Kitabı oxu: «Сказание о Радонии. Книга 1. По праву крови»

Глава

Сказание о Радонии.

Книга 1. По праву крови.

Гордость — тонкая грань между величием и падением. Подобно свету маяка, она способна провести человека через самые тяжёлые испытания, наполнить его силой и уверенностью. Но стоит ослепнуть от её сияния — и она становится коварным миражом, увлекающим в бездну. То, что казалось крыльями, в одно мгновение может обернуться непосильным грузом, а путь к вершине — дорогой к разрушению.

Часть 1. Княжич Радонии

Глава 1. Всполохи в сумерках

Стоя на небольшом, поросшем бурьяном холме, Олег всматривался в мутное марево. Густой влажный воздух, наполненный рваными сгустками зарождающегося тумана, был привычен для осенних сумерек. Солнце не показывалось всю последнюю неделю, и серый вечер сменил такой же бесцветный день, который, в свою очередь, последовал за хмурым утром.

Природа словно замерла. До ушей мужчины не доносилось ни единого звука. Даже ветер — и тот стих. Олег напряжённо пытался разглядеть что-то в остатках уходящего дневного света. Там, в трети версты перед ним, за рыжим глинистым лугом, виднелась узкая полоска леса — тёмного и мрачного. Над частоколом угрюмых сосен, словно подчёркивая всеобщее оцепенение, неспешно кружил сокол, высматривая в порыжевшей траве какую-нибудь добычу.

— Не ошиблись ли, княжич? — послышался из-за спины голос.

— Не ошиблись. Селяне на этот бор указали. Здесь они. И нас уже заметили.

Командующий обернулся. По правую руку от него, чуть позади, на гнедом жеребце сидел крепкий молодой человек. Он был похож на Олега: небольшая горбинка на носу, ясные голубые глаза и короткая, в цвет волос, борода. Его плечи укрывал небесного цвета плащ с вышитой серебряными нитками чайкой — символом принадлежности к радонской княжеской семье.

— Владимир, метательные орудия готовы? — Олег пристально посмотрел мужчине в глаза.

— Да, брат. Начнём по твоему приказу, — кивнул тот.

— Сходи-ка, ещё раз всё проверь. Убедись, что сока Жар-Дерева не пожалели. Погода сырая, нельзя, чтобы ядра затухли. Смотри: как рукой махну — стреляйте. Да прицельтесь так, чтобы упали в пятидесяти саженях от границы леса, прямо за их спинами. Тогда в чащу не уйдут.

— Добро, — ответил Владимир, разворачивая лошадь. Бодрой рысью он направил её за спину командующего и вскоре исчез из вида.

Проводив брата взглядом, княжич повернулся в другую сторону. Там, по левую руку от него, тоже на лошади, сидел воин постарше. Он был высок — почти на две головы выше самого рослого дружинника в войске — и очень широк в плечах. Настоящий великан. На груди исполина густой копной лежала окладистая пшеничная борода, подёрнутая сединой. Из-под железного шлема, надвинутого на кустистые брови, смотрели типичные для чистокровного радонца ярко-голубые глаза — молодые и задорные, как у подлетка.

Поймав взгляд княжича, воин доложил:

— Дружина готова. Как прикажешь — бросимся в драку. — Голос его был низким, грудным, похожим на рокот приближающейся грозы.

— Хорошо, Весемир. Это хорошо, что готова, — тихо, будто размышляя вслух, ответил Олег. — Гляди, прав я был. Там, где сокол парит.

Он указал на кромку леса впереди. Великан прищурился.

— Ага, вижу. Прав ты, как всегда.

Там, прямо под кружащей птицей, из тени не спеша, неровными рядами выходили люди. Дюжина за дюжиной, сотня за сотней. Появляясь, они выстраивались вдоль кромки леса, под голыми, лишёнными листвы кронами. Одетые как попало, сплошь в тёмные лохмотья, издалека они походили на потревоженных муравьёв, выбравшихся из муравейника.

— Весемир, на тебе всадники. Забирай их и уводи. Сделайте крюк, заходите с восточной стороны. — Олег описал рукой в кожаной рукавице дугу. — Да берите широкий охват, чтобы не было видно, как вы уходите. Не хочу, чтобы они успели приготовиться к удару. А как мы столкнёмся и дракой их свяжем — так вы сбоку и бейте.

— Понял.

— Только смотри, момент не упусти! За деревьями луки и сулицы. Прячутся, показываться не хотят. Запоздаете — мы не выдюжим, всех до единого перестреляют.

— Не оплошаю, княжич, уж будь уверен, — прищурившись, ответил исполин.

— Добро, воевода, ступай. А я начну.

Кивнув, великан развернул лошадь и, тронув поводья, ускакал. До ушей Олега донеслось:

— Конники, рысью за мной, поспешай!

Шум сотен копыт, отдаляясь, постепенно растаял в сыром воздухе.

«Хорошо. Теперь дело за мной», — пронеслось в голове командующего.

Олег аккуратно спешился. Передал поводья подоспевшему оруженосцу — худому, бледному юноше по имени Святослав. Тот был русоволосым, как и сам княжич, и был очень похож на младшего брата Олега, Ярополка. Но отцом Святослава был не государь Радонии, а посадник Змежда — одного из крупнейших городов княжества. По оказанной ему чести мальчик уже почти два года был в походе с Олегом как его подручный, рында, учась военному ремеслу. Быть правой рукой наследника Речного престола — большая честь.

Командующий неспешно расстегнул серебряную застёжку плаща. Бирюзовая накидка скользнула вниз по плечам, но рында ловко поймал её. Княжич никогда не сражался в плаще. Он помнил, как, будучи десятилетним мальчишкой, во время урока был повален Весемиром: лучший мечник в войске зашёл ему за спину и резко дёрнул за полы длинной одежды. С того дня прошло более двадцати лет, но Олег не забыл: красивым нарядам место на пиру, а не на поле брани.

Оставшись в одной кольчуге, мужчина отстегнул от седла шлем и обернулся. Там, за спиной, в двух десятках шагов, ровными рядами выстроилась его рать. Суровые мужи, набранные в войско со всех уголков государства. Бородатые и хмурые, они были испытаны во множестве боёв и стычек. Сотни глаз — голубых, серых, карих — впились в лицо своего предводителя, ожидая привычного напутствия.

— Други! — обратился к ним Олег, подняв руку. — Дружина моя!

Всё войско разом, в едином порыве заревело, отозвавшись на клич.

— Мы с вами вместе, плечом к плечу, бились не раз. Дрались славно, и не было случая, чтобы мы посрамили себя или нашу святую веру!

Дружинники одобрительно застучали секирами о круглые щиты — покрытые облезлой синей краской, в сколах и зазубринах, с изображёнными на них чайками. Поверхность некоторых была так изрезана и истёрта, что силуэт птицы трудно было различить.

— Там, впереди враг! — Княжич указал на стену деревьев вдалеке. — Он терзает наши сёла, нападает на речные караваны, подрывает княжескую власть. Отребье со всех краёв Радонии сбилось в могучую силу и притесняет простой люд в целых уездах. Нам выпало положить конец беззаконию, что творится на нашей земле! Такова воля князя и владыки нашего Зарога!

Крики ратников, смешавшись со стуком секир, вновь наполнили воздух.

— Бейтесь за меня, как я буду биться за вас! А если увидите, что ваш командующий пал, — не посрамите род мой, не оставьте меня неотомщённым и сметите подлого неприятеля! Победим же! Разом!

— Разом! Разом! Разом! — хором ответила дружина.

Под непрекращающиеся возгласы Олег развернулся. Неслышно ступая по рыхлой земле, к нему подошла мохнатая собака. Огромная — чуть не по грудь княжичу, покрытая густой бурой шерстью, — она напоминала скорее медведя, нежели пса. Усевшись перед Олегом, преданно поглядела на него медовыми глазами и высунула язык. С желтоватых клыков, по размеру больше похожих на кинжалы, на рыжую траву закапала густая слюна.

Стоя спиной к своему войску, Олег снял правую рукавицу. Склонив голову, аккуратно достал из неё бережно сложенный платок, вышитый васильками — когда-то белый, а ныне посеревший от походной жизни. Расправив кусочек ткани, мужчина на несколько мгновений погрузился в свои мысли, с теплотой глядя на него и кончиками пальцев касаясь вытканных синими нитками цветов.

Княжич позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Но вскоре, словно вернувшись в реальность, спрятал вещь обратно, и лицо его снова стало холодным и собранным. Собака потянулась и, прижав острые уши, ткнулась Олегу в лицо мокрым носом.

— Не время сейчас, Беруша. — Поморщившись, Олег отвёл рукой её морду.

Надев рукавицу, он резко выдохнул. Затем уверенным движением водрузил на покрытую густыми русыми волосами голову прочный железный шлем. Вынул из ножен, висящих на бедре, меч и поднял его высоко над головой. Крупный сапфир на рукояти блеснул в тусклом вечернем свете, подобно синей искре.

— Метательным орудиям приготовиться!

Со стороны леса послышался грозный рокот. Враг видел, что дружина вот-вот ринется в бой. Олег резко опустил клинок, со свистом разрубив прохладный воздух, и широкими шагами двинулся вперёд, через луг, в сторону плотного строя деревьев.

— Разо-о-ом! — изо всех сил закричал он, постепенно переходя на бег и увлекая за собой войско.

— Разом! Разом! Разом! — отозвались воины.

Пронзительно завыла Беруша. Олег не оглядывался, но точно знал: вся рать, как один человек, устремилась за ним. Сколько раз он уже слышал этот громоподобный топот за спиной, сопровождаемый тяжёлым дыханием дружинников, — тяжело сосчитать.

Раздался громкий треск — начали работать метательные орудия. Над головой княжича, оставляя за собой чёрный дымный след, пронеслись объятые ревущим красным пламенем ядра. Разрезая хмурое небо, они озаряли неровным, дрожащим светом воинов, устремлённых навстречу врагу по подёрнутому инеем полю.

Через несколько мгновений пропитанные соком Жар-Дерева снаряды начали падать за спинами неприятеля. Разбиваясь о стволы сосен, они с громким хлопком взрывались и, расплёскивая во все стороны огненные струи, отсекали врагу путь к отступлению. От воплей — пронзительных, истошных, нечеловеческих — задрожал воздух. В этом липком пламени заживо сгорали притаившиеся в тени деревьев лучники и метатели сулиц.

