его к погибели. Да, Мия почти не верила, что ее компаньон жив и их путешествие продолжится. В этой жизни нет чудес, ведь они, чудеса, лишь в сказках.

– Мертв? – коротко спросила девушка.

– Жив, – ровным тоном ответила бывшая няня султана. – А может, и не жив. Смотря какой смысл ты вкладываешь в это слово.

– Я…

– Говорить, ходить, думать, чувствовать и еще много чего он не может.

Лиамия осмыслила эти слова и поникла.

– Значит, мертв, – только и сказала она.

– Значит, неправильный смысл ты вкладываешь, – засмеялась целительница, оглашая стены своим карканьем. – Жив он, хоть и мертв.

Мия подняла глаза, в которых отражалось непонимание происходящего. Как можно быть живым, когда ты мертв? На такое способны исключительно некроманты, самые страшные из шарханов. Эти могут даже мертвеца поднять, вложить ему в руки оружие, и тот будет ходить среди живых, живым не являясь.

– Вижу, о чем думаешь, – кивнула волшебница. – Немного ошиблась, но направление верное. Тело его здесь, и оно живо, даже дышит, хоть и не носом.

– Но что тогда не так? Почему он не просыпается?

– Вот! – вздернула палец целительница. – Потому что сон его крепок. Так крепок, что дух блуждает и не может вернуться обратно. Слишком извилист и сложен тот путь, не пройти ему его ни в жизнь.

– Что я должна сделать? – строго спросила девушка, опуская руку на простенький кинжал.

Волшебница вновь взглянула на юную собеседницу и поцокала языком. Несмотря ни на что, Мия – истинная дочь своего отца.

– Ничего, девочка. Ничего из того, что ты смогла бы сделать.

– Тогда…

– Тогда не тогда, – скривилась волшебница. – Вечно вы, молодые, торопитесь. Все время мира ваше, а вы торопитесь. Вот и он поторопился.

Целительница замолчала, а Мия боялась вновь открыть рот. Детские страхи, пусть такие далекие и почти забытые, порой слишком рьяно дают о себе знать. Шархан пугал девушку.

– Его дух отправился в то место, откуда не выбраться.

– Что же это за место такое?

– Я не знаю, – пожала плечами волшебница. – Знала бы, не сидела бы здесь с тобой, а уже готовила зелье. Но смысл таков – не вернется твой друг, пока не найдет свое сердце.

– Но ведь…

– То, что я ему сказала, когда он примчался ко мне, было полуправдой, – протянула старушка. – Нельзя себя найти в другом. Половину себя – да, но не всего. Вот и он, ощутив лишь половину сердца, уже к земле согнулся. А теперь ему предстоит найти и вторую часть. Ту, которая знает ответ на его излюбленный вопрос.

– Вопрос? – Кажется, Мия окончательно потеряла нить разговора. От этих намеков и пустых метафор ничего не становилось яснее, лишь разгоралась мигрень.

– Кто я такой, – хмыкнула волшебница, поднимаясь с кресла. – Как узнает он ответ, как найдет себя, тогда и вернуться сможет. А до того не будет ему дороги назад. Не пройти тот путь живому мертвецу.

С этими словами волшебница шагнула во тьму и исчезла, будто ее и не было здесь. Тут подул ветер, приподняв рубаху Тима. Мия сначала замерла, а потом протянула руку к телу наемника, но тут же ее одернула. На боку, где раньше красовался страшный шрам, теперь блестела чистая кожа. Ужасное украшение исчезло…

Тим Ройс

Выйдя на широкий проспект, ведущий в обход арены, я первым делом прикрыл глаза, словно пытаясь этим отрезать себя от всего, что произошло за последние дни. Не то чтобы у меня это получилось, но дышать сразу стало легче.

