Kitabı oxu: «Криминология: история самых известных преступлений»

Name: Криминология: история самых известных преступлений
Author: Кирилл Привалов
ISBN: 978-5-17-154824-7

Кирилл Привалов

Şrift:

«Не воруйте, не лгите, не обманывайте друг друга».
(Ветхий завет. Лев 19:11)

«Богам не может быть угодно преступление».
Пьер Корнель, французский драматург

«Кто хочет разбогатеть в течение дня, будет повешен в течение года».
Леонардо да Винчи

«Не в жестокости, а в неизбежности наказания заключается один из наиболее эффективных способов предупреждения преступления».
Чезаре Беккари, итальянский мыслитель эпохи Просвещения

«Согласно статье 6 УК РФ справедливость наказания заключается в его соответствии характеру и степени общественной опасности преступления, обстоятельствам его совершения и личности виновного».
Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федеации от 22 декабря 2015 г. № 58 г. Москва «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания»

Предисловие
Каиново проклятье

«И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Книга Бытия 4, 8). Так, согласно Святому Писанию, произошло первое убийство в истории человечества.

Моисей скупо рассказывает о том, как старший сын Адама и Евы покончил со своим младшим братом. Произошло это после того, как Каин принес в жертву Всевышнему земные плоды, а Авель – первородных ягнят. И – о ужас! – Бог принял жертву младшего брата, а дары старшего отверг. Одолеваемый ревнос-тью и злобой, Каин заманил Авеля в поле и лишил его жизни.

В Иудее произошло то, что римляне позже назовут «кримен» (crimen) – преступление. Отсюда и определение criminalis – преступный, и многие образованные от того же латинского корня слова: криминалитет, криминология, криминалистика… Спрашивается: при чем тут латынь? Именно Древний Рим, позаимствовавший у античной Греции ее культуру, религию и философию, обозначил те взаимоотношения преступности и законодательства, которые определили в дальнейшем правовую систему Европы. Через кодексы Юлия Цезаря, Феодосия, Юстиниана, Карла Великого, Наполеона и других – вплоть до наших времен.

Впрочем, необходимо важное уточнение.

Всем известно, что родиной того, что мы до сих пор называем «демократией», являются древние Афины. Осталось в нашем языке и выражение «драконовские меры». Но, какой «дракон» их принимал, мало кто помнит. А ведь связано это с юридическим кодексом, который определял наказание за каждый преступный акт и мог быть исполнен только судом. Человека, который написал эти законы, строгие и суровые, звали Драконт.

Именно этот афинянин, провозгласивший политическую полноправность для всех граждан полиса, – важное уточнение – способных служить на собственном иждивении в тяжеловооруженных войсках, реформировал законодательство. Драконовские (хотя, скорее, драконтовские) положения уголовного права были начертаны на каменных скрижалях (по некоторым источникам, на деревянных табличках) и выставлены на городской площади на публичное обозрение.

Драконт возглавил «политию» – народное собрание Афин – в VII веке до н. э. Он не был должностным лицом, – скажем, архонтом (правителем). Драконт являлся только лидером, зато каким! Он сумел превзойти существующее тогда государственное устройство.

В то непростое время (а когда оно было простым?) в полисе применялись устные законы, находившиеся под контролем аристократов. Однако в Афинах все увереннее заявлял о себе класс незнатных, но зажиточных граждан: торговцев, землевладельцев, мастеров ремесел, – которые начали справедливо претендовать на участие в управлении богатым городом. Драконт понимал, что правовая система в полисе могла быть легко использована аристократами в их собственных интересах, поэтому и установил в 621 году до н. э. новый кодекс законов. Уравнивающий в правах всех «истинных» граждан Афин.

«Кровью, а не чернилами были законы Драконта написаны» – скажет об этом кодексе древнегреческий политик и оратор Демад (порой эту цитату приписывают Аристотелю). Вот как пересказывает содержание этих драконовых таблиц древнегреческий писатель Плутарх:

«Драконт определил различие между убийством умышленным и убийством ненамеренным, назвал условия, при которых ненамеренное убийство признавалось ненаказуемым и допускало примирение родственников убитого с убийцей. Зато кража полевых плодов – например, капусты или яблок – наказывалась смертью, приравнивалась к святотатству, кощунству или предумышленному убийству, ибо это покушение на право собственности, основу государственности. Если же кто-то берет в долг и не отдает денег, то становится рабом заимодавца…»

Смертная казнь занимала главное место в ряду наказаний, определяемых Драконтом. Когда у него спросили причину такого сурового наказания даже за малые преступления, он ответил: «Потому что мелкие заслуживают этого, а за большие преступления у меня нет высшей меры».

Приговор к смертной казни исполнялся в Афинах тремя способами. Первый, применяемый едва ли не с первобытных времен, состоял в том, что осужденного бросали в пропасть. Эллада, как известно, – страна горная. Второй способ заключался в том, что обнаженного преступника привязывали в пустынном месте к дереву и оставляли умирать от голода, жажды, жары и холода – в зависимости от времени года. Третьим инструментом наказания был яд. Осужденного или кололи отравленным дротиком, или давали ему выпить бокал с соком болиголова. Смертью от цикуты был «награжден» знаменитый даже за пределами Аттики философ Сократ (о его казни рассказано в моей книге «Яды. Полная история», вышедшей в издательстве АСТ).

Кодекс Драконта показался потомкам слишком жестким и безжалостным. Не удивительно, что и полстолетия не прошло, как «драконовы законы» – за исключением тех, которые касаются убийств, – были отменены афинским политиком Салоном. Под его эгидой был принят другой свод законов, более умеренных и справедливых. Именно Салона правоведы стран Запада считают основателем современного права. Но и Драконт остался в памяти людей за его попытку обосновать равенство граждан перед законом.

Популярность – тяжелый груз, порой в самом прямом смысле слова. Если верить легенде, однажды Драконт находился в театре на острове Эгина, и сторонники политика решили выразить свое одобрение его действиям. Они в традиционной греческой манере принялись бросать ему на голову свои шляпы и плащи. Вещей было столько, что под их тяжестью Драконт, человек не самый физически развитый, задохнулся и скончался на месте.

«Нравиться многим – зло» – вынес в XVIII веке вердикт немецкий классик Фридрих Шиллер. Автор драмы «Разбойники», который стал почетным гражданином революционной Франции, «подарившей» человечеству гильотину, был убежден, что со злом надо бороться силой. А разве она – не очередное зло, только в ином обличии? Примеров тому у Истории тьма. Тем более что у Драконта всего через несколько столетий – какая мелочь для вечности! – появились достойные преемники: древние римляне.

В «Законах XII таблиц», принятых в 451–450 годах до н. э. и регулировавщих практически все сферы жизни древнеримского общества, подробно прописывалась специфика преступлений и наказаний. Современное понимание преступления как социально опасного деяния в «Законах XII таблиц» распространялось только на преступления против Римской республики. Все прочие преступления рассматривались в качестве деяний, наносящих вред лишь отдельному гражданину Рима. Государство – превыше всего!

Любопытная деталь: серьезность наказания зависела от времени суток, когда было совершено преступление. Например, при совершении кражи в ночное время разрешалось в случае поимки злодея с поличным убить преступника прямо на месте. При этом учинивший расправу освобождался от уголовной ответственности. Однако, если совершающий кражу в дневное время защищается с оружием в руках, его убийство могло вызвать неприятные последствия. В таком случае «Законы XII таблиц» повелевали созывать народ для задержания преступника. Но, если вор не был пойман с поличным, на него лишь налагался штраф в двойном размере стоимости украденной вещи. Зато преднамеренный поджог, потрава поля и лжесвидетельствование карались смертью: уличенного сбрасывали с Тарпейской скалы… Казалось бы, все весьма жестко и четко. И тем не менее решение о лишении жизни римского гражданина могло быть принято только в специальной «центуриатной комиции»¹. Остается добавить: гражданином в Древнем Риме был человек, который имел право участвовать в Народном собрании, принятии законов, избрании должностных лиц. Отличие статуса гражданина в Древней Греции и в Древнем Риме состояло в том, что в Элладе граждане обладали исключительным правом на владение землей.

«Кримен» называлось у римлян противоправное деяние, которое признавалось уголовно наказуемым. Если такой акт становился фактом, следовали публичный приговор за совершенное преступление, а затем – жестокое возмездие. В римском праве мера ответственности за признанное преступление обозначалась заимствованным у греков, вечных учителей Европы, словом «poena». Оно в том или ином виде вошло практически во все романские языки, и даже долетело до нас, славян. Вспомните понятие «пеня» – штраф, неустойка, вид финансового наказания за невыполнение обязательств в срок.

Аристотель пришел к выводу, что одними из основных причин преступности являются расслоение общества и низкая культура. Это актуально и по сей день. Да и суть преступлений осталась прежней. Убийство и кража, причинение телесных повреждений и разбой, подделка документов, драгоценных металлов и валюты, поджог… Низкой культурой определялась и жестокость наказания. Например, пойманные фальшивомонетчики в Риме дол-жны были быть заживо расплавленными, как тот самый металл, из которого они отливали поддельные монеты. Злодея подвешивали за руки над котлом с кипящим на огне металлом и медленно опускали в эту раскаленную магму человека, тело которого мучительно растворялось за несколько часов. Б-р-р-р!!!

«Виновный боится закона, невиновный – судьбы», – утвер-ждал Публилий Сир, древнеримский поэт, сам в юности бывший рабом.

Эта книга – не о законе и судьбе, а о судьбе тех, кто не в ладах с законом. Ведь понятие «криминал», давшее название этому опусу, необычайно широкое, имеет много смыслов. Это и то, в чем есть признаки преступления. И непосредственно члены организованной преступной группировки. И вообще уголовная среда в широком смысле слова…

В «лихие девяностые» в стране бытовала грустная шутка, что в постперестроечной России «нет ничего организованнее преступности». В ту пору, по мнению некоторых экспертов, только одно государство в мире могло соперничать с нашей родиной по разгулу криминалитета. Это – только не смейтесь! – Папуа – Новая Гвинея, где банды не просто поделили все острова с вчерашними людоедами на сферы влияния и стали в стране параллельной властью, а еще и коррумпировали значительную часть чиновников недавней британской администрации. Легендарный русский этнограф Николай Миклухо-Маклай, о тропических подвигах которого в Южных морях нам проникновенно рассказывали в начальных классах советской школы, отдыхает! В пору, когда он завоевывал доверие туземцев бусами из стекла, папуасы жили еще племенами, а не бандами, как сейчас.

Кстати, на языке древних кельтов, обитавших некогда на огромном пространстве – от Карпат до Бретани, «банд» означает «связка». Из преступных «связок» выросли современные банды, многие из которых обозначили целые страны и эпохи.

Понятие «криминал» к тому же определяет сущность злодеяния, уголовного инцидента, любого действия, нарушающего общепринятые нормы поведения и наносящего ущерб личности или обществу. Слово «криминал» пришло к нам из Германии через Польшу и вошло в русский обиход в эпоху Петра Великого.

У самого же государя, «прорубившего окно в Европу», борьба с преступностью осталась только на словах (за исключением, пожалуй, борьбы с коррупцией, которая, несмотря на усилия Пет-ра, все равно осталась неистребимой на российских просторах). Надо сказать, что уголовная полиция под именем Сыскного, или Разбойного, приказа существовала в России с 1619 года. Именно это учреждение худо-бедно вело борьбу с «татями» – так называли тогда всевозможный криминалитет. Слово «вор» обладало широким смыслом, им назывался любой преступник. Так, Лже-дмитрий II вошел в историю как Тушинский вор.

Приняв бразды правления в стране, «поднятой им на дыбы», Петр I в 1701 году взял и ликвидировал Сыскной приказ. Зачем? По какой причине? Остается лишь гадать… Оставил только Преображенский приказ, на основе которого была создана Тайная канцелярия. Ею управлял князь-кесарь, «верный царев пес» Федор Ромодановский, в ведении которого были исключительно дела двух «элитных» полков: Преображенского и Семеновского. Уголовной криминалистикой этот приказ не занимался. Его прерогативой были только политические прегрешения подданных: «Слово и дело Государево!». Произошло, казалось бы, невероятное: огромная, растущая в своих пределах страна оказалась вообще без охраны общественного порядка. А «славные дела» – вдохновенно и романтично воспетые поэтами и летописцами после смерти Петра – творились на Руси что ни на есть самые жуткие.

Великие стройки будущего императора требовали огромное количество рабочей силы. Параллельно в армию рекрутов гнали из деревень кнутами, как кандальников. Крестьяне бежали тысячами. Кто-то – за Урал, кто-то – на Волгу, в каспийские степи, а кто-то – и в разбойничьи ватаги, которые «шалили» повсюду, где были леса, чтобы в них укрыться.

Царь, увлеченный проводимыми им реформами, ввел паспортную систему с пропиской в главных городах – в Москве и в бурно строящемся Санкт-Петербурге. На стройках у крепостных крестьян, погибающих от голода, репрессий и мора в чухонских болотах, не оставалось никакого другого спасения, кроме как сбежать куда подальше и пополнить ряды уголовников, терроризирующих резко уменьшающееся в численности население. Бандитские шайки, на вооружении которых были даже пушки, порой достигали таких размеров, что могли вести бои с военными подразделениями, направляемыми воеводами и губернаторами на борьбу с ними.

Кстати, именно на местные власти была возложена Петром обязанность бороться с преступностью. Воевод это вовсе не вдохновляло на подвиги. Они, не получавшие на следственную деятельность дополнительного финансирования, должны были бороться с криминалом с помощью воинских отрядов, так называемых «команд». Ну хорошо: солдаты с бандитскими шайками в лесах как-то сражаться еще могли. Но наладить в городах и в деревнях элементарную следственную работу, скажем, расследовать преступление, допросить потенциальных свидетелей, собрать доказательную базу, они никак не умели, да и учиться полицейским премудростям не хотели. Никто в местных гарнизонах и понятия не имел, как это делается. Да и никто не освобождал военных от обязанностей, которые они должны были нести по своей непосредственной службе.

Страна, граждане которой оказались совершенно беззащитными перед криминалом, погрязла в воровстве и в каждодневном насилии. Если после ограбления обыватели во весь голос и кричали: «Караул!», в лучшем случае появлялся наряд драгун, патрулировавших окрестности. Но расследованием преступлений военные не занимались. В 1715 году Петр I наконец-то понял, что он столь опрометчиво когда-то натворил, и учредил Главную полицмейстерскую канцелярию. Но дела ее касались только Северной столицы. Дальше Санкт-Петербурга дело не пошло. Да и возглавил новую структуру вовсе не профессионал сыска, как можно бы было ожидать, а бывший царский денщик, уроженец семьи португальских евреев из Голландии Антон Мануйлович Девьер, «птенец гнезда Петрова».

Царь лично составил памятку с обязанностями столичной полиции под названием «Пункты, данные Санкт-Петербургскому генерал-полицмейстеру». Ни один из них не касался непосредственно следственной деятельности. В большей степени это было пособие по содержанию в порядке территории города. Полицейские должны были следить за чистотой улиц, отвечать за защиту их от возможных пожаров, за содержание каналов… И ни слова о борьбе с преступностью. Воистину: «Дело спасения утопающих – дело рук самих утопающих».

Царь приказал организовать для борьбы с преступностью «добровольные дружины» из самих жителей – каждые десять дворов выбирают десятского, над ним стоит староста, отвечающий за слободу или за улицу. Если случилось чрезвычайное происшествие – убийство, кража или ограбление, – староста обязан докладывать об этом полицмейстеру. Караульщикам из числа местных обитателей рекомендовалось для защиты от «воров иметь какое-нибудь оружие» (так выразился сам Петр) и – главное – трещотку (!), чтобы ходить с ней ночью по улицам и сигналить о своем присутствии.

