Kitabı oxu: «На пути к изоляции. Дневник предвирусных лет (+ карантинный эпилог)»

Когда:
31.12.2017–13.09.2020
Где (в алфавитном порядке):
Абериствит
Вентспилс
Гриннелл
Даугавпилс
Киев
Киркенес
Лондон
Москва
Рига
Стренчи
Нижний Новгород
Прага
Санкт-Петербург
Сент-Луис
Харьков
Чешский Крумлов
Чэнду
Эль-Нидо






It is closing time in the gardens of the West, from now on an artist will be judged only by the resonance of his solitude, or the quality of his despair.
Cyril Connolly, 1942
Предисловие
This is the way the world ends
This is the way the world ends
This is the way the world ends
Not with a hang but a whimper
Мы переживаем не конец существующего мира, даже не генеральный прогон армагеддона, но первую читку этой веселой пьесы про всеобщий конец всего. Обнуление жизни, которая еще совсем недавно гнала нас неведомо куда, одних манила дешевыми билетами в Болонью, других – просто возможностью выпить в компании друзей, произошло настолько быстро и настолько бесшумно, что как тут не вспомнить Т. С. Элиота? Вот так кончается мир: не взрывом, а всхлипом. Стоило двадцать лет гоняться за бородатыми придурками в начиненных взрывчаткой поясах, протестовать против вторжения X в Y и репрессий антинародного режима Z или хихикать над косноязычным бредом начальников великих держав A, B, C, как все это стало неактуальным. Совсем неактуальным. И жизнь до начала 2020 года – а особенно до февраля этого года – кажется удивительной и далекой. Я пишу эти строки осенью 2020-го, пытаясь вообразить, что же будет происходить в 2021 году, когда ты, дорогой читатель, предположительно, их будешь читать. Соответственно, тогда, – в лучшем случае, конечно! – в 2021-м, мы будем смотреть на 2020-й как на что-то, что уже вроде не имеет к нам прямого отношения и что уже эмоционально сложно вспомнить. Конечно, никакого окончательного армагеддона не будет, только репетиция. Но внезапный стоп-кран мира, вроде нынешнего, заставляют пристальнее всматриваться в то, что поддерживает сюжет жизни, длит его, продолжает, подробнее разобраться с механизмами воспроизводства. Вот для этого нужны а) дневники, б) литература и арт вообще. Первое заставляет нас рефлексировать в каждый отдельный момент, а потом, при перечитывании из другой уже совсем перспективы, позволяет понять, что нарратив жизни все-таки продолжался и продолжается. Второе наделяет данный нарратив смыслом – в отличие от политики, новостей, щебетания в соцсетях.
Вот с такими мыслями я предлагаю свои заметки двух лет кануна Великого Карантина – плюс, в качестве эпилога, быстрые рефлексии времен самого домашнего ареста человечества. Предлагаю с надеждой, что ретроспективно впадание нашего мира в состояние изоляции станет хотя бы отчасти понятнее – особенно в том, что касается искусства и политики. И, конечно, мой дневник больше о симптомах, чем о диагнозе.
Я веду дневник уже почти тридцать шесть лет, чем ужасно горжусь, пусть и веду неаккуратно, с провалами иногда в год-два. Главное, что он есть, всегда под боком, ждет, когда я справлюсь с ленью, возьму ручку и напишу что-нибудь. Да-да, ручку, я веду рукописный дневник; когда очередная тетрадочка кончается, складирую ее к прочим; по их коллекции можно изучать историю советской, российской, европейской, китайской писчебумажной промышленности, примерно с конца семидесятых по настоящее время.
Дневник я веду для себя, оттого и бумага с ручкой. Дисциплина вдвойне – фиксировать (это раз), фиксировать от руки, чтобы не потерять навык бытовой каллиграфии (это два). Я никогда целиком не перечитывал записанного за все эти годы; как знать, быть может, и не перечитаю никогда. То есть дневники так и сгинут после моей смерти – не взятые в качестве завершенного сюжета. Соответственно, и жизнь моя, этот пестрый сор происшествий и буковок, тоже растает без следа. Собственно, таков мой замысел. Хотя, конечно, заветные тетрадочки я не прячу в сейф; любой из окружающих может тайком открыть и прочесть пару страниц. Полагаюсь на прочность моральных устоев друзей и близких, но если кто-то и дал слабину, то ничего интересного в этих тетрадках не нашел. В юношеском дневнике, как положено, шум и ярость по поводу несовершенства мира, мечты понятного возрастного свойства и проч. Позже – уже отчеты о прочитанном, прослушанном, просмотренном; позже к ним прибавились новогодние резолюции, а также сожаления по поводу ушедших из жизни друзей и знакомых. Иногда что-то про деньги и погоду. Недавно заметил, что внутренних рецензий стало меньше, фактически они исчезли.
Последнее обстоятельство и побудило меня начать в 2018 году еще один дневник. Электронный – и не о себе и своих делах, а о мире. Но не такой, что вели братья Гонкуры, Кузмин или Лидия Гинзбург. И не бумажный, а айпэдный. Со вторым обстоятельством все ясно: я везде таскаю с собой это великое изобретение компании Apple. В него вношу всякие заметки о наблюдаемом. Вот и подумал: не организовать ли их хронологически? Why not? Теперь – что касается «о чем». Меня уже давно занимает такая нехитрая мысль: мир, в котором мы живем, есть не театр, как утверждал Шекспир, а арт-объект, причем объект именно contemporary art. Если внести немного теологии, то еще и объект концептуального искусства: мы придумали Бога, который, подобно «персонажному автору» московских концептуалистов, управляет миром, предварительно смастерив его. В моих словах никакого богохульства: ведь если Бог есть, то он уж точно играет в совсем иную игру, не так ли?
В общем, если Ролан Барт в «Мифологиях» осветил ровным светом галльского рацио семиотику повседневной жизни, то я, будучи гораздо скромнее (и не будучи галлом, конечно), просто думаю обо всем, что вижу, слышу, читаю, ощущаю, как о феномене – уж простите за высокий слог, тут другого слова не подобрать – contemporary art. Тут не старая добрая «эстетизация мира», отнюдь, скорее, наоборот, деэстетизация искусства. Еще проще: я пытаюсь увидеть жизнь как хронологически организованное пространство, территорию, причем территорию арта, арт-территорию, по которой – переиначим известное высказывание одного обер-прокурора Синода – бродит любопытствующий человек. Ниже – заметки этого бродяги об увиденном и подуманном по дороге. По дороге, как оказалось, в карантин.
31.12.2017–2018

31 декабря 2017 года, Чэнду
В последний день года дочищаю оставшиеся дела, дочитываю недочитанное. Отчасти для порядка, отчасти от скуки: запретил себе работать 31-го. Когда-то давно беззаботно бухали в этот день, а сейчас что делать? Здесь, в Чэнду, и подавно: у них свой Новый год, через полтора месяца, сегодня жизнь как обычно, разве что воскресенье. Солнце, но гулять не пойдешь; даже лукавый китайский апп о погоде определяет состояние воздуха: unhealthy. Значит, в общечеловеческой реальности это караул – и из дома надолго лучше не высовываться. Так что самое время переносить дни рождения близких и друзей из старого ежедневника в новый (из итальянистого элегантного серо-голубого в черный, скучный китайский), писать дневник, отвечать на завалявшиеся где-то в подвалах googlemail письма и дочитывать запасенное в Instapaper за 2017-й. И вот эссе Джулиана Барнса о Дега в London Review of Books. Формально – рецензия, причем сразу на три выставки и одну книжку. Именно эссе, как Барнс умеет писать: элегантное, немного грустное, чуть-чуть чеховское, если бы Чехов дружил с Гонкурами, Золя, Ренаром, собирал Мане, Ренуара или Дега. Чеховская интонация английского эссе франкофила – так, что ли. Да, но прежде всего английское эссе, логичное, ясное, в словарь пришлось заглядывать только пару раз, причем один из них – безуспешно: в Оксфордском слова нет. В общем, там выставки Дега в кембриджском Fitzwilliam Museum, в Лондоне в Национальной галерее (она до мая, обязательно схожу, когда вернусь в Европу) и в парижском Д’Орсэ (эта до 25 февраля, но тогда надо специально ехать; все-таки моя любовь к Дега слабее моей лени и прижимистости, этой, надо сказать, чисто русской смеси). А книга знаменитая, в свое время наделала много шуму: «Дега и его модель» Алис Мишель. Она вышла лет через десять после смерти Дега, и в ней все загадочно. Во-первых, мы до сих пор не знаем, кто же был автором. Под псевдонимом Alice Michel скрывается некто, записавшая(-ший) рассказы бывшей натурщицы Дега – Полин. Ходили слухи, что это некая романистка Рошильда, также скрывавшая свое имя; она была соредактором и сооснователем Le Mercure de France, издания, где опубликованы рассказы Полин о художнике. Сейчас книгу перевели на английский (на «американский английский», ядовито-невинно замечает Барнс), и, конечно, все эти мероприятия – к столетию смерти Дега; ему повезло отправиться на тот свет в год Великого Октября.
Это действительно эссе; как обычно у Барнса, который знает эпоху Второй Империи и Третьей Республики, кажется, лучше, чем кто-либо тогда и после, в тексте множество персонажей, большинство – его любимцы. С Жюля Ренара он начинает, продолжает Лотреком, Ренуаром, Сезанном, Моне, Джорджем Муром, Уистлером, Малларме, Золя, Мопассаном и даже Пюи де Шаванном. Последний там довольно забавно присутствует. «Полин» (если она существовала; в любом случае, к Дега ходили несколько натурщиц с таким именем) рассказывает «Алис Мишель», что старый художник был груб, вспыльчив и все такое, хотя иногда менял тон и становился милягой. Пожилой человек, что тут скажешь, к тому же слепнувший; кто из нас с годами становится лучше? Да, к старости Дега еще и антисемитом заделался. Но при всем при том он никогда не пытался сделать натурщицу любовницей; хоть и грубиян, но Дега был джентльмен в каком-то смысле. «There wasn’t any Weinstein stuff going on», – слегка пародируя американский английский, пишет Барнс. Как известно, отсутствие харвивайнштейновщины было в то время редкостью в арт-мире. Барнс приводит историю, которая меня развеселила (а что положено делать 31 декабря, как не веселиться?): «Совсем непохоже, к примеру, на Пюви де Шаванна, который обычно говорил натурщицам: „Не хотела ли бы ты посмотреть на член великого человека?“». Надо же, совершенно отстойный живописец, но предвосхитил наше время; нынче бы он рассылал такие вопросы в твиттере или преследовал ими секретарш. Впрочем, сладкий живописный шаваннизм – он идеально вписывается в сегодняшние интеллигентские представления о «прекрасном» – если, конечно, спрашивать людей честно, обещая не выдавать, а то они начнут тереть вам уши про Энди Уорхола или Ротко.
В общем, лежу я на чужом просевшем черном диване в съемной квартире в китайском городе черт знает где 31 декабря и развлекаю себя creme de la creme английской эссеистики о creme de la creme европейского искусства. Это уже какой-то такой старомодный эстетизм, что хочется задать себе вопрос – на самом ли деле со мной все это происходит? Слишком похоже на колониальный роман, то ли Грэма Грина, то ли кого еще. Только теперь получается, что я приехал не из метрополии в колонию, а наоборот. Ведь здесь, в Китае, Сингапуре и прочих подобных местах, будущее, а у нас, в Европе, прошлое, еще относительно актуальное, но в той лишь степени, в которой за него заплатят деньги (сейчас или потом, неважно) люди из краев будущего. Эта мысль меня тоже развлекает.
Но главное другое. Что-то такое во Франции происходило (конечно, приблизительно) с 1830-го по 1930-й. Нигде больше не было такой удивительной концентрации великого арта и великой литературы. Политически годы не самые лучшие для Франции: три революции, Наполеон III и его жалкий крах, эта несчастная Первая мировая. Но вот со стороны самого интересного, самого главного, это время от Делакруа до Дюшана, от Нерваля и Бодлера до Пруста и Валери. А между ними даже не десятки, а, пожалуй, целая сотня имен. И все это тесно переплетено; такая ткань, даже не просто «культурная», а ткань жизни, что ли. Собственно, эти люди придумали большую часть нашего визуального и текстуального обихода. Это, кстати, остро чувствовал Беньямин, но для себя ограничивал данный период лишь Второй империей, 1850–60-ми. Правильно делал; все целиком в голове уместить невозможно. Что Барнс понимает, оттого вытягивает из этой ткани лишь отдельные ниточки, но подробно разбирает, с какими другими они там были сплетены.
М-да. А здесь пустота, черный диван, за окном unhealthy, нормальное красное вино в магазине стоит в полтора раза дороже, чем в Лондоне. Сымитировал богатую культурную жизнь: заказал себе на амазоне книгу эссе Барнса о художниках, что вышла в 2015-м. Будет ждать меня в Лондоне. Называется Keeping an Eye Open. Хороший лозунг. Будем держать глаза открытыми весь 2018-й, несмотря ни на что.
1 января 2018 года
Ну вот, слава Богу, начался. Кажется, первый раз в жизни отмечал НГ в одиночестве. Понравилось. Еще больше понравилось, что здесь не было фейерверков, по крайней мере в той части Чэнду, где я живу. Конечно, на китайский Новый год их будет полно, но я уже уеду. Не знаю почему, но меня злят салюты и фейерверки. Что люди хотят показать или доказать, расстреливая небо? В кого они там целят? В Бога? Он давно умер – а в другой версии, он вечен и никогда не умрет. В общем, получается бессмысленный перевод боеприпасов. Или же люди посылают ему, Богу, сигналы, мол, мы здесь и умеем радоваться? Но он и так знает, всеведующий же. Или они освещают столь затейливым и хлопотливым способом небо, чтобы вглядеться: нет ли там кого? Но и здесь промашка; как известно, Гагарин летал и никого на небесах не обнаружил. Остается одно: фейерверками и салютами проецируют наверху то, о чем мечтают, отчаянно мечтают, находясь внизу. Ну или то, что они воображают по поводу небесной жизни. Тогда это уже род наскальной живописи первобытного человека: технически более сложно, конечно, но по интенции – то же самое. То есть стрельба по небу – род примитивного по сути, но сложного по исполнению искусства. Тогда возникает вопрос: зачем? Ну ведь и так в мире полно искусства: старого и нового, какого хочешь. Видимо, не хватает – особенно тем, кто в музеи и галереи не ходит или ходит крайне редко. Праздничная стрельба в небо – истинно популярное искусство, пожалуй.
***
Хотя бурно не праздновал, но положено же первого января предаваться лени. Я попытался и выдержал несколько часов. Читать не очень хотелось, музыки в новогоднюю ночь переслушал, решил покопаться в ютьюбе, посмотреть что-нибудь недлинное, не «художественное». Наткнулся на документалку о Бальтюсе, сняли лет двадцать назад, если не больше. Как обычно – тем более, если речь о чем-то controversial с точки зрения обывателя, – в фильме множество умолчаний, мутных мест, помпезных банальностей. Сам Бальтюс еще красавец, хоть и за восемьдесят, взгляд хищный, высокомерный, все-таки отчасти поляк и отчасти аристократ. Курит небрежно-надменно. Но за всем этим скрывается удивительная непристойность, тихая глубинная скандальность и, конечно же, убежденный аморализм в духе Батая и прочих (включая брата Бальтюса писателя Пьера Клоссовски). К старому греховоднику ходит девочка лет пятнадцати, модель, похожая на всех девочек на его картинах, начиная с тридцатых годов. Такое впечатление, что Бальтюс завел специальный селекционный центр. И забавное – всегда в таких глупых фильмах о художниках бывает, о модернистах и авангардистах, конечно, про остальных снимают другое: герой высказывается в том смысле, что все интерпретации арта вредны, не нужны, сбивают с толку, и важно только его чувство и его глаз. Потом герой начинает ругать Фрейда и психоанализ, мол, вот он, источник порчи. И буквально уже через минуту в фильме начинают – другие люди, специально приглашенные – работы Бальтюса интерпретировать, приплетая фрейдизм. Такие вот плохиши.
Но вообще Бальтюс сегодня был бы невозможен: ведь уже подняли вой в Нью-Йорке, мол, уберите его из музейной экспозиции, неэтично и вообще утеха педофилов. Могу поспорить на немалую сумму, что в ближайшие лет пять они доберутся и до Набокова. Чувствую себя Христом, распятым меж двух разбойников: справа – идиотические святоши требуют запретить все живое, слева – идиотические поборники Идеальной Моральной Чистоты того же самого требуют, но иными словами. Куда тогда денется все, что я люблю: барочная жестокость, ориенталистский китч, похотливый ребенкофоб Хармс, да, собственно, почти все прочее, от Шекспира до Люсьена Фройда? В какие запасники утащат, оставив в назидание публике вареную капусту морализма?
***
После Бальтюса решил поставить последний альбом Бьорк, который специально не слушал в том году. Его все хвалили, а я был уверен, что это благонамеренная тягомотина. Потому дал себе зарок не слушать – но не сдержался, прочитав в одном музыкальном журнале следующее: «Может быть, сегодня миру и не нужна „Утопия“ Бьорк, но она единственное, что сейчас нужно музыке». Как устоять против такого? Ну и понятно, был прав, избегая. Я Бьорк особенно никогда не любил, но в последние годы она вообще меня стала сильно раздражать: какая-то феерическая (от слова fairy), романтическая гинекология. Да, это заранее понятно было. Но вот что любопытно: превращение типа продвинутой поп-музыки в звуковую живопись; вместо песен – саунд-ландшафты. Началось давно, конечно, в семидесятые, но сейчас почти мейнстрим. В 2017-м такие альбомы – из тех, что мне попались – у The National и в каком-то смысле King Krule; первый очень хороший, второй неплохой, по-любому лучше Бьорк. То есть сегодня если не хип-хоп и арэнби и не белая эстрада для реднеков (вроде Тейлор Свифт), то вот такое. Я подозреваю здесь намеренную культурную (социокультурную) расфокусировку белой middlebrow-культуры вообще, довольно хитрую: пусть «они» там поют и пляшут, мы тихо сделаем для них оправу, нарисуем задник, декорируем, мы все на свете embrace с самыми добрыми чувствами – но тихо и культурно задушим в объятиях, в конце концов. Ведь мы просвещенный креативный средний класс; мы вам подарили такую возможность порезвиться; так что мы всегда незримо здесь; а в случае чего – отрубим электричество. Команды лейбла Ghost Box делали меланхолию из звуков одержимого будущим прошлого; сейчас все это сменилось как бы чистым настоящим, ровным, неброским. Не мир, а вечная музыка ECM.
7 января 2018 года
Сидя в аэропорту города, о существовании которого не знал еще три года назад, в ожидании рейса в город, абсолютно мне неведомый всего два месяца тому, что еще остается? Наблюдать, предаваться праздным мозговым играм. Самое тяжкое позади: вымучал дорогу из кампуса в аэропорт, пересек весь Чэнду в легкой панике – туда ли везет таксист? верно ли он понял пиньинскую фонетику белого дьявола? Потом два шмона, впрочем, по-божески, учтивее европейских и американских, без садизма; но вот между такси и секьюрити – мутное: объясниться на стойке, мол, в Сиамене только пересаживаюсь, вообще-то в Манилу лечу, можно ли сразу зачекиниться на оба рейса? Полный отлуп, конечно, lost in poor translation. Ок, придется сражаться в Сиамене, пока же расслаблюсь и поглазею по сторонам.
Аэропорт, если большой и хотя бы отчасти международный, место успокоительное, как и все глобалистское. Сновидческая легкость перемещения, безукоризненно одетые безукоризненные модели украшают витрины безукоризненно-ненужных магазинов, стекло, металл перекрытий, Crystal Palace нашего времени. Оригинал был выселен когда-то из Гайд-парка, потом и вовсе сгорел – но населил землю собранными на скорую руку правнуками. Путешествующему здесь не нужно напрягаться, думать: все делается само собой. Ничтожный кофе за двойную цену в одной руке, другая везет чемоданчик, глаза скользят от Gucci к Duffy, туалеты каждые сто метров, тоже чистые, вообще, тут гигиена, ее нарушают разве что потные бэкпэкеры, заполняющие gap положенного романтической молодежи gap year бессмысленным передвижением по миру. Впрочем, они кучкуются в углах, спят обычно. А так благодать; примерно как в музее современного искусства или в хорошей галерее его же.
Понятно, я предаюсь этим мыслям, так как недавно прочел книгу Ольги Токарчук, которую на русском неудачно назвали «Бегуны». Так до сих пор и стоит, наверное, в разделе «Книги о спорте», бедняжка, пылится, если вообще не выкинули нафиг. Жаль, отличная вещь, даже в переводе; читал на английском, на нем назвали как раз тонко: Flights. Тут и «беглецы», и секта «бегунов», и «полеты». В ожидании своего flight приятно подумать о Flights. Токарчук бродяга, пишет, что ее настоящий дом – это аэропорт, но не только дом, он и храм, и даже университет (кое-где пассажиров просвещают pop up лекциями). От себя добавлю: аэропорт – идеальное пространство современного арта. Высокий дизайн реклам бутиков, в нем фотореализм, гиперреализм, поп-арт с сюрреализмом; видеоарт десятков табло, строчки бегут вниз, как в старой китайской каллиграфии, на телеэкранах мелькают слишком похожие на National Geographic и Discovery ролики National Geographic и Discovery, новости мира сменяются роликами любительских видеофакапов, катастрофы масштабные и катастрофы приватные, равно нереальные в своей реальности. И, конечно, перформансы – обыски, застывшие у стекла фигуры любителей глазеть на взлетную полосу, пробег жующего отпускника под тревожную объяву, мол, мистер Смит, господин Чен, воротца закрываются, просим поспешить. И главное – только бы не замечтаться за бокалом «Хайнекена», не застыть у пиджачка Kenzo – ты не вовлечен.
Ну как бы автоматически делаешь положенное – и всё; точно то же и в месте современного арта. Ты вежлив, тих, ускользающ. Все вокруг придумано для тебя, смотри же в оба, невидимо миру развлекайся, включено в стоимость билета. Главное – не втыкать в смартфон; имей совесть. Ибо что такое совесть, как не чувство меры, что, в свою очередь, есть чувство Прекрасного?
Был бы художником, пошел бы к олигарху и выпросил денег на такой арт-проект. Построить в каком-нибудь большом аэропорту изолированную стеклянную галерею, чтобы прорезала его вдоль, между самыми дальними точками терминалов. Можно даже стеклянную трубу. Продавать билеты, запускать посетителей, развесить объяснялки, мол, вот этот объект раскрывает острую социальную проблему безработицы, а вот этот – о неоколониализме, этот – про глобализацию, вон тот – про отчуждение современного человека, а здесь, посмотрите-ка, tribute «Менинам» Веласкеса на этой прекрасной рекламе магазина детской одежды Alice in Pink Chains. Кстати, по такой стеклянной трубе можно не ходить, а ползать. Полный фан. Круче, чем Рейхстаг упаковывать.
Наблюдать снаружи тоже будет неплохо – в смысле, для пассажиров и сотрудников аэропорта. Ползут в стеклянной трубе люди, глядят по сторонам, что-то такое по ходу (по ползу!) обсуждают с важным видом, то и дело фоткают и все такое. Можно даже слегка поднять цены на авиабилеты. Так что денег надо просить у Lufthansa, что ли.
***
(Уже в самолете в Манилу, счастливо пересев в загадочном Сиамене.) Последняя из заготовленных к чтению статей 2017-го, совсем уже глупая. Peter Schjeldahl, который когда-то писал о Бальтюсе, сейчас в «Нью-Йоркере» чуть ли не голову пеплом посыпает, мол, было дело, хвалил циника, лолитофила и антисемита. То ли дело актуальное нынче политическое искусство Кете Кольвиц и Sue Coe (это вроде как рецензия на их выставку в Нью-Йорке, в галерее Saint-Etienne)! Самое глупое на свете: хвалить одно за счет другого. Плюс расстроил Schjeldahl: утверждает, что не был Бальтюс потомком польских графов. Нет в мире совершенства.
