Kitabı oxu: «Богатыри земли Русской»

© Королев К. М., текст, 2024

© Магонова Лидия, иллюстрации, 2025

© ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

КоЛибри®

* * *

Предисловие

 
«Вижу я: седое время
Восстает в лучах зари;
Вижу – едут, стремя в стремя,
О конь конь, богатыри».
 

А. Коринфский

Когда человек, воспитанный в русской культуре или близко с этой культурой знакомый, произносит слово «богатырь», какой образ ему рисуется? Скорее всего, он воображает могучего, цитируя Гавриила Державина, «брадатого мужа», отважного и доблестного древнего воина с мечом и щитом, победителя кочевников-степняков и надежного защитника русских людей. В наши дни этот богатырский образ, навеянный картинами отечественных художников и обликом героев в советских и более поздних исторических и сказочных кинофильмах, сделался вполне традиционным. Богатырь – храбрый воин незапамятных времен, беззаветно преданный родной земле и защищающий ее от самых разных врагов.

Как ни трудно себе такое представить, этот образ сложился в русской культуре сравнительно недавно – ему всего-то около двухсот лет. Конечно, о богатырях знали намного раньше, песни и предания, в которых они действовали, насчитывают много столетий, но только в последние два века русские богатыри из фольклорных персонажей действительно сделались национальными героями.

Почему так вышло, откуда вообще взялись богатыри, сколько их было, чем они прославились и что с ними стало – обо всем этом и многом другом вы узнаете, прочитав книгу, которую держите в руках.

Глава первая. Откуда пошло богатырство русское

Человеку наших дней трудно, пожалуй, вообразить, что еще сравнительно недавно – по историческим меркам, конечно, – примерно 300 лет назад, в России существовали две русские культуры, которые почти не пересекались между собой: это культура аристократически-дворянская и культура крестьянская, или народная. Первая подпитывалась классической европейской традицией и едва замечала вторую – а если и замечала, то высокомерно отвергала какую-либо ценность этой «народной дикости».

Положение начало меняться ближе к концу XVIII столетия, когда в Европе и России стал утверждаться романтизм – культурное течение, приверженное, среди прочего, поискам национального, или народного, духа в культуре. По всей Европе, в том числе и по России, прогремело имя Оссиана – легендарного древнеирландского барда, поэмы которого якобы нашел (на самом деле сочинил) и опубликовал шотландский поэт Джеймс Макферсон в 1760-х годах.

«Оссиановы поэмы», чрезвычайно популярные среди образованной публики того времени, пробудили у дворянства интерес к «седой древности» и народной культуре собственных стран, благодаря чему развернулась настоящая охота за памятниками старины: именитые вельможи – а следом за ними купцы и промышленники – превратились в коллекционеров и принялись состязаться между собой, кто соберет больше фольклорных текстов; они платили за розыск старинных рукописей (в первую очередь в монастырских библиотеках) и отряжали ученых записывать народные песни, сказки и предания.

До поры все эти сокровища хранились в частных собраниях, и от публики были скрыты подлинные жемчужины древней словесности, например рукопись «Слово о полку Игореве». Однако общественный запрос на глубинную историю народа побуждал коллекционеров делиться своими находками, то есть передавать рукописи в печать. Так, в 1800 году было опубликовано первое печатное издание «Слова», а в 1804 году увидел свет сборник, с которого, собственно, и начинается история русского богатырства, какой мы ее знаем сегодня.

Этот сборник назывался «Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым» и включал двадцать шесть былин – эпических и исторических русских народных песен, повествовавших о деяниях минувших дней. Героями большинства этих песен были русские богатыри – Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович, Василий Буслаев, Михайло Потык и другие.

Для отечественной науки составитель сборника «Древние российские стихотворения» долго оставался человеком-загадкой, чему немало содействовала им самим запущенная легенда о беглом ссыльном-старовере, который осел на металлургическом заводе на Урале и пользовался покровительством заводчика П. А. Демидова как умелый музыкант. Его то считали автором текстов, то их собирателем, то называли реальным человеком, то говорили, что это псевдоним образованного ссыльного. Сегодня, впрочем, достоверно установлено, что этот «последний скоморох», как окрестили его современные ученые, носил имя Кирилл Данилов Никитин и был мастером-молотобойцем на заводе в Невьянске, и принадлежал к потомственным певцам былин, откуда его интерес к собирательству фольклорных текстов.

Рукописный сборник Кирши содержал, помимо былин, исторических песен и духовных стихов, некоторое количество песен «вольнодумных», за исполнение которых мастера, по-видимому, и сослали когда-то на Урал. Среди этих песен были как бунтарские, так и скабрезные, которые не публиковались по цензурным соображениям; в полном составе сборник увидел свет лишь в 1901 году (новое издание 2003); все прочие издания, в том числе академическое советское, в серии «Литературные памятники» (1977) представляют собой выборку большей или меньшей полноты.

С выходом сборника Кирши Данилова русская народная культура получила признание культуры дворянской и начала постепенно превращаться в неотъемлемую часть национального духовного наследия. Былинные богатыри, ранее известные только «простонародью», мало-помалу становились общенациональными героями, а просвещенная публика, как писал один публицист первой половины XIX века, все больше убеждалась в том, что «наши русские витязи ни в чем не уступают по своим подвигам баснословным германским Зигфриду и Тидреку или французскому Роланду».

Довольно долго круг богатырских былин оставался относительно невелик, а сюжеты исчерпывались теми, которые были раскрыты сборником Кирши Данилова. Однако в 1860-х годах произошло сразу два события, резко расширивших количество былин и сюжетов.

Во-первых, фольклорист Павел Бессонов по поручению Общества любителей российской словесности приступил к публикации народных песен из обширного собрания ученого-слависта Петра Киреевского; в этом собрании – а архив Киреевского составляли песни, записанные во множестве российских губерний, прежде всего на порубежьях страны, то есть в самых отдаленных уголках, – нашлось немало вариантов былин, прежде не знакомых широкой общественности.

Во-вторых, состоялось открытие «русской Исландии»: такое прозвание закрепилось за Олонецкой губернией, которая простиралась от Ладожского озера на западе до реки Вага на востоке и от Кемской волости на севере до Белого озера на юге (части территории нынешних Республики Карелия, Архангельской, Вологодской и Ленинградской областей). С Исландией эту губернию сравнивали вовсе не из-за сходства пейзажей и красот северной природы. Дело было в другом: Исландия – признанный «заповедник» старинных текстов (скандинавских саг), которые были записаны на острове в XIII веке и бережно сохранялись, а отечественный Север неожиданно оказался таким «заповедником» для русских былин. Честь сделать это открытие выпала ссыльному публицисту Павлу Рыбникову, который случайно услышал от местного жителя исполнение героической былины (или ста́рины, как говорили в тех краях).

Павел Рыбников – русский этнограф и фольклорист второй половины XIX века – вспоминал: «Я много слыхал и песен, и стихов духовных, а такого напева не слыхивал. Живой, причудливый и веселый, порой он становился быстрее, порой обрывался и ладом своим напоминал что-то стародавнее, забытое нашим поколением. Долго не хотелось проснуться и вслушаться в отдельные слова песни: так радостно было оставаться во власти совершенно нового впечатления. Сквозь дрему я рассмотрел, что шагах в трех от меня сидит несколько крестьян, а поет-то седатый старик с окладистою белою бородою, быстрыми глазами и добродушным выражением в лице. Присоседившись на корточках у потухавшего огня, он оборачивался то к одному соседу, то к другому и пел свою песню, прерывая ее иногда усмешкою. Кончил певец и начал петь другую песню: тут я разобрал, что поется былина о Садке-купце, богатом госте. Разумеется, я сейчас же был на ногах, уговорил крестьянина повторить пропетое и записал с его слов… Мой новый знакомец, Леонтий Богданович, пообещал мне сказать много былин: и про Добрынюшку Никитича, про Илью Муромца и про Михайла Потыка сына Ивановича, про удалого Василья Буславьевича, про Хотенушку Блудовича…» («Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», т. 3).

Случайная встреча настолько воодушевила Рыбникова, что он целенаправленно пустился объезжать олонецкие деревни и записывать былины и другие песни. Итогом его трудов стало трехтомное собрание народных песен, значительно пополнившее копилку былинных сюжетов и мотивов.