Над кронами расползлось кровавое зарево. Стволы вспыхнули, до самых макушек покрылись языками обжигающего пламени. Огонь был таким жгучим, что Олег, преодолев только половину пути, уже почувствовал волну жара, идущую от него.

Нужно бежать. Бежать как можно быстрее. Пересечь полосу луга, на которой вся его дружина была как на ладони.

Рядом с княжичем широкими прыжками неслась Беруша. Почти бесшумно, словно навья. Лишь ломаная тень, скользящая по земле, напоминала, что она не призрак, а живое существо. Язык мотался из стороны в сторону алым лоскутом, клыки-кинжалы поблёскивали в зареве пожарища, а немигающий взгляд был устремлён вперёд — к добыче.

Со всех сторон — справа, слева, сверху — засвистели стрелы. Вот оно. Беруша, не сбавляя хода, резко пошла зигзагами. Олег по привычке пригнулся. Позади раздались приглушённые вскрики и тяжёлые удары тел о землю.

«Владыка, впусти детей своих в чертоги Славийские…» — пронеслось в голове.

Бежать. Бежать. Бежать!

Сто шагов. Он уже мог разглядеть искажённые оскалом, покрытые неряшливыми бородами лица.

Пятьдесят шагов. Тридцать. Будто стараясь придать уставшим ногам сил, Олег что есть мочи закричал:

— Разо-о-ом!

Сзади, как нарастающая штормовая волна, усиливаясь с каждым мгновением, раздался многоголосый рёв дружинников:

— Разо-о-ом!

Двадцать шагов.

Пятнадцать. Олег уже видел, кого будет бить. Он выбрал его из мрачного сонма врагов, успел заглянуть в его чёрные безжалостные глаза. Глаза, которые спустя миг собирался закрыть навсегда.

Десять шагов.

Княжич пригнулся. Он всегда наносил первый удар по дуге — справа налево, снизу вверх.

Пять шагов.

Олег крепче сжал рукоять меча, украшенную крупным сапфиром.

Три шага. Шаг.

Не отводя взгляда от противника, княжич ударил. Не успев защититься, безымянный воин был рассечён от левого бока до шеи. С силой дёрнув рукоять, Олег вырвал лезвие из тела. Кольчугу залило брызнувшей во все стороны кровью.

Мгновение — и по обе стороны дружинники с глухим стуком врезались в ряды неприятеля. Застучали секиры. Крики, стоны и звон оружия заполнили пространство вокруг. Княжеская рать, как нож, вошла во вражеский строй.

Дзинь!

Дротик ударил по шлему. Ещё один скользнул по кольцам кольчуги. Боковым зрением княжич заметил замах топора слева. Ловко уклонившись, ударил наотмашь, распоров нападавшему грудь.

Пригнулся. Снова удар. Хрип.

Качнулся вправо, уклоняясь от выпада. Замахнулся. Во врага попал их же дротик — Олег тут же добил его мечом.

Где-то рядом рычала Беруша. Справа и слева падали его дружинники. Много стрел и сулиц. Слишком много! Будто густая туча мошкары в жаркий летний день, они наполнили воздух, врезались в лица и тела людей, находили бреши в латах.

В ответ дружинники ожесточённо рубили противника, рассекая секирами горячий воздух. Кровь в свете пожара, заслонившего собой небо, казалась кипящей на лезвиях.

Над Олегом сверкнул занесённый палаш. Отбиваясь от другого противника, княжич не успел увернуться и лишь зажмурился, ожидая удара.

Рык. Затем вопль, переходящий в хрип. Олег открыл глаза. Беруша рвала неприятелю горло, а оторванная ею рука с палашом тонула в пузырящейся грязи.

Удар. Ещё удар. Уворот.

Липкие брызги из горла убитого кем-то ратника. Лицо княжича покрыла багряная юшка, затрудняя обзор. Различать происходящее вокруг стало непросто. Грудь разрывалась от частого дыхания, но воздуха всё равно не хватало. Пот лился по спине. Каждый взмах мечом давался труднее. Олег почувствовал, как руки наливаются свинцовой тяжестью.

Постепенно натиск его дружины ослабевал. Могучий удар, вначале казавшийся сокрушительным, начал захлёбываться под градом стрел.

«Где же Весемир?»

Внезапно перед княжичем из тени деревьев вырос воин — огромный, выше его на голову. Не успев опомниться, Олег, повинуясь инстинктам, замахнулся и остриём меча пронзил его насквозь, вложив в удар все оставшиеся силы.

Остриё пробило кожаные латы и показалось из спины врага. Тот захрипел и начал заваливаться вперёд, на княжича. Олег дёрнул рукоять, пытаясь вытащить клинок, но ослабевшие руки не слушались. Поскользнувшись, он упал. Пронзённый им детина накрыл его сверху, придавив к земле.

Упершись ладонями в грудь поверженного неприятеля, княжич тщетно попытался сбросить его с себя. Тот был слишком тяжёлым. Не имея возможности подняться, Олег сдвинул голову неподвижного противника набок и выглянул из-под неё.

Вокруг царила кровавая вакханалия. В прожорливом пламени, вопя, исчезали люди — свои и чужие. Повсюду было влажно поблёскивающее месиво из грязи, мёртвых тел и отсечённых конечностей.

День стремительно угасал. Багровый сумрак стирал различия между своими и чужими. По полю брани метались тёмные силуэты. Они сталкивались, валили друг друга наземь, рубили и калечили, чтобы вскоре исчезнуть в кровавом мареве. Пахло потом и испражнениями, смолой, жжёными волосами и жареным мясом. Дым и копоть были такими плотными, что казалось, будто воздух хрустит на зубах. От какофонии звуков — криков, воплей, звона оружия — закладывало уши.

Вдруг одна из теней метнулась сбоку и нависла над лежащим на спине Олегом. С замиранием сердца он увидел короткое копьё, занесённое для удара.

«Владыка, впусти детей твоих в чертоги Славийские…»

Откуда-то сбоку послышался топот копыт. Справа, слева — сверху.

«Весемир!» — пронеслась в голове княжича догадка, оборвавшая молитву.

Всадник проскакал прямо над ним, одним ударом срубив нависшую фигуру. Небо над лугом наполнили панические вопли врага, сминаемого натиском конницы.

Олег высунул руку из-под неподъёмного тела и что есть сил закричал, привлекая внимание:

— Тут я! Тут я!

Битва была окончена. Теперь оставалась только одна опасность — быть раздавленным своими же всадниками.

Глава 2. Любовь и вера

Олег сидел на поваленном обгоревшем стволе, вытирая лезвие меча пучком сухой травы. Беруша примостилась у его ног. Морда её почернела от копоти, часть уха была отсечена. Тихонько поскуливая, она вылизывала шерсть. Крови на ней было так много, что белое треугольное пятно на собачьей шее казалось чёрным.

Прохладный воздух был насыщен запахами сырости, крови, металла и дыма. Вокруг молча двигались люди: куда-то брели, что-то поднимали, волокли раненых, осматривали убитых. Лишь стоны изувеченных нарушали гнетущую тишину. Так всегда бывало после битвы — воины будто теряли дар речи. Они старались не встречаться взглядами; каждый осмысливал произошедшее наедине с самим собой. Олег знал: побывав в огненной круговерти, даже самым закалённым дружинникам нужно время, чтобы прийти в себя.

Боковым зрением княжич заметил массивную фигуру Весемира. Воевода, прихрамывая, медленно приближался к нему, перешагивая через тела павших, не разбирая, кто свой, кто чужой. Он двигался с трудом, опираясь на толстую палку, больше похожую на вырванное с корнем дерево, чем на трость.

— Эй, Весемир! — недовольно окликнул его Олег. — Что я говорил? Не запаздывать! А ты где пропадал? Нас чуть не опрокинули!

— Да нигде, — устало отозвался великан, подходя ближе. — Там, где мы обходили, низина. Грязь — жуть! Дожди несколько дней подряд лили, всю землю развезло. Копыта вязнут: быстро не продвинешься.

— Мда… — Командующий покачал головой. — Этого мы не учли. Ладно, главное — успел. А с ногой-то что? — Он кивнул на бедро воеводы, испачканное засохшей кровью.

Весемир перевёл взгляд на рану.

— А, это? — пробасил он. — Да дротик, чтоб его! Как только врезались в драку — сразу и попал. Аккурат выше колена вошёл. Глубоко, зараза. Кровь всё никак не останавливается.

Олег пристально посмотрел ему в глаза.

— С такой раной не навоюешься. Лекарю покажись.

Исполин лишь отмахнулся и со вздохом уселся рядом, вытянув пострадавшую ногу. Дружинному врачу и без него хватало забот — битва выдалась жестокой.

— Гляди-ка. — Он потрепал Берушу по холке. Даже лёжа она казалась огромной, а стоило ей поднять голову — та оказывалась на уровне груди воеводы. Размером Беруша напоминала скорее крупного телёнка, чем собаку. — Везучая. Столько людей полегло, а ей хоть бы что. Только кончик уха оттяпали.

Воевода вздохнул, поглядев на заваленное изрубленными телами поле.

— Уж стемнело почти. Может, лучше было дождаться утра? В ночном бою радости мало, — задумчиво произнёс он.

— Нет, Весемир, — покачал головой княжич, продолжая чистить лезвие меча. — Лес этот всего полверсты в глубину. А за ним река — Зыть. По её берегу и тянется эта узкая полоса деревьев. Сразу за ней, недалеко отсюда, — брод. Единственный на много вёрст вверх и вниз, до самого Змежда. Мы шли по следу банды несколько дней, но нагнали только сейчас. Дай я им ночь — переправились бы на другой берег, и конец делу. Всё награбленное с собой уволокли бы. Ты ведь знаешь: за рекой наши руки связаны.

— Знаю, княжич, знаю. Ты всё верно говоришь. Но что было бы, если б мы не успели до темноты? Конники своих перебили бы в суматохе. Ум — хорошо, да осторожность — не хуже! Про таких, как ты, говорят, что неплохо было бы страху поучиться.