Жду строгой моральной оценки Набокова на фоне безупречного гуманизма Максима Горького и Билли Брэгга.
11 января 2018 года. Палаван, Эль-Нидо, Филиппины
Вот уже два дня на пляже изучаю татуировки на голых (почти голых) телах. Кажется, мода на буковки, фразочки, цитатки уходит. Да и иероглифов на белых руках и спинах стало меньше. Буковки сдают позиции даже здесь, картинки в топе. Рулят густые рисунки, часто цветные, поп-сюрреализм. Чудища, драконы, вермишель штриховки, из которой складываются мужественные бородатые рожи. С ностальгией вспоминаю наивные уркаганские «КЛЕН» (Клянусь Любить Ее Навеки) и «СЛОН» (Смерть Легавым От Ножа). От ножа! Вот же времена были. А нынче это уже не просто тату, а sci-fi, дистопический фильм катастроф. Насилие, изгнанное из дозволенного публичного дискурса, постапокалиптический фантазм и нашествие новых варваров захватывают поверхность человеческого тела. Сочинить эссе «Пляжные иллюстрации цайтгайста»? Или «Раскрась сам. Пляжный набор»? Зачем, впрочем. Видел, кстати, одну удачную надпись, у юного представителя английского рабочего класса, по акценту – откуда-то из Манчестера. По краю левой стопы, снаружи, бихромное: Forever Punky.
***
На Sloan Square в Лондоне уже лет пять как разместилась галерея Саатчи. Когда-то там была усадьба другого – вправду великого – коллекционера, Ганса Слоана. В честь него площадь и назвали. Саатчи… ну что Саатчи, как не помню кто съязвил про помешавшихся на арте миллионеров, «богатый человек пришел в супермаркет». Ок, в случае Саатчи он сам этот супермаркет и построил, и товары выбрал, даже специальных людей нанял, чтобы по полочкам разложили. Слоан другой. Он умер в 1753-м, оставив библиотеку в 50 000 книг и рукописей, коллекцию монет и медалей (32 000), собрание иных древностей (1000 единиц), 6000 раковин и ракушек, 5000 засушенных насекомых, 1000 чучел птиц, 300 увесистых томов гербариев, между страницами которых лежали засушенные 120 000 растений, а также 12 000 коробок семян и плодов, тоже высушенных. Было еще около 2000 предметов, которые иначе как «Разное» назвать не смогли. Слоан прожил 93 года и всё собирал и собирал. Воображаю себе жизнь этого придворного лекаря трех английских монархов, интригана, немного дельца, энтузиаста, которого всегда можно найти дома после восьми вечера, попивающим горячий шоколад (ходили слухи, беспочвенные, что это он изобрел напиток). Коллекцию Слоан собирал отчасти сам, отчасти пользуясь услугами агентов, среди которых был авантюрист по имени Георг Псалманазар. Украсть псевдоним? Кир Псалманазар, царь персидский. В общем, Слоан собирал всякую всячину; а потом она составила основу коллекций Британского музея, Британской библиотеки и Музея естественной истории. Хотя, конечно, очень многое за два с половиной века либо испортилось, сгнило, либо просто выкинули.
За каким-то чертом вспоминал Слоана сегодня, валяясь на палаванском пляже. Ну нет, по делу все же. Во-первых, в прошлом году вышла его биография (некий James Delbourgo написал), толстая и дорогая; среди резолюций на 2018-й – не жаться и подарить ее себе на день рождения. Дома вообще немало таких нечитанных толстых книг, своим присутствием они делают жизнь сносной. Потом я еще думал, что вот я валяюсь тут, ленюсь, волны плещут, а Ганс Слоан бы ходил по песочку в своих тяжелых камзоле, чулках, парике и собирал ракушечки. Низко мы пали, низко, всего-то и умеем, что солнышку тату на голых ляжках казать, ничего больше. От нас останется разве что саатчевская коллекция арт-хлама; никому не нужного, как выяснится, уверен. Новый Британский музей с Британской библиотекой на наших пожитках не основать.
Ну и, конечно, вспомнил, что Саатчи придумал Young British Artists, среди них и Херста. А что такое Херст без чучел Музея естественной истории? Без черепов из этнографических отделов Британского музея? М-да, прав Атос: «мы карлики на плечах гигантов».
Отдельная тема – великое искусство старых рисовальщиков и гравировальщиков птичек, рыбок, цветочков. Вот где был арт подлинный, нужный. Надо не забыть и что-то про это подумать потом, потом, потом, после Палавана.
18 января 2018 года
В последний день в Эль-Нидо ходил по городку, если этот населенный пункт можно так назвать. Невыносимо печальный хлам, деревянный, жестяной, пластиковый, сгребли по бокам нескольких неровных линий вдоль побережья, понатыкали там и сям псевдовилл и бунгало, зря старались архитекторы (если они, конечно, старались), форм все равно не разглядеть, плюс, конечно, буйная тропическая растительность. Да, еще несколько отелей построили, но хлам и их маскирует. Хлам и грязь. И музыка везде ужасающе громкая, смесь курортной – условная буэновиста и прочая тропическая эстрада – с лаунжем, трансом и даунтемпо. Первое для отдыхающих бухгалтеров, второе – для отдыхающих креативных дизайнеров (видел в Эль-Нидо очень смешное место: Designer Hostel). Хорошо, что все эти дни не любопытствовал и появлялся в городке лишь по необходимости, после заката, поесть или купить чего-нибудь. А при свете дня у меня не на шутку разыгралось народничество; нельзя, невозможно, невыносимо видеть множество человеческих существ, обитающих почти без крыши над головой, на улице, хоть и климат райский, без надежд, на побегушках у белых отпускников, вечно «чего изволите», пусть и с грацией и мягким изяществом. Я бы на их месте курортникам глотки перерезал, особенно молодым, довольным собой, прогрессивным. «Наша совесть… наша совесть…» – вот где вдруг Анненский вспомнился. Все это вранье, конечно, тоже мне, пощекотал этическую шишку пальмовым листом, толстовец хренов. Бродил, важно сочинял планы переустройства третьего мира к справедливости и добру, Фурье залетный. Разозлился на себя и пошел в пансион ждать таратайку в аэропорт.
Но что вправду интересно, так это идея «живописной нищеты». Ведь, как и всё этическое и даже социальное (не говоря о политическом), ее сочинили не философы или социальные реформаторы, а живописцы. Кому, как не живописцам, придумать идею чего-то живописного, то есть того, что, изображая, можно подать в качестве эстетически-привлекательного вечного состояния? Восток экзотичен. Север суров. Нищета (не вся, конечно, только на Юге) живописна. Мол, им и так хорошо, босоногим лаццарони, арабским мальчишкам в лохмотьях, развеселым полинезийкам. Светит солнце, съедобное растет прямо на ветке над головой, на заднем плане либо море, либо красивая древняя руина. Жизнь – несмотря на грязь, насилие, несправедливость, обреченный цикл воспроизводства убогости – прекрасна, господа! Вы только поглядите на почти идеальные черты их смуглых лиц! Нет-нет, мы не стоим и запачканного мизинца этих нищих, мы, живущие в достатке, воспроизводящие достаток, благонамеренные, культурные. Что еще остается, кроме как как покупать их живописность (то есть их нищету) по дешевке: мальчишек трахать в Танжере, подруг вывозить из Филиппин, знакомить просвещенных северян с их прекрасной, истинно народной музыкой? Через свернутую трубочкой купюру, так сказать, посасывать кокосовое молоко из плода, шустро поднесенного туземцем. Ну и нарисовать их, вестимо. Это все романтизм, он такое сочинил. Барочные люди, люди классицизма не то что были равнодушны к живописной нищете залитых солнцем регионов, они в нищете видели только нищету, в колониях – только колонии, в экзотизме чужого – экзотизм чужого; все честно. Себя эмоционально не вплетали в чужую ситуацию – просто с максимальной для себя пользой ее использовали. Мы же романтики; из этой точки начинается все дальнейшее, от наделения разных рас и народов «характером» до использования придуманных «национальных характеров» в самых циничных своих целях. По мне, шотландский легалист XVIII века, холодно, отстраненно и последовательно доказывающий в суде необходимость освобождения случайно завезенного в Британию ямайского раба, гораздо лучше, нет, гораздо пристойнее романтических воплей об угнетенных нациях, которым надо сочувствовать, ибо они «такие же люди, как и мы».
Вот она, разница. В XVIII веке: логически-выверенное «мы – люди». Начиная с XIX века: «они такие же люди, как и мы». Вот это выделение каких-то специальных «их», других с непременными вечными чертами (веселость, живописность, любвеобильность, легкомысленность, певучесть и проч.) – вот что привело к нынешнему упадку.
А в качестве иллюстраций упадка – жанровая живопись, те самые то итальянские босоногие мальчишки, то загадочные девушки из гаремов. Но в случае с гаремами все еще проще: мечтали же не о гареме на самом деле, а о групповухе, на что в те времена у немногих в Европе и Северной Америке находились ресурсы (да и смелость нужна; вообразите: оргия в Манчестере или Франкфурте 1857 года, к примеру!). Здесь – нельзя, здесь – в лучшем случае – пойти в бордель или завести содержанку, а «там» можно. Эх. «Сара, у людей золотые унитазы!» Живописная нищета в живописи XVIII–XX веков – просто реклама дешевого и прельстительного товара; вот они, живые, непосредственные, влекущие, слегка отмоем и поимеем. Собственно, и имеем по сей день, как бы это нынче ни называлось. Самое отвратительное в Эль-Нидо – безобразные, с бычьими или петушиными шеями, с обвислыми или надутыми брюхами европейцы и американцы, гордо вышагивающие рядом с купленными на брачном рынке милыми филиппинками. Нарисовать – даже не фото, а без затей, просто хорошо нарисовать, типа «реалистически», для народности – двадцать портретов таких пар; всю затею назвать Modern Slavery; сделать выставку с каталогом. Лучше даже передвижную выставку; пусть полюбуются на себя: в Далласе, в Демойне, в Стокгольме, в Бирмингеме, в Эссене. Но ведь не заметят, вот что. А заметят – завопят, мол, тоже мне, нашли проблему, у нас в Вашингтоне Трамп, в Сирии «Исламское государство», полчища мигрантов, сбои в iOS, плюс Вуди Аллен оказался сексуальным хищником, ах, как такое вынести. И ведь невдомек, что все это, как сказал бы Блок, возмездие.
Никогда не забуду, в Гейдельберге видел такую пару. Тощий рыжий немец приват-доцентского вида в ресторане наставлял филиппинскую жену в основах европейской бережливости, мол, вот это блюдо надо брать вот с этим, получается выгоднее и еще дают бесплатно маленькое пиво. Она печально послушно кивала, но, клянусь, я разглядел в ее глазах даже не ненависть, а презрение.
Приятно возвращаться в Китай, в котором ничего не понимаешь – и оттого кажется, что там ничего такого нет. Почему-то я верю, что там свои покупают своих. Обычное дело; известное в России по картине «Неравный брак» и рассказу «Анна на шее». Тоже не сахар, зато без романтизма. Старое доброе социальное неравенство. Совсем не живописное.
Но вообще мне даже нравится, как эти босоногие арабские мальчишки и прекрасные персиянки ориенталистского арта мстят рыхлым покупателям Жерома и Льюиса.
20 января 2018 года
(В дополнение к предыдущему.) Пройдемся же по любому музею с живописью позапрошлого и начала прошлого века и увидим: живописна их нищета; наша нищета вызывает печаль, негодование, требования перемен. Вот один из столпов модерного сознания.
25 января 2018 года
После отпуска подцепил жестокий грипп, лежу уже пятый день, нет сил даже еду себе приготовить. Впрочем, есть не хочется. Грипп заставляет почувствовать все мельчайшие детали тела; ломит каждый сустав, ноет каждая косточка, зудит каждая мышца, просыпаются спящие болячки и встают в очередь, кому первой выскочить на арену после того, как Сеньор Инфлюэнца раскланяется. Грипп в этом смысле похож на анатомические рисунки XVII–XIX веков, подробные, наглядные, обстоятельные, механически-жестокие.
Когда тебя дергают – и пребольно – за все струны твоего тела, а даже повернуться на бок нет сил, что еще остается делать, кроме как думать об искусстве. Ars longa, тело бренно (тело Бреннер, ха). Вчера в твиттере какой-то британский журналист запостил фото своей комнаты в киевском отеле. Над кроватью картина, на ней – соблазнительная дивчина, полуприкрытая то ли тряпками, то ли кустиками, непонятно, изгибы, локоны, все как надо для живописи из провинциального борделя. Ну вообще-то реализм же, фигуративность, формы на месте, колорит то ли серовский, то ли аж ренуаровский, так что, подумал я, зря я так, бордель. Собственно, это и есть искусство, если с точки зрения статистической; подавляющее большинство людей, даже в очень продвинутых странах, где население с пеленок дрессируют любить contemporary art, вот такое и считают искусством. Я безо всякого высокомерия, просто факт. А потом я вспомнил: недели две тому мельком видел фото одной тетки из российского МИДа, она там то ли пресс-секретарь, то ли что-то в этом роде. Известна хамством и недюжинным талантом сплясать «Калинку». И вот она стоит на снимке, а за спиной – ее портрет, в том же духе, что и картина из киевского отеля. Конечно, одежды побольше и влияние Шилова присутствует, но по сути – один в один. Реализм. Фигуративность. Красиво.
И вот я лежу и думаю, что такое искусство возьмет реванш, нет, оно уже берет реванш. Оно – и люди, которые считают его единственно настоящим искусством – начинает мстить за десятилетия презрения, которым Высокое Искусство (поздний модернизм) и «современное искусство» исходило при виде красивеньких портретов, миленьких пейзажей и прочего. Назовем это искусство «популярным артом»; в отличие от «наивного искусства», где художники-самоучки ничем не отличались от зрителей, здесь специально выученные люди малюют Прекрасное согласно вкусам масс. Все честно. Но условием существования популярного арта как индустрии – никто не сомневается, что это гигантская индустрия, от художников в беретах на Монмартре или Карловом мосту до производства все той же гостиничной или ресторанной мазни и официальных и полуофициальных портретов – был отказ его от всяческих претензий. Он есть, но он в тени и его не обсуждают. Его массово любят, но признаться в том не комильфо. Таков был своего рода общественный договор. Сейчас этому приходит конец.
Уже почти пятьдесят лет – и это, конечно, одно из следствий 1968-го, на самом деле переустроившего западное (прежде всего европейское) сознание, – существует консенсус: искусство – это то, что было к началу семидесятых («старое искусство и новое искусство», но отбор сюда нестрогий, достаточно «открыть несправедливо забытого» второразрядного живописца, как «открыли» Джеймса Тиссо, как он уже в каких-нибудь локальных святцах), и это то, что сейчас (contemporary art). Во вторую категорию берут со скрипом, и только представителей современного искусства, а не просто живущих сегодня художников. Иными словами, публике был предложен выбор. Сегодняшнее искусство – актуальное, современное; это закон, факт жизни, от которого не отмахнуться. Публика, идя в галерею или музей современного искусства, должна заранее ожидать увидеть там не что-нибудь, а перформансы, инсталляции, видео, кучки мусора, странные предметцы на полу и так далее. Картины туда допускаются, но только особого рода. А вот чтобы полюбоваться на Красоту, надо идти в музей старого искусства или искусства второй половины девятнадцатого – двадцатого века. На Брака, Пикассо или фовистов можно закрыть глаза и пробежать в соседние залы, а там и импрессионисты, и Дали, и много чего еще. Скудный рацион красивого, на котором держат публику в местах современного арта, с лихвой компенсируется Лувром (плюс Д’Орсэ, плюс кусочек Центра Помпиду). Это на уровне, так сказать, общественно-приличного. А на уровне обычной жизни европейского обывателя… ну, почти же все притаскивали из Парижа пейзажики с Нотр-Дамом.
То были блаженные времена. Я вообще думаю, что мы в Европе (западнее Брест-Литовска и севернее Бухареста) жили в настоящем раю еще года четыре назад. Ну, это отдельный разговор. Но сейчас рай кончился. Обыватель восстал и заявил, что старые консенсусы ему пофигу. И политические, и этические, и культурные. Он голосует за таких же, как он, за тех, кто открыто заявил: хватит прикидываться! Будем естественны, безо всех этих либеральных штучек. Ненавидеть чужака – естественно. Любить конкретные деньги больше абстрактных ценностей – естественно. Любить красивую живопись – естественно.
У этих ребят большое будущее; ведь что может быть приятнее, чем безнаказанно предаваться свинству, да еще когда умные дяди и тети тебя жалеют и говорят, мол, мы должны услышать голос молчащего до сих пор большинства. Вы хотите услышать наш голос? Ща!
У этой новой эпохи будет свое искусство; собственно, оно уже есть – вышедший из тени популярный арт. В новых обстоятельствах его название обретает иной смысл: «популярный» – значит «народный». В народной любви к нему сошлась дама из российского МИДа и анонимные обитатели коек киевского отеля, а также отельные администратор, горничные и проч. Это искусство любят все – значит, оно и есть единственно возможное. Как только такое будет сказано вслух (а оно будет, я уверен), contemporary art придет конец. Ведь три кирпича на полу или распиленного теленка делает «искусством» общественный консенсус. Исчез консенсус – исчезнет и ярлычок «произведение искусства».
Нас ждет впереди много нового, неожиданного, отвратительного.
31 января 2018 года
Проездом был в Москве полтора дня, как обычно в этом городе, впал в тоску от удивительного безобразия этого места, безобразия равнодушного, автоматического, самопроизводящегося и саморастущего. Безобразия, если точнее. Место, застроенное домами, место, стремящееся на самом деле к безлюдию, пустоте, которую держали бы в своих границах проспекты для проезда начальников и миллионеров на дорогих авто, которую обрамляли бы пустые бутики и битком набитые торговые центры. Люди предполагаются здесь в двух только качествах: подземные обитатели метро, морлоки, мрачными толпами бредущие по бесконечным переходам между кольцевой и радиальной, – и публика торговых центров и сетевых едален. Это местный вариант дивного нового мира; странным образом воплощающаяся утопия Хаксли, а не Ленина, большевиков. И не дистопия Оруэлла. Революция действительно кончилась здесь, умерла без следа, даже трупа не осталось; труп Ленина ведь – не труп революции, а зомби старой русской идеи власти, допетровская деспотическая мааасковщина; плюс достижения науки, конечно. Восковая персона русской власти, не Революция ни секунды, вот что такое Ильич напротив ГУМа. Вспомнил вдруг, что когда мне было года четыре, мать, оказавшись со мной проездом в Москве (вот оно, еще одно определение Москвы, место проезда, у нас было всего несколько часов между поездом из Горького и самолетом куда-то на юг), потащила меня в Мавзолей. Я ничего не помню, но мать рассказывала, что, отстояв долгую очередь, мы попали внутрь и я среди благоговейного молчания и, кажется, негромкой музыки, что там играла (а вот играла/играет ли в мавзолее музыка? Вот вопрос. И если да, то что там за саундтрек?), громко спросил: «Мама, а где у дедушки Ленина свечка?» Конфуз, шикание, быстро ретировались подальше от греха. Но, если вдуматься, моя реакция была совершенно точной – и исторически, и идеологически, и эстетически. Вот лежит труп. Мимо него ходят люди. Значит, это такой ритуал религиозного свойства – а какие бывают еще ритуалы с участием трупов, как не религиозные? Мы в России, в стране, где мертвым втыкают в окостеневшие пальцы зажженные свечки. У Ленина свечки нет.
Соответственно, образ не достроен, не доведен до ума, он – хотя этот арт-объект и помещен в сердце как бы русского мира, на Красной площади – эстетически не окончателен. Нужна свечка, и все тут.
Получается, что в 1968 году, сразу после празднования пятидесятилетия Великого Октября, я просек, что Великий Октябрь всё, кончился, и следа не осталось. Проницательный мальчик был, ничего не скажешь. Куда все это делось?
И вот с тех пор прошло еще пятьдесят лет, соответственно, Великому Октябрю стукнуло уже сто. В шестидесятые юбилей праздновали в полный рост, по понятным причинам – да и вообще, тогда между полстолетием Революции и столетием рождения Вождя Революции было всего три года. Воображаю себе эти юбилейные бюджеты, как подлатались писатели, скульпторы с художниками и прочие из культобслуги власти. А вот сейчас, пятьдесят лет спустя, если деньги и тратились на Великий Октябрь, то скорее на то, чтобы сделать его неинтереснее, незначительнее, зарыть его в хлам натужных телепрограмм, скучных выставок и так далее. Но тогда получается, что Революция все-таки жива, раз ее так боятся. И, быть может, она сейчас живее, чем в 1967–1970-м, когда ее безболезненно и безо всякого влияния на что бы то ни было «отработали» на госуровне, причем так, что мало кто заметил и мало кто вообще заинтересовался. Да, пятьдесят лет назад Революция и ее Вождь сделались белым шумом жизни, фоном, чуть досаждающим, не более.
И вот я в Москве и наблюдаю, как сворачивают хвосты прошлогоднего трусливого юбилея революции. В Третьяковке на Крымском уже почти закрылась выставка «Некто 1917-й». Я на ней был в конце октября, а потом, в начале ноября, в Питере, в корпусе Бенуа, на еще двух, тоже к юбилею. Их всех будто один и тот же человек делал, условный доцент искусствоведения, специальность «русский авангард». Эти выставки даже не просто скучные, они никакие, похожи на отчет работы сектора истории русского искусства первой трети XX века НИИ искусствознания им. книжной серии «Дорога к прекрасному». Вроде все честно – работы хрестоматийные, надежные, Филонов & Малевич, Репин & Петров-Водкин, смерть комиссара, супрематизм, ну разбавили немного реалистами и всякими богомольными нацистами вроде Нестерова, так не выкинуть же слова из песни? Но вышло именно искусствоведение, а не искусство, «художники времен Революции», а не «Революция и ее искусство».
Но все-таки сходить было полезно – и сейчас полезно об этом вспомнить и подумать. Самое странное во всем этом – сильно переоцененном, должен сказать, пусть меня линчуют, но, еще раз, п е р е о ц е н е н н о м – русском авангарде то, что главная его характеристика не «революционность», а «национализм». А если посмотреть шире, то вообще русское искусство первых двадцати с лишним лет прошлого века, за очень небольшим исключением, националистическое, вне зависимости от направления. Тут сходятся и русский модернизм, и русский авангард (это вещи разные, конечно), и даже «реализм». В условном 1917-м в русском искусстве интернационализма почти не обнаружить. Любопытно, что в этом смысле (и в смысле какой-то невыносимой пошлости, слащавой, гнилой) «Философы» и «Русская душа» Нестерова – вещи того же ряда, как и бурлюковский портрет Каменского.
Вообще надо бы переосмыслить т.н. серебряный век именно как мощное искусство русского модернового национализма. Здесь проходит граница между, условно, Чеховым, Репиным, Фетом и, столь же условно, Блоком, Кустодиевым и даже Буниным. Удивительное – и неожиданно приятное – исключение здесь Горький. Вообще, чем больше думаешь про «серебряный век», «русский авангард» и проч., тем больше проникаешься симпатией к истинным интернационалистам: Ленину, Троцкому, другим большевикам и вот к Горькому. Русская Революция объявила себя всеобщей, всемирной, меняющей основы жизни всего человечества (и основы его искусства тоже), а оказалась явлением чисто местным; все кончилось уже даже какой-то Московской Русью, цари, попы, бояре, крестные ходы и смазанные деревянным маслом бороды рынд.