Десяток лет спустя по следам Рыбникова отправился на Север фольклорист Александр Гильфердинг, чей сборник народных песен тоже прибавил новые подробности к подвигам русских богатырей; чуть позже на берегах Белого моря собирали народное творчество этнографы Алексей Марков и Александр Григорьев, а в Архангельской губернии трудился известный собиратель Николай Ончуков. В советское время среди самых известных фольклористов на Русском Севере работали Борис и Юрий Соколовы и Анна Астахова.

Стараниями этих ученых-энтузиастов народная культура прочно вошла в культуру образованной части российского общества, и на свет появился практически полный свод богатырских былин, из которого мы сегодня и извлекаем едва ли не все доступные нам сведения о богатырях Древней Руси. Кое-какие дополнительные подробности содержатся в летописных отрывках, в богатырских сказках и в народном лубке XVII–XVIII веков, а о поздних героях рассказывают так называемые воинские повести – полулегендарные прозаические сказания, прежде всего о монголо-татарском нашествии на Русь. Но основным источником сведений о богатырях выступают, повторюсь, именно былины, которые после первых публикаций многократно переиздавались и пересказывались; недаром в русском языке по сей день существует устойчивое выражение «былинные богатыри».

Эти богатыри – обитатели, или, как говорили наши предки, насельники, совершенно особого мира, совсем не похожего ни на тот, который окружает нас сегодня, ни на тот, который отстоит от нас на многие столетия.

Богатырский мир крайне своеобразен, полон необычайных событий, ему свойственны чрезвычайно специфические представления о природе, об общественном устройстве и об отношениях между людьми. В этом мире возможны и вполне естественны чудеса, время и пространство измеряются в нем не так, как привычно нам, а рядом с людьми проживают и взаимодействуют с ними разнообразные «нелюди». Словом, этот мир подчиняется собственным законам; как гласит зачин к сборнику Кирши Данилова, в нем слиты воедино:

 
Высота ли, высота поднебесная;
Глубота ли, глубота Океана-моря;
Широко раздолье по всей земле…
 

Главные населенные пункты мира былин – «стольный Киев-град», где княжит Владимир Красно (или Ясно) Солнышко, и «славный Новгород», где нет княжеской власти, зато заправляют купцы. На карте этого мира имеются и другие поселения – Чернигов, Смоленск, Муром, Ростов Великий, – но следует помнить, что ни главные былинные города, ни прочие населенные пункты не сходны со своими историческими «прототипами» ни в чем, кроме имени: это условные, поэтические образы, а не подлинные города незапамятной древности.

На все стороны от Киева лежит поле, Чистое поле – бескрайнее и дикое пространство, куда богатыри выезжают «искать славы» и совершать подвиги. Не нужно понимать слово «поле» буквально: в былинах полем может оказаться и лес, и степь, и гористая местность. Отличительная особенность поля – его дикость: там подстерегают всевозможные опасности, там, как писали на европейских средневековых картах о неизведанных землях, «водятся драконы», оттуда приходят чудовища и «злые татаровья». Иноземный богатырь Дюк Степанович едет в Киев из Галича (с юга; или с севера, из Корелы) через Чистое поле – и вынужден преодолеть три «великие заставы»: на одной путь преграждают «змеи поклевучие», на другой «львы-звери поедучие», на третьей «горушки толкучие».

Где-то за этим полем – где конкретно, установить затруднительно – располагаются чужие, но обустроенные земли, куда обыкновенно отправляются сватать невест; это и владения степняков, и условно европейские земли – Задонская земля, Лабская земля, Олевицкая земля и другие. Где-то за полем высятся Святые горы – одна из границ былинной Руси; другим рубежом служит река Смородина, то есть «смрадная», иначе называемая Сафат-река, причем она находится недалеко от Киева – Добрыня Никитич купался в ней в детстве, а Алеша Попович убил на ее берегу злодея Тугарина Змеевича, гостившего в Киеве. Согласно заговорам и сказкам, через эту реку ведет Калинов (огненный, раскаленный) мост, переброшенный из мира живых в мир мертвых. Днепр, кстати сказать, в былинах упоминается как Непра-река. Также можно посчитать рубежом былинной Киевской Руси Сорочинские (или Сарацинские) горы, близ которых располагалась богатырская застава; за этими горами раскинулась «богатая Индейская земля», куда ходил в набег богатырь-оборотень Волх.

В одной былине рассказывается, что богатырь на заставе – в дозоре – смотрит по сторонам и видит такую картину:

 
Во первой-то стороны да горы лютые,
И во второй-то стороны да лесы темные,
Во третей-то стороны да синё морюшко,
Во четвертой-то стороны да чисто полюшко.
 

Чем дольше он смотрит, тем яснее перед ним проступают очертания былинного мироздания:

 
Да и зрел он, смотрел на все стороны.
Да смотрел он под сторону восточную —
Да и стоит-то-де наш там стольный Киев-град;
Да смотрел он под сторону под летную —
Да стоят там луга да там зеленые;
Да глядел он под сторону под западну —
Да стоят там да лесы темные;
Да смотрел он под сторону под северну —
Да стоят-то-де там да ледяны горы;
Да смотрел он под сторону в полуночну
Да стоит-то-де наше да синё море,
Да и стоит-то-де наше там чисто поле,
Сорочинско-де словно наше Кулигово.
 

Что касается былинной географии Новгорода, тут многое связано с водоемами – это в первую очередь озеро Ильмень и река Волхов, а также Ладожское озеро, реки Ловать, Нева, Волга и другие; по этим рекам сплавлялись местные купцы и ушкуйники (фактически – речные пираты), так что новгородские былины тяготеют к большей географической правдоподобности, но все равно, конечно, достаточно условны. Еще былины знают Хвалынское (или Волынское) море, за которым лежат чужие земли – в частности, Еросалим-град (Иерусалим), где сложил «буйну головушку» Василий Буслаев, и непонятный город Леденец; скорее всего, это Каспийское или Черное море, ибо «за Хвалынью» находился и легендарный Царьград – Константинополь. Где-то на морских просторах имеется остров – чудесный остров Буян русских заговоров, – на котором стоит «могучий камень» Алатырь.

Разумеется, накладывать былинную географию на реальную географическую карту следует с предельной осторожностью, поскольку былины ничуть не являются историческими хрониками или географическими справочниками, а все названия в них служат лишь для придания былинным повествованиям достоверности. События разворачиваются, к примеру, не в сказочном Тридевятом царстве, а в Чистом поле; для сказителей и слушателей той эпохи, когда былины складывались и пелись, первое место было откровенным вымыслом, а вот второе вполне соотносилось с «ментальной картой» окружающего мира, благодаря чему вера в подлинность богатырского прошлого только укреплялась.

Если же искать прямые картографические соответствия между былинами и миром вокруг, почти наверняка придется развести в растерянности руками: скажем, об Илье Муромце говорится, что он отправился из Мурома в Киев через Чернигов «дорогой прямоезжею», да еще пересек по пути «темные леса Брянские» и «черные грязи Смоленские», – этот якобы прямой путь из Мурома в Киев на реальной карте выглядит довольно замысловатым. Киев, Муром и Чернигов просто были «где-то там», но сказители и слушатели знали, что они есть, а потому сама история, излагаемая в былине, как бы подтверждалась как «всамделишная». Максим Горький, побывавший в 1896 году на выступлении сказительницы И. А. Федосовой, глубокомысленно заметил: «Русская песня – русская история, и безграмотная старуха Федосова, уместив в своей памяти 30 000 стихов, понимает это гораздо лучше многих очень грамотных людей».

Одного из известнейших сказителей северных былин И. Т. Рябинина спросили, когда он в 1890-х годах выступал в Москве:

– Иван Трофимович, любишь ли ты свои старинки?

– Не любил бы, не пел бы, – ответил он.

– И ты веришь, что все это, что в былинах поется, правда?

– Знамо дело, верю. А то какая же потреба и петь их?

Советский фольклорист Б. Н. Путилов справедливо отмечал, что сказители, «неграмотные в большинстве своем, не знавшие древней русской истории, как она излагалась в книгах, берегли былинную историю, видя в ней то прошлое, которое положило начало Руси».