Несколько слов о первой русской полиции. В 1720 году ее штат, помимо самого полицмейстера, состоял из десяти офицеров, двадцати унтер-офицеров и ста шестидесяти рядовых солдат. В ту пору население Санкт-Петербурга уже превышало сто двадцать тысяч… Для остальных российских городов полицию так и не придумали. Да, чуть не забыл! Огнестрельного оружия у первых отечественных полицейских почти не было, зато в распоряжении их были шпаги и алебарды.

Грустная правда, конечно… Стране предстояло ждать полтора столетия прежде, чем обрести достойные профессиональные службы по борьбе с преступностью. Впрочем, на фоне других государств Россия не представляла собой исключение. То же происходит и сегодня. Ведь преступность была всегда и везде. Во все времена. Она – исторический феномен, одна из постоянных характеристик рода людского. И повсюду криминалитет в значительной части отражал специфику не только страны, но и – в первую очередь – общества. Если его лицо менялось, изменялась и преступность. Другими становились и методы государственного реагирования на действия криминалитета.

Эта книга – о явлении пока что универсальном, интернациональном и вряд ли готовом в обозримой перспективе исчезнуть, как тень в полдень. Пока существуют собственность и деньги, будет и преступность. Не зря сказал Чарльз Диккенс: «Деньги – драгоценный посредник мира, который столь успешно устанавливается между честным человеком и бандитом». Автор «Битвы жизни» и «Трудных времен» сказал это в середине девятнадцатого века, но за минувшие десятилетия времена вряд ли стали менее трудными, и битвы за жизнь продолжаются. Получается, что высказывание английского классика актуально и сегодня.

И все-таки будем надеяться, что завтра планета, на которой мы живем, станет лучше, добрее и совершеннее. Тогда, хочется верить, исчезнет и преступность во всех ее гнусных и безобразных проявлениях.

Неужели нет?..

Глава 1
Банда на колесах

Бандой Бонно и по сей день пугают во Франции непослушных детей. И не только потому, что Жюль Бонно с товарищами стали первыми европейскими гангстерами, ничем не уступающими в жестокости их американским коллегам. Но и потому, что они открыли новую эру в мировом преступном ремесле – автомобильную эпоху. Тогда, когда машина, уже сделавшись исключительной роскошью, еще не стала массовым средством передвижения, «банда на колесах» – так их прозвала парижская пресса начала века – наводила страх на обывателей не только точностью стрельбы и жестокостью, но и скоростью езды на лимузинах.

В дверь лачуги в Роменвилле, пригороде Парижа, постучали. Все сидевшие в тесной комнате, главным украшением которой была раскаленная чугунная печка, вздрогнули: уж не полиция ли? Виктор кивнул, и Риретт отперла замок – на пороге стоял высокий худой человек.

– Можно войти? – Он переступил порог и сощурил маленькие серые глаза от яркого света, пробивавшегося из-за заслонки печки. – Меня зовут Жюль Бонно. Я приехал из Лиона, где меня знает каждый полицейский. Мы устроили забастовку на заводе и сожгли все документы в дирекции… Мне надо скрыться. Кроме вас, я никого в Париже не знаю.

Бонно соврал. Его преследовали не только полицейские, но и товарищи по разбоям. Дело в том, что Платано, один из анархистов-налетчиков лионской боевой группы, был найден с двумя пулями. В момент его смерти рядом никого не было – кроме Жюля Бонно. К тому же исчезли тридцать тысяч франков, бывшие при Платано. И лионские анархисты небеспочвенно заподозрили Бонно если не в работе на полицию, то как минимум в двойной игре. Не мог же «идейный экспроприатор» – он был итальянцем – застрелиться сам? Причем сразу двумя пулями?.. Бонно в отчаянной попытке спастись от мести единомышленников рванул в Париж. Да, в столице полицейских больше, но в огромном городе проще затеряться. Не говоря уже о том, что в не столь давние дни Парижской коммуны гвардейцы перестреляли далеко не всех анархистов.

А редакция боевого листка под названием «Анархия» была местом весьма своеобразным. В 1911 году здесь, у русского политэмигранта Виктора Сержа (настоящая фамилия – Кибальчич), которому едва исполнилось двадцать, и у его подруги Риретт Мэтржан собирались на огонек самые странные люди. Кибальчич, или Кибальчиш (в дальнейшем он вернется в Россию, уже советскую, откуда во второй раз сбежит как троцкист, чтобы стать на Западе известным писателем), родился в Бельгии в семье русских социалистов-эмигрантов. В семье, где проповедовались ультралевые идеалы, гордились тем, что их дальний родственник народоволец Николай Кибальчич создал бомбу, убившую императора Александра II.

Среди авторов «Анархии» были находящийся в розыске Раймон Каллеман по кличке Ученый, который не уставал требовать «экспроприации экспроприаторов», здоровяк Эдуар Каруи, вскрывающий сейфы и тратящий редкие заработки на покупку птиц, которых он потом выпускал из клетки, наивный поэт Андре Вале, прозванный за огненную шевелюру Рыжиком, юный красавец Октав Гарнье с глазами, как дуло пистолета, чахоточный, вечно мерзнущий Андре Суди по прозвищу Невезуха, бесцветный Эжен Дьедонне, единственным достоинством которого были лихие усы в форме велосипедного руля… Всех их объединяло одно – острое ощущение собственной неприкаянности в мире набиравшего обороты капитализма. И тут в их пролетарской компании появился Бонно!

Жюль Бонно родился в 1876 году в горной провинции Ду, прозванной за холодный климат «северным полюсом Франции». Его отец был потомственным рабочим, и сам Жюль поначалу пошел на завод, где быстро примкнул к анархистам. Впрочем, это его увлечение длилось недолго. Бонно женился, завел дом, стал отцом. Но жена, захватив с собой ребенка, сбежала вместе с заводским приказчиком, который, оказывается, давно был ее любовником. Поначалу отчаявшийся Жюль хотел повеситься, но, поразмыслив, понял: виновато во всем общество, которому он теперь будет мстить. Жестоко! К тому же во время одной из стачек его, ранее якшавшегося с итальянскими анархистами, внесли в черный список как «агитатора». А это все равно что волчий билет: на работу больше не устроишься. И Бонно подался на другую сторону Ла-Манша. По одной из версий, устроился личным шофером у самого Артура Конан Дойля. Мы не знаем, вдохновил ли оголтелый анархист создателя Шерлока Холмса на образ одного их героев преступного мира. Наверно, не успел, ибо затем он вернулся во Францию, в родные пенаты.

В досье, заведенном на Бонно во французской уголовной полиции, говорилось: «Бонно Жюль. Известен склонностью к насилию. Всегда вооружен. Очень опасен».

А это значит, что у Бонно, по мнению парижских анархистов, было много неоспоримых достоинств. Во-первых, он хорошо стрелял с обеих рук. Во-вторых, он умел то, что по тем временам было доступно во Франции только единицам: водил машину! На заводе «Берлие», где он когда-то работал, патрон – большой оригинал, почему-то симпатизировавший Жюлю, – обучил Бонно управлять «безлошадной каретой», как в начале века нередко называли автомобиль. И в армии, из которой Жюль демобилизовался в звании капрала, он тоже водил автомобиль. Ну а в‐третьих, Жюль Бонно был недурно начитан: труды Кропоткина, Прудона и Бакунина перемешались у него в голове с декларациями знаменитого французского бомбиста Равашоля.

– Нам нечего терять, а обрести мы можем все, – наставлял завсегдатаев редакции «Анархии» лионский гость. – Отбирать же надо только силой, причем неожиданно! Не бойтесь нажимать на курок первыми! Стреляем, а потом разбираемся.

Окончательно Бонно убедил своих новых друзей последовать за ним, когда пообещал, что отныне они будут ездить только на автомобиле. Каком? Конечно же – на самом дорогом, экспроприированном!

21 декабря 1911 года утро в Париже выдалось хмурым.

Месье Каби, посыльный банка «Сосьете Женераль», развозил деньги по его филиалам. Инкассаторских бронированных машин тогда и в помине не было, банкноты в кассы доставляли специальные курьеры, одетые в видную издалека ярко-голубую форму с бронзовыми пуговицами. Оружия, а тем более охраны, им не полагалось: налеты на инкассаторов бандиты во Франции тогда еще не совершали.

Ровно в 8 часов 45 минут на улице Орденер в 15 метрах от отделения «Сосьете Женераль» к банковскому посыльному, сошедшему с подножки трамвая, приблизился человек и выстрелил в упор. Потом преспокойно снял с плеча Каби сумку с государственным гербом и…

Но не тут-то было!

Курьер очнулся (видимо, пуля попала в пуговицу) и схватил преступника за ноги. Тот, однако, не растерялся и деловито выпустил вторую пулю точно в спину Каби, купавшегося в луже крови. После чего пальнул пару раз над головами собравшихся зевак, сел в непонятно откуда появившийся никелированный автомобиль и умчался. Вместе с ним улетучились и ценные бумаги на 20 000 франков – сумма по тем временам немалая!

Впрочем, полицейских удивила не столько похищенная сумма, сколько то, что бандиты уехали на автомобиле. И на каком! На только что угнанном Бонно блестящем черно-зеленом «Делоне-Бельвиль» модели 1910 года. На таком лимузине в шестнадцать лошадиных сил, способном развивать скорость в 80 километров в час, ездили президент Франции, король Испании и царь Николай II. А в оснащении парижских сыщиков тогда не было ни одной машины! Только кони и велосипеды. Силы далеко не равные: грабители оказывались практически недосягаемыми.

Помощь, однако, пришла жандармам совершенно неожиданно: посыльный Каби не умер. Тяжело раненный, он смог опознать стрелявшего в него. Им был двадцатидвухлетний бывший лавочник Октав Гарнье, проходящий в картотеке парижской префектуры по графе «Опасные террористы». Теперь оставалось самое трудное: найти Гарнье и его команду и арестовать их. В новогоднюю ночь полиция, имевшая богатую картотеку на анархистов, совершила налет на редакцию «Анархии» и задержала Виктора Сержа и его подругу. Но те, несмотря на усиленные допросы, отрицали свою причастность к ограблению. Тогда полицейские посадили за решетку тугодума Эжена Дьедонне, бывшего монмартрского коммунара, тоже никогда не входившего в ближайшее окружение Бонно.

И тут «банда на колесах» опять заявила о себе.

10 января 1912 года было совершено нападение на оружейный магазин на бульваре Осман. А через месяц с небольшим у вокзала Сен-Лазар (в одном из самых людных мест Парижа) в час пик разыгралась настоящая драма. В шесть часов вечера мощный автомобиль на сумасшедшей скорости несся по улице Амстердам, у самого вокзала он сбил женщину, но не сбавил хода, несмотря на свистки многочисленных городовых. И тут трамвайная конка преградила дорогу лихачу. Один из полицейских по имени Франсуа Гарнье успел вскочить на подножку машины и тут же получил три заряда из револьвера. Машина же объехала трамвай по тротуару и рванула в сторону площади Конкорд… Свидетели вновь опознали в стрелявшем Гарнье. Фокус судьбы: полицейский Гарнье был убит бандитом-психопатом Гарнье – как раз напротив ресторана под названием «Гарнье»!

С помощью многочисленных свидетелей жандармам удалось установить личности всех, кто находился в автомобиле. И прежде всего – Бонно, сидевшего за рулем. На месте пассажира был Раймон-Ученый. Слабый ориентир для сыщиков, но все-таки ориентир.

25 марта 1912 года в восемь утра новенький «Дион-Бутон» вальяжно ехал по аллее Сенарского парка в окрестностях Парижа. На одной из опушек стояли три прилично одетых человека, махавших платками. Любопытный водитель остановился и сразу попал под град пуль. Убийцы деловито выгрузили из салона труп, протерли забрызганные кровью кожаные сиденья носовыми платками и в компании еще трех товарищей, вышедших из кустов, стремительно сорвались с места. Они спешили на дело.

В Шантийи – старинном столичном пригороде – роскошный «Дион-Бутон» остановился у банка «Сосьете Женераль». Держа руки в карманах, четыре человека вошли в банк. Не говоря ни слова, они выхватили револьверы и дали залп по кассирам, один из которых был убит на месте, двое других – тяжело ранены. Побросав в сумки все, что хранилось в сейфах, – сорок четыре тысячи франков! – грабители вышли на улицу, где на шум уже собралась толпа любопытных. И тогда тщедушный человечек, остававшийся в автомобиле (это был Суди-Невезуха), выхватил охотничий карабин и принялся стрелять в скопище зевак!

Несколько человек рухнули на землю, остальные, топча раненых, бросились в разные стороны… Бандиты же уехали на автомобиле, который был найден в тот же день в водах Сены.

Открыв утренние газеты, французы увидели зубодробительный заголовок на первых полосах: «Самая ужасная страница в истории преступлений!» Граждане Третьей республики мгновенно осознали, что могут сказать: прощай, эпоха грабителей-ремесленников! Наступила эра вооруженных до зубов налетчиков на автомобилях. Президент государственного совета потребовал к себе на ковер Ксавье Гишара, шефа «Сюрте» – криминальной полиции Франции:

– Даю вам ровно месяц на арест негодяев! Если этого не произойдет – ответите лично!

И началась национальная охота на банду Бонно, представляемую журналистам как «банда Дьедонне»! Первым арестовали Суди – и впрямь Невезуха! Затем в ловушку попали Каруи – на него донес осведомитель – и Раймон-Ученый, которого выдала жандармам любовница по прозвищу Красная Венера (кстати, бывшая ранее подругой Дьедонне). Любопытная деталь: в преследовании Бонно и его товарищей участвовали не только службы охраны порядка, но и – без преувеличения! – все французы. Участие, надо заметить, вовсе не филантропическое: «Сосьете Женераль» после нападения на банк в Шантийи объявил премию в 50 000 франков любому, кто поможет обезвредить банду Бонно. И тем не менее сам Жюль Бонно, а также Гарнье и Рыжик-Вале продолжали оставаться на свободе.

Но вот Луи Жуэну, второму человеку в «Сюрте», доложили, что Бонно скрывается в Иври, пригороде Парижа, на чердаке у старьевщика по фамилии Гази (и снова донес осведомитель). Для честолюбивого Жуэна это был редкий шанс утереть нос своему начальнику Гишару, и он решил сам руководить операцией. Ночью четыре лучших инспектора полиции нагрянули в Иври. Осмотрели огромный дом сверху донизу, однако ничего подозрительного не обнаружили. Когда под самой крышей Жуэн открыл маленькую дверь, то сперва не увидел ничего тревожного. И тут грянул выстрел. Бонно, спрятавшийся за грудой ветоши, стрелял без промаха. Первую пулю он всадил Жуэну прямо в лоб, второй тяжело ранил инспектора Кольмара, шедшего следом. Другим сыщикам, заблокированным в узком проходе телами товарищей, приходилось стрелять наугад. А Бонно в это время через дыру в стене выбрался на крышу, перелез на соседний дом, где приставил ко лбу горничной револьвер и прошипел:

– Быстро доставай из шкафа постельное белье!

Та, окаменевшая от ужаса, подчинилась. И тогда в одно мгновение истекающий кровью анархист – он поранился при бегстве о стекло – связал из простыней веревку и спустился по ней на улицу.