11 февраля 2018 года
Последние дни в Чэнду перед возвращением, уже окончательным, в Европу. Дел немного, так что гуляю по пустому кампусу и вокруг, перебирая эпизоды своей годовой китайской эпопеи. Вспомнить особенно нечего, кроме людей и еды; а всяческие мучения с погодой и интернетом уже записаны на подкорку, так что их и вспоминать не надо, они всегда здесь, со мной. Да и повадился в эти дни гулять по простой причине: на улице днем теплее, чем в квартире. Или кажется, что теплее – ведь на улице можно передвигаться, переставлять ноги, разгонять кровь. Не будешь же ходить между гостиной и спальной? Так или иначе, пытаюсь уложить всякое, что здесь видел, слышал, ел и пил, понимал, по ячейкам, но зря. Они уже там лежат, причем я с самого начала сортировал все в видах на будущие (досужие) рассуждения и воспоминания. Вот так готовишься к будущему, а когда оно наступает, процесс подготовки заканчивается и… делать-то и нечего. Все и без того в идеальном порядке находится на соответствующих местах. Можно, конечно, ящички вытащить, содержимое высыпать на пол, хорошенько перемешать к чертовой матери, а то и походить по мнемоническому мусорку, попинать, подавить, а потом и заново раскладывать, согласно иной схеме, но это уже акт искусства, даже не литературы, а именно искусства, арта, визуального. Слова подобным процедурам не поддаются. Ну или мне не поддаются, я же не художник, а так, литератор.
Потому не настаиваю, огибая Лотосовый пруд и направляясь к Восточным воротам, чтобы выйти к реке, свернуть налево, по правую руку оставить район баров, где вечером так и не побывал за этот год, и правильно сделал, сплошное караоке, самое тупое занятие на Земле, зато днем там мило, домики, или первые этажи пятиэтажек, грубая подмалевка вывесок беззащитна при дневном свете, потому прекрасна, наверное, это единственный арт, доступный здесь моему пониманию. Вспомнил историю из биографии Флэнна О’Брайена: году в 1954-м, что ли, он с несколькими друзьями устроил – первое в истории – празднование Bloomsday. Думаю, «Улисс» тогда еще был запрещен в Ирландии. Друзья с утра отправились по маршруту мистера Блума и, естественно, в какой-то момент наняли экипаж (да, экипаж! Это Ирландия середины прошлого века, не Америка, там еще иногда ездили на натуральных лошадиных силах) и поехали на Гласневинское кладбище. Понятное дело, в дороге захотелось пропустить по стаканчику, ирландцы же, а Флэнн О’Брайен и вовсе алкоголик. Остановились в пабе, выпили, болтают с местными. Спрашивают, не помнят ли они некоего Джеймса Джойса, он тут, наверное, бывал лет сорок назад. Кто-то из локальных пьяниц – так и представляю себе его зеленую кепку, слезящиеся глаза, беззубый шамкающий рот – сказал: «А то! Конечно, помню его, Джимми Джойс, отличный был парень, художник!» Недоумение, переходящее в восхищение цепкой памятью и глубокой культурой plain people of Ireland. «Художник? Может быть, писатель?» – «Не, художник. Первоклассные вывески малевал, да и стены отлично красил. Там за углом в „Трилистнике“ до сих пор его работа висит, сколько лет прошло, а все как новенькая. Эх, какой человечище был, старина Джимми, и выпить мог, и меру знал, супруга его поколачивала, это да, но он не унывал. И помер легко: шел по улице, свалился и все, отдал концы. Джимми Джойса Бог к себе прибрал без сучка, без задоринки!» Воспоследовало молчание, участники экспедиции прикончили виски и отправились дальше, на Гласневин. Сейчас туда ходит отличный быстрый автобус, проверял, прошлым августом был в Дублине. Но на кладбище не поехал. Во-первых, был там в 2001-м, как раз тогда с транспортом в городе было туго; экипажи, увы, уже исчезли, а достаточное количество трамваев и автобусов, увы, еще не появилось. Даже такси приходилось ждать чуть ли не час. Во-вторых, в последний визит вместо кладбища посетил выставок, вроде литературных, но отчасти и визуальных. В Национальной галерее – о Йейтсе. Там, понятное дело, было много скверной символистской живописи, Кельтское возрождение и все такое. Все такое, что Джимми Джойс – писатель, не художник – презирал и от чего сбежал на континент. Да, а разгадка странной юморески про первый Bloomsday простая: на английском painter – и художник, и маляр, и тот, кто посередине. Тот, кто красит поверхности, наносит на них краски и рисунки, кто украшает жизнь. В русском во всех этих словах один корень: «крас». Так что в русском трактире согласились бы с общим мнением ирландского паба. Джимми (Джеймс) Джойс, автор «Улисса», «Дублинцев» и проч., был художник, он скрасил жизнь нескольким миллионам читателей. Что касается определения «отличный парень» и особенно что касается его отношений с женой, тут есть небольшие отличия. Но пьяница был первостатейный, хотя «Гиннесс» с виски не жаловал. Не патриот нифига.
Вывески много кто еще малевал, как известно. О Пиросмани ни слова – не люблю и не понимаю всеобщей любви. Даже в качестве винных этикеток не канает. Милые штучки, наброски для советского мультфильма для взрослых, этой утехи прогрессивных ИТР и продвинутых библиотекарш. Помню, кто-то в сетях вывесил то ли ганские, то ли нигерийские самопальные афиши голливудских блокбастеров. Вот это примерно то же самое. Наивное искусство. Надо будет подумать, как же все-таки отличить «хорошее» наивное искусство от «плохого» (или от «так себе», «никакого», которое и есть 99% этого жанра). Хотя идея дурацкая; ок, а как вообще отличить «хорошее» искусство от «нехорошего», «плохого», «так себе»? Вообще отличить «искусство» от «не-»? О, старина Джимми Д., укрепи и направь мою слабую мысль. Может быть, просто нужно больше пить – и все само собой разрешится? Вернусь в Европу и попробую. Но если считать «вывесками» плакаты, рекламу и так далее, то да, там были настоящие. Лотрек. Ар-нувошники-сецессионщики-мирискусники. Ну и, там, пошел авангард, сюрреализм и проч.; и уже не отличить вывески паба от арт-объекта. Что куратор назовет, то и будет артом.
Оттого торжественно нарекаю искусством район баров города Чэнду, что вокруг моста Цзюянцяо. «Искусством». А себя – «куратором». Ведь каждый из нас – куратор чего-то, причем самозваный.
В общем, гулять и перебирать ящички с мнемоническим мусорком китайской эпопеи не очень получается. Лезут в голову воспоминания недавние, что только что стряслось, или так, что увидел-услышал. А последнее, что я видел из искусства, того «искусства», что другие, специальные, с научными степенями и институциями, так называют, было в Москве, как ни странно. Проездом обратно из Риги в Чэнду я там опять оказался, причем полных три дня. Завяз в снегу и отчего-то решил спасаться в музее имени Пушкина. То есть на самом деле шел от «Боровицкой» к «Кропоткинской», прогуливался по местам даже отчасти приятным и живописным – если от Пашкова дома смотреть на реку и если это зима и относительно светло, то немного вправо, только исключим из сектора наблюдения Кремль, будут кубистические светло-серые дома, трубы, из труб – дым. Это живописно, ибо выглядит как живопись начала прошлого века, годов до тридцатых включительно, до художников группы «13», если бы они не Ленинград рисовали, а Москву, что невозможно, конечно. Но здесь и свои были хорошие урбанистические пейзажисты. Да, так смотришь туда, вправо и немного вниз, и тут тебе искусство, и тут тебе литература, нет, не Булгаков, конечно, а «Философия одного переулка» Пятигорского. Как бы вечные московские тридцатые, что ли, уже без ХХС, но еще без позднего сталинского ампира и последующей черёмушкизации. Хотя, конечно, пятигорские переулки дальше, их от Пашкова не видно, они справа от нового старого ХХС (надо было бассейн сохранить, кстати, упрятав в подземелье, отличная купель для ритуалов и проч., экономика должна быть экономной, как говорил Ильич Второй), Обыденские, первый, второй, не помню, есть ли дальше по нумерации, там сейчас богачи живут и летом вкушают пасту в итальянском ресторане, сидя за столиками на улице. Тоже своего рода философия одного переулка, причем того же, но восемьдесят с лишним лет спустя.
Наглядевшись на трубы и на дым из труб, я добрел до Пушкинского – и тут сломался, ноги уже не несли. Сдался. В музее выставка, что-то про сравнение передвижников и импрессионистов. Тема отличная, меня давно занимающая, пошел. И не зря пошел.
Я уже, кажется, писал о людях, что делают такие официальные middlebrow выставки в московских и питерских музеях. Там было про революцию и арт; концептуальная бессмысленность (или вот он, дивный новый смысл в постпостсоветской России?) спрятана за сотнями первоклассных объектов, которые вместе редко когда, никогда не увидишь. На объяснения можно не смотреть, текстов на стенах залов не читать. Материал сам себя объясняет – и так, как раньше не объяснял, по разным причинам, от культурно-политических до чисто возрастных, что ли. Сейчас было другое, в Пушкинском. Работ немного, они по большей части свои, либо перевезли через реку из Третьяковки плюс совсем немного из других музеев. То есть они известны примерно именно в этом составе и именно в этом месте (местах). В запасниках, как авангард лет сорок назад, не пылились, всегда были явлены публике. Явлены они и сейчас, с закосом под камерность и с намеком на наличие концептуализирующей базы – пары почтенных искусствоведческих статей о передвижниках и импрессионистах, взятых в сравнении и в параллели. Вышла путаная скука, довольно убогая, ужасно жаль покойных художников, там представленных. На стенах – бросовые цитаты из писем тех и других, русских и французов, вырванные из контекста, выглядят дурацкой рекламой с духовными запросами, в стиле российских девяностых или телеканала «Культура». По сути, «блёрбы» к популярным изданиям альбомов национальных классиков позапрошлого – начала прошлого века. Работы разные, от великих (с русской стороны – несколько репинских, серовских; с французской, не считая маньяка Моне, отличный Лотрек, ранний Пикассо, бог знает как занесенный к старичкам из предыдущего столетия, и, черт, я совсем забыл, мне раньше ужасно нравилась вещь незнаменитого Луиджи Луара с дымом, что бело-сизыми клубами, такими, что ли, клочками чуждой воздуху субстанции покрывает парижский пригород, эффект несколько дешевый, но красиво, красиво же!) до совсем скверных и даже комичных: Пастернак-старший изобразил Льва Толстого на концерте А.Г. Рубинштейна. Старик явно недоволен; достаточно вспомнить «Крейцерову сонату», чтобы понять, отчего. Рубинштейн с очень нежно-розовым лицом в центре композиции, он трудолюбиво извлекает звуки из концертного рояля, что изображен под довольно странным, неудобным углом к пианисту. Черная крышка рояля, как водится, смахивает на крыло то ли альбатроса (см. Кольридж и Бодлер), то ли буревестника (см. Максим Горький). Я бы рискнул предположить, что это крыло монструозного пингвина, приковылявшего полюбоваться на последние минуты капитана Скотта и его соратников. Слева за спиной Рубинштейна – женщина в белом. Она в экстазе. Там еще много чего интересного, например, рыжевласка, спрятавшаяся за черным крылом. Видна только юная голова. Она списана у Россетти. В общем, помимо общей нелюбви к музыке в частности и к культуре вообще понятно, отчего недоволен Лев Николаевич. Когда граф не прикидывался мужиком или не принимался пасти народы, вкус у него был отменный, острый, беспощадный, французский, изготовленный до мутной сивухи романтизма. Собственно, мне всегда казалось, что и русский вкус должен быть такой, Пушкин тому порукой.
Да, но дело не в качестве арта на выставке. Сама выставка, как вещь, как затея, как идея и ее реализация – даже не просто беспомощна, она зловредно и зловеще беспомощна. Все, на что хватило кураторов, – задушевные слова в описаниях и разместить рядом русских с французами, исходя из жанров и сюжетов, да и то не всегда. Здесь красивая девушка наша, а рядом красивая девушка не наша, французская. Здесь бедняки страдают наши (наши больше и сильнее страдают, конечно), а вот галльские мизерабли. Так что мы видим: передвижники – почти импрессионисты, импрессионисты – почти передвижники. Хотя любой, даже почти посторонний, скажет, мол, нет, вещи-то разные, дело не в живописной технике, в ней пусть разбираются специалисты, дело в разных интенциях создания арта. В разных представлениях о реальности, которую передвижники с импрессионистами хотели изображать. Этот пункт, кстати, в описаниях сыграл важную роль: и Моне, и Саврасов были против академизма и за реальность. Ну, тогда все художники – реалисты, от нарисовавших Лимбургский часослов до Ротко; дело-то в том, что именно они считают реальностью, не так ли? Детский сад какой-то. А там, где можно было играть, обсуждать, думать – в пространстве истории, в том, что передвижники с импрессионистами, – это искусство наступающей модерности, что перед нами визуальные образы разных модерностей, французской (буржуазной) и русской (интеллигентской, существующей пока только в сознании, а не в жизни), ну об этом, конечно, ни слова. Фи, какая история, фи. Вы нас еще заставьте Маркса с Лениным цитировать! За что боролись? Концептуальная импотенция некогда прогрессивного советского искусствоведения, ускользавшего в как бы эстетизм и пассеизм от идеологического контроля; импотенция, случившаяся от страха истории, от страха политического контекста, от страха понять, что искусство не возвышенное что-то, о чем можно писать в полных сантиментах статьях. Искусство не игрушка за пределами жизни, даже не утешение, оно – сама жизнь, и заспиртовывать ее в кунсткамерах такого рода выставок – чудовищно. Я дико разозлился. Ну ни одной мысли, ни полмысли. Ну хотя бы о том, что импрессионизм – действительно искусство чисто буржуазное, оно изображает либо жизнь буржуа, либо то, что буржуа может купить и чем может себя окружить и развлечь: от курортных пейзажей до женщин, кафе и бульваров. А передвижники – они вообще-то совершенно антибуржуазны, романтически, многие – архаично-антибуржуазны. Скажем, передвижники (за небольшим исключением) не замечали главного локуса модерности – современного города. Все, точка, больше ни слова. Это просто восстание советского искусствоведения. Парад зомби.
Но не зря сходил и попортил себе нервы. Репин действительно великий. Он абсолютный русский художник, который когда-то собой мог заменить всех остальных. Я не про «Бурлаков» или «Отказ от исповеди», я про всего Репина, от «Бурлаков» до «Заседания Государственного совета» и особенно портретов. Ломоносов был сам и русской наукой, и русской словесностью. Репин, понадобись такое, мог стать всем русским искусством, на какое-то время, конечно.
(Несколько часов спустя записываю.) Подумал насчет ящичков, о которых давеча вспоминал. Когда Виктор Пивоваров лет десять тому переезжал из своей старой студии на Яромирке в новую, в доме в Кунратицах, он туда купил – для столовой – старый аптекарский шкап. Такие были до Первой мировой и сразу после, отличное дерево, полочки за стеклянными дверями и, конечно же, множество ящичков. Чешский мастер отреставрировал, штука вписалась в общий вид комнаты гениально, просто и тонко, как обычно у Пивоварова. А за стеклом шкапа у него в новой студии стоят тоже вроде бы старые снадобья, но книжные, советские отличные издания плюс смешные перестроечные и ранние постсоветские, вроде разных сочинений Фрейда, когда они кому-то в той стране были интересны. Ну или там Саша Соколов, перевернутое издание, с одной стороны – «Школа для дураков», с другой – «Между собакой и волком». У меня дома тоже такое, ни на что не поменяю. Но я не о том, не о лирической библиографии. Когда я бываю в Праге у Виктора, смотрю на этот огромный аптечный шкаф и думаю, вот ведь, Джозеф Корнелл, увеличенный до размеров почти слона. Странно, арт прошлого века, который я люблю, – он вещи уменьшает. А что если их увеличить? И не как Кунс?
16 февраля 2018 года
Уф, уже в Европе, после 29-часового перемещения. В Лондоне оказался в чужой квартире; от скуки и этической невнятности ситуации купил бутылку Cotes-du-Rhones и тут же выпил ее, хотя зачем? Красное сухое после сорока пяти, ох, сколь жовкой мышцатой печенью надо обладать, чтобы делать это? Я – нет. Но купил и выпил. «Время наебениться», как у БГ недавнего. Красным наебениться сложно, скорее осоловеть, клевать клювом, тяжелеть, осесть, опасть и окуклиться. Вымачивая свою темно-бордовую печень в темно-рубиновом красном, решил уж окончательно опасть духом и порылся в CD-коллекции хозяйки. Кто-то здесь давно, лет 15 назад, нарезал диски из всякого старого русского музона. Тоже, как сказал бы покойный Петя Вайль, карта Родины, но звуковая. Что же, вспомним былое. «Аквариум», «День серебра» и «Снежный лев» на одном самопальном CD. Первый – один из лучших, второй – не самый плохой. Но разница ужасает вообще-то. Что же там у них, советских, становившихся постсоветскими, сломалось году в 89–90-м? Откуда задушевность, откуда купола с крестами через слово, откуда что взялось, у ИТР-а? Будто Троеперстный Талибан пришел, и советский интеллигент сам, по своей воле, записался в духовные рекруты. Доброволец православия и народности; с самодержавием, да, есть еще некоторые споры, но и то не так чтобы уж очень, эмоции в основном. Новобранец загадочной русской души. Мол, такова уж моя идентичность, и все тут, не мельтешите.
Кстати, в «Снежном льве» некоторые песенки хорошие, натюрлих, кто спорит, но вообще это феномен другого эона, нежели «День серебра». Петр Великий обрил боярам бороды, 190 лет спустя они принялись расти обратно – ментальные бороды, конечно, дело было до появления реальных хипстерских.
Мне кажется, невыносимый «русский рок» (а ведь был же! был! и Майк, и ранний Цой, и «Странные игры», и ДК, и «Не ждали!», и много что еще, хотя штука, конечно, в том, что не был он «русским», а являлся по сути «подпольным», «андеграундным», в этом дело) нацориентации – невольно, конечно, как языку, не идеологически – научил Башлачев, которого БГ научил тому, что в этом жанре можно вообще писать песни на русском. Научил, а потом у ученика поднабрался. Такое бывает. Вообще, надо бы написать историю «национализации» бывшей андеграундной культуры на грани перестройки и постсовка. «Сведи меня скорей с Максимом-лесником, / Может, он подскажет, как в чисто поле выйти». Какой такой Максим-лесник? Ну что за ужимки в онучах? Баре о мужиках грезят, допились, дококаинились. А ведь за десять лет до того было иное совсем:
Сидя на красивом холме,
Я часто вижу сны,
И вот что кажется мне:
Что дело не в деньгах,
И не в количестве женщин,
И не в старом фольклоре,
И не в «новой волне».
Да-да, дело не в. Так куда же все это исчезло? Нет, я серьезно, куда, еще в девяностые, исчезло многое, что раньше было интересного? Как вышло, что мозги – и не самые худшие – залил этот ванильный гной? Пришел Максим-лесник, махнул рукавом ватника, и вот оно, постсоветское, родилось; народ неумело перекрестился – и шмыг в баню с комсомолками.
Отсюда и постсоветское визуальное, припадающее на тот же расписанный в Хохломе костыль. Комедия Островского «Ирония судьбы, или С легким паром».
Нет, ну правда, не могу остановиться: «Куда же все делось?» – думал я, приканчивая разом бутылку среднего красного и запись «Снежного льва». Вроде бы слушал человек всё на свете, щеголял челочкой, как у Боуи в семьдесят восьмом, записывался с Курехиным, и вдруг вот вам: вальсочки с фузом. Но не Уэйтс, увы, и не Арно, у тех раз-два-три принципиально иное.
С постсоветским искусством, с тем, что продается и покупается, то же самое вышло: по сути, вальсочки с фузнячком. А ведь пелось же когда-то:
Хочу я всех мочалок застебать,
Нажав ногой своей на мощный фуз.
Это вам не костромамонамур.
Впрочем, не все так плохо. Нынче время специальное, время наебениваться от скуки и тоски, не так ли, дорогие мои?
Но мы идем с тобою
В странных местах,
И все, что есть у нас, —
Это радость и страх…
Exactly so, Sir.
21 февраля 2018 года
Есть удивительная группа Tindersticks, участники которой со временем стали похожи на доцентов провинциального института, на разных, кто помоложе и с амбициями, кто постарше и уже махнул рукой, но общее у них одно – они такие пижонски-похотливые на вид, но каждый на свой манер. Впрочем, группа отличная, особенно песня Show Me (Everything). Правда, сейчас проверил, а группы уже на самом деле и нет, так, собираются иногда, два года назад выпустили последний альбом. Сейчас так многие. И столь меня восхитивший их внешний вид – шестилетней давности, если верить ютьюбу.
Интересно, как Tindersticks выглядят сейчас? Уже не доцентами? Уже докторами наук Ардатовского областного пединститута? Это все, кстати, не шуточки. У нас в Британии мириад инди-групп, таких, где играют тонконогие стрекулисты в узеньких черных левайсах, но толку никакого. Это вообще не искусство, а так, ну, деятельность общественно-полезная, вроде плетения корзин или краеведческих изысканий из истории местного паба. А классный музон делают люди с внешностью обывателей – что правильно. Роберт Фрипп всегда выглядел как бухгалтер. И Моррисси, пока не скурвился от глупой злобы, был вылитый волосатый автомеханик из Манчестера. Про художников и не говорю. Хотя нет, Люсьен Фройд был порочно-прекрасен. Опасная лиса, всегда готовая либо исподтишка перо в бок всадить, либо шампанским угостить за свой счет (а потом денег у тебя же и занять, без отдачи). Ну Фройд вообще, кажется, все про все человеческое, слишком человеческое понимал. А вот Бэкон с его запьянцовской опухшей рожей, он понимал что-то другое, у него сквознячки, мощные, страшные на картинах. Ирландец, одно слово. Совсем не внук Зигмунда Ф., у того все телесно и затхловато. Но, черт возьми, как круто, в то же время. Эта желтоватая плоть, будто не очень свежие ощипанные курицы на советском колхозном рынке.
23 февраля 2018 года
Видел сегодня на сайте Би-би-си сильно постаревшую Трейси Эмин. Странно, никогда не слышал ее голоса, высокий, почти писклявый. Говорила очень правильные вещи, а я, циник, вспоминал лучшую песню прошлого года, Edith Piaf (Said It Better Than Me) с последнего альбома Sparks, там есть такой речитатив:
Live fast and die young,
Live fast and die young,
Live fast and die young,
Too late for that,
Too late for that.
Но ведь это и про меня, да и про многих из нас. И причем здесь Трейси Эмин?
Песня, кстати, гениальная. Там есть еще один речитатив, который, как девиз, следовало бы поместить на ленточке, что трепещется над гербом contemporary art:
I was born to be better,
I was born to be better,
Not this time,
Not this time.
24 февраля 2018 года
После китайского годового арт-голодания (или аскезы? как посмотреть) бегаю по лондонским выставкам, а то скоро ехать в Восточную Европу, а там не разгуляешься в этом смысле. Да и сама В. Европа – выставка непонятно чего. Здесь же пока самое лучшее, что видел, – Андреас Гурски в Hayward Gallery. Выставка идет относительно давно, так что еще до приезда в Лондон прочел несколько рецензий, обязательных: все-таки классик, да еще и первое мероприятие в Hayward после ремонта.
Естественно, уже загодя было представление о том, что увижу, да и АГ неплохо знаю, но кто его не знает? Зря читал, дежурная чушь, записных арт-рецензентов нужно уволить из приличных изданий и отправить писать комменты на питерскую фабрику троллей. Английский у них хороший.