У меня не было четкого плана, куда идти и что делать, поэтому я поступил так, как и следовало поступить в данной ситуации, – просто пошел вниз по улице. В воздухе все так же, как и в мою первую прогулку по этому городу, висели запахи цветов и какие-то пряные ароматы. Солнце светило ярко, но не обжигало, а ласкало кожу, проходя по ней нежными касаниями жарких лучей.

Отовсюду слышалось журчание ручьев, фырканье фонтанов и шепот бассейнов, что освежало ничуть не хуже легкого северо-восточного ветра. Странно, если учесть, что, судя по звездному небу, которое я наблюдал из своей каморки, Териал находится в северном полушарии. А там, насколько я знаю, сейчас должны дуть северо-западные сухие промозглые ветра. Они обещали принести на своих невидимых крыльях старую каргу – зиму.

Здесь же не то чтобы была весна, а царило какое-то промежуточное состояние, когда вроде весна закончилась, но лето еще не наступило. И что-то мне подсказывало, даже невзначай нашептывало, что данное состояние на Летающих Островах длится бесконечно долгое время. Но все это лирика. Вырвавшись из святой крепости, где никогда не утихает пламя войны, я намеревался отдохнуть.

Многие при первом посещении незнакомого города сразу же идут в музеи, желая найти там хоть малый осколочек новой культуры. Другие спешат посетить богемные мероприятия, чтобы посмотреть, как принято отдыхать в этой самой новой культуре. Иные жаждут раздобыть билет на спектакль, мюзикл, балет или оперу, полагая это лучшим способом «приобщения». У меня же была своя система.

Первым делам я всегда гулял по городу, бесцельно бродя по проспектам, теряясь среди узких улочек, заходя в самые маленькие и незаметные лавочки и придорожные кафе с уютными навесами. Там я находил людей самого разного калибра. От веселых и беззаботных студентов до озабоченных жизненными проблемами деловых китов. Несмотря на их социальную, а порой и духовную разобщенность, всех их объединяло одно – лица. Глупо, наверное, звучит, но все же это так. Порой достаточно вглядеться в физиономии людей, и ты уже все знаешь об этом городе. Ведь лица горожан – это как зеркало, в котором отражается суть. Например, лицо того, у кого есть свой домик на Ривьере, разительно отличается от лица того, кто живет в хрущевке где-нибудь на отшибе Санкт-Петербурга или Москвы. И эти отличия, порожденные самыми разными проблемами, создают общую атмосферу города.

Сейчас же, когда я бродил по улочкам Териала, петляя среди его уровней, переходов и сотен мостов, то видел всегда одно и то же. Здешние жители были… словно цветы. Да, пожалуй, это наиболее точное сравнение. Хотя все люди были разные, – разве что одежда казалась почти одинаковой, – они поголовно цвели. Эти теплые улыбки, нескончаемый поток смеха и шуток, сами собой возникающие кружки танцоров среди уличных музыкантов. Изобилием жизни и ощущением вечно пьяного праздника Териал напоминал вечно пестрящие красками Цветущие холмы.

Порой, переходя с уровня на уровень, я замечал служивых, но они здесь скорее являлись какой-то данью традиции или старому укладу, а не резонной необходимостью. Даже то, что я не снимал ладоней с рукоятей сабель, нисколько не напрягало ни гвардейцев, ни гражданских.

Дети бегали вокруг меня, разглядывая с широко распахнутыми глазами, время от времени дергая за рукав, прося поиграть с ними или сделать что-то еще, но неизменно детское и простое. Те, кто постарше, манерно указывали в мою сторону ладошкой и начинали шептаться. Был даже один художник, который все набивался зарисовать мой «мужественный профиль будущего воина Термуна». Его слова, между прочим. Тем не менее я шел не останавливаясь, намереваясь отыскать здесь что-то особое. Впрочем, пока еще и сам не знал, что этим особенным должно стать.