От этого краткого описания былинного пространства перейдем к другой важнейшей характеристике мира былин – к времени, которое в былинах движется непривычно для современного человека. Былинное, или эпическое, время крайне условно – возраст героев, например, как будто не изменяется: события происходят, попадаются даже указания в тексте, что минул год или несколько лет, а люди все те же – Алеша Попович неизменно молод, Добрыня Никитич непременно «крепок и пригож», и так далее. Да и смена времен года в былинах почти незаметна – поневоле складывается впечатление, будто в этом мире всегда царит лето; лишь изредка встречаются упоминания о «комке снега», по которым можно допустить, что зима на былинную Русь все-таки приходит.

Такое эпическое время как бы замыкается само на себя, и потому, кстати, невозможно выстроить сколько-нибудь убедительную и непротиворечивую хронологию богатырских подвигов – ведь все происходит, по сути, одновременно: Добрыня бьется со змеем и уезжает от жены, Илья Муромец ссорится с князем, прогоняет татар и одолевает собственного сына, Дюк Степанович хвастается своим богатством, а богатырка Василиса спасает из княжеской темницы своего мужа Ставра.

Если коротко, былинное время пребывает вне привычного нам времени и течет – если вообще течет – только внутри себя; скажем, известно, что Илья сначала исцелился от недуга, потом поехал в Киев и победил по дороге Соловья-разбойника, но все дальнейшие его подвиги лишены временной привязки. Ни один сказатель не ответит, когда в точности случились события, им воспеваемые, в какие годы, – он скажет лишь, что все было при князе Владимире или при «новгородской вольнице».

Это особое течение времени характерно для многих фольклорно-мифологических традиций. Мы наблюдаем своего рода «золотой век», специфическую начальную эпоху, когда происходит обустройство мира и действуют культурные герои – те, кто одолевает чудовищ и делает мир безопаснее, а также приносит людям культурные блага и достижения: огонь, как греческий Прометей; умение строить лодки, как карельский Вяйнямейнен; или умение возводить города, как шумерский Гильгамеш. Русские богатыри (во всяком случае, некоторые из них) тоже принадлежат к разряду культурных героев: они наводят порядок на Святой Руси, расправляются с чудовищами, устанавливают и блюдут нормы поведения и «веру православную». В ту начальную эпоху русской истории, которую воображали себе сказители и их слушатели, богатыри своими деяниями закладывали основы дальнейшей повседневной жизни.

В этнографии иногда употребляется специальный термин «время сновидений», обозначающий как раз такую начальную эпоху обустройства мира. Это время предшествует обычному – эмпирическому или историческому – времени, оно циклично и наполнено чудесными событиями, а потомки воспринимают это время и его героев как образец для подражания.

Русское «богатырское» время по многим признакам соответствует такому «времени сновидений», а в самих богатырях, «заступниках Русской земли», в их поступках, в их отношениях между собой и с другими людьми и «нелюдями» отразились народные представления о справедливом миропорядке, который когда-то якобы существовал. По замечанию фольклориста Бориса Путилова, в некоторых былинах отчетливо проступают следы «длительного процесса преобразования древних мифологических сказаний о культурных героях, предках рода»; это в первую очередь былины о победах над чудовищами («Илья Муромец и Соловей-разбойник», «Добрыня и Змей» и другие). То есть эти богатыри – «прототипы» достойного поведения, на которые следует равняться.

Былинный русский мир, в котором живут и действуют богатыри, замкнут и обособлен от времени исторического, однако последствия событий, в нем происходящих, ощущались и продолжают ощущаться по сей день – недаром богатырей ставит в пример даже современная массовая культура, если судить по популярным анимационным сериалам.

Богатыри в былинах – простые русские люди, которые, как правило, и не подозревают о своем богатырском предназначении, пока не случится некое «прозрение»; вспомним хотя бы Илью Муромца, тридцать лет и три года «сидевшего сиднем» на печи, пока не пришли калики перехожие – бродячие песенники – и не пробудили в нем богатырскую силушку.

Такая «родословная» богатырей, кстати, опровергает теорию аристократического происхождения русского эпоса, довольно долго господствовавшую в отечественной науке. Эта теория возводила былины к песням и сказаниям княжеских дворов – мол, о богатырях первыми стали рассказывать дружинники, а простой люд затем перенял эти песни, но для крестьян они были чуждыми и потому быстро забылись. Открытие «русской Исландии» и живой былинной традиции показало, что сторонники аристократической теории ошибались относительно «угасания» былин в крестьянской среде, а богатырские «биографии» доказывают, что даже исходный посыл этой теории неверен.

Есть гипотеза, что былины принесли на Русский Север новгородские «большие роды», то есть новгородская знать, бежавшая от разорения города, учиненного московским князем Иваном III в 1480-х годах, и осевшая на севере: дескать, былины долго складывались и сохранялись среди этих «купцов-аристократов», а впоследствии распространились среди простых крестьян. Возможно, в данной гипотезе имеется рациональное зерно – без версии о побеге новгородцев на север трудно объяснить появление там столь «обильного запасами» былинного очага; но все-таки вряд ли былины исходно складывались в кругу военной и торговой знати – иначе они во многом перекликались бы, сюжетно и стилистически, с такими старинными литературными памятниками, как «Слово о полку Игореве», явно сложенное княжеским певцом или дружинником.

Более двух столетий, если вести отсчет с 1804 года, когда увидел свет сборник Кирши Данилова, предпринимаются попытки подыскать былинным богатырям какие-либо исторические соответствия.

Из русских летописей известно, что имя Добрыня носил киевский воевода, дядя князя Владимира Святославича; он участвовал в насильственном крещении новгородцев и от имени князя сватался к полоцкой княжне Рогнеде. На этом основании отдельные ученые делали вывод, что посадник Добрыня из летописей – это «прообраз» былинного Добрыни Никитича, тем более что вместе с ним, согласно летописям, новгородцев обращал в христианство некий Путята («Путята крестил мечом, а Добрыня огнем»), а в былинах племянница князя, похищенная змеем и спасенная Добрыней, – Путятишна.

Но сходство имен вряд ли может считаться убедительным доказательством соответствия, если функционального сходства между персонажами не наблюдается. Еще в победе Добрыни над змеем усматривали метафорическое описание крещения Руси – дескать, змей есть символ «поганой», языческой веры, а Добрыня побивает его «шапкой земли греческой», в которой видели монашеский клобук; следовательно, былина рассказывает о торжестве христианства. Такое толкование, не менее наивное, чем толкование по сходству имен, упускает из вида древность сюжета о сражении со змеем, известного многим народам.

Столь же сомнительным кажется «включение» Ильи Муромца в религиозную историю – по той причине, что в Киево-Печерской лавре якобы хранились мощи святого угодника с таким именем. Да и былинный князь Владимир, разумеется, ничуть не схож ни с Владимиром Святославичем, ни с Владимиром Мономахом, к которым время от времени норовят возвести его образ (при желании в этом образе вовсе нетрудно отыскать, к примеру, и черты Ивана Грозного).

Тут уместно напомнить в нескольких словах о развернувшейся в 1960-х годах дискуссии об историзме былин. Одна сторона – историческая школа, ведущей фигурой которой был корифей советской исторической науки Б. А. Рыбаков, – утверждала, что былины опираются на конкретные исторические события и факты. Другая же сторона, точку зрения которой выражал знаменитый исследователь русского фольклора В. Я. Пропп, полагала, что былины суть «произведения, сюжеты которых являются результатом художественного вымысла. В основе этого вымысла всегда лежит историческая действительность, но не в виде каких-то конкретных событий и фактов».

Сегодня учеными в целом признается правота В. Я. Проппа и его последователей, а сама дискуссия утратила свою остроту, однако в современных любительских «изысканиях» по поводу былин порой встречаются рассуждения в духе крайностей исторической школы и попытки «привязать» сюжеты былин к каким-либо фактическим местам и событиям. Более того, на основании таких попыток делаются далеко идущие выводы о «русской древности», получающие распространение в массовой культуре.

Но «былины нельзя читать как зашифрованные тексты и разгадывать как исторические ребусы» (Б. Н. Путилов). Былинная история и былинная география – художественные условности, отражающие реалии и представления своего времени; об этом необходимо постоянно помнить, хотя, конечно, порой соблазн сопоставить ту или иную былинную местность с точкой на реальной карте так велик…

Слово «былина» появилось в русском литературном языке лишь в 1840-х годах – как считается, первым его употребил в печати известный «собиратель старины» и этнограф-самоучка И. П. Сахаров, автор «Сказаний русского народа». По всей видимости, поводом к употреблению этого слова послужила строка из «Слова о полку Игореве» («Начати же… по былинам сего времени…»), причем эти былины – «были», правдивые истории, по которым автор «Слова» намеревался вести рассказ – были восприняты как народные сказания. Так или иначе, термин быстро приобрел популярность, хотя в рукописной литературной традиции вплоть до начала XIX века былины именовались «гисториями» или «повестями» о богатырях, а также «сказками в стихах». Сами исполнители былин, в особенности на Русском Севере, называли эти произведения ста́ринами.