Никто не заметил самого важного – как АГ менялся за тридцать с лишним лет карьеры. Первые два, даже три зала исключительно интересные, остальные… Ну, скажем, там висят великие его работы, не преувеличиваю, великие, но их сложно назвать именно интересными. Они безукоризненны, они создают жуткий визуальный эффект смещения плоскостей и точек зрения, пол уходит из-под ног, ну и – если непременно об этом говорить – да, там и про капитализм, и про социальную атомизацию, и все такое. Но вот сначала было другое. АГ явно «продолжал» Тернера, который в какой-то период, как известно (и как он сам говорил), «продолжал» Клода Лоррена. В ранних работах АГ классицизм перемешан с романтизмом, нет, не борется, нынче время другое, а именно перемешан, как в любом из нас, европейцев, они перемешаны, иначе не европейцы мы, а хрень какая-то. Тогда, кстати, он еще не занимался монтажом, все как бы «честно», что ли, несмотря на сомнительность применения этого слова к искусству, которое все есть обман, и все есть, в то же время, самая подлинная реальность. Скажем, Mulheim. Anglers (1989) – классицистический ландшафт, с неторопливой, вечной, онтологичной природой на первом плане (и вообще на 99,9% фото) и с маленькими такими людьми в самом углу, как у Лоррена.
Там еще есть автомобильный мост, он выполняет роль таких же – но для пешеходов и гужевого транспорта, конечно, тогда иного не было – живописных мостов в старом арте вообще, даже не обязательно в классицизме. Разговор с Тернером венчается прекрасным фото белой галерейной стены, на которой висит три работы Тернера, с размазанными красками, из тех, что считают слишком медленной предтечей слишком раннего Моне. Тернеровские работы обрамлены простыми коричневыми рамами; работа АГ, их изображающая, тоже. И висит на белой стене. Даже не трибьют, а точка, поставленная в завершении своего определенного этапа. Чтобы намекнуть другим, мол, все, дальше двигаюсь в других направлениях. И что же, никто не заметил?
Других направлений было несколько; некогда моя любимая вещь АГ Schiphol (1994) – это, конечно, Магритт. Но не только это. Это тихий стейтмент. Если теперь искусство – все что угодно, что в рамочке, то здесь природа – то, что дано (предъявлено) нам в аэропортовском окне.
А дальше начались коллажи и монтажи, от Магритта к гламурному дадаизму и уже рекламному сюрреализму. Здесь зацепиться сложно, взгляд либо скользит, либо проваливается в щелочку между каким-нибудь дорожным покрытием, тщательно взятым крупным планом, и строением, обычно складским или фабричным, которое, будто во сне, уплывает от тебя. Остается рассуждать о социальном, историческом и проч. Скажем, индустриальные фото АГ двадцатилетней-тридцатилетней давности показывают нам удивительно архаический мир совсем недавно еще новых технологий. АГ историю вообще в виду не имел и не имеет, она не предполагается в его вещах, но так вышло, она тут есть. Иногда кажется, что на некоторых его фото осталась только она. Chicago Board of Trade III (2009) очень похожа на старые батальные полотна, особенно – на «Бородинскую панораму» Рубо. Трейдеры и брокеры в разных униформах – а когда-то это были уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами. Все промелькнули, и эти тоже промелькнут. И куда попадут в конце концов? Куда мы все попадем? В ад, конечно. Его АГ изобразил, самым, мне кажется, точным для нашего времени образом. Концерт Мадонны, снято в 2001-м. Жуткая штука. Мадонна на сцене – маленькая, того же размера, что и зрители. Она как бы Диавол, но с маленькой буквы, просто диавол; с той же строчной буквы – рядовые грешники и обслуживающие их черти (секьюрити, работники сцены, музыканты, подтанцовка). На что АГ намекает? Уж не демократия ли в Аду, где начальника заведения народно избирают с помощью известных процедур? А вдруг там раз в пять лет ротация – с учетом рейтингов Billboard, iTunes и проч. Мысль утешительная. Вообще поздние работы Гурски в сравнении с ранними – от меланхолии к спокойному холодному ужасу.
В Лондоне меж тем ниже нуля; такого холода в это время, говорят, давно не было. Весны, говорят, не будет в обозримом будущем.
1 марта 2018 года
Опять в самолете, теперь из Лондона в Ригу. Вырвался из метелей брекзитерского острова, который, кажется, погружается не только в снег, но и в ничтожество, причем в последнее сознательно погружается. Нет, все хорошее вроде на месте: книжные, музеи, турецкие и индийские забегаловки, рынок на Ridley Road, люди, которых считаешь хорошими, такими и остались. Выпивали в Сохо с Оуэном Хэзерли, в Montagu Pyke, это бывшее третье помещение клуба Marquee, там The Clash играли и кое-кто еще. Сейчас это один из сетевых пабов Wetherspoon, хоть и дороже, чем, скажем, Rochester Castle у нас в Stokey, но для Сохо еще терпимо; хотя жуть конечно, даже здесь пинта уже четыре фунта. Но дело не в этом. Оуэн, как всегда, прекрасен, рассказывал о том, что собирается писать книгу о… Харькове, городе очень специальной культурной традиции. Вот ведь как. Я вскинул брови, но был поставлен на место. Ок, будем с нетерпением ждать книжку. Но все же тоньше он чувствует свое британское. Его The Ministry of Nostalgia вроде вещь проходная, как сам он считает, но отличная. Кто бы на русский ее перевел. Нет, не реклама сочинения приятеля, действительно интереснейшая книга, сюжет которой – нынешняя неолиберальная ностальгия в Британии по временам послевоенного социализма, эпохе талонов на еду и вообще всякой экономии, Blitz Spirit, ностальгия, как феномен очень характерный, как своего рода – это уже моя интерпретация, не Хэзерли – товаризация социализма, прежде всего его образов, визуальных и звуковых. Отсюда и дикая популярность военного лозунга (на самом деле так и не пущенного в свое время в оборот и только недавно вспомненного) Keep Calm and Carry On, и хипстерская мода на бруталистскую архитектуру, и, конечно же, хонтологическая музыка, жидкие разлюли первых синтезаторов, голоса из старых пропагандистских фильмов, все-все-все, что есть в лейбле Ghost Box. Да, и тут, конечно, подверстывается нынешняя Россия и вообще все постсоветское, утонувшее в кислотных ностальгических соплях, вот что важно. Министерство Ностальгии функционирует нынче чуть ли не в каждой стране.
Все так, все прекрасно в Лондоне, как и раньше, разве что дорожает еда и алкоголь, но дух другой, странно. Будто подгнило что-то в морозилке за несколько месяцев, вынули, оно оттаяло и припахивает. Какие-то психи всплыли из задворок – впрочем, роскошных – жизни и принялись рулить. Вустеры сбежали от своих Дживсов и оказались министрами и медийными звездами. Понадобилось двадцать лет, чтобы Cool Britannia стала Pathetic Britannia.
И, будто специально, попал как бы на брекзитерскую выставку; точнее, мне так сначала показалось, а потом нет, другое, интереснее. С чего я решил, что она брекзитерская? Ну, наверное, место. Royal Academy, институция хоть и не шибко консервативная, но название обязывает – как и соседство, Королевское общество антиквариев и проч. Все джентльменское, тори. Да еще рядом Берлингтонский жилой комплекс, что-то вроде пансиона для богатых английских холостяков: живешь себе в квартире, но никаких хлопот, убирают, обслуживают, кажется, даже кормят. Но не только холостяков, последние лет двадцать Исайя Берлин с женой там обитали; впрочем, это уже какой-то набоковский вариант. Выжил бы Берлин в Монтрё? Выжили ли бы В.В. и Вера на Пикадилли? Но вообще идея такого безбытного (а значит, безгрешного) жилья мне нравится; жаль, денег нет и не будет никогда.
Помимо места выставки – ее тема, конечно. «Карл Первый – коллекционер искусства». Тут и монархия, и скрытый упрек собственным цареубийцам, ну и вообще, что мы хоть и отдельные и на острове (и скоро вовсе отчалим от Европы, поплывем, как «Катти Сарк», станем окончательным Лапуту, как Сингапур какой-нибудь), но изящное всегда ценили, его творцов поддерживали, артефакты собирали.
В общем, я оказался кругом неправ, хотя с подозрением сначала посматривал на публику, которой, кстати, было полно, что странно – тема весьма далекая, а на улице шло дело уже к нулю, дубак усугублялся резким ветром. Но нет, пришли, и, конечно, не те, что ходят на современное искусство, да даже и на модернизм с авангардом прошлого века. Много пожилых пар, просто пар, явно приехавших в Лондон погулять в выходные, подростки, причем, сами, без педагогического конвоя, туристов мало, почему-то только французы (из-за Генриетты, печальной вдовы Карла, сестры Людовика XIII? Вряд ли галльское тщеславие по поводу галльского прошлого зашло так далеко).
И сама выставка отлично сделана; каждый зал тематический, причем сквозной логики нет – то собрание собранного Карлом арта по странам и периодам (Италия, Германия с Фландрией), то то, что висело в конкретных покоях дворца, откуда беднягу, кстати, и повели отрубать голову. Темно-серые и темно-зеленые стены, отличная подсветка объектов, в меру драматичная, делающая плохое искусство выносимым, среднее – хорошим, хорошее – уже почти гениальным. Кураторам пришлось нелегко, Карл собрал очень много всего, из этого многого немало было распродано и разошлось по разным уголкам цивилизованного мира, кое-что погибло, как водится; тем не менее осталось, и в Royal Academy представлено столько, что, заглянув на полчаса, я под конец заставил себя ускорить темп и ушел часа через полтора. И среди этого многого много искусства, на сегодняшний взгляд, никакого; но ведь, на взгляд Карла и его современников, чуть ли не только такое и было искусством. Условные позднеренессансные и барочные мифологические и библейские полотна, парад плоти, драпировок плоти, вооружения, призванного плоть умерщвлять (чужую) и защищать (свою), родные, друзья и спонсоры художников, вписанные в сюжеты про Давида или Психею. Плоть представлена более всего Рубенсом; его вообще сложно терпеть, но здесь особенно, вещи все дежурные, поточные. Рубенс приехал в Лондон сначала как дипломат, а потом его, кажется, Ван Дейк пристроил уже по изобразительной линии. А Ван Дейк при Карле Первом был по этой линии главный авторитет.
И все равно выставка сделана так, что массовая арт-продукция эпохи Контрреформации не раздражает, наоборот, наводит на размышления. Тем более что рядом висят вещи отличные. Скажем, много Гольбейна-младшего, который за сто лет до Ван Дейка был при английском дворе как бы прото-Ван-Дейком. Нарисовал всех или почти всех. Как раз известных его портретов Карл не собрал (или они после разошлись по разным местам), но висят полдюжины других. Удивительно вот что: Гольбейн будто не людей изображал с как бы персональной личностью и соответствующей психологией, нет, он изображал социальные функции. Вот это бесценно. Но не только портреты. Странная вещь Noli me tangere (1526–1528), неловкая то ли от неловкости самого художника, то ли от того, что сам он картину рисовал не всю, детали отдал ученикам (Ван Дейк по этому принципу настоящую портретную мануфактуру завел). Сюжет известный: Мария Магдалина приняла Христа за кого-то другого и хочет вступить с ним в тактильный контакт. Тот отпрянул и твердо попросил, мол, не трогай меня, noli me tangere. Так вот, у Гольбейна Христос будто стоит в боевой позе карате, ладони вверх, взгляд твердый и напряженный. А Мария Магдалина, похоже, издевательски раскланивается. Я бы назвал эту картину «Ссора с сэнсэем».
Карл собирал много итальянцев, и это зрелище никакое, зато есть и немцы с фламандцами/нидерландцами, хотя их меньше, конечно. Как это часто бывает с теми, что рисовали севернее Альп, некоторые вещи выглядят таинственно современными, такое с Вермеером сплошь и рядом происходит. В Royal Academy весьма нынешним был мужчина, изображенный неким немцем (наверное, все же немцем, принципиально гуглить не буду, это нынче любой может) по имени Johannes Froben. Начало двадцатых годов XVI века. Простая одежда, без модных тогда беретов и камзолов с разрезами, похожа на темное пальто времен Золя и Мопассана, коричневый шарф (конечно, это не шарф, если присмотреться, а воротник, но нам же важно первое впечатление, мы же не искусствоведы, а странствующие любители прекрасного безо всякой казенной надобности) и – особенно – ультрамариновый фон. Стоило бы поговорить серьезно о том, что значит «выглядеть современным», когда речь об арт-объекте пятисотлетней давности, а то и старше. Привычный нам цвет (или тип цвета, скорее; импрессионисты научили нас совсем другой палитре)? Поза? Одежда? Выражение лица или даже сам тип лица? Там была одна такая вещь, неожиданный для Бронзино портрет («Портрет дамы в зеленом», 1530–1532) – у женщины на нем удивительный взгляд, который можно датировать концом XIX – началом XX века, живописью того времени, конечно, и чуть позже, в сторону Серебряковой. Вопрос простой: почему конец XIX – начало XX века для нас (для части «нас», конечно, причем части незначительной, но «мы» еще как-то держим под умеренным контролем дискурс, важный и для других) есть современность? А, скажем, начало XIX столетия – уже нет? Дело же не в каких-то жалких семидесяти, скажем, годах. Античность нам ближе раннего Средневековья, высокое Средневековье понятнее времен «пламенеющей готики». Просто мы начали думать и видеть мир таким образом, каким мы думаем и видим мир сейчас, именно тогда, в эпоху расцвета модерности и ядовитого позднего романтизма. Оттого все тогдашнее сегодня исключительно актуально: марксизм, расизм, фрейдизм, модернизм, телефоны с автомобилями, звукозапись с кино.
То же самое и со вкусом. Нам уже не понять сегодня вкуса Карла и Генриетты; остается лишь либо хихикать, либо пожать плечами и пройти мимо. Скажем, восьмой зал выставки, The Queen’s House, то, что висело в покоях королевы, изобилие невыносимой большого формата живописи с тщательно и обильно изображенными розовато-белыми женскими телами (особенно старался некто Orazio Gentileschi, он, как написано в пояснительном тексте, подвизался при дворе Карла). Что это? Зачем? Так ли мы – по «20 лет спустя» – представляли Генриетту? Особенно тут удивителен Гвидо Рени с его «Туалетом Венеры» (1620–1625). Какой-то лесбийский gangbang, так бы сегодня прочли сию картину.
В общем, хорошо, что ноги сами привели меня в Royal Academy, есть еще чутье, слава Богу, не все испарилось в пересушенном воздухе дешевых крылатых скотовозок. И вот летишь в одной из таковых и думаешь следующее:
– А ведь Карл Первый, наверное, был первым настоящим коллекционером искусства среди британских монархов (Алиенора Аквитанская не в счет, тогда собирали не искусство, это считалось чем-то другим, да и вообще Алиенора и все вокруг, включая ее супруга Генриха II, были французы, только титул сбивал с толку: «Король Англии», «Королева Англии»). Есть ли тут связь между этим фактом и тем, что Карл был не только первым в этой стране, но и единственным (пока), которого торжественно, как бы законно убили его собственные подданные?
– Пуритане, отрубившие Карлу голову, были малоприятными ребятами; искусство и словесность они вытаптывали тупо и с огоньком. Это был своего рода христианский «Талибан», что ли.
– Меж тем почти все, за исключением нескольких честных эстетов историографии, считают пуритан с Кромвелем «прогрессивными». А Карла – «нехорошим», «реакционным» и все такое. На кой черт нам такой прогресс? Вот вопрос.
С тем я и лечу сейчас из Лондона в Ригу. Посмотрим, что будет здесь.
4 марта 2018 года
Пить в одиночестве в Гризинькалнсе зубровку (ничего романтического, просто за тридцать лет забыл вкус, опрометчиво решил освежить) и в сотый раз пересматривать Stop Making Sense. Концерт великий, что говорить, иначе не пересматривал бы. Вот что кокаин животворящий с богемой Восточного берега делал (делает ли сейчас?). Драйв и все такое. Собственно две только мысли остались от сотого просмотра. Первое. Весь драйв – вживую, не в записях – сделан чернокожими музыкантами, «голый» (в смысле, stripped of session musicians) Talking Heads не канает в смысле энергии и проч. Обычный белый постпанк, милый, умный, как все нью-йоркское, ничего больше. А тут получилось совсем другое. Второе. Не мысль, сожаление. Куда испарился арт из поп-музыки? Чтобы и потанцевать, и не посожалеть о потере эстетической невинности? Вот вопрос. Ушли те времена. Мухи арта отдельно, котлеты поп-музыки – сепаратно.
Да, но Psycho Killer – тут не нужно было ни белокожих, ни чернокожих музыкантов. Бирн соло с драммашиной. Белоснежный кокаин и грязноватый Нью-Йорк второй половины семидесятых. Этот брак совершался на небесах.
10 марта 2018 года
«Орбита» выпускает фотоальбомы, стильные, как всегда, один из последних сижу сейчас, листаю. Rīgas Licis. Это какой-то визуальный Баллард, но лишенный сегодняшнего контекста, без которого не было бы Балларда и особенно баллардинанства. То есть в Crash или Concrete Island – там понятно: поздняя модерность, бездушный капитализм, превративший высокую науку сначала в высокую технику, а потом в технику профанную, в мир техники, автобанов, автостоянок, супермаркетов, заправок, мотелей, ennui пригородов. Дивному новому миру должны соответствовать дивные новые обыватели, вроде роботы, но с человеческой плотью, впрочем, подверженной садистическому расчленению и всяческим манипуляциям, см. Atrocity Exhibition. Вне того позднего индустриального мира, в котором Баллард писал, в котором разворачивалось действие его прозы, в котором отчасти и мы до сих пор живем, все это имеет совсем другой смысл, пустой, чистая фикция, гениально, впрочем, сочиненная на пустом, опять же, месте. Кстати, непонятно, то ли мир субурбии и шопинг-моллов создал Балларда, то ли Баллард определил наше отношение к миру субурбии и шопинг-моллов. Хорошо, не «наше» отношение, мое и некоторых известных мне людей. Но как читается баллардовский (не баллардианский, это другое) мир за пределами определенного устройства сознания и жизни, жизненного пространства и проч.? Скажем, как я увидел Китай, то – если сознательно забыть местную экзотику – Баллард есть ключ к пониманию этой страны, взятой как вечное сейчас, как протяженный в вечности ad hoc. Но Филиппины или, скажем, с другой стороны, Греция – нет. Нет баллардианского ennui, этого следствия пустоты вдоль и вокруг бетонных контуров зданий и трасс, и в Палермо, где я был чуть больше года назад. Там скука другая, порой тоска, но не та, ибо сущность пустоты совсем иная. Тоска, которой предается Мастроянни в «Разводе по-итальянски». В России Красноярск – баллардовский город совершенно. Про Москву я и не говорю, ее нынешнюю Баллард будто на том свете сочинил, насмотревшись Первого канала и постсоветских сериалов. Есть наверняка такое подразделение ада, где крутят только русское телевидение 24/7.
Да, но Rīgas Licis. Здесь ennui двойной дистилляции, возгонка из двух емкостей давно и бесповоротно завершившейся истории, плюс еще и отфильтровано пижонским, как обычно, орбитовским дизайном. Этот дизайн, кстати, не хипстерский, а именно пижонский, в классическом смысле этого слова, оттого мне нравится. Хипстерские штуки всегда на что-то кивают, намекают, с чем-то играют, указывая на свое вполне закономерное происхождение из некоей почтенной традиции. Хипстер отращивает бороду вроде потому, что это cool и что другие хипстеры ее носят. На самом же деле он, чаще всего сам того не понимая, апеллирует к временам, когда окладистые бороды носили уважающие себя господа, месье и джентльмены, ко второй половине XIX века, к началу высокой модерности и второй индустриальной революции, к акмэ колониализма. Звучит смешно, но хипстер есть часть общей западной реакции на кризис модерности, попытка хотя бы цирульной деталью намекнуть на былое величие Белого Запада и Среднего Класса. Пижонство книжного дизайна орбитовских книг – оно вроде продолжает традиции местные, латвийские, советских времен с безупречными местными черно-белыми фото и радиоприемниками, простые линии, отчасти даже минимализм, нарушаемый хорошо продуманной деталью, но тут и другое. Прежде всего другое. Это идеальный дизайн для несуществующих идеальных литературы и арта. Тут умолкаю. Но продолжаю про Rīgas Licis.
Да, альбом как бы состоит из пустоты истории кончившейся и истории несостоявшейся. Это ennui чистейшее, где присутствуют вещи, имеющие происхождение, жесты, имеющие житейское объяснение, выражения лиц, вроде бы знакомые, но все это столь же нам эмоционально понятно, как барельефы из Древней Месопотамии в Британском музее. Там длиннобородые цари истребляют с колесниц львов, берут вражеские города и потом лицезреют процессию поверженных жителей, что вереницей бредут мимо под конвоем, несут дары – и себя влачат в качестве дара. Вообразить их психологию невозможно; без включенности в историко-культурный контекст психология исчезает. Иными словами, им невозможно сочувствовать, этим бедным пленникам, они для меня, стоящего на первом этаже Британского музея, не люди. Антропологическая солидарность отключается в случае отсутствия хотя бы минимальной связи между двумя разновидностями андроидов – зрителя и героя арт-объекта. Странно, но вот здесь, листая Rīgas Licis, примерно то же самое вышло. Там такое: серия постановочных фото, где две разнополые пары (или просто двое молодых женщин и двое молодых мужчин), наряженные в стиле советских модных журналов второй половины 1960-х – начала 1980-х (еще и парики, и накладные усы), резвятся в некоем пустом здании, судя по всему, рекреационного предназначения, но с явным официозным оттенком (собственно, санаторий Rīgas Licis). Помещение также имеет дизайн закончившейся советской эпохи, тоже идеальный, никогда в жизни не встречавшийся, там биомасса будто не предполагалась. Но не «Одиссея 2001 года», ибо не чужое и не сочиненное будущее. Минимализм и пустота помещены в прошлое, но их там никогда не было, вот в чем дело, любой бывший советский вам скажет. То есть ретроспективная утопия, но по поводу того, что якобы еще не стерлось из памяти – осев там в совсем другом, сконструированном сегодня виде. Психологически похоже на нынешние толки о забитых вкусностями и полезностями полках и витринах советских гастрономов. Опровергать бессмысленно; понятно, что ничего подобного не было. Эти разговоры напоминают придуманный Борхесом «хрёнир», «объект, созданный чистым желанием». Rīgas Licis не имеет такой интенции, конечно. Он как бы чистое искусство, флоберовское ни о чем, но в «Бовари» ennui Эммы – от монотонности жизни, а здесь от монотонности вымысла, что ли.
Судя по всему, было так. Владимир Светлов 15 лет назад решил сделать серию постановочных фото в бывшем советском санатории. Попросил актеров (отлично сыграли, кстати, класс), собрал старую одежду – и отправились они в Rīgas Licis. Там сделали фотосессию. Прошло 15 лет. Решили издать соответствующий фотоальбом. Чтобы как-то создать контекст не имеющему уже больше никакого контекста (кроме биографического участников), придумали, что это о советской курортной архитектуре Латвии, преимущественно Юрмалы, снабдили соответствующей статьей и архивными фото архитектуры, плюс один нынешний снимок Светлова. Вышесказанное, кстати, я вывел дедуктивным путем, внимательно изучив выходные данные книги и информацию на последней странице. Если туда не заглядывать, то вроде это сейчас и о людях в странных одеждах, которые приехали на костюмированное swingers party в странное место. И вправду, учитывая довольно случайный подбор вещей, надетых на героев, условный советский модернистский стиль, но с поправкой на журнал Burda, эту усладу западногерманских домохозяек (журнал присутствует, кстати, на паре снимков), то точно, то ли винтажные свингеры, то ли персонажи немецкого и голландского порно второй половины семидесятых – первой половины восьмидесятых. Вообще, все что происходит на этих фото, зловеще-нелепо и чудовищно-непристойно. Особенно инфернален «боржоми» (санаторий же!) в имеющих быть эротическими сценах.