Олег не ответил. Весемир пригладил бороду похожей на лопату ладонью.

— А каменецкий князь, — продолжил воевода, — хоть и дядя твой единокровный, а будто другая порода! Всегда рад принять всякое отребье, лишь бы с полными карманами пришли. Тут ты прав: перейди они Зыть — уже не достать.

Княжич задумчиво взглянул на мрачную кромку леса, напоминавшую высокую стену, высеченную из чёрного каменецкого камня.

— Осторожность — удел бояр да князей. А я воин, такой же дружинник, как и остальные. — Он повёл рукой, указывая разом на всё вокруг. — Моя обязанность — врага бить. Одно знаю: ждали бы утра — упустили бы их. А так и банду разбили, и награбленное вернём. Отправь-ка лучше людей поглубже в лес. Уверен, они даже не успели спрятать добро.

Немного помедлив, Олег добавил:

— Не до того было. Мы им даже опомниться не дали.

Весемир вздохнул.

— Да послал уже. Нашли. Там же всё и свалили, в сотне шагов. Да только добра маловато. В деревнях, что они вырезали, давно уж ничего ценного не осталось. Так, мелочь одна. Это ж надо, весь север разорили, сволочи! Люди впроголодь живут, даже отобрать нечего — одёжа кое-какая, горшки…

— И всё?

Весемир поморщился.

— Несколько девиц нашли. Молодые совсем.

— Живые? — Рука Олега замерла на лезвии.

— Куда там! Мёртвые, конечно. Забрали с собой — хотели позабавиться в дороге, да не успели. Задушили да в чём мать родила побросали на тюки.

Олег продолжил вытирать меч.

— Распорядись, пусть для них ильд проведут. Да пусть езист молитву прочтёт.

Весемир кивнул. Покачав косматой головой, он оглядел поле.

— Большая шайка, однако, — пробормотал он. — Третий год их давим, а такой огромной ещё не видывал. Настоящее войско! Я уж думал, сам Мишка-разбойник, стервец, их ведёт.

— И я так думал, но нет, — разочарованно отозвался княжич, отбросив в сторону окровавленный пучок травы. — Ладно, время уже позднее. Оставь полсотни воинов. Павших сожгите, как положено по обряду, дружинный езист пусть молитву прочтёт. Раненых на телеги погрузите. Остальные — разбивать лагерь. — Олег поднял глаза, посмотрев на тяжёлые, низко плывущие облака. — Не дай Зарог, дождь пойдёт. Спать после битвы под открытым небом…

— Добро, — кивнул воевода.

— Да караул не забудь выставить. Разбойничьи шайки в княжестве ещё не перевелись. Кто знает, сколько их в лес ушло. Может, вернуться захотят.

— Не забуду, — пробасил Весемир.

Задержав взгляд на великане, командующий развернулся и неспешным, но уверенным шагом направился к Святославу, державшему за поводья его коня. Беруша засеменила следом.

Дружинники, мимо которых проходил княжич, останавливались, прикладывали секиры к груди и склоняли головы в знак уважения.

Взобравшись в седло, Олег поднял руку, привлекая внимание ратников. Люди, занятые своими делами, замерли и подняли глаза.

— Други, сегодня вы покрыли себя славой! Не посрамили ни род свой, ни князя! Пускай же Владыка воздаст вам за храбрость, а павших на этом поле примет в чертоги свои!

Эти слова подвели черту под произошедшим. Воины будто очнулись, расправили плечи. Только теперь они осознали: битва окончена. Страх, сжимавший их сердца подобно железному обручу, наконец отступил. Напряжение ослабло, и дружинники разом закричали, вскидывая оружие к небу.

Этот оглушающий рокот не был воинским ритуалом. Так простые мужики, сыновья бедных крестьян, рыбаков и охотников, выражали уважение своему предводителю. Тому, кто не только не посрамил их перед врагом, но и сражался с ними наравне, не ставя свою жизнь выше их жизней.

Разбросанные по полю, уставшие, но окрылённые победой, ратники выкрикивали кто что. Кто-то — «Разо-о-ом!», кто-то — «Княжич!», кто-то — «Сла-а-ава!» или «Владыка!». Но в этом неразборчивом многоголосом гуле безошибочно угадывалось главное — безграничная преданность. Было ясно: даже сейчас, измученные битвой и израненные, люди без раздумий вновь ринулись бы в схватку, прикажи им этот молодой воин, гордо сидящий в седле.

— Любит тебя дружина, княжич, — восхищённо произнёс Святослав, придерживая рукой поводья.

— Не любовь важна, а верность, — тихо ответил Олег. — Любовь без верности как дым без огня, лёгкий и бесплотный. Запомни, раз отец велел учиться: человек, что посылает других на смерть, не может опираться на такое зыбкое чувство. Любовь приходит и уходит, а верность — единственное, что остаётся, когда начинает литься кровь.

Опустив взгляд, он пристально поглядел на внимающего ему мальчика.

— Я верен им, они верны мне. Этого довольно.

Командующий слегка наклонил голову и под нескончаемый гомон дружины направил лошадь в сторону лагеря.

Глава 3. Неожиданная весть

— Проснись, княжич!

Олег, морщась, открыл глаза.

— Гонец приехал, из самого Радограда!

«Святослав». Он сразу узнал голос.

— Да подожди ты, слышу! — хрипло отозвался Олег, не спеша подниматься.

Мальчишка тут же умолк.

Со стоном командующий сел на топчане, потирая виски. Голова была тяжёлой. Накануне дружинники, привычные к походной жизни, быстро разбили лагерь. Олег, по своему обычаю разделив с простыми воинами нехитрую трапезу, улёгся спать в специально возведённом для него шатре. Однако, завалившись на лежанку, вскоре понял, что сон не идёт.

Поворочавшись почти до полуночи, княжич велел Святославу принести вина — надеялся, что оно поможет забыться. Услужливый рында вскоре добыл бутылку. Пьянящий напиток действительно погрузил мужчину в дремоту, вот только отдыха она не принесла. Напротив, после выпивки Олег чувствовал себя ещё хуже: разбитым и измождённым.

«Сколько раз зарекался пить перед сном», — с досадой подумал княжич, покачав тяжёлой головой.

В шатре было темно и холодно. Во рту — мерзкий привкус.

— Свет! — крикнул он.

Через мгновение полог приоткрылся, и внутрь матерчатого укрытия вошёл служка, закутанный в тёплый плащ поверх длинной рубахи. Сермяжка, бывший дружинник, прибывший в войско вместе с единственным сыном из Затоньки, села неподалёку от Змежда. Одноглазый, с искалеченной ногой. Олег собирался отослать его домой: в бою от такого проку немного. Но бедолага упросил оставить его при лагере — в разорённой деревне его ждала лишь голодная смерть, а здесь какой-никакой кусок можно было перехватить.

В руках Сермяжка нёс глиняную чашу с горящей свечой. Пламя фитиля дрожало, наполняя помещение зыбкими красноватыми всполохами.

— Оставь и уходи, — ворчливо бросил Олег, не глядя на него.

Когда служка исчез, княжич медленно встал, поёжился от утренней прохлады и подошёл к влажно поблёскивающей деревянной посудине. Опустил ладони в прохладную воду, зачерпнул и поднёс к губам. Несколько глотков приятно смягчили пересохшее горло.

Ещё немного. Ещё. Дышать стало легче, вязкая дремота отступила.

Олег склонился над посудиной и посмотрел на отражение в водной глади. Молодое, но уставшее даже после сна лицо. Светлая короткая борода, усы, подстриженные вровень с ней. Голубые глаза, слегка припухшие после пробуждения. Острый нос с характерной для рода Изяславовичей горбинкой. В левом ухе — серебряный одинец. Высокие скулы, а на правой — узкий шрам от топорика, полученный в таком же, как вчера, бою. Если бы удар пришёлся чуть выше, он лишился бы глаза — как Сермяжка. Казалось, это было давно, но на самом деле минул всего год.

Глубокие тени дрожали на его лице, в неровном свете фитиля придавая чертам что-то потустороннее, колдовское. Сколько раз за последние месяцы княжич смотрел на своё отражение, склоняясь над умывальной чашей? Сколько раз просыпался в холодном пустом походном шатре? Не сосчитать. Олег настолько привык к такой жизни, что иной раз казалось: так было всегда.

Но всё было не так.

Насколько мужчина помнил себя до похода, его лицо считалось красивым. Живя в радоградском детинце, он не раз замечал, как придворные девицы, боярские дочери, заливались румянцем и смущённо опускали глаза, едва завидев его.

Высокий, широкоплечий, светловолосый, да ещё и первенец государя — Олег слыл самым завидным женихом не только в столице, но и во всём княжестве. Не отправь Юрий сына в поход, тот, наверное, уже обзавёлся бы семьёй. Может, по княжеским палатам уже бегали бы дети. Олег даже успел придумать им имена: дочери — Рогнеда, на северный манер, в честь матери; сыну — Игорь, в честь деда, последнего Великого князя Радонии. Пожалуй, так всё и было бы. Тем более что девушка, достойная стать супругой будущего правителя, уже нашлась.

Несмотря на прошедшие годы, даже сейчас, спросонья, Олег мог отчётливо вспомнить каждую деталь её внешности. Стройная, высокая, русоволосая, улыбчивая — как и он сам в то время.

Олег встретил её в Великом Храме Радограда и с того дня не мог выбросить из головы. Будто пожар разгорелся в его груди прямо посреди проповеди. Всю зику́рию княжич, прости Владыка, смотрел не на архиезиста Панкратия, а на неё, стараясь снова поймать взгляд серо-голубых глаз. Но скромная девушка больше не оборачивалась.

Олег горько усмехнулся, вспомнив тот день. Как же далеки были тогда его тревоги от теперешних забот!

Всю следующую неделю он мечтал увидеть её ещё раз и наконец дождался «случайной» встречи, во время которой, неожиданно для самого себя, не смог произнести ни слова. Тогда же, смущённый сверх всякой меры, он спросил у старика Захара, княжеского тиуна, кто она и откуда. Оказалось, девушку зовут Ирина, и она дочь радоградского боярина Остапа Туманского. Не лучшая партия для княжеского первенца — некогда влиятельный род Туманских ныне обеднел. Но разве подобные мелочи могли иметь для него значение!