В какой-то момент я вдруг остановился. Не то чтобы увидел нечто, что сразу привлекло внимание, но стало по-детски любопытно. Передо мной находилось пузатое здание. Что удивительно, у этого строения не было крыши. Только четыре стены, которые скорее напоминали открытый советский чайник, нежели какой-то бокс. Но даже отсюда я слышал характерные отзвуки, доносящиеся изнутри.

Открыв крепко сбитую деревянную дверь, я тут же очутился в мастерской. В воздухе легкой дымкой застыла каменная пыль. Временами она подрагивала, когда нерадивый подмастерье скалывал слишком большой кусок породы, которая с грохотом падала на пол. Затем следовал не менее гулкий и грозный крик мастера.

– Проклятый халасит! – кричал мужчина, более похожий на легионера. Его огромные руки, вздутые плечи и мощная грудь, словно у героя из древних легенд, резко выделялись на фоне слишком тонких пальцев. – Да тебе только нужники делать, а не скульптуры поганить! А ну пошел отсюда, пока я за отцом твоим не послал!

Парнишка лет тринадцати от роду под сожалеющими взглядами еще дюжины таких же, как он, взял свои небогатые пожитки и поспешил к выходу. Он комично переступал ногами, отмеряя маленькие шажки и пытаясь не выронить из рук ящичек с инструментами и свернутую рабочую робу.

Я утер выступивший пот: в мастерской, несмотря на полное отсутствие крыши как таковой, стояла невероятная жара. Словно кто-то распахнул адские створки и в просторное помещение выставили котлы с грешниками. Кстати, в роли грешников, если судить по внешнему виду, выступали мальчишки-подмастерья. Все как один взмылены, с признаками недосыпа на лице, а руки тряслись, как у девственника, решившегося снять с подруги один из предметов нижнего белья.

Изгнанный, так и не состоявшийся скульптор на выходе с восхищением взглянул на меня, а после поспешил выйти за дверь. В этот момент на мне скрестились взоры и остальных мальчишек. Подмастерья смотрели на меня так, будто со страниц книги сошел их любимый герой и явил себя в полной красе. Признаюсь, было весьма неловко, но это также невероятно льстило. Все же впервые в жизни на меня смотрели как на героя.

– Чуть не испоганил, бездна его полюби, – пробурчал мастер.

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать.

Здоровяк с бородой и волосами, скрученными в косы и оплетенными кожаными ремешками, подошел к глыбе. Это был метровой высоты кусок гранита, из которого на вершине стали проявляться черты женского лица. Весьма аккуратные, плавные и, надо признать, словно живые. Видимо, я все же ошибся, когда решил, что мальчик не станет мастером. Пожалуй, он еще явится сюда.

Но вернемся к уже состоявшимся мастерам.

Вытянув руку, скульптор приложил ее к сколу. Воздух в мастерской вдруг задрожал. Я мог бы поклясться всеми богами – как темными, так и светлыми, что отчетливо услышал скрип и скрежет, будто кто-то бьет камнем о камень. И в тот же миг пыль, до этого застывшая и играющаяся в лучах солнца, вытянулась жгутами и взвилась к ладони мастера. Через мгновение тот отнял ладонь, и вместо скола сиял цельный гранит.

– Если завтра не придет, – продолжил бубнить потирающий руки мастер, – заставлю нужники драить. Халасит клятый.

В ту секунду, когда я уже собирался покинуть столь неоднозначное место, мастер повернулся в сторону входа. Сначала он надулся, словно разъяренный зверь, недовольный тем, что посторонний зашел на его территорию, но потом успокоился. В светлых глазах промелькнул отблеск узнавания, и мастер приветственно кивнул. Я ответил тем же.

– Доброго дня, – произнес он.

– И вам, – ответил я, не зная, что еще можно сказать в данной ситуации.

– Решили прогуляться? Не знал, что старший малас теперь отпускает своих птенчиков полетать на свежем воздухе.

– Не то чтобы он так рвался отворить клетку, но сделка есть сделка.

Мастер завис, а потом расхохотался.