И вот что получается. Кончилось позднесоветское время с его мощной и правильной (да, правильной) социальной политикой, что называется, в «сфере здравоохранения». Кончилась эпоха советского позднего модернизма, время прибалтийского варианта советского позднего модернизма; кончилось и время европейского буржуазного позднего модернизма. И выяснилось вдруг, насколько они не то что похожи, а насколько они есть разные версии одного и того же. Поэтому героев Rīgas Licis можно принять как за оживших моделей из советских модных журналов, так и за персонажей легендарных некогда баварских порнокомедий. Но это сейчас так прочитывается, а тогда был 2003-й, и слово «Бурда» еще не потеряло свой заветный смысл среди определенной части населения бывшего СССР. А слово «СССР» имело смысл другой, нежели сейчас; советское еще дышало в затылок ушедшим девяностым. Сейчас 2003-й точно так же закончился, как и условный 1973-й или условный 1983-й. Листая Rīgas Licis, мы в двойном скафандре сдохшей истории или, если угодно, в двух гробах, что вставляются друг в друга на манер матрешки. Но гробы стеклянные, прозрачные, почти все видно. А где мы, где я, который смотрит на этот двойной гроб, держит пижонскую книгу в руках? А нигде. И я никто. Нет такой точки, откуда бы выстроить свое отношение ко всему этому сегодня. Нигдейность и ничтойность подчеркивается несуществующим в реальности английским, которым переведено замыкающее данный кусок нирваны эссе.
16 марта 2018 года
Когда весна не наступает и в разгар марта ты встречаешь полдень в регистрационном офисе Министерства внутренних дел очередной страны, куда тебя занесла судьба евротреша, лучше думать о хорошем. Нет, о прекрасном. О действительно прекрасном. Сейчас у меня в подкорке две прекрасные вещи. Первая – перечтенные эссе Джоан Дидион, написанные почти пятьдесят лет назад. Вторая – я где-то наткнулся, что да, «Улиссу» сто лет. «Улисс» делал меня счастливым все три раза, что я его перечитывал. Slouching Towards Bethlehem – только сейчас, когда-то я не понял ни фига. Ясный ум, ни одного лишнего слова, ритм, интонация; Дидион не было бы без кул-джаза шестидесятых точно так же, как и без Капоте. Прекрасное окружено нелепой чушью: набираю на айпэде «Дидион», а спеллчек предлагает мне «Дядино». Все неизбежно превращается в Дядино, все ничтожности жерлом сжирается.
Это имеет отношение к арту, причем прямое. Искусство, оно же предполагается, ок, оно предполагалось о прекрасном. Нет, даже о Прекрасном. Задам идиотский вопрос. И где оно? Где Прекрасное, что было? Нерваль, «Война и мир», форелевый квинтет Шумана, «Собака Баскервилей», Хаммершой, Пруст, Кирико, Джанго Рейнхардт, Вагинов, Мастроянни в «Восемь с половиной», Анук Эме там же, Майлз Д., Slouching Towards Bethlehem, Station to Station и Ashes to Ashes, «Кольца Сатурна»? Сплошное Дядино осталось. Нет, не истерика и не отчаяние. Пришло время создавать Новое Прекрасное. Аминь.
27 марта 2018 года
Приехал в Прагу, где когда-то провел двенадцать тусклых лет, впрочем, важных, одно другому не противоречит. Не был здесь полтора года, а до того навещал то часто, то редко. Будто пришел в National Gallery поглядеть на давно известную картину: вроде все на месте, то же самое, но вот ощущение иное всякий раз. Ландшафт старого города не меняется, где-то строят, конечно, но на окраинах, а здесь все как было наполнено преимущественно желтой тоской с терракотовыми крышами, так и осталось. Восточно-Центральная Европа as it is. Вялые хмурые люди за кружкой отменного пива. Впрочем, множество украинцев и русских, что – опять-таки, впрочем – тоже довольно скучно. Радуют здесь, как обычно, только вьетнамцы. Скучные супермаркеты с неожиданно скудным выбором пластиковой еды, подорожавшей чуть ли не на четверть за мое отсутствие. Скудный выбор вина в скучных супермаркетах, но наличествует расцвет хипстерских фруктовых самогонов в кафе и барах – самые разные грушковицы, сливовицы, тржешневицы и проч., а раньше это делал один ужасный Jelinek и еще пара винокурен. И много хипстерского пива, но это как теперь везде – и увольте от одеколонно-кислого пойла.
Живу в Бранике, бывшем предместье, у реки, место называется Приставиште, что значит пристань. Когда-то и вправду здесь была пристань, разгружали товары с барж, тут же стояли склады, мастерские и так далее. Образовался рабочий райончик, и рядом с загородными виллами – на Бранике же холмы, лес и даже олени бегали – построили дома для синих воротничков эпохи Масарика, здесь и бюджетный вариант ар-нуво, и эклектика, и межвоенный конструктивизм. Как водилось в прошлом веке, напуганном русской революцией, завели всякие развлечения для пролетариев, театр, к примеру. В общем, предместье; не слобода, а именно предместье. Сейчас это, конечно, самый что ни на есть город, небольшой городской кусок, стиснутый берегом Влтавы с одной стороны – и холмами с другой; он пока живет еще относительно старой жизнью, но вежливая дубина джентрификации над ним уже занесена. До Карлова моста – 12 минут на трамвае; будь это Лондон, квартиры здесь стоили бы уже под миллион фунтов, а то и больше. Но это Прага, так что лет десять я старому Бранику еще даю.
Вчера вечером гулял по тутошним двум улицам, заглядывал в тусклые окна вонючих пивных былого образца, где ничего не поменялось лет за тридцать, разве что курят на улице, неявные бесформенные тени у дверей заведений, приглушенный говорок, огоньки вспыхивают на мгновенье, но ничего и никого не освещают, закрытые жалюзи бакалейных, винных лавок, пошивочных мастерских и парикмахерских, мощеная узкая улица зовет налево вверх к неоготической церкви, желтой, освещенной фонарями, рядом с ней бывший райсовет, тех же времен или чуть позже, но лучше продолжать движение прямо, справа сначала пришедший в полный упадок маленький монастырь, барочный, облупленные желтые стены, терракотовая крыша, все как надо здесь, когда-нибудь явится немец, или русский, или даже местный, купит и устроит отель, а то и жилой комплекс, я такой видел несколько лет назад в другой части Праги, на Петржине, на горе, монастырь побольше, иезуитский, долго был ватиканской гостиницей для командировочного клира, а сейчас девелоперский проект. Мечтаю поселиться в узкой келье и сочинять толстую книгу под названием «Анатомия меланхолии».
Конечно, не только начало – всюду и середина, и вторая половина прошлого века, а вот архитектурных следов нынешнего времени в Бранике нет почти, так, пара домов встроены между обиталищами чехословацкого пролетариата Первой республики. Пивзавод «Браник» завел собственный ресторан на первом этаже советской девятиэтажной свечки, в нем витрины большие, свет внутри яркий («свечка» ведь!), можно разглядеть тех же самых людей, что сидят в других пивных, но при тусклом свете и без air-condition, и потягивают то же самое пиво. Хотя нет, тут иногда бывают туристы, пара пансионов в бывших виллах, да иногда собирается на поздний обед большая семья или однополая компания, именно однополая, что забавно. Либо большие небритые парни, либо женщины, родившиеся примерно в то время, когда чехословацкие диссиденты подписали «Хартию-77». Эти, наверное, коллеги – бухгалтерши, рецепционистки или что-то в этом роде. Едят стейки с картошкой, пьют модный в бывшем предместье нефильтрованный «Браник», болтают, хохочут. На втором этаже свечки – качалка, сейчас, в десять вечера, она пуста, но освещена, видны только рукояти тренажеров, они торчат, как жирные обрезанные ветви черных резиновых кустов, в спортзале произрастающих. Сбоку на первом же этаже – супермаркет, самый в Чехии дешевый, с соответствующим названием Penny Market. Жизнь копеечная, настоящая. И, конечно, на улице пусто, совсем пусто, не считая посетителей пивных, вышедших глотнуть свежего никотина.
Бодлер писал об особом оттенке тоски, что гнездится в переулках предместий. Или это был не Бодлер? Все-таки это должен быть он, ибо кто еще? Захолустное предместье – без него модерность с ее османовскими бульварами и крупповскими трубами не была бы собой. Там, на бульваре Севастополь или на гамбургской верфи, витрина модерности, ее лучшие и самые броские товары. Но вообще-то большинство тогда предпочитало новым вещам – старые донашивать; покупать за гроши на развальчиках, в мелочных лавках, где-то там, за пределами как раз тогда придуманных универсальных магазинов. У модерности была обратная сторона, предместье – и оно стало питательной почвой модернизма, художественного или литературного, ничуть не меньше, нежели Большой Город с его траффиком и шумом. Монмартр времен импрессионистов и пост- был рабочим предместьем. Дальше по списку: асбестовая фабрика семейства Кафки в Жижкове, буэнос-айресское предместье Палермо у Борхеса, безлюдные улицы сюрреалистов, застроенные двух- и трехэтажными домами, вроде как здесь, в Бранике. Да, это особый оттенок тоски, Бодлер (или все же не Болдер?) прав. Вообще же, чем дальше, тем очевиднее: двадцатый век не кончился, несмотря на айфоны. Потому и модернизм не только актуален, модернизм можно, нет, модернизм нужно делать здесь и сейчас. Branik calling: выметем хлам contemporary art метлой высокого модернизма!
27 марта 2018 года (пару часов спустя)
Но это все-таки точно не Бодлер, или же я прочел у кого-то другого ссылку на Бодлера. Возможно, в юности, у Кортасара, что-то из его парижской прозы? Вообще, Париж не только, как у Беньямина, «столица XIX века», он столица предместий, предместная столица модерна, учитывая, что и главные его районы есть – и согласно названию, и если проследить их историю – «предместья», скажем, Сен-Жермен. Собственно, всё там предместья, кроме Ситэ и Сорбонны и южной части Левого берега, если не ошибаюсь. Большое искушение делать большие выводы, мол, Париж есть символ того, что любая столица состоит из предместий, любая культура метрополии состоит из провинциальных элементов, но это не так, потому больших выводов делать не буду.
Вообще, я не помню почти ничего из русских переводов «великой зарубежной поэзии»; почти невозможно серьезно и трепетно относиться к этому – весьма почтенному, конечно, – жанру. Сплошное «Не пей вина, Гертруда!». В памяти осталась всякая дурь, разве что типа вот этого из Рембо, которую будто один мой знакомый питерский поэт, некогда мечтавший о славе то ли Кузмина, то ли Вячеслава Иванова, сочинил лет двадцать назад:
Все тело движется, являя круп в конце,
Где язва ануса чудовищно прекрасна.
Да, лучше все-таки читать переводную прозу, в ней какой-то новый смысл является от столкновения двух повествовательных и перечислительных интонаций. Вот Готье о том же Бодлере, о его тоске и ее оттенках: «…Он сумел найти болезненно-богатые оттенки испорченности, тоны перламутра и ржавчины, которые затягивают стоячие воды, румянец чахотки, белизну бледной немочи, желтизну разлившейся желчи, свинцово-серый цвет зачумленных туманов, ядовитую зелень металлических соединений, пахнущих, как мышьяковисто-медная соль, черный дым, стелющийся в дождливый день по штукатурке стен, весь этот адский фон, как бы нарочно созданный для появления на нем какой-нибудь истомленной, подобной привидению головы, и всю эту гамму исступленных красок…» Впечатление, что это не Бодлер писал статьи о художниках, а сам был живописцем.
1 апреля 2018 года
Fool’s Day. Пасха. День, когда Христос одурачил смерть. Смерть, где твое жало? Ан нет его.
Несколько дней назад ходил на выставку Куделки в Музей декоративного искусства, который я всегда отчего-то считал Музеем дизайна. Его только что перестроили; здание огромное и в стратегически-важном месте: слева – философский факультет Карлова университета, впереди – «Рудольфинум», перед факультетом и «Рудольфинумом» – площадь Яна Палаха и дальше мост через Влтаву на Малу-Страну с открыточным видом на Град в качестве бонуса всяк идущему через. За спиной музея – старое еврейское кладбище, то самое, где похоронен рабби Лёв, слепивший Голема, сочинивший ему ту самую записочку, вдохнувший в глиняного робота жизнь. Я на кладбище не был никогда, туда отдельный билет не купишь, продают только общий, с посещением всех синагог и проч. Прижимистость моя в данном случае оказалась сильнее любопытства. Хотя можно посмотреть на кладбище сквозь ограду – и на улице, рядом с музеем, и с другой стороны, там, где официальный вход, старый еврейский похоронный дом и самый дорогой – по крайней мере в те времена, когда я обитал в этом городе – туалет в Праге. Пишу скорее для себя самого, нечто вроде заклинания, мол, я и вправду здесь жил, и долго жил, а уже многого не припомнишь. На днях, кстати, припомнил самое главное насчет себя и Праги: в первый раз я оказался здесь ровно 20 лет назад, в конце марта 1998 года. Все было другим, даже сортов чешского пива гораздо меньше. В 1998-м Прага восхищала, особенно выставка Мастера Теодорика из Праги в монастыре Святой Анежки, львиные лица XIV века на картинах, неизвестный мне тогда мир окраинных, варваризированных разновидностей больших художественных стилей – готики и особенно барокко. Город вульгарного иезуитского барокко, грубого, но из-за концентрации оного лелеешь иллюзию возвышенного, что ли. Потом, четыре века спустя после богемской версии барокко, был чешский сюрреализм, по сути то же самое. В 1990-е содержательно он был на излете, но именно тогда приобретал умеренно-шумную славу – Саудек, Шванкмайер и проч.; двадцать лет спустя его можно было бы и схоронить, но нет, пациент потихоньку дышит, даже не закрылся славный некогда сюрреалистический журнал Revolver Revue. В Восточной-Центральной Европе никогда ничего не меняется, никогда ничего не умирает. Один слой поверх другого, не смешиваясь. Не считая, конечно, периодических этнических чисток. Но на то и Bloodlands: убить, изгнать, а потом преспокойно об том забыть.
Многие лучшие были изгнаны – или сами сбежали. Йозеф Куделка из них. Он прославился фото невыносимо печального августа 1968-го: советские танки на мощеной пражской мостовой, ярость – столь здесь редкая – пражан, тупое безразличие – столь частое – оккупантов. Все это впервые я и увидел несколько дней назад в большом формате, так что можно разглядеть каждую деталь, прическу молодой женщины в живом щите на Вацлаваке, складки кожаной куртки, распахнутой на груди каким-то парнем, мол, стреляй, сука, всех не перестреляешь. Адресат этого отчаянного жеста сидит на броне и уныло смотрит на явленную ему плоть, куда он без колебаний всадит полдюжины пуль, если таковой приказ отдадут. Кажется – и слава Богу, – в данном случае приказ не прозвучал. Но в других случаях приказы отдавались – отсюда на фото Куделки черные клубы дыма из подожженных домов, бледное лицо мертвеца на мостовой, стены в выбоинах от пуль. Один из самых известных его снимков – неширокая пражская улица, посреди, на трамвайных путях, советский танк, экипаж, судя по всему, спрятался внутрь, на танке – юный длинноволосый парень размахивает чехословацким флагом, сзади – клубы дыма, слева толпа протестующих, она наблюдает за происходящим довольно спокойно, справа – советский военный тягач, сзади, чуть поодаль, еще один танк. Здание справа – конец XIX века, буржуазная застройка, доходный дом – горит. Это Vinohradská třída, Виноградский проспект, до 1962-го – проспект Сталина, я ориентируюсь здесь с закрытыми глазами, все 12 лет прожил за углом, на улице со смешным кулинарным названием Na Smetance. Первый этаж дома, что у Куделки горит, там сейчас кафе, а раньше была сетевая булочная с горячими напитками, рядом – отличная цветочная лавка, выжила, существует, ее держит голландский гей. Справа, там, где на фото толпа, – «Чешское радио», место легендарное и довольно странное для чешской тихой истории (философ Паточка придумал концепцию, согласно которой чехи все время колеблются между «большой историей и «малой историей»). У радио и в мае 1945-го были бои, когда восставшие попытались изгнать остатки капитулировавших уже на самом деле немцев, но сил своих не рассчитали, тут им помогли бегущие от советских же власовцы, надеясь на смягчение неизбежного возмездия победителей, немцы задавили пражан, власовцы выкинули немцев, потом пришла Красная армия. Бои были по всему городу, впрочем, локальные; но вот у здания Чешского радио – самые ожесточенные, свидетельство тому архивные фото. В 1968 году те, кто в 1945-м спас чехов от нацистов, сами стали теми, от кого нужно было спасать, но вот только никто и не спас тогда. Несколько десятков человек сопротивлялись, в этом месте подожгли пару танков, в ответ – стрельба и пожары в домах. Отважный Куделка здесь был – и оставил свидетельство. Фото очень сильное, и не только для того, кто, как я, нарастил к нему персональный бэкграунд.
Куделке исполнилось 80 лет, оттого сразу две выставки – в Музее декоративного арта и в одном из зданий Национальной галереи, на Голешовицах. На вторую я уже явно не успеваю: послезавтра уезжаю в Крумлов, но не очень жалею, кажется, главное посмотрел. Выставка в Музее декоративных искусств называется Návraty («Возвращение»); сам фотограф вернулся (отчасти символически) уже давно, сразу после «бархатной революции», живет на два дома, во Франции и в Праге; сейчас же он как бы вернулся на родину огромным своим архивом, сотнями снимков, не только всяких необязательных, для дополнительного тома условного ПСС классика, но и классических. И когда смотришь все их вместе, в одном помещении, сразу понимаешь его истинную драму; как часто бывает, очень часто, Куделку приняли за совсем другого. «Вторжение-68» – это исключение, а не мейнстрим его фоторабот; в действительности Куделка великий пейзажист пустых пространств, невероятный; собственно, ландшафтными фото он зарабатывал в эмиграции. Но не только пейзажист. В первом же зале Návraty – его ранние театральные работы, где он превращал сцены из спектаклей в довольно зловещие картины, черно-белые. Зрелище полезное и дает возможность кое-что уяснить для себя важное. Примерно так (записывал в телефоне, пока бродил по выставке):
«Его фото пражского театра шестидесятых. Прогрессивная культурная жизнь стран соцлагеря и Прибалтики. Из каждого присвоенного в Европе западного артефакта здесь вычитывалось, вытягивалось что-то совсем иное, с подтекстом, все становилось серьезнее, чем оно имело быть в замысле, из всего получался какой-то соцлагерный скорбец. Потому соцлагерное искусство 1960–1970-х производило на западных интеллигентов сильное впечатление, какой-то особой судьбы, глубины и проч. – да и сейчас на нас, соцлагерных отпрысков, производит такое же впечатление (советское кино шестидесятых, например). Все вещи того времени и того места кажутся больше, чем они есть. Великая „Книга воспоминаний“ Надаша из соцлагерного скорбеца сделана. Обратная сторона того же – ну комично же все это. Наивно. Глуповато. См. фото постановки „Иванова“: будто „Крестный отец“, а не мирный Чехов. Вот-вот заиграет Нино Рота.
Но вообще, конечно, что на Востоке, что на Западе – большой стиль был один, назовем его „поздний модернизм“. Версии разные, стиль один. Фотографии Куделки пражской постановки „Короля Лира“ – кадры из условного Тарковского, тогда еще не снятого. Снимок Polska, 1958 с монашкой на пляже – из фильма Феллини, что будет сделан лет через пять.
Куделка начинал меланхоличными пейзажами, в духе Яна Судека и проч. Театр и август 68-го сбили его с толку. Он гениальный ландшафтный фотограф, безлюдье, пустота, камень. Скольким же еще художникам прошлого века пришлось прикидываться гуманистами?»
13 апреля 2018 года
Долго не писал, последние дни в Праге были суетными – и первые в Лондоне тоже. Сейчас все немного успокоилось и можно вспомнить интересное. Но сначала – неинтересное. Разномастные идиоты намереваются устроить новую войнушку из-за несчастной страны, которую они сами же методично уничтожают последние лет десять. Омерзительный цинизм: беженцев из убитой ими Сирии они принимать не хотят, мол, чужие, неприятные нам, пусть сами устраиваются. А вот бомбить, или наемников посылать, или оружие поставлять, это мы можем. Мы, блядь, великие державы, мы тут поставлены за порядком следить. В результате порядка нет, одно свинство, все свинее и свинее. Поделать здесь ничего не поделаешь: остается одно утешение, искусством. Ну или даже по-старому, Красотой, что ли.
В поисках этой красоты, пусть и с маленькой буквы, дней десять назад был в Чешском Крумлове. Там всё то же, что 15 лет тому, когда я туда ездил, в другом составе, да и с другим в голове. Разве что национальный состав туристов поменялся; сейчас девяносто процентов – китайцы. Раньше были заглянувшие по-соседски австрияки и немцы. Сам же Крумлов все такой же красивый и такой же совершенно ненужный. Надо, наконец, по-нормальному подумать о том, что такое «красота» – в данном случае, да и в других. Фантомная память о музейных открытках и обоях на экране компа? Область, куда мы инвестируем свою персональную пошлость? Кадры из приквела к неснятному кино о Конце Мира? Просто кадры, не вошедшие в любимый фильм? Нет, не снобизм, я сам такой же. Только вот нет ключа у меня к Крумлову – ибо нет смысла, туда вкладываемого. В Крумлове немало Ренессанса, барокко, есть чуть-чуть другого, но все удивительно-непонятно никакое. Итальянское было бы, да, там в голове сразу и сюжеты, и всякие воспоминания о прожитом другими и давно. Французское – еще больше. И так далее. Даже ирландские «красоты», они литературные (французские – живописные, конечно). А здесь ничего. Изумительно и ненужно. От тоски перепробовал все местные самогоны и местное пиво, последнее неплохое. И затащили в музей Эгона Шиле, хотя я дал себе слова туда не ходить, хватило одного раза, в 2003-м. Но слаб человек. На улице вдруг завернул ливень, пришлось прятаться.
Эта разновидность как бы «музея» – самая жульническая. Она называется «частный музей». Обычно кто-то богатый и тщеславный – или кто-то совсем не богатый, но ушлый – снимает/покупает помещение в красивом, лучше старинном здании и объявляет, мол, вот здесь будет музей. Фрейда, Кафки, Шиле, Мухи и так далее. Чаще всего место это не имеет никакого отношения к данному герою; кажется, только музей Фрейда в Вене действительно в его квартире. Но ведь это совсем неважно, не так ли? Экспонаты тоже по большей части фейк. У того же Фрейда хотя бы кушетка та самая, легендарная. Невероятная дама с невероятным именем/титулом «принцесса Мари Бонапарт» ее подарила, если не ошибаюсь. Я бы лучше сделал музей принцессы Бонапарт, удивительная была женщина; впрочем, о ней вроде сняли фильм с Катрин Денев. Да, но в остальных «частных музеях» все одно и то же: плохо сохранившиеся фото и газеты того времени, мутноватые принты и копии картин, историческая обстановка, вечные 12 стульев, избежавшие складного ножа Остапа и Кисы Воробьянинова, скупые объясняловки на стенах, в них масса ошибок. И фрики на кассе. В музее Шиле сидел дядька с тщательно расчесанными пышными усами, сюртуке, под которым разноцветный жилет; то ли не снявший прикид артист оперетты, то ли имперсонатор какого-нибудь знаменитого австро-венгерского великосветского жулика, тоже, конечно, из оперетты. Я его приметил накануне, он пил кофе в кафе при музее, хороший, кстати, особенно для этих мест, и пристально разглядывал мою спутницу. Стражником псевдо-Шиле он оказался старательным, внимательно изучил пресс-карту и заставил меня записать имя и медиа, для которого тружусь, в специальную тетрадочку.