Ей было восемнадцать. Пока не обручена, хотя охотники были. Следующий месяц Олег старался появляться там, где могла быть она, и каждый раз, встречая Ирину, ужасно смущался. Прошло немало времени, прежде чем он, робея, под хихиканье её подруг решился подойти и представиться.

Красавица лишь улыбнулась и кротко опустила глаза. Конечно, она знала, кто он. Все в столице знали.

После этого они встречались ещё много раз. Переговаривались украдкой — в Великом храме, на Торговой площади посада. Всегда в окружении других людей — незамужней девушке ни к чему грязные сплетни. Лишь пара коротких фраз, не более. Олег никогда не позволял себе лишнего.

Только однажды, узнав, что отец отправляет его на войну, княжич осмелился прикоснуться к Ирине. Взяв красавицу за руку, отвёл её в сторону и, запинаясь, признался, что полюбил. Что хочет взять её в жёны, как только вернётся. Пообещал поговорить с её отцом и надеялся, что тот не будет против. Главное, чтобы она дождалась.

Ирина заплакала и, глядя на него большими, похожими на драгоценные опалы глазами, поклялась хранить верность столько, сколько потребуется.

С тех пор княжич ни разу не видел девушку. В день, когда он покидал Радоград через Бирюзовые ворота, главные в столице, к нему приблизилась одна из её подруг. Молча протянула белый платок, вышитый васильками. Княжич не успел ничего спросить, как посланница уже исчезла, растворившись среди горожан, провожавших дружину.

Так Олег и стоял, замерев, сжимая в руках этот кусочек материи, пока его не окликнул Весемир.

Воспоминания вдруг посыпались на него, словно осколки чужой, не его жизни. Сколько воды утекло с тех пор! Что с Ириной теперь? Княжич надеялся, что она сдержит обещание, но поход затянулся, а люди меняются. Даже самые искренние клятвы со временем блекнут, как высохшие чернила на старой грамоте. То, что когда-то звучало твёрдо, может стать лишь эхом далёкого прошлого, утратившим силу перед лицом перемен.

Да и сам он уже не тот, что прежде. На войне не до веселья — поводов для смеха мало. Кажется, он и улыбаться разучился.

Княжич попытался изобразить усмешку, разглядывая своё отражение на тёмной поверхности воды. Гримаса получилась кривой и уродливой. Он тут же перестал, неприятно удивлённый результатом.

«Время не щадит никого…»

Голова всё ещё побаливала, но уже не так сильно. Вздохнув, Олег приложил влажные ладони к вискам. Прохлада освежала. Мысли постепенно прояснялись.

Вдруг он вспомнил, что видел сон. Да, точно. Но что именно? В памяти всплывали лишь размытые белые и зелёные пятна, чья-то улыбка, красивое женское лицо, обрамлённое светлыми волосами. Протянутые к нему руки… Образы, обрывки, тени, не желающие складываться в единую картину. Мужчина покачал головой, отгоняя бесплотные видения.

Одевшись, Олег вышел из шатра. Дремлющая у входа Беруша, похожая на толстый сноп бурого сена, подняла голову. Княжич потрепал её за ухом и осмотрелся.

Было темно. Заря только занималась — кроваво-красная полоса на востоке напоминала языки пламени, пожирающие небосвод. Лагерь ещё не проснулся. Грязно-серые матерчатые домики, наскоро возведённые накануне, были заставлены щитами, покрытыми засохшей кровью и грязью. Дружинники ещё не успели их почистить. Кое-где из нужника медленно брели воины. Дозорные с сонными лицами вяло прохаживались вдоль неуютных походных жилищ.

Прохладный сырой воздух тут же пробрался под плащ, и княжич поёжился. У выхода его ожидал Святослав, кутаясь в тёплое шерстяное одеяло. Парень нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Ну, что стряслось, шлында? Зачем командующего ни свет ни заря будишь? — хмуро осведомился Олег.

— Ночью гонец прибыл. Из самого Радограда… — затараторил мальчишка.

Его тонкий голос вызвал у Олега вспышку боли в висках.

— Стой. Кто тебя прислал? — Он поднял руку, прерывая рынду. — Где вестник?

Святослав осёкся, но тут же заговорил снова:

— Весемир послал. Гонца на придорожном карауле остановили, в версте отсюда. Воевода велел тебя будить, а сам отправился посмотреть, кто это к тебе так спешит. Сказал, что лично приведёт его.

— Давно Весемир ушёл?

— С полчаса как.

— Ладно, подождём.

Шумно выдохнув, Олег опустился на сырую колоду, используемую для колки дров. Беруша тут же переместилась к нему и улеглась у ног. Юный оруженосец не унимался:

— Это ж надо! Год целый из столицы никто не приезжал! Видно, весть важная… Может, конец походу? Скоро третий год, как банды давим. Эх, хоть бы конец! — мечтательно добавил он.

Княжич не слушал парнишку, хотя его собственные мысли пошли тем же путём, что и у помощника.

Последним, кто приезжал из Радограда, был его младший брат Владимир, второй сын в княжеской семье. Тогда отец прислал его с тремя сотнями свежих дружинников. Но с тех пор прошёл уже год.

А теперь — гонец, да ещё прибывший под утро. Значит, скакал всю ночь, без отдыха. Другой бы остановился в каком-нибудь селе да по дневному свету и поехал. Но этот — нет. Спешил, значит. Важные вести вёз. Неужто и правда конец походу? Плохо, если так.

Мишка-разбойник, атаман всех бандитских шаек, всё ещё жив и не изловлен. Если перестать его давить — к весне вновь воспрянет. Станет ещё сильнее прежнего.

«Худо, если так, худо…»

Заря разгоралась всё ярче, заливая розовым светом постепенно просыпающийся лагерь. Воздух был наполнен множеством звуков: криками птиц, не успевших покинуть Радонию на зиму, шумом ветра в кронах деревьев, кряхтением поднимающихся после недолгого сна дружинников. Погружённый в раздумья, Олег не заметил, как из-за матерчатых крыш палаток показались три всадника.

— Едут! Едут! — запищал Святослав, нетерпеливо подпрыгивая на месте и тыча пальцем в их сторону.

Олег прищурился, вглядываясь в утренний сумрак. Впереди — Владимир. Плащ бирюзовый, с серебром, тут не ошибёшься.

«Вот ведь щёголь, — усмехнулся про себя Олег. — Дался ему этот плащ спозаранку».

Позади — Весемир, второго такого великана во всём княжестве не сыскать. А между ними — кто-то в тёмном походном плаще, да ещё и в шапке, натянутой по самые брови. Видимо, это и есть тот самый вестник.

Когда всадники приблизились, княжичу показалось, что он где-то видел этого человека. Но где именно? Наверное, встречал в Радограде… Одежда небогатая, но добротная. Кобыла хорошая, но не для родовитого боярина. Да и с чего бы знатному человеку ночью перевозить донесения?

Не лазутчик ли?

— Приветствую тебя, командующий! Пусть Владыка железным мечом покарает врагов твоих! — громко произнёс гонец, не слезая с коня.

Олег поднялся навстречу.

— Спасибо за доброе слово. Тебе известно, кто я. — Он скрестил руки на груди. — Я же с тобой не знаком. Кто ты, откуда и с чем прибыл?

— Я из Радограда. Тимофей Игоревич, посадник столичный, отправил меня с донесением две недели назад.

— Донесение? — прищурился княжич. — Какое?

Олег повернулся к Весемиру.

— Что там у него?

— Не говорит, — буркнул воевода. — Велено только тебе передать.

— Что ж, я перед тобой. Только негоже вести разговор с наследником престола сверху вниз. Слезай с кобылы, здесь твоя дорога окончена.

Все трое спешились. Владимир — ловко, молодецки. Гость — медленно, тяжело.

«Спина затекла… Долго был в пути. Видно, не врёт, что из Радограда ехал», — заметил княжич.

Весемиру пришлось сложнее, чем остальным. Он долго пытался сползти с лошадиной спины, опираясь на здоровую ногу. И только когда коснулся земли, аккуратно достал стопу из стремени.

— Ну, говори. Не для того ты такой путь проделал, чтобы меня томить.

Вестник шагнул вперёд, запуская руку под плащ. Олег резко вскинул ладонь. Беруша поднялась и, пригнув голову к земле, зарычала.

— Стой, — велел княжич. — Ближе не подходи, если жизнь дорога. Что там у тебя?

— Письмо, княжич, — пробормотал тот, опасливо косясь на зверя.

— Да обыскали мы его, оружия нет, — усмехнувшись, проворчал Весемир.

Недоверчиво прищурившись, княжич вытянул вперёд руку. Посланник аккуратно вложил в его ладонь небольшой, сложенный втрое серо-жёлтый клочок бумаги. Олег удивлённо поднял брови. Даже ему, первенцу князя, нечасто доводилось держать бумагу в руках. Ввозимая в Радонию ликайскими купцами, бумага, как и многие другие товары, после начала разбойничьей вольницы стала необычайно дорогой не только для простых людей, но и для знати: купцов и бояр. Вести предпочитали передавать на словах, но тут, видимо, дело было серьёзным.

Взгляд мужчины скользнул по сургучному оттиску. Голова зубастой щуки. Герб посадника Радограда. Всё сходится…

— Святослав, ступай. Тебе тут делать нечего.

— Но, княжич… — От разочарования он притопнул ногой.

— Иди!

Мальчишка покраснел и сжал ладони в кулаки, но всё же опустил русую голову и поплёлся прочь. Ему невыносимо хотелось узнать, что было в письме, но спорить с командующим он не смел.

Проводив оруженосца взглядом, Олег сломал печать, развернул письмо и, прищурившись, принялся читать. Постепенно его лицо изменилось: суровое выражение уступило место растерянности.

— Не томи, брат, что там? — напряжённо спросил Владимир, внимательно наблюдая за Олегом.

Княжич поднял глаза.

— Отец…

— Что отец?

— Он умирает. Меня срочно вызывают в столицу.

Глава 4. Синее пламя

Владимир взял записку из рук Олега и медленно прочитал вслух.