После того, как хладнокровно был убит полицейский республики номер два, на охоту за Бонно была брошена целая армия. В прямом смысле слова. На рассвете 29 апреля (вновь по наводке осведомителя) полицейские и солдаты обложили «Красное гнездо», так назывался дом миллионера-анархиста – бывало и такое! – Альфреда Пьера Фромантена в Шуази-ле-Руа, пригороде столицы. Сам же владелец дома, начитавшийся трудов Бакунина и Кропоткина, пребывал в Бразилии. А гараж его особняка арендовал некто Дюбуа, он и предоставил кров Бонно.

Блюстители порядка, уже наученные горьким опытом, серьезно подготовились к встрече с бандитом. Они привлекли к операции по его аресту даже зуавов, колониальных стрелков с их пулеметом «Гочкисс». Жандармы первыми открыли огонь и уложили на месте Дюбуа. Но, когда они проникли непосредственно в гараж, случилось непредвиденное: кто-то, укрывшийся на втором этаже, снайперски стал вести огонь нападавшим в спину. Он постоянно менял позицию, оставаясь неуловимым для пуль полиции.

Кровавый спектакль затянулся. На улицах, прилегавших к «Красному гнезду», расположились неизбывные французские зеваки. Целыми семьями буржуа, прихватив с собой домочадцев, с вином и закуской собрались смотреть на зрелище. Как в кафе расставили стулья, лавки, столы…

Потеряв несколько человек, военные отступили и пошли в атаку снова только после того, как на поле брани появился сам Луи Лепин, всесильный префект Парижа. С ним был отряд рес-публиканских гвардейцев и специалистов-подрывников. Специальной депешей Гишар, шеф «Сюрте», приказал обложить гараж динамитом и взорвать. Увы, первый сапер, поползший с зарядом к дому, был убит. Таким искусным стрелком мог быть только Жюль Бонно. И тут в оконном проеме появился он сам – со скорострельным револьвером в каждой руке! Бонно с удивительной точностью вел огонь одновременно с двух рук, появляясь то в одном окне, то в другом. Успевал изрыгать ругательства в адрес властей, хохотал, как черт, и с двух рук поливал военных свинцом.

Пока специалисты закладывали взрывчатку, образовалось затишье, которое Бонно, чувствующий близкий конец, решил использовать для составления своего духовного завещания. «Я знаменит. Меня должны ревновать те, кто из кожи вон лезет, но никак не добьется того, чтобы о них говорили, – написал анархист. – Я отлично обошелся бы и без такой славы. Возможно, я испытываю сожаления, но, если бы надо было продолжить, я продолжил бы. Я хочу жить своей жизнью, я имею право жить. Каждый имеет право жить. Если ваше идиотское и преступное общество смеет отказывать мне в этом, тем хуже для него, тем хуже для всех вас. Я не понят обществом!»

Пока бандит сочинял свое последнее послание, к дому подкатили тележку со взрывчаткой. Только с третьей попытки удалось заложить динамит, и дом, наконец, взлетел на воздух. Но даже после взрыва Бонно, чтобы защититься, сумевший завернуться в матрасы, продолжал сопротивление. Он успел написать кровью на стене: «Дьедонне невиновен». Когда же полицейские окружили первого французского гангстера, он попытался застрелиться, но в барабане его револьвера уже не было патронов. «Сволочи!» – только и крикнул Бонно в отчаянии. Он умер через полчаса по дороге в госпиталь. Осмотрев его тело, изрешеченное пулями, врачи лишь развели руками: «Как он вообще оставался жив так долго с подобными ранами?!»

Жюль Бонно был мертв, однако жандармам еще оставалось уничтожить Гарнье и Вале.

Полиции повезло: 13 мая 1912 года в «Сюрте» поступило сообщение, что в маленьком домике в Ножан-сюр-Марн сняли комнату два человека. В город они выходили только ночью, что и вызвало подозрение. Было установлено наблюдение, и в квартирантах без труда опознали Гарнье и Вале-Рыжика. Префект Лепин бросил в атаку пятьдесят инспекторов полиции, пулеметную роту зуавов и… несколько артиллерийских орудий! Целый день по всем правилам ведения баталий продолжалась осада. Французы выходили из театров и кафешантанов и, узнав о событиях в Ножан-сюр-Марн, кидались в парижский пригород, чтобы посмотреть на настоящее шоу. Только глубокой ночью, после того как к проклятому дому подогнали мощные прожекторы, ослепившие бандитов, с ними удалось покончить. Когда же полицейские стали выносить из развалин трупы, толпа бросилась к телам и мгновенно разорвала одежду гангстеров на сувениры.

Суд над анархистами начался 3 февраля 1913 года и длился двадцать пять дней.

На скамье подсудимых вместе с оставшимися в живых двадцатью членами банды Бонно оказались также Виктор Серж и Риретт Мэтржан по прозвищу Хохотушка. Парадоксально, но факт: вконец запутавшиеся следователи именно ее поначалу объявили «главным идеологом» грабителей! Это было настолько дико, что суд присяжных оправдал подругу Виктора Сержа. Сам же русский анархист был приговорен к пяти годам тюрьмы. Позднее по инициативе Льва Троцкого его обменяют на французского офицера, арестованного ВЧК, и Серж-Кибальчич примет активное участие в русской революции, а затем сам окажется для сталинского режима «врагом народа».

Гораздо безжалостнее судьба обошлась с Каруи. Здоровяк-романтик не принимал непосредственного участия в «экспроприациях», но все равно ему присудили пожизненное заключение. Каруи предпочел наложить на себя руки в тюремной камере: отравился цианидом, который пронес с собой в полом каблуке.

Четверых обвиняемых присяжные заседатели оправдали, а десять человек получили от одного до десяти лет тюрьмы. Всех остальных, включая ни в чем не повинного Дьедонне, приговорили к казни на гильотине. (Позднее, под давлением прессы, особым решением президента Франции смертную казнь Дьедонне заменили пожизненной каторгой, но он с третьей попытки сбежит из «ГУЛАГа» Гвианы в 1927 году.)

Исполнение приговора состоялось 21 апреля. Все было как всегда: конвой республиканских гвардейцев, пара сотен праздных зевак… Идя на плаху, Раймон-Ученый (в знаменитом фильме Филиппа Фурастье «Банда Бонно» его играет великий бельгиец Жак Брель) остановился перед замершими в ожидании острых впечатлений обывателями и брезгливо бросил им:

– Не правда ли, это удивительно приятно – наблюдать за агонией человека?

ДАКТИЛОСКОПИЯ
«Помой собственный палец, прежде чем указывать на мои пятна», – поучал потомков мудрый американец Бенджамин Франклин, ученый, политик и масон. Он сказал это в конце восемнадцатого века, когда люди еще не догадывались о том, какой мощной уликой способен стать обыкновенный палец, без разницы – мытый он или нет. Главное, чтобы остался отпечаток.
В истории человечества немало историй, когда одно изобретение вытесняет другое. И, если эта метаморфоза происходит на глазах первооткрывателя, может случиться его личная трагедия. Так, Альфонс Бертильон, один из отцов криминалистики, создатель методов, получивших его имя – бертильонаж, до последнего своего дыхания упорно не хотел признавать достоинств дактилоскопии. Надо сказать – не без причины. Ведь все яростные исследователи «языка» отпечатков пальцев были когда-то поклонниками бертильонажа, или антропометрии, но только эти нетрафаретные люди пошли гораздо дальше своего предшественника.
Существует загадочный закон: многие великие открытия происходят практически одновременно и в разных странах. Пример тому – дактилоскопия: способ опознания человека по следам отпечатков пальцев, основанный на неповторимости рисунка папиллярных линий кожи. На уникальную специфику узоров на подушечках обращали внимание еще древние кельты, чьи друиды и барды были великими носителями знаний о материи. Об этом свидетельствуют артефакты более чем двухтысячилетней давности, найденные во французской Бретани. И в последующие времена люди верили в мистический характер отпечатков пальцев. На протяжении столетий пальцем «опечатывали» важные документы в самых разных странах: в Китае и России, Корее и Индии… И не всегда потому, что не умели писать. Был важен «след прикосновения» как единственный и неповторимый «знак» тела.

Страницы истории
Первым научным трудом, в котором сделали попытку описать и классифицировать узоры кожи на пальцах, была написанная на латыни (!) сразу после наполеоновских войн монография чеха Яна Пуркинье «К вопросу об исследовании физиологии органа зрения и кожного покрова человека». Эту необычную книгу, да еще и написанную на малодоступном языке монахов и ученых, заметили лишь специалисты-анатомы. А первый шаг на пути к конкретной классификации, практической, сделал тоже славянин: хорват Иван Вучетич. Уехавший из Австро-Венгрии в Аргентину, он стал Хуаном Вучетичем, полицейским чиновником в Буэнос-Айресе. В 1891 году он разработал первый вариант десятипальцевой системы классификации дактилоскопических отпечатков. Через год «метод Вучетича» начал применяться при ведении следствий в некоторых странах Латинской Америки. Но, как это часто бывает в современном мире, в общественном сознании усилиями масс-медиа твердо закрепилось представление о первенстве англосаксов в этой сфере.
Впрочем, нельзя не отдать должное британцам. Не лондонским полицейским, а служащим колониальной администрации в Индии. 5 августа 1877 года в городе Хугли, что в Западной Бенгалии, Уильям Гершель, чиновник правоохранительного управления, написал письмо, направленное генеральному инспектору местных тюрем:
«С этим письмом я посылаю вам свою работу о новом методе идентификации личности. Она заключается в отпечатках указательного и среднего пальцев правой руки с использованием обычной штемпельной краски. Способ получения такого отпечатка едва ли труднее получения обычного штемпеля. Я проверял этот способ в течение нескольких месяцев на заключенных, а также при выплате жалований и практически не столкнулся ни с какими трудностями. У всех лиц, получающих в Хугли официальный документ, берут отпечатки пальцев. Еще никто не противился этому. Я думаю, что можно положить конец всякому жульничеству при идентификации, если ввести этот способ повсюду. За последние двадцать лет я изготовил тысячи карточек с отпечатками пальцев и теперь почти всегда могу на их основе идентифицировать личность…»
Трудно теперь судить, от чего отталкивался Гершель, когда начинал интересоваться тем, что потом назовут дактилоскопией. Возможно, он, прослужив уже два десятка лет в индийских колониях, видел, как китайские торговцы скрепляют свои сделки на бумаге отпечатком большого пальца. А может, он узнал, что китайцы, живущие в Бенгалии, удостоверяют разводы отпечатком руки супруга и снимают оттиски пальцев у детей-подкидышей в сиротских домах?.. Нам без разницы. Ведь инспектор тюрем к предложению чиновника-оригинала не только не прислушался, но и высмеял Гершеля как амбициозного чудака.
Однако его эксперименты, проводимые полтора десятка лет, не пропали бесследно. Краем уха о них услышал генеральный инспектор индийско-британской полиции Бенгалии Эдвард Генри. Впрочем, этот британский офицер параллельно с Гершелем пришел к мысли о продуктивности метода снятия отпечатков пальцев. К тому же он прочел изданную в 1893 году в Англии книгу Френсиса Гальтона «Отпечатки пальцев». Профессор Гальтон собрал огромную коллекцию отпечатков пальцев и на практике убедился, что отпечатки десяти пальцев одного человека не совпадают с отпечатками другого. На основании математических вычислений получалось, что один палец одного человека может оказаться идентичным пальцу другого человека в отношении 1:4. Если же брать отпечатки всех десяти пальцев, то получалась сумасшедшая вероятность – 1: 64 000 000 000. Иными словами, совпадение отпечатков пальцев двух людей категорически невозможно. Но, если заменять бертильонаж, принятый во всех следственных органах Европы и Америки, снятием отпечатков пальцев, надо срочно думать об их каталогизации. В первую очередь этим и озаботился педантичный Генри.
Легенда рассказывает, что идея классификации папиллярных узоров родилась во время его путешествия в поезде, идущем в Калькутту. У генерального инспектора колониальной полиции в Бенгалии не оказалось с собой бумаги, и он записал свое открытие на накрахмаленной манжете левой руки. Генри установил пять видов основных рисунков и дал точную характеристику каждому из них. В каждом отпечатке пальца можно определить, пришел к выводу Генри, два типа признаков, глобальные и локальные. Глобальные признаки – те, которые можно увидеть невооруженным глазом. А локальные? Это уже для специалистов…
Для овладения методом дактилоскопии многого не требовалось, нужны были лишь увеличительное стекло, обычная швейная игла и внимание. Ведь на рисунках кожи пальцев имелись простые дуги, дуги, похожие на ели – то есть повернутые в сторону мизинца, – завихрения и радиальные петли, обращенные в сторону предплечья… Рисунки обозначались формулами с буквами (это начал делать в Аргентине еще Вучетич). Область узора – выделенный фрагмент отпечатка, в котором локализованы все глобальные признаки. А еще ядро или центр – точка, локализованная в середине отпечатка или некоторой выделенной области. Потом шло подразделение рисунков по группам, что являлось основой регистрации. Также профессор Гальтон определил, что основой классификации рисунков является фигура, похожая на треугольник. Эта дельта образовывалась или раздвоением одной-единственной папиллярной линии, или двумя расходящимися линиями. Тут Генри установил своеобразные отправные точки, которые он назвал «внешними пределами».
Отсюда начинается самое главное. Если соединить точку внутреннего предела с точкой внешнего предела одной линией и после этого подсчитать папиллярные линии, которые пересекает эта прямая, то число их будет различно. На основании этого и формируются подгруппы, которые можно условно обозначить цифрами. Эти цифры вместе с буквами для обозначения рисунка и образуют формулу, позволяющую классифицировать карточки с отпечатками.
Генри был абсолютно уверен в справедливости своего метода и обратился к британскому генералу-губернатору Индии с просьбой назначить нейтральную комиссию для замены бертильонажа дактилоскопией. 29 марта 1897 года такая комиссия собралась в Калькутте и дала весьма положительный отзыв о новом методе:
«Рассмотрев антропометрическую систему и ее ошибки, мы так же тщательно изучили систему дактилоскопирования. Первое, что бросилось нам в глаза, – это простота снятия отпечатков пальцев и их четкость. Не требуются ни инструменты, ни специально обученные люди. Затем нам объяснили созданный мистером Генри метод классификации. Он так прост, что мы смогли легко и уверенно найти оригиналы самых трудных карточек. Случай, казавшийся особенно трудным из-за нечетких отпечатков, удалось решить за две минуты…»
Уже через три месяца после вердикта комиссии генерал-губернатор отменил бертильонаж в пользу дактилоскопии во всей Британской Индии. Но за пределами Индостана о прогрессивных преобразованиях в Бенгалии никто не знал. Потребовались три года, чтобы в Британии, переживавшей последствия англо-бурской войны и охваченной забастовками, начали модернизировать Скотланд-Ярд. Генри выступил перед комиссией под руководством лорда Бельпера и произвел фурор. С ноября 1900 года антропометрия была заменена в королевстве дактилоскопией. Министр внутренних дел назначил Генри заместителем президента полиции Лондона и шефом криминальной полиции. За один лишь год дактилоскопический отдел идентифицировал 1722 рецидивистов. Это было в четыре раза больше самых лучших результатов бертильонажа, теперь навсегда ушедшего в историю.
Как воскликнет в ужасе один из английских рецидивистов, которого арестовали и моментально опознали с помощью дактилоскопии в ходе очередной облавы полиции:
– Чертовы отпечатки пальцев! Я так и знал, что они меня выдадут…

Глава 2
Дракула – придуманный и настоящий

Жестокие времена рождают жестоких героев. Но были ли они таковыми на самом деле? Образ Влада Цепеша, или Дракулы, правителя Валахии – области, расположенной на юге современной Румынии, – так массово был растиражирован в книгах и в кино за последнее столетие, что уже трудно понять, где тут вымысел, а где правда. Попытаемся разобраться вместе.