Ну а о музее ни слова, так как все было именно так: фейки, фальшаки, пара, кажется, настоящих почеркушек юного порнографа, сопроводительные тексты, в которых Шиле несчастен, а жители Крумлова, в свое время изгнавшие его из города за пристрастие к рисованию несовершеннолетних голых девочек, – монстры. Я, кстати, согласен. И Эгон был несчастен, и крумловчане («крумловичи»? «крумловцы»?) – монстры. Но только вот в сегодняшней Европе Шиле не просто выгнали бы из городка, наверняка засадили бы в тюрьму. И где здесь мораль? Нет морали. И смысла нет; о чем и свидетельствует город Чешский Крумлов вместе с его музеем Эгона Шиле.
На самом деле помещение там огромное, а музей маленький, даже беря в рассуждение все эти жалкие экспонаты; не смогли больше их настрогать. Так что в остальных залах две выставки современных чешских художниц, старшего поколения. Одна подписывала «Хартию-77», но живопись ужасная, провинциальная, с покушениями на духовность, в такой живописи без Христа или чего-то евангельского или ветхозаветного ни один персонаж даже не сплюнет. Вторая художница – примерно того же возраста – поинтереснее. Ее зовут Marie Blabolilova, и она больше по декоративному искусству. То есть начала делать «высокий арт» довольно поздно, а до того – дизайн, декоративные росписи и так далее. Когда Блаболилова забывает, что она должна делать Искусство, и делает просто искусство, свое, рукодельное, украшательное, тонкое, неназойливое, иногда вполне веселое – это вещи отличные. Особенно когда она включает в картины куски обоев, или обрезанные рамы картин, или еще что-то настоящее из домашнего обихода. Получается как бы readymade, но без манифестов о новом искусстве новой эпохи; лирический домашний дадаизм. Просто вид рукоделия. Особенно мне понравился уголок одного зала с инсталляцией: за музейными канатами – обстановка не самой бедной квартиры страны соцлагеря начала семидесятых. Соответствующий дизайн тонконогих кресел и столика, стол, кушетка, приземистый буфет (у меня у бабушки такой был, где-то достала в 1971-м, болгарский), в буфете – керамика и стекло того времени, на столе – телефон с наборным диском. Он самая современная деталь обстановки; я бы датировал его серединой 1970-х. Похоже на фотографии Светлова из санатория Rīgas Licis, о которых я писал в прошлый раз. На стенах – декоративные, тихие картины самой Блаболиловой. Вообще, похоже на декор моего любимого пражского кафе Kaaba.
Но вот что все это значит? Почему всегда шестидесятые и семидесятые? Когда кончится кисло-сладкая ретромания? И кому это нужно? Неужто и вправду нужно? Или это нами помыкает Бог, он ретроман, он западает на женщин в блестящих открытых платьях, ловко вертящих бедрами и плечами под Yes, Sir, I can Boogie? Был ли он, Бог, молод году в 1972-м, мечтал ли он о тонконогих кофейных столиках в своей отдельной квартирке в новостройке на окраине, куда он будет водить эмансипированных тонконогих девушек? Если так, то я знаю, как выглядит этот Бог. Это Джо Дассен из одного стиха, который я до сих пор очень люблю, из того, где он в леопардовых плавках забегает в море на Лазурном берегу. Вот уж la grande belezza. Времена, когда Джепу Гамбарделла было лет 28 и он уже написал свой великий единственный роман.
27 апреля 2018 года
У старых людей из ABBA, кажется, кончились деньги, и они решили записать пару новых песен, впервые за 35 лет. Северокорейский толстячок перехитрил всех (в отличие от Путина, перехитрил на самом деле): замирился с Югом, выставив идиотами больших пацанов. Впрочем, вестимо, тут победили китайцы. Принц Уильям и Кейт Миддлтон размножаются, как кролики, вызывая гнев феминисток – и мой тоже, хотя в моем случае это брезгливое непонимание. Второй принц, Гарри, готовится жениться, наверное, по такому случаю ABBA и решила срубить бабла. Так и вижу, как новобрачные кружатся по залу скучного английского дворца под Dancing Queen. Part 2, а бабушка Лиза смотрит на них глазами мутными, но цепко.
В столь разнонаправленной международной обстановке сижу и перечитываю «Кольца Сатурна» – готовлюсь к лекции о Зебальде в Bolderāja. И вот на страницах 21–22 в издании New Direction натыкаюсь на такой пассаж (там речь идет о Томасе Брауне и о том, что он – а за ним и множество позднейших натуралистов – предпочитал обычным божьим тварям диковинные, видя в последних проявление необычайной изобретательности Природы, которая не оставляет пустых пятен в собственном инвентаре): «Даже в Thierleben Брема, популярном зоологическом компендиуме девятнадцатого века, лучшие места отданы крокодилам и кенгуру, муравьедам и броненосцам, морским конькам и пеликанам; сегодня же нам показывают в телевизоре колонию пингвинов, недвижно простаивающих длинную темную антарктическую зиму, которая сопровождается ледяными штормами, на лапах у них лежат яйца, отложенные в более теплое время года. В программах такого рода, которые называются обычно „Наблюдения за природой“ или „Выживание“ и преследуют, как считается, образовательные цели, скорее увидишь каких-нибудь монстров, спаривающихся на дне озера Байкал, нежели обыкновенного черного дрозда». Перевод даю здесь свой с английского перевода, так как на русском этой книги не читал.
И вот ABBA строчит новые гимны, Ким Чен Ын обнимается с Мун Чжэ Ином, в Гризинькалнсе идет дождь, а я плаваю в меланхолии и вспоминаю Лондон, откуда недавно приехал. Был там на выставке Марка Диона в Whitechapel, и там как раз про естествознание, классификации, природных и выдуманных монстров, все как я люблю, включая и cabinets of curiosities. Да и выставка сама называется Theatre of the Natural World, что могло бы быть названием новой книги Зебальда, не умри он от аневризмы 14 декабря 2001 года, сидя за рулем автомобиля, мчавшегося по шоссе близ Нориджа. Машину развернуло, она влетела во встречную фуру, к счастью, сидевшая в салоне дочь Зебальда Анна не погибла, хотя и получила тяжелые травмы. Интересно, что о ней мне ничего не известно; я прямо сейчас погуглил, но упоминаний Анны Зебальд, кроме как в некрологах В.Г. Зебальду, не нашел. Наверное, это довольно странно – получить свои 15 секунд славы (впрочем, умеренной) только благодаря тому, что твой отец умер, сидя рядом с тобой. В любом случае, со здоровьем у В. Г. Зебальда было, кажется, не очень: он даже почти не пил, утверждая, что от алкоголя у него сильно болит голова. Однако Зебальд курил, да и вообще выглядел как старомодный немецкий джентльмен. А в те достославные времена, до Гаврилы Принципа и Гитлера, джентльмены запросто могли умереть и в 57 лет, так как много и со вкусом курили. Нет, нам того мира уже не понять, сколько бы мы ни прикидывались. Так вот, выставка Диона содержала в себе практически все элементы, могущие доставить мне удовольствие, однако, будучи собраны вместе, они должного эффекта не произвели. «Театр природного мира» показался забавным, даже занимательным – но не больше. Марк Дион находится где-то на стыке концептуального арта и сюрреализма, взятого, впрочем, тоже в концептуальные кавычки, иногда скобки. Он тщательно и не без выдумки обустроил небольшой бастион в данной точке, в точке этого стыка, которую он, как водится в современном искусстве, сам и придумал. Нет же ничего в contemporary art, что объективно было бы: все существует, только если это сочинишь, сделаешь и, главное, назовешь. Этим contemporary art и интересен; пожалуй, только этим. В общем, Дион придумал стык концептуального искусства и сюрреализма, расположил на нем свою штаб-квартиру, вырыл рвы, построил бастионы, насыпал между ними куртины, а в каждом бастионе открыл тематическую выставку. Вот что-то такое мне и представлялось, когда ходил по залам Whitechapel.
Oк, назовем это «фантомный модернизм». Все очень классно придумано, модернизм воспроизведен почти безукоризненно, но вопрос остается: как к этому относиться – и относиться ли вообще как-нибудь? С другой стороны, а кто тебя, глупец, вообще просил отношение свое проявлять или даже его иметь? Ну, скажем, вот есть арт, а вот есть ты, и ничего между вами не возникает. Разве плохо?
Хотя, конечно, возникает, хотя бы на уровне сравнений, узнавания и даже генеалогий. Скажем, в одной комнате был проект Диона Tate Thames Dig (1999), сам по себе забавный. О да, именно, забавный и занятный, я же и говорю об этом… В 1999-м на южном берегу Темзы, на Millbank перестраивали закрытую электростанцию в Tate Modern. Дион попросился покопаться на стройплощадке; бросил клич, навербовал волонтеров (тинейджеров и людей сильно немолодых; наверное, в возрастной выборке был какой-то специальный умысел, которого я не просек), и они устроили археологические раскопки этого места. Там когда-то была тюрьма, рядом питейные заведения, бордели, а по соседству театр Globe, тот самый, «шекспировский». Соответственно, и находки были по большей части современные. Вроде пластиковых бутылок и прочего постиндустриального мусорка, но вот на втором месте шли вещи уже эпохи Нового времени, высокой модерности. Думаю, Марк Дион испытывал особый драйв: он, получая от своих копателей целые корзины битого винного стекла, глиняных курительных трубочек, монеток и даже ножей и револьверных пуль, как бы подключался ко временам разом Уильяма Блейка, Диккенса, Джека Потрошителя (хотя тот и орудовал ровно напротив, через реку, в Whitechapel, где сейчас галерея) и даже братьев Крэй, которые царствовали в Ист-Энде, а в Whitechapel один из них пристрелил другого гангстера в пабе. Паб существует до сих пор, называется The Blind Beggar, я там пару раз был, местные пьяницы с гордостью показывают отметину от пули, выпущенной Ронни Крэем в своего друга детства, такого же бандита Джорджа Корнелла. Это случилось 9 марта 1966 года; Корнелл и его приятель Элби Вудс зашли в The Blind Beggar, взяли по пинте и устроились у входной двери. Около половины девятого вечера в пабе появились Ронни Крэй со своим подручным Яном Барри; они подошли к Корнеллу и Вудсу; Корнелл успел поприветствовать старину Ронни, мол, кого мы видим, такие люди – и без охраны, в этот самый момент Барри пару раз выстрелил в воздух, а Крэй навел на друга своего детства «Люгер» и спокойно выпустил пулю тому в лоб. После чего Ронни и Ян без особой спешки покинули помещение The Blind Beggar, сели в поджидавший их автомобиль и скрылись. Пуля прошла сквозь голову Корнелла и оставила отметину на декоративной деревянной колонне, у которой Джордж и Элби попивали эль. Именно ее и показывают сегодня зевакам вроде меня.
Да, Дион явно пытался подключиться к драйву времен ранней и высокой модерности, чтобы потом этот драйв классифицировать и выставить на всеобщее обозрение – но уже в мертвом виде. Так и вышло. В разделе Tate Thames Dig – шкафы с идеально разложенными, идеально классифицированными ненужностями: вот пластиковые бутылки, вот осколки стекла, вот предметы бытового обихода, вот кости городских животных, вот черепа городских животных; а если выдвинуть ящички, – все же как положено в хорошем археологическом музее или «кабинете диковинок»! – то там безукоризненно выстроенные ряды и зубов, и курительных трубок, и ножей, и пуль. И верно, все как я люблю, но не радует.
Отчего же? Наверное, оттого что тут намеренно убили историю, разложив выкопанные вещи по полочкам прекрасного деревянного шкафа согласно принципу визуального, попросту говоря, красоты. Типа красиво. Или Красоты, понятой как нечто, лишенное контекста и истории. Но диавол в детали, точнее, во всех этих деталях: делая арт-объект как бы дезинфицированный от истории, получили эпигонскую реплику, пусть красивую, но все же определенных историко-культурных периодов, от антиквариев и коллекционеров диковинок XVII–XVIII веков до ослепительно-идеальных шкафов Дэмьена Херста с хирургическими инструментами. Диону не хватило наглости Херста, его циничной сосредоточенности на форме. Дион тепл – не холоден и не горяч.
И он, конечно, воплощенный нынешний западный цайгайст. Скажем, вот его коллекции, классификации, викторианские издания великих натуралистов и естествоиспытателей и проч. А вот другой бастион штаб-квартиры Диона – раздел Bureau of the Centre for the Study of Surrealism and its Legacy (2005). Нечто вроде реконструкции знаменитой конторы сюрреалистов в Париже 1924-го, которую открыли для посещения публики, жаждущей получить ответы на вопросы о новом революционном арт-течении.
Здесь уж точно сошелся концептуализм (сама идея реконструкции) и сюрреализм (то, что реконструируется), но сошлись они на странной почве. Сюрреалистический офис с его буржуазной мебелью, с обоями на стенах, увиденный сквозь стекло конторской cubicle, наводит на мысль о чем угодно, но только не о глубоком заныре в подсознательное, истинно-реальное, проповедовавшемся Бретоном и его шайкой арт-маньяков. Все очень буржуазно. И хотя мебель там в стиле ар-деко, то есть современная единственному выпуску журнала «Сюрреалист» (октябрь 1924-го), но эта современность иллюзорная: ар-деко отсылает к более раннему ар-нуво, а ар-нуво – к неоготике, прерафаэлитам и прочим романтическим цветкам с викторианской клумбы. И к викторианству как таковому. Тут же вот что интересно: несмотря на свой ультрасовременный характер, сюрреализм помешан на прошлом, будучи по сути ретроспективной художественной интерпретацией прошедших эпох – см. знаменитый список «сюрреалистов до сюрреализма»; пример тому – коллажи Макса Эрнста, на изготовление которых ушло немало визуального материала времен премьерств Дизраэли и Пальмерстона. Дион же реконструирует – в нужном ему деисторизирующем ключе – сюрреализм; получается, что он работает с материалом, который можно назвать «викторианством в квадрате». Из эпохи оптимистической веры в науку, технический прогресс и прогресс человечества вообще – если, конечно, оно встанет на только что проложенные чугунные рельсы капитализма – Марк Дион с помощью остраняющего инструментария сюрреалистов мастерит, по сути, безупречный надгробный памятник модерности. Мне вот это как раз не нравится; я-то считаю, что мы находимся в модерности, живем ей, дышим, она у нас в крови. Запускать кладбищенских червяков себе под кожу не хочется. Думаю, братья Ронни и Реджи Крэй согласились бы со мной в данном пункте.
Верить художникам нельзя никогда, конечно. Сам Дион сказал, вроде, банальность: «Художник должен сопротивляться ностальгии… Когда мы отсылаем к прошлому, то делаем это не ради „старого доброго времени“. Наше отношение к прошлому историческое, а не мифическое». Чтобы лучше скрыть уловку, нужно зарыть ее в ворохе правды. Дион не про ностальгию, это верно. Но он не то что не «про историю» (простите за каламбур, он не pro-history), он против нее – хотя, конечно, вовсе не ради торжества мифологического, отнюдь. Все это ради безмятежного забавного торжества смерти, упакованной в прекрасные старинные шкафы. И тут возвращается зебальдовская тема экзотических животных, навсегда оставшихся на экранах научно-популярных телепрограмм о природе, но хватит болтать.
4 мая 2018 года
В Гризинькалнсе уже почти лето, солнце, смотрю из окна, как местные алкоголики деловито курсируют по пустой улице подо мною, жмурясь от ярких лучей, снискивая себе стакан насущный. Листики еще нежнейшие, небо, облака – те самые, Балтики, воспетые Бродским, и вообще такое ощущение, что всё впереди и много что будет еще. Наверное, это Леон Богданов всплыл в памяти, ощущение при перечтении его заметок: было же такое, никуда не торопиться, сидеть на кухне, попивать чаёк, покуривать всякое разное, слушать радионовости о землетрясениях, почитывать свежую книжку, изданную «Восточной литературой», к примеру, корейские средневековые повести. Вещи сейчас другие, да и не курю, но протяженность пространства-времени вдруг стало то же. Лениво переписываюсь в WeChat с китайскими коллегами, сообщают, что скучают и что студенты тоже скучают. Отвечаю им тем же. Сейчас, конечно бы, сычуаньской еды, огненной, какого-нибудь «бабушкиного тофу» или печеных баклажанов в зеленом перце и масле. Как вернулся в Европу, любая здешняя пища кажется безвкусной. Чаще всего это на самом деле так. Безвкусная и пластиковая. С такой едой непонятно, зачем вообще жить.
Ну а вместо корейских повестей у меня опять Зебальд. Раньше хоть и замечал тихий беспощадный юмор англо-немца, но тут стали проступать детали, черты, как при проявлении фотоснимка (сомнительная, впрочем, метафора, некогда избитая, сейчас забытая, ибо никто не помнит уже, что такое «проявлять фотоснимки». Бедная-бедная метафора: сначала избили, потом, избитую, бросили и забыли). Скажем, Зебальд пишет: некий садовник, что ли, в Сомерлейтоне рассказывает, как он в детстве, в 1944–45-м, наблюдал волны самолетов, направляющихся с недалеко расположенного аэродрома бомбить Германию. И что однажды он видел, как с задания возвращались два американских истребителя, затеяли в воздухе игру в догонялки, или жмурки, черт их разберет, зацепились крыльями и рухнули в озеро. Не взрывом, но всплеском все дело кончилось. Так вот, продолжал нынешний садовник Сомерлейтона свои воспоминания, через пару лет самолеты вытащили из воды вместе с тем, что осталось от пилотов. Американские летчики были: Russell P. Judd from Versailles, Kentucky и Louis S. Davies from Athens, Georgia. Так выглядит топонимика упадка некогда великой цивилизации: счастливо избежав гитлеровских зениток, два воина заигрались и убили друг друга, один из Версаля, другой из Афин. Только Версаль расположен нынче в Кентукки, а Афины – в Джорджии. Ничего уж тут не поделаешь, остается предаваться меланхолии.
Ну и остается сидеть у окна, следить маршруты гризинькалнских алкоголиков и вспоминать, что недавно было. Как обычно, много выставок, часть которых – по разным причинам – смотрел бегло, невнимательно, для галочки или просто в силу стечения обстоятельств. Скажем, дрейфуя по разным бессмысленным галереям в районе Great Portland Street, что в Вест-Энде, между Мэрилебоном и Фицровией, как это было чуть меньше месяца назад. Мы с Т. обошли несколько мест, не шибко заинтересованно, хотя в конце концов попали на занятную выставку. Но то в финале, а пока в абсолютно пустой Pilar Corrias, где на стреме сидели две китаянки, а в офисе в дальней комнате – местные мальчики и девочки с маками, уступившие китаянкам свои места на какое-то время, там была, понятное дело, китайская выставка. На ее беглый осмотр ушло минут пять, не больше, фото и картины с размытыми огромными домами, или в этом роде, короче, урбанистическое, про грусть, но красивую, перенаселенных городов нашего постиндустриального мира, как-то так. На выходе мне всучили брошюрку, которую я, уже приехав в Ригу, выкопал из недр чемодана и изучил от скуки. Выяснилось, что выставка называется Witness, и, кстати, она закрывается вот прямо сейчас, когда я стучу по клавишам в солнечном рабочем некогда районе Риги, 4 мая. Значит, посмотреть мне ее уже по-нормальному не удастся никогда. Остается перечитать пресс-релиз, в котором говорится, что Witness – про бесчеловечность новых китайских городов и свежевозведенных девелоперами районов, что раньше человечность присутствовала – когда дома были старые, грязные, полуразвалившиеся (это я уже сам додумал, точнее, довспоминал, ведь год назад я сам это лицезрел, оказавшись в Чэнду), а нынче нет. Что художники Chen Wei, Cui Jie, Hao Jingban, Zhang Ruyi и демонстрируют.
Кстати, на репродукциях они мне даже понравились, что говорит о многом, о нашем смешном времени, когда копии явно лучше оригиналов, которые тоже, впрочем, копии. Но истинно тронул меня сопровождающий текст, а не картинки. Там есть пассаж о Hao Jingban (кстати, ему всего 33 года), о том, что он целых шесть лет работал над Ballroom Project, предполагающим видеодокументирование разных сторон китайской городской «танцевальной культуры». Переведу его здесь: «Появившись в Китае в „республиканскую эпоху“ (1912–1949), бальные танцы были весьма популярны среди представителей элит, после чего они уже не пользовались благосклонностью властей в течение нескольких десятилетий после образования Китайской Народной Республики под руководством председателя Мао. С конца 1970-х – начала 1980-х, особенно в ходе периода Реформ и Открытия Китая, этот вид танца возродился – уже на городских площадях, прочих публичных местах под открытым небом, в парках и танцзалах». Всё так. Я вспомнил, как ровно год назад наблюдал вальсирующие пары немолодых китайских женщин (да, именно таков гендерный состав коллективно танцующих в этой стране) в нарядных костюмах, впрочем, не слишком праздничных, просто ярких и цветастых, на небольшой площади у жилого комплекса, что расположен у моего кампуса. Я тогда ничего про «танцевальную культуру» не знал, оттого просто наслаждался, наблюдая, как другие наслаждаются музыкой и своим движением под нее. Потом много раз все это видел – и на улицах, и в парках, везде, как и написано в пресс-релизе выставки Witness, только в танцзалы, конечно, не ходил. И мне это ужасно нравилось, хотя и музыка чудовищная, китаизированные вальсочки и вальсифицированное диско 1980-х, и общий мещанский дух был бы невыносим, происходи дело на моей исторической Р., но в других землях зрелище человеческой радости и довольства меня радует и наполняет довольством. Интересно, есть ли сие задача искусства? Если нет, то задача чего? Вот, скажем, смотрю я на алкоголиков, снующих подо мной, и некоторые из них довольны. Необходимо ли мне разделить их чувства? И сделать их, по сути, эстетическими? Вот вопрос.
13 мая 2018 года
Чудом нашел в Rimi киноа и вот варю его сейчас, помешивая параллельно овощи в сковородке. Веганам в Риге не очень сладко, точнее, не очень сытно – кроме того, что по недоразумению в том же Rimi называют «хумусом», да пересушенного фалафеля у «пакистанцев» по божеской цене и не найти ничего. Где-то наткнулся на тофу, оно там не из чистого золота, но из серебра – увы, не могу никак вспомнить, где. Это не жалобы, нет, антропологические наблюдения за экономико-кулинарными традициями одной балтийской страны.
Так вот, варю киноа, потряхиваю сковородку с овощами, усердно посыпаю это дело приправами и гималайской солью и думаю о Дэвиде Линче. О том, что лучший его фильм – это, конечно, двадцатиминутный видеоролик о том, как он готовит киноа с брокколи. Собственно, делает Линч почти то же самое, что и я сейчас, даже кое-что неправильно – киноа надо промыть перед варкой, иначе горчит, – но вот мои кухонные манипуляции есть кухонные манипуляции стареющего джентльмена с покушениями на изыск, а его – произведение искусства. Линч берет кастрюлю, наливает воду, насыпает крупу, зажигает огонь и проч., но, в отличие от меня, комментирует свои действия, сопровождает видео закадровым текстом, что, учитывая его зловещий каркающий голос с густым американским акцентом, налегающим на «ar», превращает невинную стряпню в натуральный триллер с саспенсом. Причем, как у Линча обычно, как бы и непонятно, в чем причина зловещести, что на самом деле происходит и особенно чего жуткого ждать, но уж если верить Гамлету с его «time is out of joint», то вывих времени происходит именно здесь, на режиссеровой кухне, то ли в кастрюле с киноа, то ли в кастрюле с брокколи. Вот так мы, веганы, и погубим этот мир, не взрывом, но бульком подоспевшей каши.