Былины, безусловно, соотносятся с исторической действительностью, но лишь опосредовано; они складывались на протяжении столетий – быть может, начиная приблизительно с V–VI веков; их образы постоянно менялись, а потому искать и стараться подбирать для них соответствия в реальной жизни, в общем-то, бессмысленно. Ни одну былину невозможно точно датировать; по отдельным реалиям устанавливаются разве что нижние или верхние хронологические границы текстов, а в отдельных былинах выявляются отголоски традиционных, архаических мотивов – но и только.

Разговор об историчности былин естественным образом подводит нас еще к одной немаловажной особенности былинных текстов – к разнообразию вариантов одной и той же былины: каждый исполнитель пропевал собственную версию, и «канонического» текста какой-либо конкретной былины попросту не существует.

Все версии – даже если какую-то былину записывали многократно – отличались, в том числе условно-историческими подробностями. Это не «погрешность» исполнителей или тех, кто записывал фольклорные тексты; былины создавались и бытовали в устной форме на огромной территории, длительное время передавались от поколения к поколению, а потому у них и не может быть единого «канона».

Своеобразие русских былин состоит прежде всего в том, что в народе эти песни не рассказывали и тем более не читали – их пели. Сказителям при этом не требовался поставленный голос, напев служил своего рода подспорьем при исполнении, причем у каждого сказителя было несколько напевов и на один из них он и исполнял очередную былину – с любым сюжетом.

Каждое исполнение былины оказывалось отчасти новым, поскольку сказитель не воспроизводил текст механически, слово в слово и стих в стих. (В записях одной и той же былины, сделанных фольклористами от одного сказителя, без труда находятся разночтения, мелкие и существенные: к примеру, сказитель может опустить какой-то эпизод или вставить новый, может поменять стихи местами и т. д.) Былины не заучивались, а запоминались по сюжетам и формулам – типическим описаниям ситуаций; некоторые описания этого рода до сих пор бытуют в языке: «ниже облака ходячего», «лебедь белая», «гости заморские» – перечислять можно долго.

При этом сказителю все же требовалась отменная память, чтобы не путать богатырей между собой и не приписывать, скажем, победу над Соловьем-разбойником Добрыне Никитичу, посещение подводного царства Василию Буслаеву, а добывание жены в Чистом поле – Дюку Степановичу.

Иначе говоря, существовал некий набор сюжетов и шаблонов, которые сказателю полагалось помнить, но в остальном он пользовался полной свободой выражения.

Подобно всем прочим элементам традиционной культуры, будь то одежда, утварь или обряд, былина жила и живет в обилии разновидностей общего типа. Это означает, что все былинные образы – фигуры собирательные, и потому бесполезно сопоставлять былинных богатырей с конкретными историческими личностями – в одном варианте былины, например, мог действовать Алеша Попович, а в другом, с тем же сюжетом, появлялся Илья Муромец.

Столь же бесполезно и пытаться выстроить единый сквозной сюжет – даже там, где былины по главному герою объединяются в циклы, как это наблюдается в былинах об Илье Муромце и Добрыне Никитиче.

Каждая былина – вполне самостоятельное, законченное произведение со своей темой, своим сюжетом и своими героями. Известно, что на Русском Севере отдельные сказители, бывало, объединяли несколько былин при исполнении, как бы рассказывая историю жизни одного героя – скажем, былины о женитьбе Добрыни, его бое со змеем, отъезде и возвращении на свадьбу жены и о поединке с колдуньей, – но все равно получалось не последовательное жизнеописание, а перечисление эпизодов (в науке такие искусственные соединения текстов называются контаминациями). Нередко объединялись и былины об исцелении Ильи Муромца и его поединке с Соловьем-разбойником – с тем же результатом.

Все доступные нам сегодня сведения об отдельных богатырях и их подвигах аккуратно извлечены исследователями из разнообразия былинных вариантов и представляют собой фактически реконструкции богатырских судеб.

Сколько всего богатырей?

Несмотря на отсутствие в былинах сквозных сюжетов, при изучении этих песен не так уж трудно выделить отдельные «кирпичики», или сюжетные темы (мотивы), которые раскрывают те или иные подробности устройства былинного мира. К примеру, из былин о Вольге и Василии Буслаеве выводится сюжетная тема чудесного рождения и богатырского детства, а из былин о Святогоре, Илье Муромце и Микуле Селяниновиче – сюжетная тема смены богатырских поколений.

Опираясь на мотив смены поколений, этнографы и фольклористы еще в XIX столетии предположили, что правомерно разделять русских богатырей на два поколения – старшее и младшее; в современной науке это деление с оговорками принимается, хотя относительно того, кто именно принадлежит к старшему поколению, согласия среди ученых не наблюдается.

Позднее было предложено выделять группу богатырей, которые выезжают свататься, – этот мотив признается едва ли не древнейшим среди прочих, несомненным отголоском отношений в родовом обществе, когда брак подразумевал переход в другой род и потому воображался как крайне опасное событие.

Также были попытки разделить богатырей на «подлинных» (тех, кто бьется с чудовищами и прогоняет врагов) и «мнимых» – купцов, как Садко или Ставр Годинович, или придворных, как Чурило Пленкович. Кроме того, «исконные» русские богатыри – тот же Илья, Добрыня, Алеша и другие – противопоставлялись богатырям иноземным, «заезжим», к числу которых принадлежат Дюк Степанович, Чурило и Суровец-суздалец.

Вдобавок имеется и разделение географического свойства – богатыри киевские и богатыри новгородские, когда героев объединяют по тому месту, где они совершают свои богатырские деяния или откуда отправляются на подвиги: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович – это богатыри так называемого киевского цикла, как и почти все прочие герои, поименованные в былинах, а новгородских богатырей известно всего трое – Садко, Василий Буслаев и Гаврило Алексич (промежуточное положение занимает Хотен Блудович, былины о котором связаны и с Киевом, и с Новгородом).

Все эти попытки выделить из состава богатырства русского типические разряды – или «чины», как говорили в старину, – объясняются стремлением сделать былинный мир понятнее для читателя и слушателя и полнее его описать. В самом деле, без распределения богатырей по «чинам» в соответствии с каким-либо принципом классификации никак не обойтись, ведь иначе придется рассказывать о каждом герое былин по отдельности, упуская из вида немаловажные общие черты и превращая изложение в «сумбур любопытных частностей и диковинок», как сказал однажды, пусть и по другому поводу, один русский бытописатель XIX столетия. Поэтому в нашей книге богатыри тоже делятся на типы, и к этому делению мы вернемся чуть ниже, но сначала попробуем охарактеризовать целое и ответить на вопрос, а сколько всего богатырей знает русский эпос.

Слово «богатырь» по своему происхождению – скорее всего, тюркское; ему родственны монгольское «багатур» и известное народам Средней Азии слово «батыр». В XIII–XV веках в войсках монголов почетным титулом «бахадур» награждали за военные заслуги или личную доблесть, а сегодня это распространенное мужское имя в Центральной Азии.

Считается, что на Руси слово Богатырь вошло в употребление с XV столетия.

Исконно славянское обозначение богатыря – слово «храбр», то есть отважный воин. Слово «витязь» как синоним слова «богатырь», будучи славянским по происхождению (от «вит» – добыча), вошло в употребление тоже не ранее XV столетия.

Есть еще слово «поляница» или «поленица», сегодня им обычно называют женщин-богатырок, но в старину оно не имело строгой грамматической привязки по роду; «поленицей» называли богатыря любого пола, отправлявшегося в «поле» совершать подвиги. Употреблялось и выражение «напольный богатырь» – тот, кто ездит в поле.