Только фильмов о Дракуле было снято более 270, из них 155 – полнометражные. Большинство из них так или иначе привязано к роману англичанина Брэма Стокера, написанному в 1897 году и впервые изданному на русском в Санкт-Петербурге в 1913 году. Роман этот, названный критиками «библией вампиров», прекрасен до мурашек. Научная фантастика смешивается в нем с невероятной готикой ужасов, мистика сменяется живописным описанием быта и подлинной реальностью… Широкую известность образа Дракулы увеличил и голливудский блокбастер режиссера Фрэнсиса Форда Копполы с Гэри Олдманом в роли графа-маньяка. Но к историческим событиям и к самому персонажу Влада III это увлекательное повествование имеет самое поверхностное отношение. Не говоря уже о том, что Дракула никогда не превращался ни в туман, ни в стаю мышей, да и по стенам, как ящерица, никогда не ползал. Он просто был человеком своего времени. Правда – маниакально жестоким и, если верить современникам Дракулы, с… задатками вампира!

Подлинная дата появления на свет Влада Цепеша, он же – Дракула, не установлена. Предполагается, что наш герой был рожден где-то между 1429 и 1431-м. По национальности – румын. Это важное уточнение, ибо Трансильвания – так еще называли Валахию – была страной многонациональной. Там, помимо румын, жили и немцы-саксонцы, и карпатские венгры-секеи, и молдаване, и русины-славяне… Династия Басарабов, к которой принадлежал Влад, была наизнатнейшей на Карпатах и правила в Валахии, формально входящей в состав Венгерского королевства. Отец будущего героя литературы и кино, граф Влад II, воевал все время – то с турками, то с венграми, а то и с собственной родней. Впрочем, ни одна правящая династия в Европе той поры не рождалась без массового пролития крови и коллективных смертей.

Как огромная раковая опухоль, исламская Турция расползалась по Балканам. В 1453 году султан Мехмет II взял Константинополь. А за десять с небольшим лет до этого Влад II, правитель Валахии, был приглашен в Эдирне, тогдашнюю столицу османов, как член венгерского посольства, приехавший для заключения с ними перемирия. Султан Мурад II, подчинивший себе Тран-сильванию, желал быть уверенным в преданности валашского дворянина и потребовал от румына «аманата». По-мусульмански: залога, материального подтверждения заключенного договора о мире. Султан настоял на том, чтобы к его двору приехали сыновья графа – Влад, которому было около пятнадцати, и его младший брат Раду, примерно шести лет. Им было суждено остаться у османов в заложниках. Делать было нечего. И Влад II вынужден был подчиниться.

Юный Влад провел заложником у турок около четырех лет. В разных исторических источниках существуют весьма противоречивые данные об этих годах. Я думаю, очевидно одно. Пребывание румына у османов не было тюрьмой, его обучали наукам, философии, искусству. Это не была жизнь в клетке, но все равно она была тяжелым психологическим испытанием: ведь малейшее недовольство султана Валахией – и молодой человек рисковал своей головой. Все эти годы ангел смерти витал над Владом, задевая его макушку своими крыльями. Турки предпринимали все, чтобы устрашить знатного румына, ожесточить его сердце: делали его участником показательных казней, водили по камерам, где мучились мятежники, показывали, как османы расправляются с неверными женами… Все это Влад запомнил на долгие годы, а также немало узнал и об организации империи, о ее армии, да и сам сделался опытным воином-всадником. Многое из этого потом пригодилось в борьбе за власть Дракуле.

Кстати, откуда это странно звучащее слово?

Прозвище «Дракул» досталось Владу от его отца, Влада II, служившего командующим пограничными войсками и охранявшего проходы через Валахию. По-румынски это означает «дракон» или «дьявол». Первое – ближе к истине. Ибо Влад был принят в братство Ордена Дракона, созданное в самом начале пятнадцатого века Сигизмундом I, королем Венгрии, ставшим затем императором Священной Римской империи. Орден был основан этим последним императором из дома Люксембургов для защиты католической церкви от еретиков, мусульман и язычников. В качестве образца для нового рыцарского общества был взят ранее учрежденный Орден Святого Георгия. Правда, от Святого Георгия-Победоносца на гербе нового Ордена остался лишь дракон. Его, свернувшегося в кольцо и обремененного червленым крестом, и взяли за символ королевского рыцарского общества. Став господарем Валахии в 1436 году, Влад II запретил хождение в Валахии венгерских монет и начал чеканить собственные деньги с изображением этого самого дракона.

Дракула с буквой «а» на конце, с подачи некоторых исследователей, означает «сын дракона». Кто-то видит в этом словообразовании славянские корни, кто-то – немецкие… Я не буду заниматься филологическими исследованиями. Важно другое: в ноябре 1447 года могущественный правитель Венгрии Янош Хуньяди совершает поход в Валахию и свергает отца Дракулы, которого посчитал слишком независимым. Графу Владу II отрубили голову, а его старшего сына Мирчу – их разделяют с будущим Дракулой тринадцать лет – зарыли живьем в землю. Султан, разбивший огромную армию Хуньяди во Втором сражении на Косовом поле, смещает с поста воеводы Валахии венгерского ставленника Владислава и меняет его на Дракулу, который становится господарем Владом III.

Вот как в «Записках янычара» Константин Михайлович из Островице, серб, попавший в плен к туркам и служивший в их армии (некоторые исследователи считают автора вымышленным лицом), описывает превращение Дракулы в валашского князя:

«Султан одарил его деньгами, конями, одеждами, великолепными шатрами, которые подобает иметь господарю, и как можно скорее отправил в Валашскую землю, чтобы он правил вместо своего отца… Младшего же его брата он оставил при дворе».

И тут начинается самое чудовищное, ведь османские уроки жестокости не прошли зря! Определяется садистский почерк Влада Дракулы. Едва прибыв в валашскую столицу Тырговиште, новый воевода принимается расследовать подробности гибели своего отца и узнает, что многие бояре, верные Владу II, предали его и выдали венграм. Дракула все запоминает, но не спешит действовать. Месть должна быть холодной, а остыть от гнева Влад не успевает. Венгры объявляют его власть нелегитимной, посылают против него свою армию и смещают графа. Шесть лет Дракула скрывается с несколькими самыми близкими ему воинами в Молдавии и в горном саксонском Семиградье. И возвращается домой только после того, как узнает о смерти от «морового поветрия» своего «заклятого друга» Яноша Хуньяди.

Единственное описание Влада III Цепеша, дошедшее до наших дней, принадлежит хорватскому епископу Никколо Модруссе:

«…Небольшого роста, но крепкого телосложения. Тонкое и красноватое лицо. Зеленые глаза с холодным взглядом, обрамлены очень густыми и черными ресницами, что придавало ему ужасающий вид. Большой орлиный нос с широкими ноздрями. Носил усы. Широкие виски увеличивали ширину лба. Шея быка. Черные локоны волос спускались на широкие скулы».

Согласитесь, не очень-то похоже на Дракулу в исполнении тонкого и чувствительного Гэри Олдмана в картине Копполы…

Второе свое правление в Валахии Дракула начинает с того, что приглашает самых знатных людей страны отметить вместе с ним светлый праздник Пасхи. Закатывает для бояр пир горой! А между первой и второй чаркой в спину каждого из званых вельмож вонзают кинжалы. Месть Дракулы румынам, которые – по его мнению – хотели сдать его венграм, ужасна: следом за боярами он казнит тысячи человек. Некоторые историки называют цифру в двадцать тысяч! Предателей – таковыми считает большинство своих подданных Дракула – показательно сажают на кол. Такую казнь он не раз видел в Турции, когда османы расправлялись с мятежниками и с чешскими и немецкими наемниками из разбитой венгерской армии. В Эдирне, столице турок, Влад даже участвовал в этих жутких церемониях. И делал это с удовольствием. Неспроста османы прозвали его Казыклы, что переводится Колосажатель. Валахи же после массовой казни в Тырговиште дали Дракуле, по сути, ту же самую кличку – Цепеш: от румынского «цэпа», что означает кол.

И в дальнейшем Дракула нередко прибегает к этой излюбленной им казни. У него, православного христианина, на протяжении большей части жизни вообще присутствует весьма кровожадное представление о морали. Он способен ограбить саксонских купцов из их карпатской столицы Брашова, приехавших торговать в Валахию. Отобрать их деньги, товар и посадить несчастных на кол. Есть и письменное свидетельство о том, что Дракула расправился с тремя сотнями немецких юношей, прибывших в Валахию изучать румынский язык. Часть молодых людей сжег живьем, а часть – посадил на кол по уже сложившейся традиции. Особый кол, подготовленный по его указаниям: толстый и округлый сверху, к тому же намазанный маслом. Так умирать медленнее. Такой кол не пронзал жизненно важные органы, а лишь входил все глубже в тело, протяжно убивая жертву перитонитом.

Разбив в бою одного из своих соперников на трон, венгерского ставленника, Дракула даже мертвых его воинов сажает на кол. Без жалости истребляет цыган, которых вообще не считает за людей. Особо жестоко расправляется Влад Цепеш с проститутками, сопровождавшими армии его врагов (практически до начала девятнадцатого столетия такие толпы шли следом за армиями воюющих стран Европы). Вот как повествует об этих расправах немецкий поэт-мейстерзингер² Михаэль Бехайм, современник Дракулы, в поэме «О злодее, который звался Дракул и был воеводой Валахии».

Его повадки таковы:
людей в колодцы и во рвы
бросал с высоких башен.
Он руки-ноги отрубал,
и расчлененный погибал.
Был воевода страшен.
И в злобе сатанинской
казнил он всех его родных,
младенцев отрывал грудных
от нежной материнской
груди, хоть были хороши
младенцы в ласковой тиши,
но маленький ребенок
нередко с матерью страдал
и с нею на кол попадал:
кровь капала с пеленок,
и дьявольской сноровки
порой хватало, чтоб злодей
взамен отрезанных грудей
клал детские головки.
Младенцев жарил он, шутя,
чтоб ела мать свое дитя;
он скрашивал досуги
свои, когда, вселяя жуть,
есть заставлял он мужа грудь
еще живой супруги³.

Дракула воевал против всех и вся. Сначала – против венгров, затем – против турок, саксонцев, молдаван, поляков… Страдания других возбуждали его и придавали ему немереные силы. Он готов был пить чашами кровь своих врагов. В анонимной итальянской хронике «Потомки дома Оттоманского» рассказывается, что в ходе одного из своих задунайских походов Влад Цепеш из восемнадцати тысяч противостоявших ему турок утопил и изрубил десять тысяч воинов. А взятых в плен османов Дракула посадил на кол.

Вот что говорится о Владе Цепеше в «Сказании о Дракуле». Этот документ, существующий в двадцати разных списках, приписывают – по одной из гипотез – русскому послу в Венгрии и в Молдавии дьяку Федору Курицыну. Он возглавлял в 1482–1484 годах русское посольство к венгерскому королю Матвею Корвину и молдавскому господарю Стефану Великому. Вот один из красноречивых эпизодов этой летописи, составленной из жестоких исторических анекдотов про Дракулу.

«…Однажды пришли к нему послы от турецкого царя и, вой-дя, поклонились по своему обычаю, а колпаков своих с голов не сняли. Он же спросил их: «Почему так поступили: пришли к великому государю и такое бесчестие мне нанесли?» Они же отвечали: «Таков обычай, государь, в земле нашей». А он сказал им: «И я хочу закон ваш подтвердить, чтобы следовали ему неуклонно». И приказал прибить колпаки к их головам железными гвоздиками, и отпустил их со словами: «Идите и скажите государю вашему: он привык терпеть от вас такое бесчестие, а мы не привыкли, и пусть не посылает свой обычай блюсти у других государей, которым обычай такой чужд, а в своей стране его соблюдает».

Царь был очень разгневан этим, и пошел на Дракулу войной, и напал на него с великими силами. Дракула же, собрав все вой-ско свое, ударил на турок ночью и перебил множество врагов. Но не смог со своей небольшой ратью одолеть огромного войска и отступил. И стал сам осматривать всех, кто вернулся с ним с поля битвы: кто был ранен в грудь, тому воздавал почести и в витязи того производил, а кто в спину – того велел сажать на кол, говоря: «Не мужчина ты, а баба!» А когда снова двинулся против турок, то так сказал своим воинам: «Кто о смерти думает, пусть не идет со мной, а здесь остается». Царь же, услышав об этом, повернул назад с великим позором, потеряв без числа воинов, и не посмел выступить против Дракулы»⁴.

Подобные жестокости творились в истории, признаем, не раз и в самых разных концах земли: в Мексике и в Древнем Риме, в Золотой Орде и на Британских островах… Дракула вовсе не был персонажем исключительным, сумасшедшим маньяком и садис-том. В каждой стране существовали свои, похожие на Влада Цепеша, антигерои. Да и тактика «выжженной земли», к которой прибегал Дракула в борьбе с врагами, тоже была известна повсюду. Но далеко не каждому из этих страшных людей столь «повезло», как Дракуле, который обрел мировую известность благодаря Брэму Стокеру.

Большинство исследователей его творчества убеждены, что писатель узнал о Владе Цепеше от востоковеда Арминия Вамбери. Этот венгерский еврей достоин отдельного повествования (прекрасный советский писатель Николай Тихонов написал о нем романтическую повесть «Вамбери»). Выдающийся этнограф-лингвист и профессиональный авантюрист, Вамбери (после его смерти выяснилось, что он был секретным агентом британской разведки) много путешествовал по миру – был, в частности, первым европейцем, тайно посетившим Мекку и Медину, святые города магометян, – и отлично знал Валахию и соседние с нею земли. Оказавшись в Лондоне, он и рассказал в 1890 году Брэму Стокеру о Дракуле. Ученый пришел к писателю в театр «Лицеум», где работал Стокер. После спектакля состоялся ужин, во время которого Брэм Стокер и услышал о Дракуле, одно лишь прозвище которого уже привело его в восторг.

…Единой версии о смерти Дракулы не существует. Одни средневековые историки утверждают, будто Влад Цепеш был убит собственным слугой, подкупленным турками. Другие – что ему отомстил свергнутый им с помощью венгров валашский господарь Лайота Басараб. Третьи повествуют, что Дракулу сразили в бою не простившие ему издевательств жители Валахии, куда граф вернулся после скитаний вдали от родины. Бояре, не помнящие себя от гнева, разрубили тело мертвого воеводы на куски, которые кинули собакам, а голову его отправили османскому султану. Лишь католические монахи, помнившие, что незадолго до смерти Дракула сделался католиком, предали останки диктатора земле. Много веков спустя потомки решатся вскрыть так называемую «могилу Дракулы». Там не найдут ничего кроме средневекового мусора.

Эта незавершенность истории о Дракуле продолжает подпитывать всевозможный интерес к нему. Он, дескать, не нашел себе покоя ни на земле, ни на небе. А дух его, мятежный и по-прежнему жаждущий крови, принял новое обличие – вечного вампира!