Здесь, конечно, главное не в веганах и даже не в киноа, которое я случайно раздобыл – вообще-то я его не шибко люблю, если честно, с кускусом не сравнить, или там с булгуром, даже гречку можно пристойно сделать, – а в том, что нет у искусства никакого «содержания», ну нет же, черт возьми. Режиссер кухарствует плюс разглагольствует, оператор снимает, потом режиссер монтирует – и всё. Ни тебе про экзистеницию, ни про любовь, ни про права человека с политикой. Чистый арт, чистый. Как он делается, бог его знает. Отмечу только одно: особую жуть видео придает то, что Линч в своем комментарии ничего не сочиняет, собственно, не отходит ни на миллиметр от своих действий, просто называет, мол, беру замечательную кастрюлю с медным дном, насыпаю крупу, наливаю отличную чистую воду из крана, зажигаю превосходный огонь на плите. А ведь такое ощущение, будто он принимается суп из Изабеллы Росселлини варить. Или холодец из Лоры Палмер. Рядом с этим шедевром я бы поставил только ролик, где Луис Бунюэль смешивает dry martini. Там зловещести нет и в помине, там деловитая обыденность, как в немом черно-белом документальном кино, хотя ролик и не немой, и цветной. Вот этим высокий европейский модернизм и отличается от нынешней американской готики: нестрашно, но убойно. Как dry martini по бунюэлевскому рецепту.
Рецепт отличный – и не для скупцов: ополоснув вермутом лед, вермут надо вылить, да, беспощадно вылить в раковину, освободив место для прекрасного чистого прозрачного джина. Употребив аперитив из двух ультрасухих мартини, за обедом можно уже со спокойной совестью распить бутылочку даже не самого великого красного (но и не скверного, умоляю!), скажем, «Кот дю Рон». Отлакировать фруктовым самогоном, вроде того, что в Bolderāja продают. И выйдет настоящий высокий модернизм.
20 мая 2018 года
Ну вот, принц Гарри и Меган Маркл поженились, Элтон Джон важно поприсутствовал на свадьбе, а новых песен ABBA так и не было… И старых тоже. Печаль. Британская монархия – арт-объект, голограмма, пыльная штука на полочке поп-изделий, где-то между Candle in The Wind бровастого Элтона и Wannabe перченых девок времен слогана Cool Britannia (тогда девок, а нынче теток, см. печальную мадам Posh Бекхэм на принцевой свадьбе). Вообще-то, в другой последовательности: сначала ты вся такая Wannabe, а потом раз, поворот колеса Фортуны, парижский туннель, разбитое авто – и уже Элтон Джон поет за упокой твоей нежной души тефлоновую «Свечу на ветру». М-да.
28 мая 2018 года
Разбираю бумажную кучу на столе, выпала открытка из Даугавгривской крепости. Хорошо, что заметил: вещь отличная, дизайн, как часто в этой стране, безукоризненный. Коричневый картон, на нем план крепости XVIII века, почему-то на французском, хотя место публикации – Амстердам. Хотя известное дело: тогда всё полузапретное и сомнительное в Нидерландах печатали. Расцветшая роза бастионов и куртин, медуза графической фортификации, звездный корабль пришельцев из века барокко и века Разума. В какой-то совсем дурацкий мир они прилетели, пришельцы. Но, перефразируя анекдот: что же, время сейчас такое.
Надо будет написать, потом как-нибудь, о Даугавгриве и о строгой опасной красоте старых фортификационных планов и гравюр. О прекрасности схематически изображенной возможности смерти.
1 июня 2018 года
Вернулся из Москвы, раскладываю вещи, из сумки выпала карта, я ее прихватил в отеле. Ничего особенного, карта топографическая, показывает центр, такие обычно лежат на рецепции; но тут смешно, на обложке почти сплошь иероглифы – ведь гостиница называется «Пекин», сталинская высотка рядом с Маяковским. Так уж вышло, не специально, мои китайские приключения ни при чем, жилье заказывала приглашающая сторона. Ну и я об том не пожалел: кажется, в подобных местах никогда не жил. Всякие отели видел в Москве – и как бы новые («Новотель», к примеру, где за завтраком почему-то больше всего средней руки чиновников чичиковского возраста, путешествующих с семейством), и отчасти старые (помню, около Покровки жил в бывшем борделе; профиль заведения поменяли, а вот декор – нет, ходил по вытертым плюшевым коридорам и непонятно отчего вспоминал Куприна; К. Б., которого тоже там поселили, не выдержал и сбежал ночевать к здешнему знакомому, тоже мне, а ведь гусар типа), и какие-то промежуточные. Но «Пекин», ах. Ампир эпохи широченных штанин товарища Лю Шаоци и других китайских товарищей, приехавших навестить мудрого товарища Сталина. Пока рецепционистка искала в компьютере бронь, а портье из бывших ментов устремил сквозь меня безучастный серый взгляд, будучи равно готов и чемодан мой подхватить, буде у меня таковой имелся, и наряд вызвать, буде буянить вздумаю, я бормотал под нос незабвенное:
Москва – Пекин,
Москва – Пекин,
Идут, идут вперед народы
За светлый труд, за прочный мир
Под знаменем свободы.
Меня окружало именно оно, москва-пекинское: имперский grandeur, состряпанный из ДСП благородной бордовой раскраски, пластиковые цветы на входе в ресторан, собственно, целая из них ярко-кислотная стена с загадочной надписью BAR 2545, зловещий шик средней руки дагестанских гангстеров, утром здесь шведский стол, а ночью неторопливый оттяг совсем не скандинавских плотно стриженных затылков, в холле (я потом выяснил – на каждом этаже) – экраны, на экранах – хроника тех возвышенных лет, когда товарищ Мао и товарищ Лю посещали краснознаменную семихолмовую, а на пересечении улицы Горького и Большой Садовой возводили этот – тоже сильно возвышенный – символ советско-китайской дружбы. «Слышен на Волге голос Янцзы, / Видят китайцы сиянье Кремля». Только уже на следующий день я обратил внимание, что по-английски отель называется по-старому, Peking, а не новомодно – Beijing, все четко, историзм торжествует. Да, а коридоры, длинные коридоры, устланные красной ковровой дорожкой с якобы мандаринским орнаментом, желтые стены над невысокими деревянными панелями под цвет лакировки времен династии Мин, на желтых стенах – картины, темноватые пейзажи то ли под сталинских певцов среднерусской природы, копирующих передвижников, то ли кисти самих сталинских певцов березок, песчаных откосов над неторопливыми реками и шишкинских чащ. Не разберешь. К тому же в коридоре темновато, даже имя автора произведения сложно прочесть. Темные аллеи позднего сталинизма; наверное, сюда водили своих секретарш ширококостные замминистры, не похоти ради, так, снять напряжение, ведь на краю всё, на краю, квартира, дача, «Победа», домработница, всё, стоит неловкое словечко сказать, или расклад сменится в известно каких кабинетах, и конец, и вот ты уже не по коридорам гостиницы «Пекин» ведешь полногрудую Ларису Григорьевну, а это тебя ведут, тащат, потного и измочаленного, по коридору Лубянки, в камеру, после чего понятно что. Пекинская разновидность данного сюжета имеет некоторые собственные – национальные – черты, но, в сущности, все одно. К примеру, тот самый товарищ Лю Шаоци, что в широченных брюках прогуливался по Москве в 1952-м, умер, согласно официальным данным, в тюрьме в1969-м, затравленный хунвейбинами, битый и оплеванный ими десятки раз. И морали тут не обнаружить. Никакой этики, сплошная эстетика.
Заглянул в гугл: оказывается, «Пекин» запустили уже после смерти усатого, при Хрущеве, когда дружба с Китаем потихоньку охлаждалась, строили слишком долго, но переименовывать гостиницу не стали, надеясь, видимо, что Мао, качнувшись влево, качнется вправо. Но насчет коридоров Лубянки мне привиделось не зря, читаю: «Первоначально здание, заложенное в 1939 году на пересечении Садового кольца и планируемой в соответствии с Генпланом 1935 года Ново-Тверской магистрали, предназначалось для размещения Главного управления лагерей НКВД СССР и ведомственной гостиницы при нем. Проект выполнил архитектор Дмитрий Чечулин, занимавшийся с конца 1930-х годов проектированием всего ансамбля площади Маяковского, высотной доминантой которой должно было стать здание НКВД». Вот уж спасибо, поселили, как кур во щи попал. Принюхиваюсь к одежде, вынутой из чемодана – не въелся ли энкэвэдэшный запашок.
И еще забавно: на этой карте, что я утащил из «Пекина», – бодрое приветствие, практически слоган: «Нихао, Москва!» Си-си вам с кисточкой.
Но это все так, лирика. А эпика – она вокруг, Третий Рим, засевший за двумя линиями обороны: Бульварным и Садовым кольцами. Из «Пекина» по этим линиям хорошо гулять, что я и делал, поглядывая по сторонам, прикидывая, каково это все стало и к чему и что жизнь вокруг меня значит – исторически, что ли, или даже в смысле, есть ли эта жизнь уже готовый арт или пока преобладает неокончательность. Иными словами, как выглядит сытый восточноевропейский авторитаризм начала XXI века? Обзавелся ли он «большим стилем»?
Повертев в голове этот вопрос, я оставил его на потом. Меж тем это уже был Страстной, а что там делать, как не осматривать памятники? Первым – понятное дело, почти напротив редакции «Нового мира» – мне встретился Твардовский.
Твардовский, как и положено, страдает. Ну, не страдает, ок, он переживает. Голова его опущена. Руки в карманах плаща, причем левая несколько отведена назад, открывая множество слоев одежды, покрывающей главреда «Нового мира». На Твардовском надето: плащ (или нетолстое пальто), брюки и пиджак, под пиджаком – жилетка, под жилеткой – рубашка с галстуком. Думаю, под рубашкой еще и майка, так тогда носили. Получается пять слоев. И все это, не считая невидимой майки, в складках. Складки у скульпторов В. А. и Д. В. Суровцевых получились знатные: тяжкие, основательные, как честная совписовская проза про жизнь народа. Да, мне Твардовского на этом памятнике жалко – ну за что ему такое наказание после смерти, этот бронзовый кошмар мужского портного старых времен; Твардовский все же другой был человек, другой. И «Теркин» без складок, ни единой. Но тут уж ничего не поделаешь. От словосочетания «„Новый мир“ 1960-х» так становится реалистично и так тягостно, что сам невольно складками покрываешься. Это такой образ «оттепели» и раннего брежневизма у столичной гуманитарной и.: по праву руку закручинившийся о народной судьбинушке Твардовский, по леву резвится бодрый мажор Аксенов. Нет, не В. А. и Д. В. Суровцевы памятник ставили, вся московская интеллигенция вымечтала эту волнуемую ветром истории бронзу.
А чуть дальше сидит Рахманинов; он, наоборот, такой сноб и пижон, нога на ногу, тонкий, ар-декошный, заграничный. Тоже же московской интеллигенции мыслительный продукт, мол, мы тут страдаем неразрешимыми моральными вопросами, как Твардовский, а тем, кому посчастливилось в свое время улизнуть, они что, они там живут и ни в чем себе не отказывают. Но есть в этом памятнике и хитрость: не намекает ли он, что тщательно-сконструированный сладкозвучно-ретроградный музыкальный романтизм Рахманинова, он ведь и есть ар-деко, он звуковой дизайн для богатея, мечтающего о красоте и культуре, что-то типа торшеров Тиффани?
А в конце бульвара раскинул руки бронзовый Высоцкий. Он – кода бывшего будущего, вымечтованного либеральным посетителем ресторана ЦДЛ середины восьмидесятых. И все ведь сбылось! Бронзовый Твардовский публично страдает – и нам, его наследникам, урок. Рахманинова мы вернули на родину, великая русская культура едина, наконец. Восстановили связь времен, так сказать. Ну и – предел мечтаний: теперь Высоцкий – это как раньше Шаляпин и Блок в одном лице, он тоже страдал за всех, но не так скучно, как невнятный главред «Нового мира», кто нынче его помнит, а вот Высоцкого мы отлично помним, мы его любим, он страдал как надо, как мужик: хрипел, пил, покорил француженку, мента Жеглова сыграл.
3 июня 2018 года
Вообще же, авторитаризм – большой стиль нашего времени: мягковатый, консюмеристский, рыночный, популистский, мобилизующий население с помощью комбинации традиционных медиа (ТВ, особенно кабельное) и высоких технологий (блоги, Fb и проч.) Это социально-политически. Но и эстетически, в том, что касается арта, он большой стиль, ибо деньги, которые вливаются в эту сферу, либо государственные (или полугосударственные), если речь о самих авторитарных странах, либо – если о «демократических» – деньги из авторитарных стран, деньги богачей оттуда, либо, наконец, деньги демократических богачей, но «там» сделанные.
Москва – опять город большого стиля.
19 июня 2018 года
В Вентспилсе было несколько теплых дней; увы, «было», сейчас подул ветер и унес куда-то в Центральную Европу истому и летнее безделье. Полежать на пляже удалось только один – почти жаркий – день; по случаю рекреационной погоды там нежилось большее количество людей, чем накануне: не три, а примерно пятьдесят три. Но для меня и того много, отбрел левее вдоль моря, вроде почти пусто, улегся, позагорал, побултыхался в ледяной воде и только потом огляделся и понял, что пляж-то нудистский. Соответственно, встал выбор: либо снимать плавки, либо уходить. Выбрал Срединный путь Будды, то есть ни то, ни другое. Стараясь не смотреть по сторонам, прикрыв плавки локтями, сидел, упершись взором в море, размышлял. Голые тела, по большей части того же цвета, что и песок, так что можно их принять за скопления – или даже завихрения – неорганики, вполне в духе рассуждений Ганса Касторпа о жизни как об упадке, болезни материи. Что сказал бы Люсьен Фройд с его шматами серовато-желтой, с коричневыми и розовыми разводами, плоти? И тут я вспомнил выставку, которую видел в середине апреля в Лондоне. Дело было в Tate Britain, называлась она All Too Human. Bacon, Freud and а Century of Painting Life, даже не в прошедшем, а настоящем времени – называется, ибо закроют только в конце августа. Вроде бы все понятно: где «жизнь», которую «рисуют», там «слишком человеческое», что значит «плоть». Отсюда и Фройд, и Бэкон, и многие другие. Вот интересно: отчего именно тело стало обозначать главное, эссенциальное свойство «человеческого»? Ведь телесны – и только телесны, надо сказать – и животные, и рыбы, и прочие твари (не знаю, можно ли насекомых назвать «животными? Ну уж «рыбами» точно нет). А человек отличается тем, что у него есть как минимум сознание – в возвышенную область душеведения не лезу по невежеству и религиозной индифферентности. То есть интеллект, рацио – вот оно, слишком человеческое, too human. Ан нет. Самые завзятые атеисты современного мира делают вид, что мы – люди, ибо у нас у всех есть две ноги, две руки, голова и органы размножения; а то, что мы думаем, смеемся, строим города, пишем книги или даже в больших количествах истребляем себе подобных с помощью самой утонченной техники, нами же придуманной, это так, от Лукавого, или, наоборот, от Всеблагого. Нынешнее западное сознание себя выдает; оно – при всей пропаганде прогресса, порожденного «серыми клеточками» – в серые клеточки не верит, по-прежнему считая, что кто-то их в нас вживил, что ли. Ну, отпилил крышку черепа, положил пару половников мозгятины, крышечку обратно приклеил. Вроде как чип; мы думаем, что это мы думаем, а на самом деле это Он за нас. Или Оно.
В общем, в Tate много плоти, отлично нарисованной. Вообще, как часто в последнее время в Лондоне, выставка разом и беспомощная (концептуально), и восхитительная (в смысле того, что выставлено). Скажем, зал, где рядом Бэкон и Джакометти, – полное счастье, и это при том, что я же был на Джакометти в Tate Modern за несколько месяцев до того. Кстати, сразу понимаешь: при всей искренности оммажа ирландца итальянцу, они о разном; грубо говоря, у Бэкона плоть будто в адском пламени плавится, она буквально стекает с его персонажей, а герои Джакометти уже закалились в этом огне, вышли оттуда такие сухие, крепкие, несгибаемые. Что же до Фройда, то как раз «до Фройда» был Стэнли Спенсер (1891–1959); кажется, он, еще в тридцатые прозрел фройдовские тела среднего и позднего периодов. Все это надо бы исследовать подробнее, додумать, но выставка огромная, под конец уже ноги подгибались. Схожу еще раз, в конце месяца, когда окажусь в Лондоне.
Там еще Паула Регу; она плоть Спенсера-Фройда нарядила в трансвеститские костюмы, жутковато и смешно. Регу как бы двигается к Бальтюсу, но у старого греховодника желтый другой, какой-то декоративный, нет, он плоский, как на плакатах, или нет, он будто нарисован на кукольных телах нимфеток. Желтые бедра и ключицы блестят, отражая свет из окна. Отсюда понятно, что плоть a la Lucian Freud – вещь островная, чисто британская. Что это? Некогда упругое, под завязку набитое богатством тело Империи, а теперь опадающее местами, старое, целлюлитное? Нынче деньги на острове еще есть, но не свои, а саудовские и русские. Пора рисовать британскую плоть нового образца.
21 июня 2018 года
Погода совсем испортилась, стало, как в Голуэе или в Абериствите, плюс семнадцать, тучи, ветер, так что лучше всего бросить дела и отправиться гулять – без опаски встретить кого-то в без того пустом городе. Что и сделал. Вентспилс пуст и прекрасен, идеальное место для образцового меланхолика постиндустриальной эпохи, ощущение, будто ты в огромном музее – или даже в бесконечном музее из рассказа Набокова или из сна в постановке де Кирико. Все кажется здесь отдельным, особым, размещенным специально именно так, а не эдак, сообщающимся с окружающими объектами только волею музейного куратора. Все имеет особый смысл, постигаемый, если смотреть на данный городской пейзаж определенного места, улицы, площади и проч. вместе, охватив сразу целую картину, не упуская, впрочем, ни одной детали. Иными словами, для постижения прекрасности Вентспилса требуется опытнейший ценитель Прекрасного, даже идеальный, а таковым может являться лишь Бог. Не для него ли сделали город таким, какой он есть? Не в том ли тайный замысел, похитрее любых масонских или розенкрейцерских? Ах, как славно думать о Вентспилсе как о Храме вольных каменщиков. И ведь верно, каменщики здесь неустанно трудятся: улицы выложены камнями, плиткой – и они идеально чисты, как помыслы тех, кто хочет усовершенствовать человеческую природу.
Ок, если Вентспилс – музей, то музей чего? Сразу нескольких эпох, сразу нескольких способов устройства жизни этих эпох. Скажем, тут была индустрия, даже разные индустрии разных времен. До Первой мировой была одна – от чего архитектурные остатки в порту, кое-какие здания в городе, высокая модерность, сложенная из приводящих меня в священный восторг темно-желтых с грязноватыми пятнами кирпичей. Была модерность советская – здесь она, как и вообще в Латвии, немного угрюмая, не столько панельная, сколько, опять же, кирпичная, но в восторг советские кирпичи не приводят – они скучного пыльно-серого цвета, будто в «Экстру» за три шестьдесят две насыпали пепла от «Примы» за четырнадцать копеек и размешали хорошенько. Вид этих домов – при том что, скажем, панельные хрущевки я нахожу даже красивыми и уютными, особенно, если они потрепаны жизнью и потерты историей – вызывает тощую изжогу. Но есть любопытные штуки, конечно, руины советской индустрии, советской модерности – в порту, там, где бухта и рыбзавод с техникумом, почти все брошенное, мощные вытертые, рассчитанные скорее на субтропики здания, какой-то алжирский модернизм, а рядом с ними в заливчике покачиваются яхты и разноцветные траулеры, некоторые облупленные и ржавые, некоторые свежевыкрашенные. Вид портят краснокирпичные гаражи напротив рыбзавода.
Если не идти на пирс, а нынче он закрыт, то можно пройти вдоль еще функционирующего органа портовой пищевой индустрии, мимо окошка с надписью «Шпроты», где тетенька торгует свежезакрученными банками – о да, конечно, шпрот прежде всего – то слева траулеры, а за ними сверкают на солнце серебристые газовые терминалы, салютуют грузовые краны, виднеется бордовый борт грузовоза из Шотландии, все как надо, и людей практически нет. Сон. Сон о конце модерности. А с другой стороны, если пойти вдоль моря, но по городской улице, не доходя до берега, там виллы и дачи Империи, Первой республики, в которых сегодня то ли местные или рижские богатеи, то ли пансионы, не разберешь. У реки – Труд, у моря – Отдых. Классическое деление классического города Нового времени: здесь работают, а здесь отдыхают. Как истинный ситуационист, я совершал дрейф, пересекая незримые границы этих зон, пока не оказался в лесу. По прошлым приездам знаю, если всё идти и идти мимо заповедничка для, кажется, оленей, выйти на трассу, то можно добрести до самого, думаю, странного горнолыжного курорта в Европе. Горная трасса в самой плоской стране континента. Восторг.
Но может, я и неправ по поводу вентспилской пустоты, может, у меня концепция пустоты неправильная, что ли. Кажется, я забыл, что писал здесь же, в начале месяце, насчет урбанистического/эстетического мейнстрима современного авторитаризма. Тогда так: пустота Вентспилса подобна пустоте нынешней («собянинской») Москвы, пустота большого стиля нового авторитаризма. Точнее, если учесть разницу в размерах В. и М., пустота малой версии большого стиля нового авторитаризма. Здесь можно долго рассуждать и сравнивать, было бы неплохо об этом книжку написать кому-то, но не мне. Оуэн Хэзерли мог бы, но он языком не владеет – значит, и материал не до конца просекает. Но вдруг кто это прочтет и заинтересуется? Тогда вот одно мелкое соображение. Помимо всего прочего, общая деталь М. и В.: любовь нового большого стиля к общественной скульптуре среднего и мелкого размера. Разница стилей этой скульптуры – разница культурной географии большого стиля.
В Вентспилсе не кончился потешный провинциальный модернизм. Но он все равно выглядит лучше, чем бессмысленный, мусорный, намеренно тупой псевдомодернизм, скажем, нынешней публичной скульптуры в Лондоне. Про Москву и не говорю вовсе. Здесь же еще даже слегка сюрреализм, что – вкупе с пустотой, геометрией деревьев, зданий и неба – возвращает нас к Кирико.
23 июля 2018 года
Да, Вентспилс один из самых прекрасных городов Европы. Не «лучших», не «интересных», а именно «прекрасных»; прекрасность его считывается с трудом; но без труда не вытащишь рыбку из Балтийского моря, чтобы в порту закатать ее в консервную банку, не так ли?
Ну а если серьезно, сочетание этих двух местных комбинаций – «река плюс море» и «лес плюс дюны» – оно есть романтизм или классицизм? Бродский, воспевший облака Балтики летом, все время путался, он то вторым заражался, то первый бил у него холодным ключом в венах.
25 июля 2018 года
Совсем забыл про постсоветский слой в археологии Вентспилса; он нагляден. Порт, опять порт. Грузят калий открытым способом, вонь проникает повсюду; грузят уголь так же. Это все старая индустрия, модерная. А вот газ – это да. Вообще, современность здесь – если считать постсоветское «современностью», в чем я не уверен (оно как бы закончилось) – логистическая, инфраструктурная, транспортная, коммуникационная. Скоро вся Восточная Европа превратится в полустанок на пути китайских товаров в Европу Западную. Жизнь будет происходить лишь по бокам железнодорожного пути Belt & Road. Настанет цивилизация пакгаузов, фур и погрузчиков.