Сколько же всего было богатырей? В варианте былины «Илья Муромец и Сокольник» («Застава богатырская»), записанном собирателем Ончуковым на Русском Севере от сказительницы Ф. Е. Чуркиной, говорится, что на богатырской заставе несли дозор 30 богатырей. Правда, поименно сказительница смогла вспомнить всего восемнадцать героев:

 
Тридцать-то было богатырей со богатырем:
Атаманом-то – стар казак Илья Муромец,
Илья Муромец да сын Иванович,
Податаманьем Самсон да Колыванович,
Добрыня-то Никитич жил во писарях,
Алеша-то Попович жил во поварах,
Мишка Торопанишка жил во конюхах;
Да и жил тут Василий сын Буслаевич,
Да и жил тут Васенька Игнатьевич,
Да и жил тут Дюк да сын Степанович,
Да и жил тут Пермя сын Васильевич,
Да и жил Родивон да Превысокие,
Да и жил тут Микита да Преширокие,
Да и жил тут Потанюшка Хроменький;
Затем Потык Михайло сын Иванович,
Затем жил тут Дунай сын Иванович,
Да и был тут Чурило младый Пленкович,
Да и был тут Скопин сын Иванович,
Тут и жили два брата, два родимые,
Да Лука, да Матвей – дети Петровичи…
 

По уверению собирателя, Чуркина сказала ему, что «прежде помнила всех».

В других версиях той же былины богатырей оказывается то 12, а то и вовсе трое – Илья, Добрыня и Алеша. Можно предположить, что сказители перечисляли наиболее популярные имена, пренебрегая остальными.

В прозаическом «Сказании о киевских богатырях», ходивших на Царьград и победивших местных воителей (XVII век), перечисляются семь богатырей, причем заодно с былинными Ильей, Добрыней и Алешей упоминаются малопонятные Глапит, Елизынич и даже богатырь Белая Пьяница (он же Белая Палица).

По корпусу русских былин, учитывая публикации разнообразных вариантов вплоть до современного издания «Свод русского фольклора», можно составить следующий список богатырей – пожалуй, он будет полным в той степени, в какой вообще можно говорить о полноте на основании такого богатого и разнородного материала. Всего удалось насчитать 33 богатыря:

Алеша Попович, Василий Буслаев (Богуслаевич), Василий Игнатьевич (Василий Пьяница), Василий Казимирович, Волх Всеславьич (Вольга), Глеб Володьевич (князь, нечто среднее между Садко и Добрыней Никитичем), Данило Игнатьевич, Данило Ловчанин, Добрыня Никитич, Дон Иванович, Дунай Иванович, Дюк Степанович (Долк Стефанович), Никита Залешанин, Иван Годинович, Иван Гостиный сын, Ивашко (Иванище), Илья Муромец, Колыван Иванович, Микула Селянинович, Михаил Данилович (Иван Колыванович), Михаил Козарин, Михайло Потык (Поток), Полкан, Садко Богатый гость, Самсон Самойлович (Саксон Колыванович), Святогор, Соловей Будимирович, Соломан, Ставр Годинович, Суровец-богатырь, Сухман (Сухан) Одихмантьевич, Хотен Блудович, Чурило Пленкович.

Конечно, сразу вспоминаются хрестоматийные пушкинские «тридцать три богатыря» из «Сказки о царе Салтане», прочно вошедшие в русскую культуру. Это количество богатырей как будто восходит к фольклорному источнику. Правда, сам Пушкин неоднократно путался в подсчетах: со слов няни, которая рассказывал ему народные сказки, он записал, что однажды случилось «чудо – из моря выходит 30 отроков, точь-в-точь равны и голосом, и волосом, и лицом, и ростом, а выходят они из моря только на один час… Море всколыхалося, и вышли 30 юношей и с ними старик». В прологе к «Руслану и Людмиле», который был добавлен ко второму изданию поэмы (1828), богатырей тридцать, как и в рассказах няни:

 
Там о заре прихлынут волны
На брег песчаный и пустой,
И тридцать витязей прекрасных
Чредой из вод выходят ясных,
И с ними дядька их морской.
 

Зато в «Сказке о царе Салтане», написанной и опубликованной на три года позже пролога к «Руслану и Людмиле», богатырей уже тридцать три, как в былинах:

 
В чешуе, как жар, горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор,
С ними дядька Черномор.
 

Пушкинисты установили, что основными источниками пушкинской сказки о Салтане послужили народная русская сказка «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре» и две лубочные сказки – «Сказка о трех королевнах родных сестрах» и «О Катерине Сатериме». Вот только богатыри в этих сказках не упоминаются; рискнем допустить, что поэт использовал в «Сказке о царе Салтане» все тот же рассказ няни, однако по требованиям стихотворного размера сам увеличил количество богатырей до тридцати трех. Этот литературный курьез примечателен выбором, который в итоге сделала отечественная культура: хотя оба пушкинских текста были и остаются чрезвычайно популярными, именно «тридцать три богатыря», а не тридцать, сделались своего рода культурным стереотипом, или мемом, как говорят сегодня, который закрепился в коллективном знании.

Но вернемся к нашим подсчетам.

Еще известны: былинные «младой Ермак», дерзкий молодой богатырь из былины о «Камском побоище», не имеющий никакого отношения к покорителю Сибири «удалому казаку Ермаку Тимофеевичу»; вор и хвастун Ивашко Поваренин из былины о Соломане; «богатырищо Иванищо», неудачливый противник Идолища из былины «Илья Муромец и Идолище»; сюда же нужно добавить и сорок калик из одноименной былины, своим пением повергающих наземь самого князя и его воинов, – «Да запели калики еленьской стих – / Только мати земля дак пошаталася, / В озерах вода дак сколыбалася, / На поле травку заилеяло».

То есть число эпических богатырей достигает восьмидесяти трех (или восьмидесяти четырех, если посчитать отдельно предводителя калик – калику Михаила, или Касьяна, – к чему побуждает вариант названия последней былины «Сорок калик со каликою»).

Из народных сказок в богатырский «отряд» приходят Иван Крестьянский сын (варианты – Сучич, Водович, Медвежье Ушко, Быкович и т. д., да и Иванушка-дурачок совершает деяния сродни богатырским подвигам), Покатигорошек, Буря-богатырь, Световик и его братья, трое богатырей-помощников – Дубыня, Горыня и Усыня. Из лубочной литературы присоединяются прежде всего Бова Королевич и Еруслан Лазаревич, а также богатырь-кентавр Китоврас. Из летописей и сказаний известны богатыри Никита Кожемяка и Евпатий Коловрат, Александр Пересвет и Михайло Рахкой (Рахта Рагнозерский).

Не будем забывать и о богатырках – женщинах-воительницах. Былины знают богатырок Василису Микулишну и Настасью Микулишну, дочерей Микулы Селяниновича, а также «бабу Златыгорку», которую победил Илья Муромец; исторические песни прибавляют к ним Авдотью-рязаночку, благодаря чему общая численность русских богатырей превышает сотню.

Наконец, в былинах богатырями зовутся не только заступники Русской земли, но и противники русичей – скажем, сын Ильи Муромца Сокольник, мечтающий разорить Киев, или побежденный Алешей Тугарин Змеевич. Даже Соловей-разбойник может упоминаться как «славный богатырь», а правитель Царьграда, на который отправляются в поход русичи в «Сказании о киевских богатырях», выставляет сорок богатырей во главе с Идолом (Идолищем). Словом, если задаться целью пересчитать всех богатырей русского фольклора, то окажется, что общее их число приближается к полутора сотням или, пуще того, превышает эту цифру.

Но, конечно, в одной книге содержательно и обстоятельно рассказать о таком количестве героев вряд ли возможно – или эта книга получится настолько объемной, что читать ее будет, мягко говоря, затруднительно. Поэтому мы в дальнейшем изложении введем некоторые рамки, чтобы облегчить чтение и в то же время не упустить по-настоящему важного за попытками описать всех без исключения фольклорных богатырей.

Во-первых, кажется уместным сосредоточиться в первую очередь на былинных богатырях, поскольку именно они составляют основную часть богатырского «отряда»; к этому решению подталкивает и сама отечественная культура, ведь, когда мы произносим слово «богатырь», в нашем воображении неизменно встает былинный витязь.