— Княжич Олег, храни тебя Владыка Зарог. Спешу сообщить, что батюшка твой, всевластный государь Юрий Изяславович, при смерти. Совсем стал плох. Потому оставь поход и приезжай как можно скорее в Радоград. Дела княжества требуют твоего присутствия в столице. С великим почтением, посадник Радограда, первый наместник князя, Тимофей Игоревич.

Владимир оторвал взгляд от листка.

— Что это значит? — нахмурился он. — О том, что отец болен, никаких вестей не приходило.

— Нам вообще мало вестей приходило в последнее время, — глухо отозвался Олег. Тяжело вздохнув, он снова опустился на колоду у шатра. Беруша, будто почуяв его состояние, положила голову княжичу на колени и тихонько заскулила. — Да уж, не таких писем я ждал…

Владимир внимательно посмотрел на брата.

— Что делать будешь? — тихо спросил он.

— Как что? Ехать нужно! — ответил за командующего Весемир. — Дело-то серьёзное. Чай, не шутки! Столичный голова просто так писать бы не стал. Он тебе не влюблённая девица!

Олег отвернулся, поджав губы.

Отец…

Мысль о том, что князя Юрия вскоре может не стать, больно уколола его. Он, воин, привыкший рисковать и своей жизнью, и чужими, вдруг почувствовал внутри что-то вязкое, неприятное. То, что для любого мужчины вынести тяжелее всего, — ощущение собственного бессилия.

Глядя на разгорающуюся полоску восхода, княжич глубоко вдохнул, стараясь унять дрожь в руках, и повернулся к остальным. Посмотрел на гонца и махнул рукой.

— Ты свободен. Благодарю за службу и за то, что так спешил доставить вести, пусть и печальные.

Гонец почтительно склонил голову.

— Княжич, а что передать посаднику? Прибудешь ли ты? — нерешительно, будто стесняясь, спросил он.

— Передай, что его письмо мною получено и прочитано, — сухо ответил Олег. — Более ничего.

— Но…

— Ступай. Или не понял с первого слова? — резко бросил княжич. — Разве не видишь: не до тебя сейчас!

Вестник замолчал, вновь поклонился и, пятясь, направился к лошади. Взяв её за поводья, он ещё раз взглянул на Олега, будто надеясь всё же услышать что-то ещё. Но, поймав холодный взгляд командующего, поспешил взобраться в седло. Затем развернул кобылу и медленно поехал прочь.

— Коли хочешь, — крикнул ему вслед Весемир, — на заставе передохни, поешь да поспи, а уж потом отправляйся в путь! Я уже распорядился, чашка с ложкой для тебя найдутся.

— Благодарю. Пусть Владыка узрит вашу доброту! — не останавливаясь, бросил гонец через плечо и вскоре скрылся за шатрами.

Оба княжича и Весемир молча смотрели ему вслед.

— Что будешь делать, брат? — первым нарушил повисшую тишину Владимир, повторив свой вопрос.

— Нет выбора. Поеду, — без колебаний ответил Олег.

— А поход? Дружина? С собой в столицу поведёшь?

Старший княжич покачал головой.

— Нельзя дело бросать. Врага мы ещё не добили. Сейчас уйдём — за зиму оправится, а весной всё повторится. Душить их нужно. До конца!

— Но если ты уедешь, а поход продолжится, кто же людей поведёт? — нахмурился Владимир.

— Как кто? Ты и поведёшь, — твёрдо ответил Олег, глядя брату прямо в глаза. — Других Изяславовичей в лагере нет. По старшинству командование ложится на тебя. Это ясно.

Владимир молчал, но внутри него словно шла борьба. Он понимал, что брат прав и вопрос не имел смысла: ответ был очевиден заранее.

— Хорошо. Но будет ли дружина так же верна мне, как была предана тебе? — наконец спросил он. — Впереди холода. Зимний поход летнему не чета. Ты с войском с первого дня, а я гораздо меньше.

— Да, зима не лето, твоя правда, — кивнул Олег. — Но ты умный и храбрый. Недаром метательными орудиями руководишь: там дураку не место. Дружина это знает и потому уважает тебя. И, уверен, станет уважать ещё сильнее.

Подойдя ближе, он положил руку на плечо Владимира.

— Ты мой брат. Если верны мне — будут верны и тебе.

Тот неуверенно кивнул.

— Ладно. Но одному тебе ехать нельзя. Путь неблизкий, да и опасный — мало ли кто на дороге поджидает.

— Да, я тоже подумал об этом.

— Тогда кого возьмёшь с собой?

Олег задумался.

— Войско ослаблять не хочу, люди тебе нужнее, чем мне, — наконец произнёс он. — Возьму десяток ратников, не больше. Да заберу тяжелораненых — ни к чему вам возиться с ними.

— Хорошо, — согласился Владимир. — Тем, кто не стоит на ногах, в зимнем походе не место. Да и нам легче будет.

— А ещё Весемира возьму, — добавил Олег, кивая на ногу воеводы. — Навоевался. От него тебе толку мало. Марши да переходы его доконают.

— Что?! — возмутился великан. — А до столицы ехать что, не марш?!

Братья усмехнулись. Все знали: ворчал исполин лишь для виду. На самом деле человеком он был добрым и мягким.

— Ты прав, это тоже марш. Но не такой, как тут. На телегу тебя положат, в покое доедешь и сил наберёшься, — с улыбкой ответил Владимир. — А здесь на соломе не полежишь! Да и дружина не должна видеть своего воеводу в таком состоянии. Боевой дух испортишь! А если будешь верхом ездить по сугробам да в драки ходить — к концу просинца тебя и сожжём. С ногой-то, вижу, дела плохи.

Весемир молча кивнул, понимая, что младший княжич говорит дело. Он, воевода, правая рука командующего, не хотел покидать дружину, но, как опытный воин, знал: с такой раной в походе долго не протянешь. Разбойничий дротик — страшное оружие, и в ногу он вошёл глубоко. Зазубренный наконечник просто так не вытащишь. После битвы его пришлось вырезать ножом, рана оказалась серьёзной. Кровь до сих пор сочилась из-под туго затянутых повязок.

— Вот и решили, — заключил Олег. — Теперь отдайте приказ: покалеченных уложить на телеги. Да подберите мне десяток дружинников в дорогу.

Он вдруг вспомнил о Святославе.

— Брат, рынду оставишь при себе. Он проворный, смышлёный. Мне мальчонка в дороге не нужен, а вот тебе пригодится. Отец его в войско определил, а военное ремесло только в лагере познаётся. Будь с ним справедлив, не обижай — дорог он мне стал.

— Хорошо. Будет так, как скажешь. Когда в путь отправишься?

— К полудню. Ждать незачем. Если Тимофей не врёт, надо спешить.

Олег уже собирался вернуться в шатёр, но, развернувшись, вдруг замер.

— И вот ещё что. — Он обратился к воеводе. — В полдень построй дружину в полном снаряжении. Перед отъездом хочу сам сказать им слово. Негоже слухам разноситься. Пусть знают правду. Куда и зачем я уехал.

— Добре, — пробасил Весемир.

Олег задумался на мгновение, затем добавил:

— А ещё… позови-ка ко мне Ерашку-кузнеца. Прямо сейчас. Дело одно до отбытия надобно сделать.

***

Наступил полдень.

Солнце, достигшее зенита, неожиданно щедро делилось теплом с землёй, словно позабыло, что осень уже близится к концу. Прохладное туманное утро бесследно растаяло в его ярких лучах. Если ещё вчера казалось, что вот-вот выпадет снег и мороз надолго скуёт землю, то сегодня природа будто передумала: задержала зиму и преждевременно уступила место весне.

Олег, сидя верхом на лошади, молча смотрел перед собой. По обе стороны от него, как и накануне перед битвой, находились верные соратники — Владимир и Весемир. Младший княжич старался казаться спокойным, но руки, нервно теребившие поводья, выдавали охватившее его волнение. Воевода же хмурился; его лицо, тёмное, словно грозовая туча, выражало смиренную обречённость. Очень уж не хотелось Весемиру покидать войско.

Перед ними рядами выстроилась дружина в полном облачении. Ратники недоумённо переглядывались и перешёптывались, пытаясь понять, что происходит. Но объяснения срочного сбора ни у кого не находилось.

Когда по лагерю пронеслась весть, что раненых грузят на телеги, а десятники спешно выбирают десяток воинов для сопровождения, никто не знал, чего ждать. Одни решили, что войско снова выступает в поход, без обычного после битвы отдыха, и удивились, когда им не велели разбирать шатры.

Другие опасались нападения на лагерь. Третьи надеялись, что затянувшийся поход наконец завершился. Но ни одни, ни другие, ни третьи не угадали.

— Воины мои! Дружина! — громко воззвал Олег и поднял руку, требуя тишины.

Разговоры мгновенно стихли. Над лагерем повисла тишина. Только ветер продолжал завывать среди шатров, колыхая полы бирюзовых, вышитых серебром плащей княжичей.

— За минувшие годы мы вместе прошли множество дорог. Пожалуй, нет на северо-востоке Радонского княжества пути, куда бы ни ступала наша нога. И на каждом из них мы добыли славу! Не опорочили ни святую веру, ни наше государство. Дрались храбро, очищая нашу землю от по́гани проклятой. И я бился рядом с вами, не щадя себя!

Он сделал паузу, набрал в грудь воздуха и продолжил:

— Но настал час прощаться!

По рядам дружинников прокатился недоумённый ропот. Олег снова поднял руку.

— Отец мой, ваш князь, тяжко захворал. Я, как его старший сын и наследник, должен отправиться в Радоград, чтобы быть рядом в эту трудную годину и помочь в делах…

— Так походу конец? — с надеждой в голосе выкрикнул кто-то из строя под одобрительный шёпот товарищей.

Олег осёкся, посмотрев на воинов. Их лица изменились. Стоя плечом к плечу, дружинники обменивались встревоженными взглядами и едва слышно переговаривались. Одних новость испугала: окончание службы сулило голод и неопределённость. Многим и вовсе некуда было возвращаться — их сёла во время набегов сожгли разбойники. Другие, наоборот, словно воспряли духом. Те, чьи семьи жили на юге и востоке, за правым берегом Радони, ещё могли надеяться застать родных живыми. Теперь они мечтали лишь об одном — поскорее переступить порог собственного дома и обнять жён и детей.