Сегодня Дракула – культовый герой Румынии, столь любимый коммунистическим диктатором Николае Чаушеску. Влад Цепеш жив в памятниках, названиях улиц, в песнях рок-музыкантов и в бульварных романах…

Так называемый Замок Дракулы в горах Трансильвании собирает каждый год многотысячные толпы туристов. Этот старый дом, стоящий в туманном ущелье, и сегодня наполняет сердце тоской и нагоняет неизвестный страх… Но все дело в том, что сам кровавый граф никогда туда даже ногой не ступал. Это не удивительно. Ведь граф Дракула – призрак. Значит, в равной степени призрачно и все, что связано с ним.

Заметки на полях

На кольях, скорчась, мертвецы
Оцепенелые чернеют…

Это слова Александра Пушкина из его пессимистических стихов 1827 года, написанных после разгрома декабристов.
Посажение на кол – один из самых древних видов казни. Приговоренного к смерти насаживали на заостренный кол. В большинстве случаев жертву буквально надевали на заточенный кол на земле, в горизонтальном положении, а потом кол поднимали. Иногда жертву насаживали и на уже поставленный вертикально кол.
Так убивали еще в Древнем Египте и на Ближнем Востоке в начале II тысячелетия до н. э. Особое распространение казнь получила в Ассирии, где посажение на кол было самым частым наказанием для жителей взбунтовавшихся городов, поэтому в воспитательных целях сцены этой казни часто изображались на барельефах. На ассирийских рельефах встречаются два варианта убийства: при одном из них приговоренному протыкали колом грудь, при другом – острие кола входило в тело снизу, через анус. Казнь широко применялась в древности в странах Средиземноморья, в Мидии, в Карфагене. Известна она была и римлянам, хоть распространения в Древнем Риме не получила. Римляне предпочитали показательно казнить врагов и преступников на распятиях, которые имели самую разную форму. Зато в Византии, хоть она и считала себя законной преемницей Рима, посажение на кол было очень распространенно. Так, мятежник Фома Славянин был посажен кесарем на кол в 823 году после того, как ему предварительно отрубили руки и ноги.
Смерть на колу была ужасно мучительной. Когда хотели продлить страдания приговоренного, на колу дополнительно устанавливали горизонтальную перекладину. Она не давала телу под его собственным весом сползать слишком низко, и гарантировала, что кол не дойдет до сердца и иных важнейших органов. Тогда смерть от потери крови наступала очень нескоро, через несколько дней. А при обычном варианте казни жертвы корчились на колу по несколько часов. Вот описание мук такого несчастного на Востоке в стихах замечательного русского поэта-акмеиста Михаила Зенкевича, написанных в 1912 году:

… И при питье на сточную кору,
Наросшую из сукровицы, кала,
В разрыв кишок, в кровавую дыру,
Сочась вдоль по колу, вода стекала.
Два раза пел крикливый муэдзин
И медленно, как голова ребенка,
Все разрывая, лез осклизлый клин
И разрыхляла к сердцу путь воронка⁵.

Хорошо знали о посажении на кол и западноевропейцы, особенно северяне – англичане, викинги и их потомки. В Швеции XVII века его использовали для массовых казней мятежников в бывших датских провинциях на юге страны. Шведы предпочитали втыкать кол между позвоночником и кожей жертвы, предсмертная агония в таком случае могла длиться до пяти дней. Посажение на кол до XVIII века применялось и на территории Речи Посполитой, особенно во время борьбы поляков с российским казачеством. На Руси подобную казнь ввел Иван Грозный, первый русский царь; скорее всего, он заимствовал ее у Османской империи. А в 1614 году в Москве на кол был посажен атаман донских казаков красавец Иван Заруцкий, один из вожаков казачества в эпоху Смуты. Казнили таким жутким образом и участников восстания Степана Разина.
Именно этим способом 15 марта 1718 года в двадцатиградусный мороз, на глазах сотен тысяч москвичей российский император Петр Великий расправился со Степаном Глебовым, любовником своей сосланной в монастырь жены Евдокии Лопухиной. Сын стольника и воеводы умер на Красной площади на колу через четырнадцать часов. Царь Петр проявил своеобразное монаршье милосердие: он приказал надеть на раздетого донага, измученного пытками Глебова шапку и тулуп – чтобы тот не скончался от холода раньше времени.
Впрочем, в Европе казнь на колу осталась – в большей степени – в анналах летописцев Средневековья. А в Южной Африке подобная казнь пользовалась немалой популярностью вплоть до двадцатого века. Зулусы казнили так своих воинов, проявивших трусость в битве, а также ведьм, чары которых угрожали правителю и его соплеменникам. В африканском варианте казни жертву ставили на четвереньки и забивали ей в задний проход несколько заостренных палок-пик длиной 30–40 сантиметров, после чего оставляли умирать в одиночестве.
В истории известны случаи, когда приговоренных к распятию на кресте снимали с него после внезапного помилования. В таком случае люди, израненные и измученные, выживали. Но спасти кого-либо после того, как его посадили на кол, было категорически невозможно.

Глава 3
Сонька – царица воровского мира

На первой линии Ваганьковского кладбища в Москве стоит величественный полуразрушенный памятник. Он изображает устремленную вперед вопреки порывам ветра хрупкую женщину в золотых одеяниях под тремя ветками пальмы. Головы и рук у фигуры нет – они давно отлетели. Имени и фамилии усопшей или какой-либо посмертной надписи на цоколе тоже нет.

Зато лежат на граните пьедестала, несмотря на снег, многочисленные свежие цветы. В букеты и в керамические вазы с нежными хризантемами вложены записки. Написаны мелом и фломастерами послания на камнях рядом:

«Соня, дай фарту во всех начинаниях!», «Соня, помоги отдать долг!», «Соня, хочу удачи!..»

Памятник старый.

– В могиле покоится супруга какого-то богатого итальянца, который жил в России в начале двадцатого века, – ответили на мой вопрос о странном монументе в дирекции погоста. – Но «братва» верит, будто там похоронена Сонька Золотая Ручка. Дескать, памятник заказали в Милане и поставили в Москве коллеги воровки.

Зачем же так неуважительно и пренебрежительно: «воровка»! В ее биографии далеко не все было столь вульгарно.

Сонька Золотая Ручка была в России истинной царицей воровского мира. Его живой легендой. Впрочем, все мифы и легенды имеют обыкновение начинаться, как правило, вполне буднично и порой даже банально.

Наша героиня родилась то ли в 1846, то ли в 1851 году в «штетле» – еврейском поселке – под названием Повонзки недалеко от Варшавы, входившей в состав Российской империи. Реббе нарек крикливую девочку Шейндлей-Сурой. Семья Соломониак (по другим версиям – Штендель) считалась зажиточной: папаша Лейб слыл парикмахером, но тайно занимался скупкой краденого. В доме постоянно крутились какие-то люди, приходили-уходили…

Шейндля и ее сестра Фейга с детства помимо русского и польского знали еще и идиш, а это, как известно, почти все равно что говорить по-немецки. «А идише мама», пани Соломониак, умерла, когда девочки были еще совсем маленькими. Лейб привел в дом новую спутницу, женщину строгую, но внимательную к детям и образованную. И опять беда: отец Лейб умирает от скоротечной болезни. Мачеха забирает Шейндлю с Фейгой (она тоже станет профессиональной воровкой) и увозит их с собой на свою «малую родину» – в Одессу.

Там-то и начинается для Шейндли настоящая карьера!

«Приметы следующие: 28 лет, росту 2 аршина, 2 вершка⁶, лицо худощавое, круглое, немного рябоватое, волосы на голове и бровях русые, глаза карие, нос умеренный, с широкими ноздрями, немного приплюснутый, в рябинах, рот обыкновенный, губы тонкие, на правой щеке бородавка».

Так описываются приметы молодой женщины в документе департамента полиции Министерства внутренних дел. Этот доклад относится к той поре, когда Шейндля-Сура уже находилась в розыске, но до этого у нее была тоже весьма интересная жизнь.

«А вот бразильская обезьяна Юлия Пастрана! Немец мудреный посадил в клетку и за деньги кажет, про нее историю расскажет! А его чудище в кринолиновой юбище!» – объявлял трубным голосом «шпрех», ведущий циркового представления.

Заинтригованная московская публика замирала, дети в первых рядах в страхе прижимались к теплым бокам матерей, мужчины забывали о прохладном пиве в буфете… И тут из-за занавесей форганга появлялась она – единственная на свете, неповторимая.

После шумных гастролей по Европе в Россию приезжает Хулиа (Юлия) Пастрана, одиознейшая цирковая звезда мировой величины. Эта индианка из Мексики страдала гипертрихозом: ее лицо и тело, кроме ладоней и подошв, были полностью покрыты черными жесткими плотными волосами. Ее уши и нос были необычайно большими, а зубы в опухших деснах – неровными, что делало ее похожей на гориллу. К тому же рост был совсем небольшим: 138 сантиметров.

В России эта суперзвезда «цирка уродов», прозванная «Женщиной-медведем», или «Леди Обезьяной», быстро сделалась чрезвычайно популярной. С Пастраной, говорившей на многих языках, подружился Александр Дюма-отец, путешествовавший от Санкт-Петербурга до Кавказа, об этой актрисе более чем оригинального жанра писали Лев Толстой, Аркадий Аверченко, Всеволод Крестовский… Неясно, какими извилистыми путями помощницей Пастраны во время ее триумфальных гастролей по России сумела стать Шейнлдя-Сура, совсем еще юная. Однако очевидно другое: тут-то для девушки двенадцати лет и началась ее школа жизни.

Юлия Пастрана, несмотря на всю ее необычность и полное отсутствие образования, отличалась живым умом и деловой хваткой. Она, грациозная, прекрасно поющая и танцующая, приучила свою маленькую помощницу к роскоши и привила ей любовь к авантюре. «Леди Обезьяна» была алчно любвеобильна и, несмотря на свое природное уродство, нравилась мужчинам. С молодых ногтей бородоносица дала понять своей служанке, что главное в женщине не красота, а умение очаровывать представителей сильного пола. Именно Пастрана внушила воспитаннице, что в России разумнее носить русское имя, и Шейндля Лейбовна превратилась в Софию Ивановну…

Как заведено, мудрецы живут недолго.

«Женщина-медведь» забеременела и скончалась в Москве от полученной при неудачных родах инфекции. Но новоявленная София без дела не осталась. Главное, что она усвоила из уроков «Леди Обезьяны»: честность редко способствует укреплению любви и дружбы, а чтобы стать богатой, надо уметь обманывать, и прежде всего – мужчин. Воровство – вот единственный прямой путь к достатку.

Она научилась решительно преображаться. То аристократка с берегов Невы, то французская гувернантка, то сенная девушка из старого дворянского гнезда… Первой жертвой Соньки стал одесский коммерсант Исаак Розенбанд. Девушка стянула у него бумажник, да так нескладно, что оказалась тут же пойманной. Но до полиции дело не дошло. Авантюристка, вспомнив об уроках Пастраны, «включила» харизму и вместо тюремной камеры отправилась под венец. Розенбанд, тоже не очень чистый на руку, стал ее первым мужем. От этого брака появилась на свет первая дочь Соньки по имени Сура-Ривка.

Однако супружеская спокойная жизнь была уготована не для Соньки. Промаявшись полтора года в роли матери семейства, неуемная ученица мохнатой Пастраны пустилась во все тяжкие. Прикарманила из семейного бюджета Розенбандов пятьсот руб-лей и сбежала вместе с очередным любовником в Москву, а затем и в Санкт-Петербург.

Бархатные купе первого класса ей сразу понравились, только надо было уметь выбирать хорошие места. Это значит, там, где путешествуют богатые мужчины. Сегодня Соньку назвали бы «клофелинщицей», а тогда подобные ей специалистки работали с опиумом или хлороформом.

Дебют Соньки на этом поприще состоялся в эшелоне Одесса-Москва. А началось все в одесском кафе Фанкони, где банкир Догмаров познакомился с некоей Софьей Сан-Донато. Она попросила разменять ей ценную бумагу в тысячу рублей на наличные. Слово за слово… Выяснилось, что элегантная дама отправляется вечерним поездом в Москву. Неожиданно обнаружилось, что и банкир должен срочно ехать в Белокаменную:

– Вдвоем веселее… Вы, надеюсь, не возражаете?

Естественно, что мадам Сан-Донато немного посомневалась в необходимости мужского сопровождения, но потом великодушно согласилась. Вдохновленный назревающим приключением ловелас явился на перрон с большой коробкой шоколадных конфет. В купе же прекрасная дама, откусив шоколадку, возжелала рюмку ликера. Догмаров услужливо поспешил в буфет за бенедиктином. За эту минуту Сонька успела шприцем ввести в шоколад снотворное. Вернувшийся с ликером на подносе банкир съел предложенный ему трюфель и сладко заснул. Когда пришел в себя, обнаружил, что след простыл и от соседки, и от его наличных денег и ценных бумаг общей суммой на 43 тысячи рублей.

Всех воровских «подвигов» Соньки и не перечислить! Она гастролировала в поездах по всей стране: от Баку до Санкт-Петербурга. В 1866 году вынесла из вагона чемодан юнкера Михаила Горожанского, опрометчиво познакомившегося с обаятельной попутчицей. То ли организм молодого человека оказался слишком крепким, то ли Сонька, еще не набившая на впрыскивании дури руку, не так ввела в угощение снотворное, но юный офицер поднял шум, обнаружив пропажу. Явилась полиция. В полиции удивленная пассажирка едва не потеряла сознание от волнения, принялась клясться, что сама стала только что жертвой воров, чемодан же взяла по ошибке: он так похож на ее баул… В общем, Сонька проявила себя такой талантливой актрисой, что ей отпустили.

У этой истории забавный конец. Горожанский вскоре после инцидента в поезде оставит военную карьеру и успешно посвятит себя сцене. Станет актером Императорского Малого театра под артистическим именем Рашимов. Однажды на спектакль с его участием придет Сонька. Воровка пошлет после представления в ложу к бывшему юнкеру букет цветов, золотые часы и записку: «От первой учительницы».

«Если женщина к тридцати годам не красавица, значит – она полная дура», – утверждала Габриэль Коко Шанель. Сонька Золотая Ручка казалась мужчинам красавицей, не будучи таковой. Она притягивала мужской пол как магнит. Впрочем, ей было мало случайных связей и в конце концов захотелось семейной жизни, обыкновенного женского счастья. В 1868 году Золотая Ручка выйдет замуж за престарелого богача Шелома Школьника. Он был чрезвычайно богат, а деньги – это такой сумасшедший соблазн! Вскоре после свадьбы, сыгранной по еврейскому обряду, Сонька обчистит нового мужа и исчезнет на российских просторах. Затем будут другие браки. Так, одним из мужей воровки и отцом ее новых дочерей – Таббу и Михайлины – станет профессиональный мошенник Михаил Блювштейн.

Именно под этой фамилией Сонька Золотая Ручка и войдет в историю криминалистики.

Аферы этой авантюристки хрестоматийны. Чего стоит только одна кража у ювелира Карла фон Меля, совершенная в 1883 году. Просто, изящно и достойно воплощения в плутовской кинокомедии итальянского образца! В бутик знаменитого ювелира обратилась некая Софья Андреевна, представившаяся супругой известного психиатра. Она попросила подобрать для нее бриллиантовые украшения. Остановила свой выбор на кольце, броши и колье работы парижских мастеров общей стоимостью в 30 тысяч рублей. При этом дама оставила визитку и объяснила, что деньгами в их семье заведует исключительно муж. Попросила ювелира принести покупки в дом, где, мол, и состоится конечный расчет.