Во-вторых, разумно поделить этих богатырей на разряды, или группы, опираясь на функции, которыми наделяют их былины. Отдельную группу составят богатыри, обустраивающие мир, – те самые «старшие» богатыри, которых принято выделять еще с XIX столетия. Дальше, поскольку в современной культуре прочно утвердился образ трех богатырей, отдельную главу надо посвятить подвигам Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алеши Поповича; заодно постараемся выяснить, насколько эти трое богатырей связаны между собой и правомерно ли их объединять. Затем кратко опишем остальных былинных богатырей киевского цикла, несущих, как утверждают былины, дозор на богатырской заставе, после чего не обойдем, безусловно, вниманием и богатырей новгородских. А завершит наше обращение к былинам глава, повествующая о женщинах-богатырках.

В-третьих, рассказ о русских богатырях, пусть даже основанный преимущественно на былинах, будет неполным без обращения к историко-литературной традиции: тот же Бова Королевич, например, вплоть до середины XIX века считался русским народным героем, поэтому оставлять его и других «книжных» богатырей без внимания было бы неправильно.

Заключительная глава книги поведает, как, цитируя название одной былины, «перевелись богатыри на святой Руси».

Что ж, на этом вводная часть нашей книги заканчивается, и мы вступаем в тот чудесный мир, где

 
…в тумане не знай зверь бежит,
Не знай зверь там бежит, не знай сокол летит,
Да Буян где славной остров там шатается,
Да Саратовы где горы да знаменуются,
А богатырь где там едет да потешается,
Попереди-то его да бежит серой волк,
Позади-то его бежит черной вожлок¹,
На правом-то плече, знать, воробей сидит,
На левом-то плече, да знать, белой кречет,
Во левой-то руке да держит тугой лук,
Во правой-то руке стрелу каленую…
 

Глава вторая. Первые богатыри: Волх, Микула,
Святогор

За два столетия изучения былин стало понятно, что в их содержании отчетливо выделяются несколько временных слоев. Эти слои определяются по тем или иным реалиям в текстах былин, например «немецкие трубочки», или прицелы, которыми по воле сказителей пользовались, оказывается, русские богатыри, явно относятся к XVII веку или более позднему времени, и по характеру богатырских подвигов.

Скажем, победа над змеем – главный подвиг Добрыни Никитича – восходит к древнейшему слою преданий об обустройстве мира: ведь змей во многих культурах и традициях олицетворяет хаос, который предшествует порядку, то есть поединок героя со змеем символически отображает установление новых норм повседневной жизни. А вот похвальба богатством на пиру – главное «свершение» Дюка Степановича – уже характеризует иную эпоху, в которой мир обустроен настолько, что на передний план выступают вопросы власти и достатка. В целом ряде былин имеется содержательный временной слой, который можно назвать архаическим: иными словами, описываются события, неразрывно связанные с древними, еще родоплеменными социальными практиками.

Собственно, на основании этого архаического слоя, выявляемого в былинах, ученые и стали разделять русских богатырей на два поколения: старшее, которое действовало в совсем уж незапамятные времена, и младшее, которое пришло на смену старшему. Такое деление выглядит не слишком удачным – тот же Добрыня как будто принадлежит к младшему поколению, но совершает подвиг, достойный старших богатырей, побеждая змея. Однако без деления все-таки не обойтись, потому что сразу несколько героев русского эпоса отличаются своими очевидно архаическими «повадками». Быть может, правильнее и уместнее говорить не о старших, а о первых богатырях: они не были старшими в прямом значении этого слова – недаром Микула Селянинович, вроде бы старший богатырь, хвастается, что его всегда будут прославлять как «молодого», – но опередили остальных в наведении порядка на белом свете.

Кто же из русских витязей относится к первым богатырям? Попробуем ответить на этот вопрос, отталкиваясь от былинных сюжетов и мотивов.

Волх Всеславич, он же Вольга Святославич, богатырь-оборотень

Пожалуй, будет справедливо начать рассказ о первых богатырях именно с Волха-Вольги, потому что в его былинном облике сохранились не просто архаические, а мифологические черты.

Этот богатырь – одновременно человек и зверь, он умеет «обертываться» ясным соколом, серым волком, златорогим туром и «малым горностаюшком». Согласно другой былине, он обладает умением

 
Щукой-рыбою ходить в глубоких морях,
Птицей-соколом летать под облака,
Серым волком рыскать да по чистым полям.
 

Оборотничество служит Волху подспорьем в боевых походах, что неудивительно для мифологического героя; тут можно вспомнить для сравнения таких мифических и фольклорных существ, как славянские огненные змеи, способные принимать человеческий облик, европейские вервольфы или медведи-оборотни у финно-угорских народов, – все они применяют навык «перекидываться» в сугубо практических целях.

Само зачатие и рождение Волха сопровождались чудесами: его мать, «молода княжна Марфа», гуляла по саду и случайно наступила на змею, которая обвила ее ногу, отчего княжна понесла и родила дитя. Когда Волх родился,

 
Подрожала сыра земля,
Стряслося славно царство Индейское,
А и синея моря всколыбалося…
Рыба пошла в морскую глубину,
Птица полетела высоко в небеса,
Туры да олени за горы пошли,
Зайцы, лисицы по чащицам,
А волки, медведи по ельникам,
Соболи, куницы по островам…
 

Мотив чудесного зачатия широко распространен в культурах разных народов; известно зачатие от плода (в русской сказке, к примеру, от съеденной матерью горошины рождается богатырь Покатигорошек), от выпитой воды, от проглоченной рыбы и так далее, и Волх здесь нисколько не одинок. Столь же широко распространен и мотив чудесного рождения, когда природа откликается «колебаниями» и разнообразными знамениями на появление на свет будущего героя. Любопытно, что в русском эпосе такие же обстоятельства рождения приписываются, помимо Волха, и Добрыне Никитичу – во всяком случае, в одной былине:

 
Выбегало тут стадечко звериное,
Что звериное, звериное-змеиное.
Наперед-то выбегает Скипер-зверь:
На Скипере-звере шерсть бумажная,
Круты роги и копытички булатные.
Отбегает Скипер-зверь ко Непре-реке:
В Непре-реке вода вся возмутилася,
Круты красны бережечки зашаталися,
Со хором, братцы, вершечки посвалялися,
Как зачуял вор-собака нарожденьице:
Народился на Святой Руси на богатой
Молодешенек Добрыня сын Никитьевич.
 

Скипер-зверь чаще упоминается в былинах как Скимен-зверь, а также Устиман. Это царь зверей, свирепый полулев-полузмей; он ведает языки прочих животных – шипит по-змеиному, свищет «по-соловьему», рычит по-звериному. Его появление предвещает рождение богатыря. О Скимене рассказывается в былинах, записанных в Сибири.

Облик этого зверя перекликается с описаниями чудесного зверя Индрика из русских духовных стихов:

 
Как на Скимене-то шерсточка буланая,
Не буланая-то шерсточка – булатная,
Не булатна на нем шерсточка – серебряна,
Не серебряная шерсточка – золотая,
Как на каждой на шерстинке по жемчужинке,
Наперед-то его шерсточка спрокинулась.
У того у Скимена рыло как востро копье,
У того у Скимена уши – калены стрелы,
А глаза у зверя Скимена как ясны звезды.
 

Слово «скимен» по происхождению греческое и пришло в русский язык из Библии, где оно обозначает молодого льва.

Волх и Всеслав

Мотивы оборотничества и чудесного рождения сближают Волха с героем «Слова о полку Игореве» и историческим лицом – князем Всеславом Полоцким, кудесником и оборотнем, который «скакнул лютым зверем… волком», чтобы добраться из Киева до Новгорода.

Согласно «Повести временных лет», мать родила Всеслава «от волхвования», и от рождения он был отмечен особым знаком – родимцем, «язвеном», на макушке, почему и был «немилостив на кровопролитие». Столь очевидное сходство образов не прошло, разумеется, мимо внимания ученых, которые вдобавок усмотрели общее между богатырем и князем в отчестве одного и имени другого, а также в близости имени Волх к слову «волхв». В доказательство последнего приводилось, в частности, известное из былин желание Волха поскорее «обучиться премудрости», ведь волхв – это мудрец, «во многом сведущий». Рожденный «от волхованья», Всеслав якобы обладал немалыми познаниями и вполне мог послужить прототипом былинного Волха – или с Волха как древнего мифологического героя «списали» летописную биографию Всеслава.

Как бы то ни было, гипотеза о родстве Волха и Всеслава существует по сей день, но иных подтверждений, кроме перечисленных, для нее не имеется.