Третьих и вовсе тяготила необходимость убивать разбойников. При всей своей жестокости те оставались единоверцами. Лишь присутствие в войске княжеского первенца убеждало дружинников, что Зарог простит им этот грех.

Однако под взглядом командующего дружинники мгновенно умолкли. Олег мог бы наказать того, кто нарушил порядок, выкрикнув вопрос, но, поразмыслив, решил оставить выходку без внимания.

— Нет, поход не окончен, — ответил он под разноголосый гул. — У нас не будет оправдания ни перед государством, ни перед павшими товарищами, если мы оставим разбойничьи орды в покое, позволим им оправиться за зиму и снова начать грабить. Мишка-разбойник не пойман, а значит, война продолжается!

— А кто же нас поведёт, княжич? — раздался новый голос из строя.

— А ну молчать! А не то следующей ночью стоя спать будете! — проревел Весемир. — Аль забыли, кто перед вами?

Голос воеводы, подобный грому, моментально приструнил дружину. Олег продолжил:

— С этого дня вас поведёт мой брат Владимир. Его ум и храбрость вам известны. Лучшего командующего во всей Радонии не найти!

Опять послышался возбуждённый гомон. И снова княжич поднял руку, требуя тишины.

— Брату я доверяю, как самому себе. Будьте и вы ему так же верны, как были верны мне. А кто боится, что лишаю войско своего клинка, тот ошибается. Он остаётся с вами и, как прежде, будет разить врагов нашего княжества!

С этими словами Олег спешился, вытащил из ножен меч и поднял его высоко над головой. Начищенное до зеркального блеска лезвие ослепительно сверкнуло в лучах полуденного солнца, а украшенный сапфиром эфес полыхнул холодным синим огнём.

Княжич повернулся к Владимиру и громко, чтобы все слышали, произнёс:

— Брат мой, прими этот меч в знак моего благословения! Теперь ты — глава войска и должен носить его! Пусть семиликий Владыка Зарог направляет твою руку против врагов, а сила не оставляет тебя в бою!

Младший княжич, не ожидавший такого подарка, на мгновение опешил, но тут же спрыгнул с коня и, склонив голову, шагнул к брату.

Они молча стояли лицом к лицу, понимая, что этот миг значит больше, чем простая передача оружия из рук в руки. Сейчас для них не существовало ни палящего солнца, ни ветра, ни сотен глаз, пристально наблюдавших за происходящим.

— Посмотри, — Олег кивнул на лезвие. — Дружинный кузнец, конечно, не чета столичным, но Ерашка постарался.

Владимир взглянул на меч — Синее Пламя, древнюю реликвию рода Изяславовичей. Легенда гласила, что с этим оружием сам Изяслав Воитель прибыл в эти земли, высадившись с войском на Береге Надежды. Владимир видел его сотни раз, но теперь заметил нечто новое.

У основания лезвия, там, где сверкающий, острый как бритва металл соединялся с га́рдой, появилась витиеватая гравировка.

«Гордость. Вера. Верность».

Владимир прочитал слова про себя, едва заметно шевеля губами.

— Это самое важное, что у нас есть. Запомни эти слова. Когда не будешь знать, как поступить, — посмотри на них. И сделай так, как велят тебе княжеская гордость, святая вера и преданность тому пути, которым ты идёшь. Это моё братское напутствие.

Владимир, подняв глаза, поймал пристальный взгляд Олега.

— Любимый брат мой, — громко произнёс младший из княжичей, хотя слова давались ему непросто. — Я с благодарностью принимаю этот меч. Отныне он станет продолжением моей руки! Не посрамлю тебя — ни в бою, ни в делах! И напутствие твоё запомню накрепко.

Последние слова он добавил тихо, почти шёпотом.

Владимир принял клинок из рук командующего. На мгновение замер, склонив голову, будто пытаясь разглядеть что-то в отражении на гладкой поверхности металла. Затем шагнул вперёд и, крепко сжав рукоять, обнял Олега. Тот ответил — с силой обхватил младшего брата обеими руками.

— Что мог, я сделал. Дальше всё зависит только от тебя. Береги себя и дружину, — тихо прошептал Олег так, чтобы больше никто не слышал. — Надеюсь, скоро свидимся.

Разомкнув объятия, Владимир коротко кивнул. Затем резко повернулся лицом к дружине, шагнул вперёд и высоко поднял Синее Пламя над русой головой.

— Разом! — выкрикнул он так громко, как только мог.

Внезапный порыв ветра распахнул полы его бирюзового плаща.

— Разо-о-ом! — многоголосо грянула дружина, сотрясая воздух.

У многих воинов, растроганных тёплым прощанием братьев, на глаза навернулись слёзы.

«Разом, брат, разом…» — мысленно повторил Олег, стоя за спиной Владимира.

Глава 5. Великий тракт

Великий тракт, словно разбойничий клинок, вошедший в тело несчастной жертвы, пронзал Радонию насквозь. Его начало терялось где-то в отрогах Каменецких гор, и любой путник, не сворачивая, мог проехать по нему без остановки — от Каменца, столицы Каменецкого княжества, до Радограда, столицы Радонского.

Но времена его блеска остались далеко в прошлом. Теперь тот, кто впервые видел этот путь, вряд ли назвал бы его великим.

Тракт превратился в узкую просёлочную дорогу, способную вместить по ширине не больше одной телеги. Обозы, идущие навстречу друг другу, вынуждены были съезжать с колеи, а измученные лошади тащили груз по кочкам и корягам, объезжая встречных. В некоторых местах дорога так истончалась, что только опытный следопыт мог по примятой траве и сломанным веткам определить, куда она ведёт. Да и то — если телега проезжала недавно. Но с тех пор, как разгорелся пожар разбойничьей вольницы, даже такие подсказки стали редкостью.

Раньше Великий тракт был важнейшим сухопутным путём Великого княжества. По нему двигались купеческие караваны, пешие путники и дружины великокняжеского войска, а сам правитель мог беспрепятственно объезжать свои земли, добираясь туда, куда не доходили суда по Радони и её притокам. Вдоль пути, словно грибы после дождя, росли сёла, в которых можно было пополнить запасы или переждать непогоду.

Но после того как Великий князь Игорь, дед Олега, разделил державу на два самостоятельных государства — южное Радонское и северное Каменецкое, — значение тракта стало угасать, уступая первенство речному пути. А после нашествия Ханата тракт и вовсе забросили.

Без малого три десятка лет прошло с тех пор, как Великая Степь, будто проклятие, изрыгнула несметные орды неведомых прежде чужих, кровожадных воинов.

Весемир, который уже тогда служил в дружине, рассказывал Олегу, что перед этим бедствием разразилась невиданная буря. Семь дней солнце было скрыто за густыми тучами, и день не отличался от ночи. Дождя не было ни капли — только ослепительные молнии озаряли небо, а раскаты грома были такими оглушительными, что листва осыпалась с деревьев. Лесные звери выли от страха, и этот вой разносился над всей Радонией, заставляя сердца сжиматься от предчувствия беды.

А на восьмой день на восточных границах Каменецкого княжества, у стен могучего города-крепости Ротинца, появились ханатские орды.

Возникнув будто из ниоткуда, они на своих низкорослых жилистых лошадях в считаные недели пронеслись по Великому тракту с севера на юг, грабя и убивая, разрушая и сжигая.

Сёла, когда-то густо стоявшие вдоль него, исчезли навсегда. Теперь путник, рискнувший пересечь Радонию по суше, мог лишь по обгоревшим остовам домов, скрытым за высокой травой и кустарником, догадаться, что когда-то здесь кипела жизнь.

Олег был ещё ребёнком, когда грянуло нашествие. В его памяти тракт всегда оставался таким, каким он видел его сейчас, — заброшенным и пустынным. Он не знал его расцвета, не застал времени, когда этот путь находился в зените своей славы. И теперь, преодолевая версту за верстой, княжич всё меньше верил, что когда-то дорога могла оправдывать своё название.

Путь до Радограда — некогда столицы Великой Радонии, а ныне главного города Радонского княжества — должен был занять около двух недель. Но чем дальше Олег со спутниками удалялся от оставленного на Владимира лагеря, тем сильнее убеждался, что не увидит ни одного напоминания о былом величии. По берегам Радони и её притоков ещё оставались крупные сёла, но здесь, вдали от реки, запустение было абсолютным.

«Хорошо, что ханаты не умеют плавать», — с мрачной иронией размышлял Олег, вспомнив о других городах княжества — Изборове и Ярдуме. Окажись они на пути захватчиков, их постигла бы та же судьба, что и Змежд, некогда цветущий город, почти стёртый с лица земли. Лишь благодаря невероятным усилиям его посадника, отца Святослава, Змежд был возрождён. Слевск, Скрыжень, Ротинец… Они не получили второго шанса. Жителей там не осталось вовсе.

Однако не только те, кто жил у дорог, познали разруху. Даже города и деревни, которым удалось уцелеть, оказались в упадке. Ханатская дань, наложенная на Каменец и Радоград, истощила некогда процветавшие земли. Ежегодно сотни телег, гружённых всевозможным добром, отправлялись на восток, в Ханатар, столицу захватчиков, в обмен на хрупкий мир.

Но хан ждал не только мехов, драгоценностей и тканей. Главным товаром были люди. Многие сотни русоволосых юношей и девушек, сбивая ноги в кровь, преодолевали тысячи вёрст, чтобы навсегда остаться в чужом мире — рабами, наложницами, военной добычей. Чтобы жить и умереть на чужбине на правах домашнего скота.

Тяжёлые мысли вновь и вновь охватывали Олега, когда он замечал вдоль дороги покосившиеся хаты — явно построенные после нашествия, но уже брошенные. Их обитатели исчезли, были угнаны, поглощены ненасытной утробой Степи.

— Ты помнишь, каким был тракт раньше? — однажды княжич спросил Весемира.

Чтобы размять спину, он спешился и теперь шагал рядом с телегой, на которой лежал воевода. Подушкой ему служил мягкий бок дремлющей Беруши. Ночью она набегалась всласть по кустам и оврагам, а весь день дремала, лишь изредка открывая медовые глаза размером с серебряный гривенник.