Не подозревавший подвоха фон Мель явился в дом психиатра, где ювелира с драгоценностями любезно приняла «хозяйка», которая повела гостя в кабинет к врачу и попутно попросила разрешения примерить еще раз бриллианты в соседней комнате. Фон Мель галантно оставил драгоценности милой даме и уверенно шагнул в кабинет психиатра. Там же после того, как ювелир потребовал денег за бриллианты, его тут же скрутили санитары. Еще мгновение – и ничего не понимающий бижутье был благополучно доставлен в смирительной рубашке в психиатрическую клинику.

Только полдня спустя, когда обалдевший фон Мель пришел в себя после успокоительного укола, вскрылась правда. Выяснилось, что перед поездкой в ювелирный салон Сонька обратилась к психиатру с просьбой помочь ее страдающему неимоверной скупостью супругу, якобы помешавшемуся на золоте и драгоценных камнях. Врач, ничего не подозревая, назначил рандеву с якобы свихнувшимся на профессиональной стезе ювелиром в своем кабинете. Когда же все участники этого «театра абсурда» поймут, что Софья Андреевна – никому не жена, а прожженная мошенница, будет уже поздно.

А вот и еще одна история из Сонькиных «бриллиантовых снов» наяву.

В 1885 году Софья Эдуардовна Буксгевден, курляндская баронесса, с малолетней дочерью и ее кормилицей, в сопровождении своего престарелого отца, зашла в ювелирный магазин Хлебникова в Москве. Баронесса попросила показать ей самые лучшие бриллианты. Приказчик тут же вынес алмазный гарнитур за 22 тысячи рублей. Баронессе Буксгевден он пришелся по вкусу. Однако, вот незадача: она забыла портмоне у себя в гостиничном номере на камине… Забрав бриллианты, светская дама отправилась за деньгами, попросив благородного отца и трогательную кормилицу с малым ребенком обождать ее в магазине – в виде залога, так сказать.

Через два часа напрасного ожидания ювелиры заподозрили неладное и вызвали полицию. Выяснилось, что дитя было взято «напрокат» в трущобах Хитрова рынка, кормилицу же наняли по объявлению в вечерней газете. А роль престарелого отца остзейской баронессы и «предводителя балтийского дворянства» сыграл спившийся отставной штабс-ротмистр за чисто символическую мзду.

Что и говорить, любила бриллианты Сонька Золотая Ручка!

У нее был припасен сто один способ как украсть драгоценности. Прежде всего – в ювелирных магазинах. Она умела и прятать маленькие камушки под своими длинными ногтями, и использовала обувь, подошвы которой были смазаны смолой: уронили маленький бриллиантик – и поди найди его потом! Сонька носила специальную одежду со скрытыми карманами. Благодаря им она в 1869 году «обнесла» на 10 тысяч рублей ювелирный на Ришельевской улице в Одессе… Но фирменным ее изобретением был трюк с обезьянкой. Хвостатая макака-подельница врывалась в ювелирный магазин, нагло хватала с прилавков драгоценности или срывала их с женщин, заглатывала добычу и мгновенно исчезала в неизвестном направлении… Надо сказать, что такой способ кражи – наверное, это была дань памяти «Леди Обезьяне» – Сонька не слишком жаловала: ведь приходилось потом искать бриллианты в фекалиях.

Искусно работая с гримом, меняя наряды, парики и парфюмы, воровка не гнушалась и гостиничными кражами. Поселялась, скажем, на берегах Невы под видом состоятельной путешественницы и выбирала себе жертв среди мужчин-постояльцев.

Действовала по классическому сценарию. Дожидалась раннего утра, когда сон у клиентов, особенно подвыпивших накануне, наиболее крепкий, и, надев обувь на мягкой войлочной подошве, проникала в номер. Так однажды вынесла саквояж генерала Фролова с 240 тысячами рублей. Рисковала по-крупному, само собой… Однако на особый случай у Соньки был припасен целый вспомогательный сценарий. Перед тем, как отправиться на «дело», она выпивала стопку коньяку. Если же клиент просыпался и собирался поднимать тревогу, Золотая Ручка, как ни в чем ни бывало, принималась… раздеваться! С кем не бывает: нежная дама, от которой сладко несло «шустовским», вчера несколько перебрала, вот и ошиблась номером. И не поверить такой тонкой актрисе, как Золотая Ручка, было категорически невозможно.

Не брезговала Сонька и красть по дачам. Однажды вместе с очередным любовником-подельником Михаилом Бреннером залезла в дачу некогда состоятельного чиновника. Оказалось, он давно разорился, и вдова его, обремененная детьми и долгами, едва тянула семейную лямку. Пять тысяч рублей ассигнациями, которые похитила на даче Золотая Ручка, оказались единственным накоплением женщины, сводившей концы с концами. Поняв, кого она обворовала, Сонька вернула вдове все деньги, добавив сверху еще и свои.

Легенда, скажете? Может быть. Но историй таких о царице воровского мира – тьма.

Как-то, проникнув в гостиничный номер, Сонька прочла ненароком лежавшие на столе письма. Постоялец – совсем еще юноша, крепко, по-мальчишески, спавший на кровати рядом, – извинялся перед работодателями, что потратил казенные деньги на лечение сестры. Там же была записка, где молодой человек извинялся перед родными, и пистолет… Сомнений не оставалось: постоялец, запутавшийся в финансовых дрязгах, собирался свести счеты с жизнью. Золотая Ручка положила рядом с оружием пятьсот рублей, только что вынесенных из соседнего номера, и ушла из гостиницы.

Красивый жест, ничего не скажешь! Но Соньке приходилось и подталкивать людей к самоубийству. И получалось это тоже театрально, непредсказуемо.

Вот, например, история с обманом Михаила Динкевича. Отставной начальник саратовской мужской гимназии, достойно отслужив во славу отечественного образования четверть века на периферии, решил вернуться в родную Москву. Для этого продал все имущество на Волге и начал искать в Белокаменной подходящий вариант недвижимости для приобретения. Тут как тут оказалась Золотая Ручка, прослышавшая о большой сумме денег, привезенных бывшим наставником молодежи в Москву. Сонька нашла возможность познакомиться с Динкевичем и, представившись графиней, предложила ему купить по заманчивой цене ее особняк. Дескать, деловой женщине срочно нужны «живые деньги»… И показала роскошные хоромы, арендованные на два-три дня у московских богачей, отбывших на каникулы в Италию.

Начальник гимназии в отставке пришел в восторг и поспешил для заключения сделки купли-продажи к рекомендованному графиней нотариусу. В его роли за небольшой гонорар выступил жуликоватый Исаак Розенбанд, бывший когда-то одесским мужем Соньки и периодически помогавший ей в темных делишках. Все необходимые документы – разумеется, поддельные – были аккуратно заполнены, деньги, 122 тысячи рублей наличными, перешли в руки липовой дворянки… Когда несчастный Динкевич осознал, как лихо его провели вокруг пальца и разорили, покончил жизнь самоубийством.

В конце концов бриллианты и мужчины отомстили Соньке.

Очередной возлюбленный Золотой Ручки молодой шулер Вольф Бромберг, больше известный в воровском мире как Володя Кочубчик, подарил своей пассии на день рождения голубой бриллиант. Он приобрел камень у ювелира за четыре тысячи рублей и за поддельную закладную на дом в Одессе. Однако Вольфа-Володю «жаба» заела: жадный мошенник решил вернуть потраченные деньги и отправился к продавцу, чтобы возвратить ему бриллиант – конечно, уже поддельный. Полицейские без труда вычислили Кочубчика, грубая махинация вскрылась… Но шулер решил выйти сухим из воды и свалил все на Соньку, никак не ожидавшую подвоха. Царицу воровского мира – так о ней уже говорили – этапировали под конвоем в Москву.

Суд над Золотой Ручкой, обладавшей неоспоримыми актерскими достоинствами, превратился в главное представление в Первопрестольной. Следователи пригласили быть свидетелями многих жертв воровки. И, как она ни изображала из себя объекта наговоров и клеветы, избежать наказания Соньке не удалось.

Мошенницу отправили отбывать срок в Иркутской губернии, в деревне Лужки. Надзиратели, которым рассказывали о прибытии в Сибирь опасной рецидивистки, никак не ожидали увидеть перед собой милую, хрупкую молодую женщину. В общем, расслабилась охрана… А Сонька всего через несколько месяцев отсидки сбежала из ссылки.

Золотая Ручка успешно скрывалась целых четыре года и опять попалась полиции в 1885 году, на «гастролях» в Смоленске. Ее взяли на Московско-Брестской железной дороге. С поличным. Осудили окружным судом к дополнительным трем годам каторжных работ и наказанию плетьми: сорок (по некоторым данным – пятьдесят!) ударов. Страшнейшее испытание даже для сильных мужчин… Утверждают, будто на экзекуции Сонька не издала ни одного стона и потеряла сознание. Ее привели холодной водой в чувство и продолжили пытку. Затем отвезли, почти бездыханную, в смоленский тюремный замок. На всякий случай определили вдали от остальных арестантов, в «секретную камеру», где заперли на три ключа. Это вовсе не помешало тому, что произошло около двух часов ночи 30 июня 1886 года.

«Из секретной камеры Смоленского тюремного замка надзирателем последнего унтер-офицером Петром Михайловым через подбор ключей в камерах коридорных и наружных дверей выведена Блювштейн «Золотая Ручка», и с ней он неизвестно куда скрылся. Розыски проводятся».

Получается, что за шесть месяцев отсидки в кромешной «одиночке» Сонька – без нарядов и туалетов, даже без элементарного зеркальца, чтобы припудрить лицо, – так завладела сердцем усатого унтер-офицера, что тот без раздумий пошел на преступление ради нее.

И правда, настоящая богиня любви эта Золотая Ручка!

Пройдя ураганом по Витебской губернии и Прибалтике, Сонька со ставшим теперь неразлучным с ней Михайловым подалась «чистить» Нижегородскую ярмарку. Там-то и попала в неожиданную засаду. Сдал воровку, если верить архивам, некто М. Герман, житель Москвы, написавший весьма предметный донос на воровку в полицию. Кто он? Один из бывших полюбовников, мстящий Соньке за измену? Или частный сыщик, действовавший по заказу одной из влиятельных жертв воровки, среди которых были многие сиятельные лица?.. Так или иначе, в Нижнем Золотую Ручку, погулявшую на воле лишь два месяца, поймали. Заковали в кандалы и отправили на пересылку в Одессу, откуда она должна была этапироваться на Сахалин. Туда из Одессы раз в год отшвартовывалась плавучая тюрьма-пароход «Ярославль».

Провожать Золотую Ручку в дальний путь высыпало на пристань чуть ли не все взрослое население «маленького Парижа, где русские живут среди евреев». Явились посмотреть на живую легенду воровского мира и одесский градоначальник Зеленой, капитан порта Перлишин, а также – как и полагается по рангу – полицмейстер, полковник Бунин.

Увидев почтенную публику, Сонька начала представление. Поклонилась «честному народу» и с обворожительной улыбкой поднялась по трапу на судно. Контр-адмирал Павел Зеленой, прямой как палка, с седой бородой лопатою, подошел к арестантке и великодушно пожелал ей счастливого пути. Золотая Ручка в долгу властям не осталась: неожиданно достала непонятно откуда золотые часы и, продемонстрировав их народу, подарила «луковицу» градоначальнику. Удивленный такой щедростью «хозяин Одессы» громко поблагодарил воровку и запоздало сообразил: так это же его собственные часы! А Сонька под хохот одесситов, наблюдавших за тем, как градоначальник лихорадочно ощупывал на животе пустую золотую цепочку, изобразила книксен и отправилась в камеру.

На «проклятый Сахалин», самую страшную тогдашнюю российскую ссылку, она прибыла осенью 1886 года и сразу принялась готовить новый побег. Он сорвался, однако обязательного наказания плетьми Соньке удалось избежать. Невероятно, но факт. Золотая Ручка сумела доказать надзирателям, что она… беременна! Естественно, подослала на осмотр вместо себя другую, более молодую арестантку.

В 1891 году мадам Блювштейн, переодевшись мужчиной, совершает еще один побег. Но остров покинуть ей не удалось: после нескольких дней блужданий по побережью Сонька напоролась на один из поисковых отрядов, посланных за ней. Солдатам был дан приказ стрелять на поражение. По ней был открыт огонь, но ни одна из тридцати пуль не попала в цель: то ли солдаты пожалели женщину, ставшую живой легендой, то ли Золотая Ручка и в самом деле была заговоренной.

На каторге вновь били плетьми. Пятнадцать ударов отвесил самый свирепый российский палач того времени – Комлев, сам бывший каторжник. Но Сонька и тут не издала ни стона… Ее заковали в кандалы – с женщиной на Сахалине так поступали впервые – и заперли в камере-одиночке, где она провела два долгих года. Об этих тяжких наказаниях узнали на «большой земле». Российская пресса подняла шум. Властям пришлось сыграть в гуманность: после Золотой Ручки ни одна женщина на Сахалине больше не подвергалась наказанию плетьми.

Там, на острове, откуда восходит солнце, Соньку видел Антон Чехов, побывавший на Сахалине в 1891 году. «Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина… На руках у нее кандалы… Она ходит по камере из угла в угол, и кажется, что все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное», – напишет писатель в книге очерков «Остров Сахалин».

Чехов не скрывает своего сомнения в том, что он и в самом деле видел знаменитую рецидивистку, слишком уж старой и сломленной она выглядела в свои сорок четыре года. Об этом также сообщает прекрасный журналист и писатель Влас Дорошевич. Он, раньше видевший Соньку на суде и тоже побывавший на Сахалине, узнал Золотую Ручку только по глазам. А все остальное – это, по Дорошевичу, лишь «остатки прежней Соньки».

Единственным развлечением для Золотой Ручки станут редкие сеансы фотографирования. Местный фотограф, сумевший договориться с каторжным начальством о взаимном небескорыстном сотрудничестве, изредка выводил Соньку из ее каморки и ставил у наковальни, рядом с кузнецом. Вся эта славная композиция называлась «Заковывание в кандалы Золотой Ручки». Бесхитростные фотографии успешно распространялись по всей России, доходили они и до Европы.

В 1894 году Соньку переводят в разряд ссыльнопоселенцев.

Она наконец-то берется за относительно легальное дело: открывает притон, где торгует квасом. На самом деле подает из-под полы водку и проводит азартные игры. Заводит очередного любовника – матерого бандита Кольку Богданова, который, напившись, избивает ее… Сонька и тут не сдается. Пускается в свой последний в жизни побег, но опять неудачный. Ее ловят, жалеют, не наказывают. Да и как ее накажешь: спина не держит, едва дышат легкие, от долгого ношения кандалов перестала слушаться левая рука… Старуха, одним словом.

Но миф о Золотой Ручке уже получил прописку отдельно от его героини, начал жить и здравствовать сам по себе. В народе запустили слухи, что воровка, отважная и изворотливая, якобы сбежала на континент, затем – в Европу, а вместо Соньки на Сахалине «чалится» совсем другая женщина. Пищу для такой молвы дала сама жизнь: в девяностые годы позапрошлого века по разным странам прокатилась целая серия преступлений, весьма напоминающих по почерку давнишний тонкий стиль Золотой Ручки.

Впрочем, говорить о причастности к этим криминальным «подвигам» Софьи Блювштейн не приходится. Сонька, согласно в равной степени достоверным версиям, умерла или на Сахалине, или где-то в России после того, как в 1917 году отменили царскую каторгу…

Единственной условной причастностью Золотой Ручки к Европе оставались только ее дети, предусмотрительно, между «гастролями», трибуналами и посадками, вывезенные Сонькой во Францию. Правда, своей матери-преступницы они практически не знали.