С самого детства Волх был склонен к ратному делу, а вместо детских нарядов и игрушек просил «крепки латы» и «тяжку палицу» весом в триста пудов. В возрасте же двенадцати лет – это, скорее всего, преувеличение, нередкое для эпической поэзии, как и палица в триста пудов – он начал собирать дружину сверстников, числом в «семь тысячей» (а то и вовсе 40 000), и через три года, в пятнадцать лет, двинулся в поход на некое «Индейское царство».

Отечественные историки предполагают, что под Индейским царством былины подразумевали не «баснословную Индию», о которой в Древней Руси знали лишь понаслышке, а южное побережье Балтики. В некоторых былинах эта «Индея богатая» помещается рядом с «землей Корелой», то есть с Карелией, да и Садко по ряду текстов отплывает из Новгорода как раз в «Индею» по реке Волхов и далее на северо-запад.

Так или иначе, Волх с дружиной выступил в поход, причем по пути он, оборачиваясь то зверем, то птицей, снабжал войско провизией и одеждой:

 
А бьет он звери сохатые,
А и волку, медведю спуску нет,
А и соболи, барсы – любимый кус,
Он зайцам, лисицам не брезгивал.
Волх подкормил дружину хоробрую,
Обувал-одевал добрых молодцев…
А бьет он гусей, белых лебедей,
А и серым малым уткам спуску нет.
А поил-кормил дружинушку хоробрую,
А все у него были яства переменные,
Переменные яства, сахарные.
 

Кроме того, обернувшись оленем, он провел разведку вражеской территории, птицей прокрался в царские палаты, горностаем перепортил оружие врага:

 
Бегал по подвалам, по погребам,
По тем по высоким по теремам,
У тугих луков тетивки накусывал,
У каленых стрел железцы повынимал,
У того ружья ведь у огненного
Кременья и шомполы повыдергал²,
А все он в землю закапывал.
 

Когда же войско приблизилось к крепости индейского царя, которая выглядела неприступной, Волх обратил всех своих дружинников в муравьев. По другую сторону крепостной стены «мураши» перекинулись обратно в людей и стали рубить «старого и малого», щадя только местных «душечек красных девиц». Сам Волх расправился с индейским царем и женился на его вдове, а дружинники разобрали местных девушек, после чего Волх «царем насел» в завоеванной земле.

История «индейского» похода стоит особняком в русском былинном эпосе: все прочие богатыри – заступники Русской земли, отражают вражеские нашествия, будь врагами чудовища или «злые татаровья», и не предпринимают завоевательных походов. Волх же ведет свое войско в набег, пусть и желая предотвратить вторжение неприятеля, и былина коротко сообщает, что «индейский царь хочет Киев-град за щитом весь взять». По замечанию В. Я. Проппа, былина отражает «время межплеменных схваток… остатки тех варварских времен, когда совершались жестокие набеги одних племен на других». Добыча дружинников, по сто тысяч голов коней и коров на человека, убеждает ученых в том, что былина в поэтической форме рассказывает о захвате охотничьих угодий и угоне скота – то есть архаического богатства.

Другая былина о Волхе-Вольге показывает, как образ этого богатыря менялся с течением времени. Если архаический Волх звался Всеславичем, то герой былины «Вольга и Микула» уже носит прозвание Святославич, как и креститель Руси князь Владимир. На этом основании, кстати, в Вольге видели былинное отражение Олега Святославича, брата князя Владимира.

Вообще нельзя исключать, что исходно былинных сюжетов было два, причем самостоятельных, – о набеге Волха и о встрече некоего богатыря с Микулой, но сходство двух фигур (оба героя оборотни, ищущие премудрости) привело к появлению имени Вольги во второй былине. Что касается смены прозваний, то перед нами, по всей видимости, позднейшее искажение формы «свет Славич», от которой образованы и былинные «Всеславич» и «Святославич».

Слав, или Славен (Словен), – легендарный пращур славян. Это так называемый эпоним – «именной» первопредок, давший свое имя в качестве прозвания потомкам. Из средневековых европейских хроник известны и другие, «локальные» первопредки-эпонимы: Чех у чехов, Лех (Лях) у поляков и так далее; в книжном новгородском тексте XVII века «Сказание о Словене и Русе», откровенно фантастическом по своему содержанию, о братьях Словене, Русе, Болгаре (предке волжских болгар), Комане (предке куманов-половцев) и Истре (предке дунайских племен) говорится, что все они потомки Скифа, правнука библейского Ноя.

Словен – первый русский князь и основатель Великого Новгорода (Словенска), Рус – основатель Старой Руссы, сын Словена Волхов даровал свое имя реке, протекающей у Новгорода, и был кудесником, который умел превращаться в крокодила (явная перекличка с былинным оборотнем).

Легенда о Славе-Словене была чрезвычайно популярна на Руси, ее даже включили в Патриарший летописный свод 1652 года. Собственно, к этой легенде и можно возвести прозвание былинного Волха-Вольги «свет Славьич».

По той же легенде, дальним потомком Слава и Волха был столь же легендарный правитель Новгорода Гостомысл, который якобы и призвал в славянские земли знаменитых варягов – Рюрика и его братьев, Синеуса и Трувора.

Следующее отличие Волха от Вольги – количество дружинников: если ранее в войске насчитывалось «семь тысячей» бойцов, то теперь всего тридцать. Впрочем, изменилась и цель похода: Волх ходил в набег в чужую сторону, а Вольга – он называет себя племянником «ласкового Владимира стольно-киевского» – едет собирать «получку», то есть подать, с пожалованных ему дядей поселений.

В зачине былины сказано, что Вольга сызмальства жаждал «премудрости» и хотел научиться оборачиваться в разных зверей и птиц, однако далее в тексте этот мотив никакого развития не получает. То есть Вольга – как будто оборотень, подобный Волху, но свои чудесные умения он никак не проявляет.

Вольга и Олег Вещий

Если Волха норовят отождествить с Всеславом Полоцким, то Вольге находят «прототип» в исторической фигуре князя Олега Вещего. Ссылаются на то, что в русских летописях Олег зовется Вольгой, что прозвание Вещий – «ведающий» – намекает на обладание той «премудростью», к которой стремился и Вольга, и что, если признать единство Волха и Вольги, в походе на «Индею богатую» мог отразиться поход Олега на Царьград; еще один довод, который выглядит откровенной натяжкой, гласит, что Вольга-Волх родился от змеи, а Олег погиб от укуса змеи, поэтому Вольга и Олег – одно и то же лицо.

По поводу имени Олег предположение о том, что оно происходит от формы «Вольга» (а не от скандинавского имени Хельги), кажется вполне правдоподобным, но вот все прочие доводы едва ли выдерживают критику. Но хотя основания для сопоставления довольно шаткие, его сторонники по сей день решительно утверждают, что Вольга – это Олег Вещий, во многом «вымаранный» своими политическими противниками (как язычник) из летописной истории Руси, но воспетый в фольклоре, а значит, оставшийся в народной памяти.

Вторая былина о Волхе-Вольге рассказывает не столько о княжиче-кудеснике – потому в некоторых вариантах вместо Вольги действует некий Иванушка, происходит как бы «подстановка» имени второстепенного героя, – сколько о его сопернике, «крестьянском богатыре» Микуле Селяниновиче, фигуре не менее загадочной и архаической, чем сам Волх.

Микула Селянинович, богатырь-пахарь

В середине XIX столетия среди образованных слоев российского общества сделалось модным увлечение славянофильством, а позднее – народничеством. Эти увлечения самым прискорбным образом сказались на трактовке былины «Вольга и Микула» и на восприятии образа Микулы Селяниновича: в этом богатыре-пахаре стали видеть олицетворение русского крестьянства, «плоть от плоти народной», а встречу Микулы с княжичем Вольгой толковали как торжество общественно полезного труда – в данном случае крестьянского – над праздностью знати. В советское время и подавно былинную встречу двух богатырей преподносили как воспевание «трудового крестьянства» и даже как сатиру на княжескую власть. Между тем образ Микулы в былинах куда богаче по своему содержанию.