– Вот оно как, – протянул он, когда приступ веселья прошел. – Странный приз вы себе выбрали, юноша.

Я немного поморщился. Прошли годы с тех пор, когда кто-либо осмеливался так меня назвать, но «юношу» все же пришлось проглотить.

– Что встали?! – рявкнул мастер, повернувшись к своим подопечным. – А ну живо за работу! Если не хотите, чтобы я за розгами сходил!

И тут же мастерская загудела. Зазвучали глухие удары стилусов и молотков, отовсюду стали доноситься треск стираемой породы и редкие, но гулкие шлепки мусора по дощатому полу. Почти незримая, но легко ощущаемая пылевая занавесь в воздухе задрожала и закружилась. Можно было даже различить отдельные потоки и струи, стремящиеся погрузиться в здешний водоворот.

– Проходите, молодой человек, проходите, – улыбнулся мастер, вытерев руки об замызганный фартук.

Я уже собрался отказаться от приглашения, но передумал. Все равно никакого четкого маршрута у меня нет, а здесь вроде не так скучно, как могло показаться.

Вместе с мастером мы стали бродить по помещению. Он, словно экскурсовод, любящий свое дело, показывал мне те или иные работы. Порой я видел такое великолепие, что не нашел бы слов ни в одном языке, чтобы описать его. А иногда попадалась полная безвкусица, непонятная ни мне, ни, кажется, самому мастеру.

В редкие моменты, когда мой провожатый замолкал, к нему подбегал кто-то из подмастерьев. Обычно они обращались с какими-то трудностями. То резец затупился, то скол получился неровный, то еще какой казус произошел. Мастер, отвешивая очередной подзатыльник, просил прощения и удалялся исправлять ошибку. И если для мальчишек подобные проблемы казались непоправимыми каверзами судьбы, то их учитель решал все вопросы парой взмахов рук и поглаживаний по породе. Как и в первый раз, пыль, ощутимо задрожав, спешила завертеться вокруг длани скульптора. А я, словно контуженный, бездумно смотрел на это, пытаясь понять, в чем же секрет.

– Вижу, вы чем-то обеспокоены, – заметил мастер, когда мы сели за его мощный, крепкий стол, на котором лежали несколько заготовок и самый разнообразный инструмент.

Я кивнул и попытался объяснить свой интерес:

– То, что вы сейчас делали, – это ведь не магия?

Мастер кашлянул и строго зыркнул на вновь притихших подмастерьев.

– Магия, – протянул он, вновь повернувшись ко мне. – Давно я уже не слышал этого слова. Аккурат с тех пор, как вырос из сказок на ночь. А там, внизу, она все еще в ходу?

– Да, – кивнул я.

Мастер покачал головой, откинулся на спинку простецкого стула, который постеснялись бы выставить в допросной Третьей управы. Он прикрыл глаза и чуть мечтательно вздохнул, словно представляя себе что-то.

– А какая она – магия?

Я лишь приподнял уголки губ. Когда-то я спрашивал у всех про Летающие Острова, но стоило мне попасть сюда – и все спрашивают про землю. Если это не ирония, тогда я не знаю, какой смысл можно придать этой ситуации.

– Разная, – уклончиво ответил я. – Бывает, что с ее помощью спасают, бывает, что убивают и пытают. Бывает так, что чудо сотворят руками, а бывает, разрушат все до основания и сожгут дотла. Разная, в общем.

Мы немного помолчали. Мастер думал о чем-то своем, а я слушал, как мерно стучат молотки. Будто налаженные часы, они отмеряли краткие отрезки времени. Порой отзвук железа по камню приходился на удар сердца, и тогда по спине ползли мурашки, а тело невольно вздрагивало.

– Словно людей описал, а не магию, – вынес вердикт скульптор.

– Так ведь магия – она что меч, – хмыкнул я. – Или что ваше зубило. Как ее используешь, такой она и будет.