«КЛУБ ЧЕРВОННЫХ ВАЛЕТОВ»
В некоторых биографиях Соньки Золотой Ручки есть упоминание о ее причастности к организации под названием «Клуб червонных валетов». Сообщается, что по одному из мелких эпизодов мошенничества «валетов» проходила некая Софья Соколова. Будто на самом деле это была начинающая, но уже удачливая мошенница Софья Блювштейн, выступавшая под одним из своих многочисленных псевдонимов.
«Не верю!» – сказал бы Станиславский. Хотя бы потому, что «Клуб червонных валетов» изначально задумывался как структура снобская и достаточно закрытая. Женщин сомнительной биографии, тем более – евреек, туда по определению не допускали. Не говоря уже о том, что к участию в этой шайке привлекали, как правило, людей с высоким социальным положением в обществе. Практически все участники «клуба» и его сообщники были дворянами, часто принадлежали к самым древним российским фамилиям. Именно поэтому они и вошли в историю российской криминалистики как «дворянская шайка».
А начиналось все как в воровском романе девятнадцатого века – со встречи изнывающих от безделья и вседозволенности представителей «золотой молодежи». В 1867 году в подпольном игорном доме купца Иннокентия Симонова собрались молодые аристократы, помещики и купцы и стали обмениваться в сигарном дыму своими впечатлениями о третьей книге Понсона дю Террайля, популярного французского автора, о похождениях сиятельного авантюриста Рокамболя и его соратников. Она называлась «Клуб червонных валетов».

Страницы истории
– А что, господа, если и нам учредить нечто подобное? – неожиданно предложил Павел Шпейер, сын известного артиллерийского генерала.
«Скука помогает принять решение», – считала звезда Прекрасной эпохи, парижская «ночная бабочка» Колетт.
– Достойная мысль! – поддержал сына генерала Иннокентий Симонов. – Создадим же собственное, российское, «сообщество мошенников».
«Глупая книга может много дать умному читателю», – уверял замечательный российский книговед Николай Рубакин (это одна из цитат, услышанных когда-то мной от старейшего советского писателя Абрама Палея, некогда бывшего секретарем Н. Рубакина). «Клуб червонных валетов» – так и назвали, недолго думая, самую известную ОПГ российской империи. Организация, которая начинала с не более сорока активных членов, в лучшие свои времена – она просуществовала около десяти лет – насчитывала до тысячи человек.
Такого на наших необъятных просторах еще не было.
Главные члены группы были особами образованными, циничными, и избалованными, и – главное – не испытывающими большой нужды в деньгах. Светские рауты, биллиардные вечеринки и салонные застолья им давно приелись, хотелось какой-то «перчинки», «изюминки», что ли. В чувствительном стиле, который французы так до сих пор и называют: «рокамболеск». То есть авантюрный, изобретательный, пусть и рискованный. Инициативная семерка (некоторые источники считают – девятка) выбрала своим вожаком, «президентом клуба», Павла Шпейера. Он не без причины считался среди них самым изощренным в выдумке.
Основатели структуры по образу и подобию появившихся в Европе с британской подачи «обеденных клубов» являлись людьми именитыми. Правой рукой Шпейера стал сын тайного советника Давидовского. В число руководителей вошли также губернский секретарь Массари, князь Протопопов (правда, промотавший все свои фамильные владения), Огонь-Догановский, отставной офицер-орденоносец, сын директора Пензенского дворянского института, князь Долгоруков, выдававший себя за племянника генерал-губернатора Москвы Владимира Долгорукова… Вскоре к ним присоединилась и группа коллежского советника, профессора всеобщей истории в Практической академии коммерчес-ких наук Александра Неофитова, родственника Федора Достоевского.
«Валеты» решились действовать с размахом, нестандартно и неожиданно.
В 1874 году мошенники разослали в разные города России сундуки с заявленными в квитанции «готовым бельем» и «пушным товаром». Товары были оценены по 950 рублей и отправлены за счет заказчиков. Суть комбинации заключалась в том, что в декларации указывался дорогостоящий товар, на самом же деле сундуки были заполнены лишь пустой тарой. При этом под отправленный покупателям груз оформлялась страховая расписка, которая считалась ценной бумагой. Ее можно было передать в залог третьему лицу в обмен на денежный заем до семидесяти пяти процентов от заявленной стоимости.
Не стоит удивляться, что в пунктах назначения за посылками никто не пришел. Когда же их срок хранения истек, страховщики вскрыли сундуки и обнаружили там лишь вложенные друг в друга деревянные ящики. Пустота! Пока транспортники гадали, что это означает, «валеты», кредитованные под «пустышку», обналичили расписки и дали деру. По разным оценкам, аферистам удалось на этой операции обналичить от 300 до 600 тысяч рублей. Огромные суммы для тех времен!
А начали знатные мошенники с вульгарного пари.
Поспорили, как быстро им удастся споить богатейшего молодого московского купца Еремеева. Тот как раз получил наследство в 150 тысяч рублей (по сегодняшнему курсу несколько десятков миллионов). Еремеева отследил ловкий Шпейер, служивший в Московском кредитном обществе. На пару с Давидовским он усиленно принялся спаивать купца, давно пристрастившегося к «зеленому змию». «Валеты» организовали целую эстафету кутежей, где Еремеева по-очередно накачивали алкоголем самые разные люди. Не просыхая, он подписывал собутыльникам поначалу мелкие долговые векселя, потом – покрупнее… Под конец нескончаемых пьянок купец утратил человеческий облик, но успел при этом подписать в пользу «валетов» векселя на все свое состояние. Еремеев умер, так и не осознав, что Шпейер и Ко обналичили его долговые расписки.
Грубая афера, конечно… А «валетам» хотелось чего-то более тонкого, в классическом стиле «рокамболеск».
На одном из светских суаре Павел Шпейер познакомился с мос-ковским генерал-губернатором – князем Владимиром Андреевичем Долгоруковым. Молодой человек, обаятельный, с тонкими европейскими манерами, говоривший на многих языках, мгновенно завоевал сердце чванливого, но простоватого градоначальника. Долгоруков стал приглашать Шпейера в свой дворец, знакомил с домочадцами, начал звать его на балы. «Валету» даже позволили приезжать в резиденцию генерал-губернатора в любое время.
Ну как этим не воспользоваться? Однажды Шпейер обратился к князю Долгорукову с просьбой показать его великолепный особняк одному английскому лорду, приехавшему по делам в Москву. Градоначальник, гордый роскошью своей резиденции, моментально согласился. Он и не подозревал, что богатый чужеземец подыскивал себе дворец в Москве для покупки, а хитроумный Шпейер предложил британцу осмотреть его собственный особняк, якобы выставленный на продажу. Лорд, осмотрев недвижимость, пришел в восторг. Его тут же отвезли к фальшивому нотариусу, который мгновенно оформил сделку. По купчей дом отошел вместе со всей мебелью в нем за 100 тысяч рублей. Причем заодно иностранцу уступили и всю челядь градоначальника!..
Когда Долгоруков узнал об афере, немедленно потребовал упечь наглого Шпейера в острог, но потом задумался о непременной оглас-ке. Скандал! А что, если Государь Император узнает?.. Князю пришлось не только вернуть иностранцу все 100 тысяч, но и заплатить поверх немалые отступные за моральные издержки, лишь бы избежать шумихи. А по Первопрестольной долго еще ходили слухи о том, как Шпейер «впарил» англичанину дом самого генерал-губернатора.
«Валеты» широко поставили преступное дело. Протопопов и Долгоруков, псевдоплемянник генерал-губернатора, изображали из себя богатых аристократов и втирались в доверие к богатым купцам. Выдавали щедрые векселя под залог якобы имевшегося у них имущества, а потом обналичивали их у доверчивых богачей, «попавших» под влияние громких фамилий.
Впрочем, не все всегда проходило столь гладко. Случались у «валетов» и проколы. Московских членов банды после их ареста определяли в губернский тюремный замок, по-нашему – в Бутырку. Но и там «валеты» устраивались на славу, находили друг друга и без дела на нарах не оставались.
В сыскную полицию поступила информация, будто непосредственно в тюрьме действует банда фальшивомонетчиков. И руководит ею бывший профессор. Вскоре осведомителю полиции удалось выйти на Неофитова, и в самом деле профессора истории. Это о нем, своем родственнике, напишет Федор Достоевский в «Преступлении и наказании»: «В Москве ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей – и в главных участниках один лектор всемирной истории».
Профессор приобретал сторублевые облигации государственного займа и зашивал их в нижнее белье, которое в виде передачи отправлялось в тюрьму. Специально обученный человек, химик и каллиграф, благополучно – с помощью пара и химических субстанций – переправлял номинал на документе в десятитысячерублевый. Затем облигация с приделанными нулями уходила на волю в корзине с грязным бельем. Подложные векселя профессор обналичивал у купчихи Куманиной, своей родственницы. Сдавали облигации и через подставных лиц, нанятых прямо на улице. Все функционировало, как швейцарский хронометр, пока один из сообщников не сдал всю мастерскую после дежурного производственного конфликта: «Не доставайся же ты никому!».
Когда полиция «накрыла» банду, обнаружилось, что профессор и его подельники «наказали» государство на 100 тысяч рублей как минимум. Подделки рисовались так ловко, что банковские служащие не опознавали фальшивку. Однако собрать убедительную доказательную базу следователям не удалось. Пока велось расследование, при странных обстоятельствах один за другим умерли несколько тайных осведомителей. Скончался в одночасье и арестант, выступавший главным свидетелем аферы.
И все равно к 1877 году все «валеты» были задержаны. Из 48 подсудимых 36 были дворянами, а восемь еще и почетными гражданами. Дело оказалось настолько громким, что обвинение представлял сам Николай Муравьев, будущий российский министр юстиции. Участвовали в процессе и звезды адвокатуры Федор Плевако и Александр Лохвицкий.
Пойманные мошенники вели себя в суде свободно, даже шутили. Но напрочь отрицали само понятие «преступная организация»: за организованную преступность карали самым суровым образом. Свидетелей было кот наплакал, все обвинения периодически рассыпались, присяжные терялись в оценках содеянного «валетами». Иннокентию Симонову и Всеволоду Долгорукову, одним из главарей, чудесным образом удалось избежать сурового наказания – их всего на восемь месяцев отправили в работный дом. Другие же осужденные были лишены прав и приговорены к ссылке в Сибирь или к отправке в арес-тантские роты.
Павлу Шпейеру, самому козырному «валету», удалось выпасть из арестантской колоды и сбежать за кордон с заранее подготовленным поддельным паспортом. Он прихватил с собой во Францию и общак «Клуба червонных валетов», из парижского литературного воображения ставшего самой живой реальностью в Москве.

Глава 4
«…Они украли поезд!»

Сегодня перипетии поисков авторов преступления, получившего громкое название Великого ограбления поезда, могут показаться смешными. Да это, честно говоря, и понятно: в наше время интернета и мобильных телефонов трудно найти в любой цивилизованной стране хотя бы километр железной дороги, не просматриваемый вездесущими камерами. Да и в каждом эшелоне, тем более – перевозящем деньги, их тьма – равно как и защитных предосторожностей: хитрых замков с кодами, решеток, бронированных стен, секретной сигнализации… А в начале шестидесятых годов прошлого века все обстояло по-другому. Отсюда и этот непридуманный детектив во вполне английском стиле.

Дальше – как в хулиганской песне: «Ровно в четыре тридцать мимо промчался поезд. На маленьком полустанке лежала ночная мгла…»

Поезд «UP Sрecial» почтового отделения отправился с Центрального вокзала Глазго на вокзал Юстон в Лондоне в 18.30 в среду 7 августа 1963 года. По расписанию эшелон должен был прибыть в столицу ровно в четыре утра, но этого не произошло.

…Филд и Гуди сидели на лавке в Финсбери-парке, там, где им наметил встречу странный человек, представившийся по телефону просто как «Житель Ольстера». Сидели и курили. Какая дурацкая ситуация! Конечно, на кону – кругленькая сумма. Но это же целая стратегическая операция! Все предстоит продумать, подготовить… А для этого нужны – для начала – факты. Поминутно. Когда выходит поезд? В каком вагоне будут деньги? Сколько охраны в поезде?..

– Ну, где этот придурок? – заерзал нетерпеливый Гуди, глядя на утрамбованный песок пустых дорожек парка. – Сколько можно ждать?

Он не успел договорить, как позади лавки, со стороны зеленой лужайки, раздался тихий голос:

– Сидите, не оборачиваясь! Тихо, слышите… Я буду говорить, а вы, парни, запоминайте! Сегодня – только о главном, детали – позже, когда вы соберете команду и будете готовы.

Филд и Гуди застыли, как китайские болванчики – настолько убедительным и жестким был этот голос.

– Значит, так. Состав будет состоять из двенадцати вагонов, в которых будут ехать семьдесят два сотрудника почтового ведомства…

Нет, эти люди не были пассажирами. Они трудились как пчелки под стук колес: сортировали почту на ходу. Дело в том, что почта загружалась в поезд во время коротких остановок в пути, ее забирали из так называемых «пунктов сбора корреспонденции» на линии. Это происходило весьма своеобразно: местные «почтари» развешивали специальные мешки с письмами и посылками на крюки, закрепленные на шестах вдоль всего железнодорожного пути, эти сумки ловили с поезда сетями, бросаемыми в ночь, как в океан. Примитивно?.. Может быть. Но в ту пору во многих странах почту, собираемую вдоль рельсов, «вылавливали» на скорости таким же образом. При этом – надо добавить – рассортированную почту сдавали по местности таким же лихим способом. Зато не утруждали поезд остановками.

Все происходило бы вполне обыденно, если бы не особый вагон HVP (high-value packages). В таком, дополнительном, вагоне обычно перевозят деньги, ценности и заказную почту. Как правило, стоимость груза не превышает заявляемые официально 300 тысяч фунтов стерлингов. Но в этот раз с учетом того, что два предыдущих дня были выходными в королевстве, общая сумма перевозимых банкнот составляла 2 631 643 фунта стерлингов (что на сегодняшний день эквивалентно 46 миллионам фунтов). Кроме того по традиции ветхие купюры из Шотландии отправлялись для уничтожения в Лондон, где в Английском банке их переписывали и сжигали. Поэтому в некоторых из 128 мешков с купюрами находились банкноты от одного до пяти фунтов. Эти мелкие банковские билеты были уже выведены из обращения, но еще не переписаны, и их без труда можно было пустить в повторный оборот…

Соблазнительный куш! На него-то и позарилась банда злодеев.

Сколько их было? На этот предмет мнения и полицейских, и историков преступного мира разнятся. Одни специалисты считают, что грабителей было пятнадцать, другие – шестнадцать. Во всяком случае, приговор получили одиннадцать человек. Но это будет потом, позднее. А пока бандиты тщательно готовили операцию, проведение которой десятилетиями продолжает возбуждать воображение кинорежисеров и авторов детективов.

Мозговым центром в банде налетчиков был владелец антикварного магазина Брюс Ричард Рейнольдс. Этот уроженец Лондона с резко левыми взглядами в свой тридцать один год не раз бывал на ножах с британской Фемидой, которая частенько осуждала его после предъявленных обвинений во взломе и проникновении в чужие жилища. Во время одной из таких отсидок в местах не столь отдаленных Рейнольдс и услышал о «денежном поезде», периодически выходящем из Глазго. Выйдя на свободу, Брюс встретился со своим давним другом Джоном Дейли, тоже большим пройдохой, – кстати, будущим шурином, – и начал набирать необходимую для налета на поезд банду.