Этому богатырю посвящено две сохранившихся былины: «Вольга и Микула» и «Святогор и Микула», или «Рассказ о женитьбе Святогора»³. В зачинах обеих былин подчеркивается особая черта Микулы – его никак нельзя нагнать, хотя кажется, что он совсем рядом. Вольга с дружиной слышит, как пахарь пашет землю «и посвистывает», а его соха «поскрипывает», но, как ни гонит коня, нагоняет неведомого земледельца только на третий день. Святогор замечает впереди прохожего и «припускает доброго коня», чтобы того нагнать, но напрасно: «поедет во всю рысь, а прохожий идет впереди; уступом пойдет, а прохожий все посередь». Эта недосягаемость Микулы – Святогор догоняет его, лишь окликнув и попросив остановиться – сразу заставляет заподозрить в нем непростого персонажа, вряд ли схожего с обычным крестьянином.

Сказители Русского Севера, передавая историю о встрече богатыря-пахаря с Вольгой, не скупились на цветистые эпитеты, когда описывали облик Микулы:

 
У оратая кобыла соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачик-то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются,
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя.
У оратая сапожки зелен сафьян,
Вот шилом пяты, носы востры,
Вот под пяту, пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати,
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него черна бархата.
 

Исследователи установили, что значительная часть этого описания перекликается с описанием внешности щеголя Чурилы Пленковича из одноименной былины, однако тот факт, что самого пахаря и орудие его труда сказители считали нужным «обряжать» столь богато, если не сказать – роскошно, тоже свидетельствует о почтении, которым пользовался образ Микулы. Разумеется, можно, как поступал В. Я. Пропп, усматривать в этом почтении «любовь и уважение народа» к «величию крестьянского труда», но все же думается, что такой богатый наряд пахаря объясняется несколько иначе.

Из истории и этнографии мы знаем, что многие земледельческие народы и культуры исправно совершали обряд опахивания – когда сохой или плугом проводили по земле черту вокруг поселения или иной территории, символически ее ограждая. Этот обряд, если опираться на старинные предания, восходящие к мифологическим сюжетам, нередко совершали герои и правители; лишь значительно позднее, в историческую эпоху, к нему стали прибегать в повседневной жизни как к способу защитить поселение от мора или как к средству обеспечить плодородие почвы (так называемая первая борозда у русских крестьян). То есть можно предположить, что былинный Микула не просто пашет, но опахивает – проводит границу, отделяет свое, русское пространство от чужого, а его наряд и убранство сохи – это наряд человека, совершающего ритуальное действие.

Тут уместно будет напомнить легенду о Змиевых валах – древних земляных сооружениях у притоков Днепра южнее Киева. Якобы их возвел богатырь Никита Кожемяка, который одолел в поединке чудовищного змея, запряг того в соху весом в 300 пудов и провел борозду от Киева до Черного моря, отделяя людское пространство от владений врага. Схожесть этой легенды с описанием пахоты Микулы довольно велика, так что гипотеза мифологического, обрядового действия, помещенного в сюжет былины, выглядит вполне достоверной – ведь Микула, проводя черту по земле, одновременно устраняет все природные препятствия для земледелия на «своей» стороне:

 
Божья помочь тебе, оратай-оратаюшко!
Орать, да пахать, да крестьяновати,
А бороздки тебе да пометывати,
А пенья, коренья вывертывати,
А большие-то каменья в борозду валить.
 

Встреча Вольги и Микулы при таком толковании превращается, как справедливо замечал известный отечественный историк и писатель Д. М. Балашов, во встречу двух культурных героев, соперничающих между собой; один ведает «премудрость» оборотничества и охоты, а второй – «премудрость» земледелия, в том числе обрядового, недаром Вольга говорит ему:

 
Ай же ты, оратай да оратаюшко!
Да много я по свету езживал,
А такого чуда я не видывал…
Не научился этой я премудрости,
Орать-пахать да и крестьянствовать.
 

Перед нами поединок богатырей-кудесников, на что намекает и дальнейшее состязание между ними. Микула соглашается поехать вместе с Вольгой за «получкой», но потом будто бы случайно вспоминает, что ненароком оставил в борозде свою соху, и просит новых товарищей бросить ее «за ракитов куст», чтобы никто не покусился на богатырское добро. Пятеро дружинников, отправленных Вольгой, не смогли поднять соху, не справились ни десять воинов, ни вся «дружинушка хоробрая»; пришлось вернуться Микуле:

 
Тут оратай-оратаюшко
На своей ли кобыле соловенькой
Приехал ко сошке кленовенькой,
Он брал-то ведь сошку одной рукой,
Сошку из земли он повыдернул,
Из омешиков земельку повытряхнул,
Бросил сошку за ракитов куст.
 

С этим состязанием перекликается «дуэль» Святогора и Микулы из второй былины: Микула кладет на землю «сумочку», а Святогор пробует ту поднять, но у него ничего не выходит: «Сошел Святогор с доброго коня, подхватил сумочку рукою, не смог и пошевелить; взялся тогда обеими руками, но только дух под сумочку смог подпустить, а сам по колена в земле погряз». Выяснилось, что в этой сумочке «вся тягость земная».

Существует вариант былины, где с Микулой соперничает не Святогор, а Самсон-богатырь. Скорее всего, это библейский персонаж, «переиначенный» народной фантазией в богатыря. Микулу спрашивают, почему он ходит так медленно; в ответ он снимает с плеча свою ношу и предлагает богатырю ее поднять:

 
Тут славный богатырь свято-русский
Опущался со своего добра коня,
Принимался он за эти сумочки…
И схватил всей силой великою,
По колена он угрязнул в зелен камень…
 

Микула называется «ангелом от Господа» и сообщает, что послан с небес «поотведать силы великой» Самсона, а в сумочках «вся тягота погружена».

Любопытно, что ангел-Микула в этом варианте прячется от богатыря, когда тот хвастается:

 
Аще в небесах было бы кольцо,
И притянута оттуда цепь железная,
Притянул бы я небо ко сырой земле
И своей бы силой богатырскою
Смешал бы земных со небесными;
И есть бы было кольцо во матушке сырой земле,
Moг бы я повернуть матушку сыру землю,
Повернул бы краем кверху
И опять перемешал бы земных с небесными.
 

По всей видимости, здесь наложились друг на друга два былинных сюжета – о «тягости земной» и о богатырской силе.

Конечно, вряд ли следует усматривать в образе Микулы какое-то древнее божество-покровителя земледелия, как поступали некоторые отечественные ученые в XIX столетии, но его нечеловеческая сила – особенно в сравнении со Святогором, которого и самого «не держит Мать Сыра Земля», – и ритуальное поведение, замаскированное в былинах под пахоту, явно ставят этого богатыря выше обычных крестьян.

Тем не менее образ Микулы сделался олицетворением русского крестьянства, причем не только среди образованной публики, увлеченной идеями славянофильства и народничества, но и среди самих крестьян. Передавая былины из поколения в поколение, крестьяне дополняли тексты песен своими реалиями и «уснащали» их новыми подробностями. Былины, записанные в XIX и начале XX веков на Русском Севере, носят отчетливые следы такого влияния: именно севернорусские сказители сделали Илью Муромца крестьянских сыном (в былинах, записанных в других местах, эта подробность отсутствует) и приписали ему в качестве первого подвига расчистку леса под пашню. Фигура богатыря-пахаря, разумеется, тоже подверглась в крестьянской среде переосмыслению, уже как то самое воплощение земледельческого труда, о котором говорилось выше:

 
Тебе было, Микулушка, пахать да орать,
Тебе было, Микулушка, [справно] крестьянствовать!
 

Неудивительно поэтому, что Микулу со временем стали отождествлять со святым Николаем Чудотворцем, покровителем скота и диких зверей, попечителем земледелия и пчеловодства. Писатель-этнограф Павел Мельников, более всего известный своими записками о нижегородских старообрядцах, утверждал, что на Николу Вешнего – народный праздник выгона скота – «в лесах на севере… первый оратай русской земли вспоминался, любимый сын Матери Сырой Земли, богатырь, крестьянством излюбленный, Микула Селянинович, с его сошкой черна дерева… Микулу больше всего смерд чествовал… Ему, поильцу, ему, милостивому кормильцу, честнее и чаще справлял он праздники… Ему в почесть бывали пиры-столованья на братчинах-микульщинах».

Сегодня в Микуле закономерно – после всех тех изменений, которые претерпел этот образ за минувшие столетия, – видят «богатыря, крестьянством излюбленного», чей род, то есть потомков, «любит матушка сыра-земля», однако не следует забывать и об архаических чертах этой фигуры, которые и позволяют причислить «пахаря-исполина» к первым русским богатырям.