Великан нахмурился и буркнул в ответ:

— Помню. Всё по-другому было. Каждую версту — хутор или трактир. Хоть и захудалый, а выпить и поесть можно было.

Он вытянул вперёд руку, толстую, как ствол дерева, указывая на подножие рыжего холма.

— Там трактир стоял. Да, точно там. Помнишь, Сермяжка?

Одноглазый дружинник, ехавший на той же телеге, закивал. В отличие от воеводы, он боялся облокачиваться на Берушу и потому сидел на самом краю, свесив искалеченную ногу.

— Помню, — подтвердил он, почесав наметившуюся на макушке лысину. — Как не помнить? Ночевал я тут как-то. Аккурат после свадебки своей. Взял пару поросят, козочку, цыплят да поехал в Радоград на ярмарку. Праздник тогда был невиданный — по случаю рождения младшего княжича, Ярополка. Думал на хату подзаработать. Жёнка-то на сносях была. Реньку ждали.

Он кивнул вперёд, туда, где на одной из телег ехал его сын — Реня.

— И как, заработал? — обернулся к нему Весемир.

— Да куда там! — махнул рукой Сермяжка. — Там таких, как я, — тьма. Ушлые все, никогда таких не видел! Козочку мою умыкнули в первый же день, только я в нужник отошёл. Терпел, но уж сил не было — не ссать же на Торговой площади, оттуда ж Великий храм видать! А половину цыплят чайки из клети утащили. — Сермяжка сокрушённо покачал седой головой. — Прожорливые твари!

— Ты за языком-то следи, — предостерёг Олег. — Прожорливые или нет, а на княжеском знамени вытканы.

Сермяжка виновато поглядел на княжича.

— Прости, ради Зарога… — залепетал он, приложив сморщенную ладонь к груди. — Я ж не выдумал, как есть, так и рассказал…

— Ладно, — смилостивился Олег. — А поросята?

— Что «поросята»?

— Продал?

Сермяжка выдохнул.

— Да. За бесценок отдал. Лишь бы ноги поскорее из Радограда унести, пока рубаха да сапоги ещё на мне были. Ох, и влетело ж мне от жены! Не была б беременная — не пустила б в хату. А так — куда ей с пузом, да без мужика? — Утерев нос грязным рукавом, Сермяжка печально добавил: — Любонька моя. Аккурат через год после этого и померла.

Весемир и Олег переглянулись.

— Хреновый из тебя торговец, — заключил воевода. — Как из кобылы невеста. Верно сделал, что в дружину пошёл.

— А трактир? — напомнил Олег.

— Что «трактир»? — не понял Весемир.

— Ну, тот трактир вдоль тракта. Как он назывался?

— Да никак он не назывался, — помолчав, ответил великан. — Трактир, да и всё. Это в столице кабакам имена придумывают, на выселках такого нет. Хозяин… то ли Гришка, то ли Мишка… не помню. Дочка у него была… — Воевода описал руками замысловатую фигуру. — С формами. Добрая баба!

— На лицо, правда, страшная, как навья, но улыбчивая, — добавил Сермяжка. — Мёд да пиво разносила.

Воевода хмыкнул.

— Пойло там было дрянное, еда — того хуже, хороший хозяин и свинье бы такое не дал. Но народу всегда тьма! Купцы, охотники, бродяги. А теперь — гляди, один остов остался. Да и тот в траве почти не виден. Где-то в ней, наверно, и кости Гришкины лежат. И дочки его тоже.

Княжич посмотрел вперёд. Остатки строения, ставшего склепом для хозяев, едва угадывались среди густых зарослей бурьяна. Где-то над головой, расколов влажный воздух с плывущими в нём клочками тумана, пронзительно закричал ворон, будто подтверждая слова великана.

Олег вздрогнул. Этот короткий разговор оставил у него неприятное послевкусие. Больше он не спрашивал Весемира о том, каким был Великий тракт прежде.

***

Длинные осенние путешествия по пустынной местности редко бывают насыщены событиями. Они однообразны и неспешны, плывут, оставляя в памяти лишь смутные образы раскисших дорог и бесконечно сменяющих друг друга унылых пейзажей.

Олег, как и подобает верному слуге Зарога, ежедневно возносил молитвы. Он строго следовал заветам, описанным в священном Зикрелате: молился дважды в день — на закате, останавливаясь для ночлега на обочине тракта, и перед рассветом, вновь отправляясь в путь.

Каждый раз, собираясь обратиться к Владыке, княжич доставал из-под рубахи серебряную цепь с медальоном, который с детства носил на груди. На его поверхности, искусно выгравированный радонским мастером, сиял священный для каждого подданного княжества знак — седъмечие: семь скрещённых клинков, заключённых в круг. Символ святой веры — заревитства.

Сжав медальон в кулаке, Олег накрывал его ладонью, опускался на колено, подносил руки к губам и будто шептал седъмечию:

— Владыка, хозяин земли и неба, к тебе взываю. Если я виновен в прелюбодеянии — порази меня огненным клинком. Если запятнал себя воровством — сокруши деревянным. Если предался безделью — настигни костяным клинком. Если возгордился, забыв о смирении, — обрушь на меня свой каменный меч. Если убил безвинного — порази ледяным лезвием. Если попрал законную власть — пронзи железным мечом.

А если предам веру в тебя, Владыка, не дай мне сделать ни единого лишнего вдоха — срази тотчас своим сияющим серебряным клинком!

А ежели доволен ты мною — прими в круг свой и покарай врагов моих и завистников. На праведный суд твой уповаю, о Владыка. Ибо в тебе истинная сила. В тебе истинная правда. В тебе лишь свет истинный.

Закончив обязательную часть, Олег просил о том, что тревожило сердце: послать Ирине силы сдержать данное ему обещание. Смилостивиться над отцом, отвести от него болезнь. Помочь Радонской земле восстать из пепла, укрепить княжескую власть, даровать мужество ему и близким. Просьб было много. Но княжич верил, что Владыка слышит каждое слово, если оно сказано от чистого сердца.

День шёл за днём, и Олегу, погружённому в свои мысли, всё труднее удавалось отличить один от другого. Осенний тракт тянулся бесконечной полосой — серой, безлюдной, печальной.

Так минули две недели. За всё время их обоз не встретил ни одного путника: ни пешего, ни конного.

Глава 6. Город на скале

На отрезке последнего дневного перехода тракт начал резко петлять между холмов, а затем внезапно вывел путников к Радони. Дальше дорога шла вдоль крутого, покрытого серыми осенними травами берега.

Для Олега этот пейзаж не был новым, но те, кто оказался здесь впервые, не смогли сдержать восторженного возгласа, когда за очередным пригорком перед ними вдруг открылась величественная панорама главной реки двух княжеств.

Радонь в этом месте раскинулась свободно. Поток лазоревой воды шириной в несколько вёрст пытались сдержать обрывистые берега, ставшие домом для бесчисленных полчищ чаек и ласточек, гнездившихся на песчаных уступах. Сбившись в стаи, они кружили над водой, наполняя воздух пронзительными криками.

Как истинный речной житель, Олег почувствовал приближение к воде задолго до того, как увидел её. Студёный влажный воздух, насыщенный запахами тины, глины и трав, принёс знакомое ощущение дома и вызвал лавину воспоминаний.

К тому времени, когда обоз выбрался на этот участок, солнце уже взошло, и Радонь предстала перед путниками во всей своей гордой красе — сверкающая, переливающаяся в утреннем свете всеми цветами радуги. Мириады искр, словно россыпь драгоценных камней, усыпали её гладь. Хотя Олег провёл детство и юность на этих берегах, даже он не смог сдержать восхищённого возгласа:

— Радонь! — Княжич натянул поводья, остановил коня и шумно втянул ноздрями влажный воздух.

Дружинники, следовавшие за ним, были поражены не меньше. Даже Ренька, сын Сермяжки, молодой парень, выросший на Радони, невольно присвистнул:

— Отродясь столько воды не видывал! — восхищённо протянул он.

«Конечно», — подумал княжич, услышав его слова.

Затонька, родина Реньки, находилась в устье Затоти, недалеко от границы с Каменецким княжеством. Там Радонь раза в три уже, хоть и глубже. Такой, какой она предстала сейчас — княгиней среди рек, — её можно было увидеть только здесь, на подступах к Радограду.

Теперь тракт стал ровным, без прежних резких поворотов. К полудню начали встречаться небольшие поселения — рыбацкие деревушки. Их жители с рассветом уходили к воде, забрасывали сети и вскоре возвращались с корзинами, доверху наполненными рыбой. Радонь изобиловала добычей: здесь ловили сазана, леща, судака, плотву, а порой и знаменитых радонских щук — грозных водных хищников, чья длина достигала семи аршин. По вечерам, собравшись у очага, старики рассказывали деревенской детворе небылицы о путниках, странствовавших на спинах таких щук. А порой пугали тем, как огромные рыбины утаскивают на дно непослушных детей прямо из рыбацких лодок.

Вдоль крутых берегов крестьяне прокапывали лазы, по которым спускались к воде и поднимались обратно с уловом. Добытую рыбу выкладывали перед хатами, где жёны и дочери потрошили и чистили её. Лишнее отправляли в Радоград — на продажу или для обмена на соль, зерно и другие необходимые в хозяйстве вещи.

Все эти поселения были похожи друг на друга: бедные, выцветшие, немноголюдные. Олег слышал, что раньше всё было иначе, но теперь их облик вызывал лишь уныние. Воздух здесь был тяжёлым от запаха чешуи и рыбьих потрохов. Перед хижинами, на раскинутых сетях, сушился улов, которым предстояло питаться всю зиму. Обычно летом у этих сетей сидели младшие дети, отгоняя мух, но теперь, с наступлением холодов, насекомых почти не осталось, и малыши, освободившись от своей нехитрой обязанности, выбегали на тракт посмотреть на дружину.

Стоя у самой дороги, чумазые девчонки и мальчишки в сером ветхом рубище с любопытством рассматривали чинно проезжавших мимо ратников, внимательно изучая их тяжёлые секиры и сверкающие на солнце щиты. Те, завидев восторженные взгляды, невольно расправляли плечи, гордо задирали бородатые подбородки, стараясь выглядеть ещё внушительнее. Воины наслаждались вниманием.