Ну и, конечно, в Вентспилсе новая архитектура – две библиотеки, главная и Парвентская, отличные, туда бы еще книжки хорошие завести, я бы там поселился.
30 июня 2018 года
В Лондоне, в Regent’s Park, в «розовом саду», где высажены самые разные сорта с прекрасными названиями, вроде Commonwealth и Ingrid Bergman, есть Nostalgia. На дощечке с названием стоит номер 7 – то ли часть бренда, как у духов, шанель-номер-пять и так далее, либо все розы здесь проинвентаризированы. Так или иначе, восемнадцать дней назад я бродил по любимому своему парку, в котором слишком редко бывал все годы, что жил в этом городе. Чувствовал ли я ностальгию, нюхая восхитительную красную розу, аромат которой, как и соответствует названию, горьковатый, это не вино в уксус превратилось, нет, а сладость, когда ее слишком много и она слишком долго, отдает горечью, будто желчь разлилась. Потому и столь нечасто сюда приезжал из своего Хакни, чтобы все же сладость не загорчила. Сейчас можно – из другой страны, из другой жизни. Нет, не ностальгия, а меланхолия. А о Regent’s Park надо будет еще непременно подумать и написать здесь.
1 июля 2018 года
Только сейчас добрался до нового альбома Kamasi Washington. Наткнулся недавно на его запись в KCRW (вещь Street Fighter Mas) – выглядело, пожалуй, торжественно и даже монументально, не будь во всем этом какого-то колониалистского, жюльверновского душка, мол, чернокожий саксофонист, гений джаза и борец против несправедливости, он должен выглядеть, как африканский царь – глазами белых искателей приключений на черном континенте, конечно. Он и соответствует. Хотя Вашингтон такой же царь, как нью-йоркские интеллигенты—искатели приключений. Все равно то видео в KCRW очень крутое, удивительная приподнятая серьезность музыки и музыкантов в нынешнее мусорное время – как-то трезвеешь, что ли, настраиваешься на совсем иной лад. Я бы даже сказал, сборка этической вертикали внутри происходит, вот оно как. Так что сегодня слушаю весь Heaven and Earth, предварительно почитав рецензии, сплошные четыре-пять звезд. Но, кстати, тоже уклончивые, хотя и восторженные – бывает же такая смесь. Пишут, что да, здорово, джаз опять на топе, вот новая суперзвезда, безо всякого снисхождения к массовым вкусам и проч. Но. Но. Это кусочек – из Sun Ra. Вот это звучание – Joe Zawinul. Тут сакс – совсем как у Wayne Shorter. Все вместе было бы невозможным без Bitches Brew. В общем, я читал и поражался крохоборству рецензентов, ну что, не могут они без этого? То на то похоже, это – отсюда и проч. Впрочем, у них работа такая – сравнивать. После чего принялся слушать Heaven and Earth. И мне стало стыдно – зачем я критиков ругаю? Все ведь верно. Тут Sun Ra, тут Zawinul, тут Shorter; я бы добавил, что общая идея джазовой вещи, как сюиты с пением, смесь спиричуэла с босановой – это Charles Mingus, конечно. Остался доволен своим открытием. Новым альбомом Камаси Вашингтона остался не очень довольным.
И вот странно – все же на месте, все хорошо, слушай, получай удовольствие. Да, но многое смущает, прежде всего, слово «удовольствие». Непонятно, что это такое. Satisfaction – это понятно. «Наслаждение» – ясное дело. «Радость» – еще яснее. Удовольствие же… Это когда специальной чесалкой с длинной ручкой скребешь между лопаток, если там свербит? Или все-таки это satisfaction? Наверное, удовольствие прежде всего бывает от повторения известного, ожидаемого, но, быть может, ожидание чуть – несильно – превышается, чуть лучше, чуть приятнее. Heaven and Earth – об этом и для этого. Он для удовольствия, настоящего, глубокого, как был секс до появления PornHub. То, что сегодня называют «джазом», – то же самое; я про самое лучшее говорю, конечно, прочее – так, для фона крутить в хипстерских или буржуйских кафе или в «Старбаксе», скажем. Странно, данное обстоятельство ретроспективно накладывает отпечаток на времена высокого джаза. Например, великий Something Else Эддерли уже первой нотой вызывает во рту привкус химического кофе. Есть, конечно, исключения, и сегодня тоже, вроде Donny McCaslin, но тут я не могу быть объективен, он же с Боуи сделал Blackstar, а от этого не отмахнешься.
Не только джаз, конечно. Все сегодня такое. Прекрасные романы Теджу Коула, там, как надо, как у хороших людей, от Зебальда до постколониальных штук. Столь же прекрасные проекты Ай Вэйвэя. Удовольствия (собственного, не претендую на общий глас) от просмотров «Великой красоты» и «Молодости» Соррентино – не передать. Недавно прислали кучу ссылок на оторванный феминистский рэп, хотел было прийти в дикий восторг или неистовство, ан нет – сплошное удовольствие. Прекрасный протест. Только это уже было, всякое было.
Не новизны хочется, а современности. Действительно современного искусства, не трактующего современность, не изображающего ее, а из современности состоящего, как из нее были сделаны стихи Бодлера, проза Чехова, картины Ротко, как из современности сделан Шостакович, к примеру, или The Clash, или вот Майлз всегда состоял, пока не принялся догонять уже другую современность – со второй половины семидесятых и далее. То есть не авангард, он предполагается впереди, и не концептуальные штуки, вроде Уорхола или Боуи, где современность берется как существующая вещь, в рамочках, кавычках. И из нее делают уже что-то другое, похожее на существующее, популярное, убер-популярное, но все же другое, и кайф возникает из зазорчика – если чуешь его, конечно. Авангард сейчас невозможен, концептуальный подход жив и процветает – а что ему будет? – а вот с современным искусством дело обстоит скверно. Проглядывал сейчас на айпэде уикендовый выпуск Guardian, что там пишут, какие книги, выставки, музычка. И все там вот такое – с удовольствием слушаешь, смотришь, читаешь, как саму газету Guardian.
Но веганские рецепты там отличные, кстати. М.б., они и есть единственно современное. Скажем, как сготовить листья от цветной капусты, которые обычно же выбрасывают. Сижу почти без денег, так что прочел с большим интересом и – надеюсь – с пользой для себя.
7 июля 2018 года
Звонила К., она в Палермо, рассказывала, как там хорошо, вкусно, я знаю, был полтора года тому. Хотя нет, с веганской едой было совсем никак, а сейчас, говорит К., даже в задрипанных минимаркетах есть веганское Cornetto. Отлично, мы побеждаем. Но только победы – ни окончательной, ни промежуточной даже – я не увижу. Впрочем, это и неважно. Главное, как говорила А. А. будущему нобелевскому лауреату, – величие замысла. Замыслить мир без трупоедства – дело великое.
Еще К. рассказывала, как ходила на «Манифесту». Я сначала недоверчиво хмыкал, мол, зачем в одном из самых роскошных на визуальное городов еще и современное искусство, туды его в качель, но потом понял, неправ. Все-таки иначе Палермо совсем станет руиной, памятником роману писателя Лампедузы, ученой книге историка Канторовича, «Крестному отцу» во всех его вариантах. А contemporary art здесь так неуместен, что возникает уже совсем новый сюжет – не арабы и нормандцы, не Бурбоны, Гарибальди и мафиози, нет, это остров, вокруг которого тонут бедные беглецы с Юга, а художники пытаются сделать из сего искусство. Вот К. об этом говорила, о том, что в одной из локаций «Манифесты» была работа Кадера Аттиа The Body’s Legacies. The Post-Colonial Body, от которой она чуть было не расплакалась. Там было о работороговле, о том, как рабство трансформировало тела тогдашних рабов и их потомков, о том, как белые апроприировали не только тела чернокожих и результаты их труда, но и – в каком-то смысле – их душу. Их пение. Их танцы. Все. И это правда. Нам платить и не расплатиться за столетия страданий, плодами которых мы довольно сытно кормимся до сих пор, страданий африканцев, индийцев, китайцев, узбеков, всех не перечислить. Захватили их землю, прикарманили их плоть, вырвали и высушили их сердце, выкачали их мозг, а теперь имеем наглость бормотать, что не пустим чужаков сюда, к нам, в Европу и Штаты, в наш позорный жалкий убогий рай. А они все пытаются прорваться, их ловят, закрывают в концлагеря, отбирают их детишек; а здесь, в Старом Свете, они и вовсе не добираются до наших изобильных стогн и мирных пажитей, тонут, тонут, тонут в ласковом Средиземном море. И не принимать участия в этом преступлении невозможно. Веганство дает способ улизнуть от мучений и убийства животных, то вот от мучений и убийства людей не ускользнуть, разве что самого себя порешить. На «Манифесте» много работ про воду, про беглецов, понятно, это никому не поможет, никакого разъевшегося орангутанга в шапочке Make America Great Again, никакую фашизоидную фейсбучную крысу, довольную собой, своей ипотекой на пригородный домик, своим баночным пивасиком, не убедит, орангутанги и крысы не интересуются артом. Это чтобы собственную совесть успокоить; сие, кстати, неплохо, ибо сигнализирует наличие оной хотя бы у художника.
Еще, судя по всему, на «Манифесте» много про природу, про Природу, точнее. И про наши отношения с ней. Тоже своего рода успокоить совесть, разыгравшуюся было по прочтении новости о гибели кита, объевшегося пластика. Но тут дискурс уже выстроенный, с большой буквы, мейнстримный; все-таки уже сколько веков назад мы с Натурой вступили в садомазохистские отношения. Тут ходы и отмазки отработаны. Сейчас тема актуализировалась, вернувшись на линию фронта из тылового нарратива, несколько даже отвлеченного и коммерчески успешного (ибо этически безупречного). Спасибо, опять-таки, оранжевому дурачку. Дурачок вообще встряхнул мир, что говорить; помню, М. В. восхищался даже, мол, дадаист стал начальником мира. М-да. Недавно И. О. рассказывал о Тцаре, что тот в пятидесятые превратился в сталиниста, партийного функционера в скверно пошитом костюмчике. А я вспоминал заброшенную могилку Тцары на Монпарнасском кладбище, недалеко от изумительно-идиотского роскошного мавзолея Порфирио Диаса. На входе посетитель мест упокоения великих и невеликих может заметить уютную двуспальную могилку Сартра и де Бовуар. Идеальная пара получилась, идеальная, назло моралистам. Впрочем, что моралисты: почти в любом из них сидит потный педофил; см. толпы в шапочках Make America Great Again.
К. – на «Манифесте», а я на днях ходил на RIBOCA. Я тоже не промах. В прошлый уикенд, в страшный холод – был в Андрейсале, в порту, а эту среду – в бывшем биофаке. В порту всё про холод, море, паромы и проч., а здесь – само место диктует! – про Природу. Взял с собой айпэд, бродил по кафедрам и аудиториям, кои Наука покинула, а Искусство апроприировало. И вот что из этого – из прогулок по биофаку и из апроприации Науки Артом – вышло. Точнее, что настукано пальцами по экрану в приложении Notes:
Отличная кураторская работа. Был Цех Науки, стал Музей Прошлых Образов Науки, Музей Реконструкции Времен Любви к Знанию. Полная меланхолии выставка. При полном отсутствии «истории» тут – прошлое, longing for the past. Современности нет, она как бы не считается. Будущего точно нет.
Идеальная чистота и белизна лабораторий уже не выглядят футуристическими, на манер «Одиссеи 2001 года». Лаборатории 1920–1960-х, то есть, высокого индустриального периода – милый пост-стимпанк. Современные лаборатории – про хонтологию, но уже не про будущее (см. Kerstin Hamilton, «Zero Point Energy», 2016). Плюс тема природы, Природы, которая, как водится в последние лет сто, есть тема чисто романтическая, ретроградная, консервативная, даже фашизоидная.
Из общих тенденций: много человеческого голоса, текста. Визуального оказывается недостаточно в нашем мире; наверное, потому что оно слишком везде. В каком-то смысле человеческий голос здесь играет роль Природы, к которой возвращаются, которую используют, к которой апеллируют художники. Ну, почти весь видеоарт здесь о том же; он не видеоарт, конечно, а кино, в котором, сколько бы Гринуэй ни старался, чисто визуальное испытывает кризис убедительности; ему нужен сюжет, нужно слово. Оттого прекрасна инсталляция Hans Rosenstrom «So Far By Now» (2018) – комната пустых деревянных старомодных полок (до 1960-х!), наверное, там когда-то стояли научные журналы или документация, то есть нечто важное и дельное, но нынче полки пусты, и ты идешь между ними под печальный голос, рассказывающий неважно какую историю. От Эпохи Надежного Знания остались только дурацкие грустные истории, рассказанные непонятно кем. Собственно, от жизни осталась только эта история, но только не полная шума и ярости… а идиот ли рассказчик… кто знает? Шекспир четыреста лет как мертв, его не спросишь.
Ходил по биофаку, выстукивал по экрану айпэда вышеприведенное, и тут вспомнил, что накануне же был на выставке «Орбиты» в NOASS. И бормотания – прекрасно организованного, надо сказать – там было в изобилии. Порылся во вчерашних записях в Notes, и точно, да, писал и там примерно о том же:
«Орбита». Старомодные машинки по производству поэзии. Поэзия – винтаж. Машинки эпохи машинного производства в том виде, в котором оно началось во времена написания известного сочинения Беньямина. Бобок, бормочущий из-под земли – вот что такое настоящая поэзия сегодня, а поэзия «Орбиты» – настоящая. Конечно, идея тончайшая – особенно у Ханина и Пунте, – как малейшие колебания воздуха, перепады соединения зубчатых колес и бобин индустриальной жизни рождают поэзию, причем, вовсе не случайную, несмотря на, казалось бы, случайный характер говорения, и, особенно, обрыва говорения. Каждая фраза, которую удается там услышать, каждое слово, каждый обрывок и даже звук исполняется невероятным значением, глубоким, настоящим. Это классическая поэзия позднего модернизма, поэзия Целана и проч. Но дело в том, что она таковой является только для тех, кто внутри культурной эпохи, ее породившей. Снаружи, как для тех, кто оставил модернизм позади, так и для тех, кто никогда и не ночевал там, это все пижонские – или даже бессмысленные – штуки. Заметим, что из сегодняшней перспективы тот, кто ушел от модернизма, и тот, кто туда никогда не приходил, – одно и то же. Это слияние развеселого постмодернизма девяностых (фейковый «модернизм» следует за столь же фейковым «пост») с культурой Кобзона, журнала «Юность» шестидесятых, «Иронии судьбы» и поэта Дементьева. Как бы условно-концентрированный Павел Пепперштейн. Вот выставка «Орбиты» – совсем о другом, но и об этом тоже. О том, что модернизм кончился и кончилась поэзия как таковая. Но она и о том, что они же были, черт возьми, поэзия с модернизмом, и в этом смысле, они, значит, ЕСТЬ.
На этом запись, сделанная в NOASS, кончается. Так что вернусь к заметкам с биофака. После пронумерованных рассуждений там следуют краткие – столь же отрывочные – комментарии к нескольким работам, хорошим, надо сказать.
Diana Lelonek, «Centre for Living Things» (2016–2018)
Пластик / вообще неорганика versus органика, материя versus жизнь (вспомнить Касторпа).
Хоть вроде и развеселая штука, но производит мрачное, чуть ли не постапокалиптическое впечатление. «Zoo» Гринуэя, апдейт.
Katrina Neiburga, «Pickled long cucumbers» (2017)
Ну как бы типичная латышская языческая одержимость стихиями – водой, землей и огнем.
Новые Робинзоны.
Будто натуралист Стэплтон не утонул в Гримпенской трясине, а спрятался там от полиции и Холмса и все там и живет, с женой, и даже обзавелся ребенком.
Очень красиво снято, ярко.
На болотах всегда яркая цветущая ряска.
Sven Johne, «A Sense of Warmth» (2017)
Опять о Природе, о натуральном, о назад туда. Опять изумительно красивое видео, но текст банальный. Банальность консервативного, ретроградного современного искусства.
Nikos Navridis, «All of old. Nothing else ever…» (2018)
Инсталляции из книг (замечательные, так как книга сама по себе объект прекрасный) часты; это одна из них. Но стоит приглядеться к книгам, превращенным в строительный материал арта, становится бесконечно пусто, и тоска с отчаянием переполняют сердце. По привычке принялся разглядывать страницы, нашел старое (первое?) издание «Дела петрашевцев». Зачем все это было? Тайные встречи в прокуренных комнатах с взволнованным чтением Фурье? Достоевский неказнимый? Люди? История? Страдания и радость, все? Надо сказать, что эта инсталляция противоречит – содержательно – своему названию. Old здесь как «мусор», как «старье», но не как «старое», «бывшее», имевшее (и м.б. имеющее) смысл. Даже вечностью жерлом не было пожрано, ушло на строительный материал contemporary art’а. Все мы сдохнем, любой смысл выветрится, и останки наши пойдут на инсталляции.
8 июля 2018 года
Чтобы освежить в памяти, решил найти рассуждения Ганса Касторпа о материи (неорганической и органической) и о том, как она связана с жизнью. Не поленился, полез в «Волшебную гору». Вот лишь немного из того, что нашел. Ганс «дошел до взгляда на материю, как на грехопадение духа, как на вызванную раздражением злокачественную его опухоль»; для него материя есть «постыдное перерождение нематериального», а жизнь – «лихорадка материи», «распутство материи, болезнь». Т. Манн рисует картину последовательной градации извращения, болезни: материя есть злокачественная опухоль духа, а жизнь есть лихорадка, болезнь материи. Получается, что жизнь – болезнь духа, возведенная в третью степень; собственно, жизнь – дистиллированная болезнь тройной очистки. Жизнь – чистая болезнь.
22 июля 2018 года
В нижегородском «Арсенале» выставка «Горький. Модернизм» – не про писателя, который в каком-то смысле все-таки был модернистом (Шкловский говорил когда-то, что очерки о Ленине и Толстом – это новая проза, значит, добавлю я от себя, модернистская), а про город имени писателя. Сразу понял, что пойду, все-таки родился здесь, после чего оттрубил по полной 36 лет горьковской, а потом и нижегородской жизни. Горьковской – 26, а нижегородской – 10, хотя, конечно, между Нижним Новгородом 1.0 (до 1917-го), промежуточным Нижним Новгородом 1.1 (1917–1932) и нынешним (окончательным? это мы еще посмотрим) Нижним Новгородом 2.0 – пропасть. Любой может что-то сказать про НН 1.0 – нечто долгополое и бородатое: Минин, купцы, староверы, ярмарка, Дмитриев с Карелиным. И все это не так или не совсем так. Бородатость присутствовала, конечно, и пили основательные старообрядческие торговые люди по 12 чашек чая из блюдечка, потея, отдуваясь, приглаживая сальные шевелюры мощной пятерней, но вот куда деть и Сормовскую слободу с заводом, и вообще все остальное, включая провинциальную интеллигентскую жизнь, негромкую, но устойчивую? Вот и Ульянов (пока еще не Ленин, просто Ульянов) сюда ездил – с местными марксистами встречаться, а не иконы покупать в Керженецких лесах и петь там с местными по крюкам. Впрочем, Клюев что-то такое чуял, сочинив в 1918-м совсем дикое, дичее любого Хлебникова:
Есть в Ленине керженский дух,
Игуменский окрик в декретах,
Как будто истоки разрух
Он ищет в «Поморских ответах».
Да, все так, но встречался Володя Ульянов все-таки с марксистами, а не с игуменами и игуменьями. Нижегородские марксисты, если верить легенде, даже писали Энгельсу письма, мол, просим Вас высказать мнение по поводу развития капитализма в России, что думаете на сей счет? Энгельс мнения не высказал, ибо готовился умереть о рака, а Володя У. высказал, сочинив в конце 1890-х одноименную книгу. Вот она, эстафета коммунистической идеи; палочку ее будто в НН 1.0 передали – от Фридриха Э. Володе У. А нынче нам рассказывают про бородачей, осеняющих себя крестом. Ладно, проехали. Нечего желчь гонять.
Про НН 1.1 вообще мало что известно; тут разные странные люди обитали, одни коротко, другие долго, от Бориса Садовского до Павла Флоренского, впрочем, первый вообще почти местный, в Ардатове родился. Еще, конечно, любопытно, кого судьба в НН 1.1. заносила: Флоренский – законченный антисемит и явный русский фашист, Садовской – православный монархист протофашистского извода. Но, в отличие от сочинений П. Ф., стихи и прозу Б. С. читать интересно. Кстати, тут был еще один поэт и писатель, но еще в НН 1.0 – Мариенгоф, он здесь родился и провел детство и юность, которые были совсем о другом, о современности, а не о жидоборстве и «Боже, Царя храни». Мариенгоф учился в Дворянском институте; ах, какой это был город: «Нижний! Длинные заборы мышиного цвета, керосиновые фонари, караваны ассенизационных бочек и многотоварная, жадная до денег, разгульная Всероссийская ярмарка. Монастыри, дворцы именитого купечества, тюрьма посередке города, а через реку многотысячные Сормовские заводы, уже тогда бывшие красными. Трезвонящие церкви, часовенки с чудотворными иконами в рубиновых ожерельях и дрожащие огоньки нищих копеечных свечек, озаряющих суровые лики чудотворцев, писанных по дереву-кипарису. А через дом – пьяные монопольки под зелеными вывесками». Но откуда здесь у меня вдруг возник Мариенгоф??? Занесло меня, однако, стоило только на немалую родину приехать (сижу в арсенальской резиденции в Кремле, ночью, Кремль заперт, «Арсенал» заперт, не выйти, сигнализирую настольной лампой, что здесь я, у Дмитровской башни, окно мое горит негасимым светом, как у Сталина в другом, московском Кремле. Чушь, конечно, тем более что окна в этой резиденции вверх, так что увидеть меня, стучащего по клавишам мака в кромешной нижегородской тьме, в кромешной нижегородской июльской духоте могут только птицы. Да летают ли они здесь?). Но все же. Мариенгоф с его НН 1.0 (под рукой книги нет и не могу найти в сети, а ведь как имажинист описывал торжественный туалет Дворянского института!) является в Москву в 1918-м и почему-то несет свои стишки Бухарину, а тот – делать ему, что ли, нечего было, все же «Правдой» заведовал, дело хлопотное – читает, стишки не нравятся, но мальчик одаренный, отчего бы ему не поработать в издательстве ВЦИК литсекретарем. Там Мариенгоф знакомится со всякими людьми, в частности с Есениным. Ну а уж где Есенин, там Клюев. И это тот же 1918-й. Круг замкнулся.
Да, но Горький же, не НН 1.0 и 1.1. Их тоже два. Первый Горький – это как бы НН 1.1 плюс только что построенный Автозавод, не город, а несколько городов в одном (Нагорная часть, Сормово, Канавино, Автозавод), слабо связанных, разделенных гигантскими пустырями вдоль Оки и Волги. Это Горький 1.0. А Горький 1.1 – это то, что стали строить в конце пятидесятых, мосты, спальные районы, заштриховавшие хрущевками и брежневками белые пятна на картах, НИИ, стадионы, город закрытый и современный. Наконец, современный, хотя и по-уродски, по-советски. Там я родился и жил, все это ненавидел и иногда даже любил, потому не сходить на «Горький. Модернизм» невозможно. Тем более что выставка в том же «Арсенале», где я ночами при свете электрических лучин, разбираюсь в своих старых текстах и старых чувствах.
Pulsuz fraqment bitdi.