Мастер усмехнулся и чуть прищурился:

– Значит, там, внизу, люди такие. Пожалуй, правильно Термун сделал, что остров наш поднял.

– Вам виднее. Это лишь моя вторая прогулка по Териалу. А учитывая обстоятельства, можно и вовсе сказать, что первая.

– Думаешь, у нас люди такие же? – с легкой ноткой угрозы в голосе спросил скульптор.

Наверное, в этой ситуации любой здравомыслящий человек ответил бы вовсе не то, что держит в голове. Но, как мы уже знаем, в большинстве случаев мое здравомыслие включалось только после инцидента. Если, конечно, включалось.

– Я много где побывал, мастер, и могу с уверенностью сказать, что люди везде одинаковые.

– Уверен? – все так же щурился собеседник.

Я неопределенно пожал плечами, а потом понял, что разговор срочно нужно спасать от всяких философских дебрей.

– Впрочем, – будто невзначай проговорил я, – мне все еще интересно, как вы это сделали.

Скульптор еще некоторое время взирал на меня сквозь прищур, а потом вдруг засмеялся, стуча по столу ладонью. От этих ударов, не буду лукавить, у меня волосы дыбом встали, а цельные куски породы подпрыгивали на несколько сантиметров вверх. Но, как и в прошлый раз, я не стал обижаться, а попросту ждал, пока приступ веселья пройдет.

– Ты мне сейчас напомнил халасита в первый день, – наткнувшись на мой недоуменный взгляд, все же решил пояснить скульптор. – Посмотри на этих ребят. Каждый из них, едва взяв в руки молоток, задал тот же вопрос.

– И какой вы дали ответ?

Мастер, почесав свою скандинавскую бороду, поднял руку, прося меня подождать. Он нагнулся, скрипя натруженными мышцами, больше похожими на отколовшиеся скальные валуны. Через мгновение на столе стоял маленький прямоугольник, рядом с которым лежали молоток и зубило.

– Таков был мой ответ. – Мастер пододвинул ко мне рабочие принадлежности и сделал приглашающий жест: – Попробуй – узнаешь.

В левую руку я взял зубило, в правую – молоток. И… в общем-то, так и остался сидеть, с непониманием глядя на кусок породы. Я даже не знал, с чего начать, не говоря уже о том, что понятия не имел, как идет процесс работы.

– Сложно, да? – с какой-то понимающей улыбкой поинтересовался мастер. – Сложно делать то, чего не понимаешь.

Я молча кивнул.

– Ну так я подскажу. Все, что ты хочешь найти, уже есть. Оно там, внутри, ждет тебя и надеется увидеть солнце. Тебе надо лишь срезать лишнее.

Вновь кивнув, я принялся за работу. Приложил острый конец зубила к породе, занес молоток и сделал первый удар. Но инструмент, вместо того чтобы сделать надрез, скол или хотя бы царапину, просто соскользнул вниз. От неожиданности я не успел разжать пальцы, и те с оттяжкой проехались по породе. Глухая боль и струйки крови, струящиеся к запястью. С костяшек кожу содрало разве что не начисто.

– И как оно? – спросил скульптор.

Не ошибусь, если скажу, что ему вся эта ситуация явно доставляла некое извращенное удовольствие. Извращенное – с моей точки зрения, так как для него все это было даже несколько обыденно. Просто очередной халасит, ничего не знающий ни о жизни, ни о работе.

Я только развел руками и вновь приложил инструмент к материалу. Уж не думали же вы, что меня остановит такая ерунда, как содранная кожа? Пожалуй, за все время пребывания на Ангадоре моя шкура изведала и куда более страшные ранения. Как-нибудь справлюсь.

И я начал справляться. Раз за разом опускался молоток на шляпку зубила. Раз за разом оно соскальзывало, и я вновь кривился от возрастающей боли. Но, как и всегда, не обращая на нее ни малейшего внимания, продолжал делать то, что считал нужным.