Олег усмехнулся, заметив, как эти простые мужики из радонских городов и деревень важно надувают щёки, стараясь произвести впечатление на оборванных рыбацких детей. Юный Ренька, желая казаться старше, так напрягся, до отказа набрав в грудь воздуха, что лицо его стало ярко-красным.

— Гляди, не лопни от натуги, — по-отечески подтрунивал над ним Сермяжка.

Чем ближе вереница всадников и телег подъезжала к столице, тем оживлённее становились берега. Теперь здесь можно было встретить не только рыбаков, но и торговцев, ремесленников — всех, кто стремился жить ближе к центру государства, но не нашёл себе места в самом Радограде.

Тут и там появлялись харчевни, постоялые дворы, небольшие рынки, где предприимчивые купцы за бесценок скупали у местных жителей свежую и вяленую рыбу, раков и другую добычу, чтобы затем с выгодой продать всё это в столице. Несмотря на низкие цены, количество желающих сбыть товар не убавлялось даже с приходом холодов.

Завидев бирюзовый плащ княжича, люди останавливались, склоняли головы в знак почтения. Те, кто был в шапке, снимали её и прижимали к груди. Олег, проезжая мимо, изредка кивал в ответ, но чаще просто смотрел перед собой. Привыкший к походной жизни, он был далёк от столичных церемоний и не придавал им большого значения.

Так путники ехали большую часть дня, и наконец вдалеке показался Радогра́д. Город, поражающий воображение.

Великая Радонь текла по этим землям тысячи лет. Где-то она разливалась в широкие затоки, где-то юлила, будто лжец, пытающийся скрыть правду. Здесь, в самом сердце княжества, она достигла полной силы, но однажды встретила препятствие — огромную отвесную скалу, твёрдую, как воля Владыки Зарога. Однако река, подобно мудрой княгине, не стала бороться с преградой, а приняла её в свои объятия, обвила с двух сторон, и образовался остров.

Он оказался идеальным для строительства. Его верхушка была ровной и плоской, а берега — крутыми и отвесными. Так посреди стремительных вод возник Радоград.

В северной части, где располагался посад с ремесленными слободами и рынками, скалы поднимались над водой на три десятка аршин. В южной, где стоял детинец, отделённый от остального города стеной, высота берегов достигала сорока аршин.

Эти природные укрепления делали столицу Радонского княжества неприступной. За всю её историю город был взят лишь однажды — сотни лет назад, когда Великий князь Изяслав пришёл из Северных земель с дружиной и покорил племена, жившие здесь испокон веков: заря́н, валуко́в и ляда́нцев. От великого завоевателя вёл свой род и Олег, его прямой потомок.

Кроме отвесных скалистых берегов, по приказу Изяслава вокруг всего Радограда была выстроена каменная стена высотой в десять саженей, с бойницами. Камень для этих укреплений выдалбливали из самой тверди острова, углубляя его внутреннюю часть.

Попасть в столицу без разрешения князя не могло ни одно войско. А уж преодолеть стены, ставшие продолжением крутых скал, казалось делом вовсе невозможным.

Но даже если бы кто-то и сумел под тучей стрел защитников пересечь бурные воды Радони, подплыть к отвесным берегам, взобраться на них и преодолеть стену, ему предстояло бы совершить ещё один подвиг.

Остров, плоский, словно торговая площадь, имел в южной части дополнительный выступ высотой в десять саженей. Именно там, возвышаясь над посадом, находился каменный детинец — самое укреплённое место столицы, где жил князь со своим двором.

Какими бы силами ни обладал враг, взять столицу приступом было невозможно. Мысль о том, что кому-то это под силу, казалась столь же нелепой, как сказка, которой старики забавляют неразумных детей, сидя вечером у очага.

Воистину грозная крепость.

Когда вдали замаячили очертания столицы, Олег невольно улыбнулся.

Здесь прошла его юность. В памяти сами собой возникли лица родных. Хохочущий маленький Ярополк с усыпанной веснушками физиономией. Серьёзное лицо матери, княгини Рогнеды, которая при всей строгости всегда будто сдерживала улыбку. Скромный, кротко опустивший глаза Дмитрий. Высокий, статный отец. Жив ли он ещё?

Но больше всего сердце Олега заставляло трепетать то, что здесь его ждала она — стройная, прекрасная Ирина. Такая скромная и нежная.

Его любимая. Та, к которой он мысленно возвращался бесчисленное множество раз. Та, о ком вспоминал всегда, отправляясь в бой, рискуя расстаться с жизнью.

Сколько же слёз пролила эта бедная девушка, страдая в одиночестве! Сколько невзгод вынесла на хрупких плечах! Олег хотел было пришпорить коня, чтобы быстрее достичь города, но, опомнившись, взял себя в руки.

Сырой осенний день стремительно таял. Солнце, достигнув высшей точки, постепенно клонилось к закату. Княжич ехал молча, погружённый в свои мысли. Справа внезапно возник Весемир, держа поводья крепкой рукой и хитро улыбаясь сквозь косматую бороду. Рядом с ним, высунув язык, семенила Беруша. Лошади испуганно фыркали, когда огромный зверь пробегал мимо них.

— Весемир, ты какого лешего в седле?! — возмутился Олег. — А ну живо на телегу!

— Ты мне, княжич, конечно, голова, — усмехнулся великан, расправляя могучие плечи. — Да вот только не могу я в столицу на телеге приехать. Засмеют! Я ж, как-никак, воевода, надобно вид соблюдать. Да и умаялся я с калеками. Стонут да охают на каждой кочке — сил нет терпеть!

Олег внимательно посмотрел на довольного собой воеводу и, помедлив, улыбнулся в ответ. Спорить с ним сейчас не хотелось. Что-то тёплое и светлое зрело у него в груди. Мужчина перевёл взгляд на сверкающие в закатном свете верхушки столичных башен. Вдалеке уже можно было различить густые тучи чаек, кружащих над посадом.

Ох уж эти чайки…

Их резкие, пронзительные крики были неизменным фоном его детства и юности. Раздражающие. Пробирающие до костей. И в то же время такие родные.

— Гляди, княжич, уже маковки крепостных башен видать! — радостно произнёс Весемир, указывая толстым пальцем на Радоград. — На солнце блестят, переливаются! Мне, когда я мальчишкой был, дед мой, Игорем его звали, всё про эти маковки серебряные рассказывал. Он у меня сапожником был. Бывало, сядем с ним на лавку: он сапоги чинит, а я гляжу на детинец и слушаю его рассказы.

— Не знал, что твой дед был сапожником. Что он рассказывал? — задумчиво спросил Олег, не отрывая взгляда от приближающегося города.

— Да много чего. К примеру, про то, кто тут раньше жил. В давние времена, — Весемир понизил голос, словно раскрывал тайну, — на этом острове уже был город. Жили в нём люди. Радонь они Ля́данью звали, оттого и сами прозвались ляданцами. Так вот, верили они в Матерь-Землю, а прямо посерёдке их города, где сейчас Храмовая площадь, стояли божки их. Здоровенные, чёрные, из чернодерева выточенные. Матерь-Земля и её… как их… сподручные, духи или вроде того.

— Истуканы? — с сомнением переспросил Олег.

Представить, что когда-то на месте главного святилища Зарога стояли языческие идолы, было трудно.

— Истуканы, да. Только не простые. Тела у них были деревянные, а вот головы — другое дело. Из чистого серебра отлиты!

Княжич недоверчиво хмыкнул, но Весемир лишь нахмурил кустистые брови.

— Ты не смейся. Это не байки! Предок твой, Великий князь Изяслав, семь раз благослови, Зарог, его имя, когда с дружиной сюда пришёл, этот самый ляданский город и взял. Вошёл, а там эти истуканы! Ну, он и приказал веру святую не срамить и Владыку не гневить — идолов убрать. Дружинники давай их топорами рубить.

— И что, ляданцы не воспротивились?

— А как же! Хотели. Да куда там. Норов у князя крутой был! Самых ретивых сразу в Радонь, то бишь в Лядань по их названию, сбросили. Да-да, не гляди так! Сейчас, коли нырнуть на самое речное дно, там всё ими выстлано — костями тех ляданцев. Нам не видно просто. Но говорят, в один год случилась страшная засуха, Радонь обмелела, и кости проступили наружу. Тысячи их там лежат. Многие тысячи!

А идолов всё равно посекли. Тех, что поменьше, просто выкорчевали и повалили, а тулова на дрова пустили. Только Матерь-Землю рубить не стали — больно велика была. Ей только руки отсекли, да потом, как остальных, в реку сбросили. Ляданцы стояли, глядели и плакали, но сказать что-то поперёк князю не смели.

Весемир рассказывал взахлёб, увлечённо. Было видно, что он свято верит в каждое слово этой истории.

— А головы истуканьи, серебряные, Изяслав повелел переплавить на пластины да ими маковки башен в детинце покрыть, чтобы славу Радограда издалека было видать. — Воевода сделал глубокий вдох, переводя дыхание. — Говорят, серебро то не простое, а заговорённое, и коли вражья дружина к городу подступает — маковки зелёный свет источают. Сам не видел, да люди рассказывали. Люди-то врать не станут! А истукан Матери-Земли, что в реку сбросили, по Радони плыл, да его далеко отсюда на берег вымыло.

Он махнул рукой вниз по течению.

— То место, где его из воды выбросило, теперь Бесовой Ренью зовут, и если человек нашей веры — лучше ему туда не соваться. Бесовщина там творится.

— Какая ещё бесовщина?

— Того не знаю, — развёл руками великан. — Говорю же, не ходят туда те, кто в Зарога верует.

— А откуда знаешь тогда?

— Люди говорят.

— А не байки ли это? — с сомнением протянул Олег.

— Может, и байки, конечно, — обиженно буркнул Весемир. — Да только я сам видел, как маковки те натирают, чтобы блестели. Бережно так, точно сокровище какое! Парнишка залезает наверх и давай тряпочкой по ним водить…

— Весемир, гляди, — внезапно прервал его Олег, указывая вперёд. — Кто это с княжеским знаменем скачет?

Воевода прищурился. Впереди, вдоль берега, навстречу им мчались всадники. Ветер трепал их плащи, а над головами развевался княжеский герб — серебряная чайка на бирюзовом полотнище.