Местом вербовки стал клуб Чарли Ричардсона, тесно связанного с криминалом. Первым полезным знакомством Рейнольдса оказался Дуглас Гордон Гуди. Уроженец Северной Ирландии, он раньше числился в шайке известного бандита Бастера Эдвардса и на вторых ролях принимал участие в ограблениях. «Чистил» загородные дома, на которые его выводил Брайан Филд, чья жена служила няней в богатых семьях… Рейнольдс прекрасно понимал, что в компании только с несколькими друзьями ему с этим делом не справиться. Он заручился поддержкой другой лондонской банды, прозванной «Рейдерами Южного побережья»: Томми Уисби, Боб Уэлч, Джим Хасси… Опытные гангстеры, уже не раз «работали» в поездах. С ними был и Роджер Кордри, бывший железнодорожник, знавший, как подстроить сигналы, чтобы остановить состав.

Филд и Гуди и организуют в Финсбери-парке историческую встречу с таинственным анонимом, который за обещание ему доли в добыче поставит гангстерам точную информацию о графике поезда, с учетом которой будет осуществлен налет. Этот человек назовется без особых изысков «Жителем Ольстера» и не покажет своего лица. Он и станет тем самым загадочным, формально несуществующим, шестнадцатым и самым информированным членом банды, о личности которого строят гипотезы до сих пор.

– Номер вагона с надписью «Royal Mail»: М30204М. При мне в него загрузили мешков сто тридцать (на самом деле их было сто двадцать восемь – К.П.). Наверняка – с купюрами, мешки, чувствуется, были мягкими. – Голос осведомителя, специально обученного Рейнольдсом, дрожал от волнения. Связной звонил из будки на вокзале в Глазго. Почти с платформы.

Итак, операция начинается! План ограбления был продуман до мельчайших деталей.

Грабители оделись в синие комбинезоны железнодорожных рабочих, натянули на головы капроновые чулки, а поверх них – капюшоны и отправились по заранее подготовленным местам. 8 августа 1963 года в три часа и три минуты Чарльз Уилсон по сигналу Рейнольдса накрыл черным мешком зеленую лампу светофора у шпал и ручным фонарем дал фальшивый красный свет. Следом от сигнальной башни Джон Дейли с помощью другого фонаря просигналил предупредительным желтым светом. Машинист эшелона обязан был этот сигнальный язык заметить. Все просто и действенно, как ручка от лопаты… А в миле от места нападения уже расположился в тени кустов грузовик с Роем Джеймсом за рулем.

Поезд по знаку тревоги, изображенной злоумышленниками, затормозил с искрами и остановился между Лейтоном-Баззардом и Чеддингтоном, что на главной линии Западного побережья. Помощник машиниста Дэвид Уитби спрыгнул из кабины и поспешил к линейному телефону, чтобы выяснить причину задержки. Но аппарат молчал: бандиты заранее перерезали все провода телефонной связи в окрестностях. Не успел помощник машиниста обернуться на шум, возникший позади него, как получил дубинкой по затылку. Это была первая накладка. Один из грабителей, давая показания судьям, отмечал, что изначально они не предполагали ни на кого нападать. Вся авантюра задумывалась целиком и полностью «джентльменской» – бандиты даже не вооружились. Из всех воровских атрибутов располагали только чулками на головах (у кого-то были лыжные маски), перчатками и капюшонами.

Налетчики поспешили в кабину тепловоза, куда они ворвались с двух сторон. Почуяв недоброе, Джек Миллз, машинист, попытался оказать злоумышленникам сопротивление, почти столкнул одного из нападавших с подножки локомотива. Но и машиниста ударили по голове металлическим прутом. Это была накладка номер два. Окровавленный Миллз потерял сознание.

Теперь грабителям только оставалось перегнать поезд на полмили – около 800 метров – к мосту Брайдегоу-Бридж, что дальше по пути. Там стоял грузовик, куда планировали выгрузить деньги, там же ждали сообщников и остальные грабители. И тут начались проблемы! Рейнольдс рассчитывал использовать для перегона эшелона профессионального железнодорожника, завербованного для участия в акции. Им оказался Ронни Биггс, в прошлом машинист, а теперь пенсионер. Тот уверенно взошел на место машиниста – и все! Полный тупик… Биггс много лет водил составы в Южном регионе, но это были послевоенные маневровые локомотивы, а не современный тепловоз. Ветеран труда так растерялся перед панелью с множеством кнопок и тумблеров, что едва не потерял сознание. Пришлось «оживлять» и перевязывать Миллза, который под угрозой нового избиения отогнал тепловоз и два отсоединенных от основного состава вагона – головной и второй, в них были деньги – до моста. К месту остановки, которое подельники обозначили белой простыней, натянутой между фонарными столбами у путей.

И началось самое главное!

«Штурмовая группа» бросилась в вагон с деньгами. Парадокс в том, что почтальоны-инкассаторы – их было пятеро – ничуть не взволновались из-за непредвиденной остановки, не заметили они и нападения на машинистов, даже не закрыли дверь в заветный вагон на задвижку. Бандиты быстро атаковали, ударив двух инкассаторов дубинками по голове, а трех других уложили с завязанными руками на пол. Рядом с ними бросили и машинистов, скованных наручниками. В эшелоне не было предусмотрено ни полицейских, ни охранников для перевозки валюты. Не было и сигнализации. Точнее, еще в 1960 году Отдел расследований Почтового отделения рекомендовал установить сигнализацию на все тепловозы с вагонами HVP (high-value packages). Так и поступили год спустя, однако старые вагоны все равно оставили в эксплуатации. А вагон под номером М30204М без дополнительных охранных функций сохранили как резервный. Не установили в нем и радиоприемника, который руководство сочло слишком дорогим.

Заметки на полях
Любопытная деталь: злосчастный «денежный вагон» бережно хранили в течение семи лет после ограбления как вещественное доказательство для полиции. Потом его сожгли на свалке в Норфолке под наблюдением агентов Скотланд-Ярда и чиновников почтового ведомства, чтобы не искушать охотников за сувенирами. Ведь история о Великом ограблении поезда – так его вскоре стали называть в британских масс-медиа – обросла такими слухами и мифами, что сделалась настоящей легендой криминалитета.

– Построились, построились! Быстрее!.. – подгонял товарищей Рейнольдс, не спускающий глаз с часов.

Грабители, выстроившись в живую цепь, за двадцать минут перегрузили 120 мешков с деньгами в кузов поджидавшего их грузовика «Остин Лодстар» Роя Джеймса и скрылись с места преступления примерно через полчаса после начала налета. Для этого использовали два лендровера с одинаковыми номерами BMG757A – чтобы, в случае необходимости, спутать возможных свидетелей. Восемь мешков, оставшихся в вагоне, взять элементарно не успели. Рейнольдс вел хронометрирование операции буквально по секундам и считал любую задержку угрозой срыва ограбления. Другие бандиты ослушаться не решились и, скрепя сердце, бросили в поезде часть добычи. И без того груз изъятых сумок составил почти две с половиной тонны.

Сельскими дорогами злодеи добрались до захудалой, почти заброшенной фермы Лезерслейд, которую двумя месяцами ранее Рейнольдс арендовал через подставных людей и превратил в нечто вроде штаб-квартиры. По пути вслушивались в перехваты полицейских донесений по УКВ-каналу и услышали фразу, навсегда вошедшую потом в историю криминалистики:

– Совершено ограбление, и вы никогда не поверите – они украли поезд!

Ферма располагалась в 27 милях от места преступления, то есть – примерно в 45 минутах езды от брошенного поезда. В этом схроне бандиты пересчитали добычу и разделили ее на шестнадцать долей и несколько «напитков» – так выражался Рейнольдс, – меньших сумм денег, предназначенных для помощников банды, ее сообщников, непосредственно не участвовавших в ограблении. Получилось, что на каждого из основных действующих лиц пришлось где-то по 150 тысяч фунтов стерлингов, что эквивалентно сегодня 3 миллионам фунтов.

По плану, на забытой всеми ферме бандитам предстояло переждать: провести несколько недель после ограбления под видом сельскохозяйственных рабочих. Чтобы отметить быстрый успех, достали виски, вскрыли консервы, развернули на столе игру в «Монополию» – конечно же, на «живые» деньги… Однако Рейнольдс, настроивший радио на полицейскую волну, продолжал слушать доклады полиции и узнал, что по ее расчетам, банда залегла на дно в радиусе 50 километров от места ограбления. Сыщики были уверены, что шайка не рассеялась, а спряталась, пережидая с добычей. В этой оценке полицейские исходили из того, что один из свидетелей заявил, будто бандиты перед бегством пригрозили им:

– Не сметь двигаться в течение получаса! Иначе пожалеете…

Не составляло большого труда расшифровать невольную информацию: полчаса это 30 миль на хорошей машине. Это означало, что полиция, бросившая на поиск грабителей свои лучшие силы, могла в любой момент обнаружить убежище бандитов. Вместо того, чтобы отсиживаться на ферме – как было запланировано – еще два дня как минимум, большая часть шайки, бросив уже «засветившиеся» лендроверы с одинаковыми номерами, в панике рванула в Лондон и в его пригороды. Те, кто остались в Лезерслейд, должны были уничтожить перед отъездом все возможные улики и отпечатки пальцев, после чего сжечь ферму. Но последнего не произошло. Как скажет журналистам Ник Рейнольдс, сын Брюса Рейнольдса, в документальном фильме «Великое ограбление поезда», который был снят в 2012 году:

– Парень, которому заплатили за то, чтобы он вернулся на ферму и сжег ее дотла, сбежал.

Остается добавить, что незадачливого поджигателя подрядил никто иной, как Филд. Когда он признался подельникам, что ферма цела, те едва не убили его. Злоумышленники собрались вернуться на ферму, но узнали из перехватов разговоров полицейских, что те уже где-то совсем близко от Лезерслейд.

У страха глаза велики. Рейнольдс и его ближайшее окружение гадали: случайно ли нашла полиция ферму или банду кто-то сдал? Если прислушиваться ко всем версиям, появившимся позднее в британских масс-медиа, ответов может быть несколько. Во-первых, невозможно сохранить тайну, когда в нее посвящены полтора десятка человек. В процессе подготовки налета кто-то из членов банды вполне мог проболтаться при общении с коллегами из других банд. Во-вторых, в газетной уголовной хронике прошла информация о том, что подруга одного из соратников Рейнольдса была тайной осведомительницей Скотланд-Ярда… Нельзя не учитывать и другого: полиция достаточно быстро узнала об ограблении. Да, бандиты предусмотрительно перерезали все линии связи. Но один из железнодорожников сумел выбраться из поезда, вскочить на проходящий товарный поезд и поднять тревогу. Произошло это менее чем через час после ограбления. Такого сценария злоумышленники никак не предвидели. События развивались решительно вопреки их прогнозам.

Облаву на банду Рейнольдса и его сообщников объявили по всем правилам. На вокзалах и в морских портах была установлена охрана. Генеральный почтмейстер Реджинальд Бевис объявил о вознаграждении в размере 10 тысяч фунтов стерлингов для «первого лица, которое предоставит информацию, способную привести к задержанию и осуждению персон, ответственных за ограбление». Представительный отряд полиции во главе с детективом Джеральдом Маккартуром начал масштабное расследование. А потом за дело взялась команда старшего детектива-суперинтенданта Томми Батлера, главы специального Летучего отряда (Батлера по кличке «Однодневный Томми» за скорость, с которой он задерживал нарушителей закона).

И тут раздался звонок провинциального констебля. Тот сообщал в Скотланд-Ярд о том, что в местную полицию обратился пастух, работавший на поле рядом с фермой Лезерслейд. Крестьянин сообщал, что там недавно кучковались какие-то подозрительные типы, которые в одночасье уехали, бросив две легковых машины и грузовик, спешно перекрашенный в желтый цвет.

Все. Конец!

На ферме полицейские нашли огромные запасы еды и выпивки, комплекты туалетных принадлежностей, спальных мешков, а также – обертки от пачек банкнот, пустые почтовые мешки… И еще – игру «Монополия». И, хотя гангстеры пробовали зачистить отпечатки пальцев, эксперты без труда нашли отдельные отпечатки, пригодные к идентификации, на бутылке с кетчупом и на картонке «Монополии». Оставалось только сверить улики с дактилоскопической картотекой. Впрочем, выяснилось, что малое число отпечатков не совпадает с большим числом нападавших, о которых рассказывали свидетели. Следствие зашло в тупик. «Мои коллеги в Ярде были в состоянии разочарования, почти близком к отчаянию, когда произошел прорыв с информатором», – писал в своей книге «Специалист по преступности» Эрнест Миллен, один из сыщиков, занятых в расследовании «дела поезда».

Это было невероятное везение.

Эрни Миллен, старший детектив-суперинтендант Скотланд-Ярда, глазам и ушам своим не поверил, когда в элитном клубе Вест-Энда к нему подошел известный лондонский адвокат и предложил встретиться с человеком, который готов донести на банду, ограбившую поезд. Правда, было поставлено условие: ни при каких обстоятельствах не разглашать никому личность информатора. Следователь согласился. И не пожалел. Выяснилось, что информатор привлекался к организации ограбления поезда, но накануне его угодил в тюрьму, откуда желал выбраться, выторговав себе свободу сдачей старых товарищей. Этот человек, старавшийся получить условно-досрочное освобождение, выдал большинство членов банды. Полицейским только оставалось сопоставить их имена с найденными на ферме отпечатками и убедиться в верности данных информатора.

К январю 1964 года были арестованы почти все. На свободе оставались лишь Рейнольдс и еще двое. 20 января 1964 года суд над грабителями начался в Эйлсбери, графство Бакингемшир. Процесс длился 51 день, было рассмотрено 613 вещественных доказательств и опрошено 240 свидетелей. Судья описал ограбление как «корыстное насильственное преступление, вдохновленное огромной жадностью».

Из одиннадцати грабителей, представших перед судом, семи были вынесены приговоры со сроком 30 лет лишения свободы. Остальные четверо получили меньшие сроки – от 3 до 24 лет. Приговор вызвал у осужденных гигантское возмущение: такие сроки обычно дают педофилам-рецидивистам, садистам-расчленителям и участникам вооруженного грабежа с убийствами – а тут просто ограбление! Но королевству требовалось показать, кто в доме хозяин и что делается с тем, кто посягает на его – и только его! – государственную собственность. Дерзкие наглецы, совершившие ограбление такого масштаба и такого медийного отражения, должны были быть показательно наказаны. Консервативное правительство Гарольда Макмиллана, вскоре вышедшее в отставку, видело в афере Рейнольдса и Ко вызов всей системе Объединенного Королевства.

С вынесением приговора история «денежного поезда» отнюдь не закончилась. Не прошло и нескольких месяцев, как один за другим подельники начали бежать из тюрем. Они присоединились к Рейнольдсу, который, не дожидаясь прихода полицейских, скрылся за океаном. Вслед за ним в Канаде и Мексике, Австралии и Бразилии нашли убежище пять бандитов из Лезерслейда. Счастья за кордоном они, однако, не обрели. У легких денег, пришедших преступным путем, странная особенность: они имеют обыкновение быстро кончаться. Гангстеры «из поезда», прогуляв свою добычу, снова потянулись за новыми лихими заработками на берега «туманного Альбиона». Руководила ими и ностальгия. Как скажет при аресте в лондонском аэропорту изменивший лицо при помощи пластической операции Ронни Биггс, один из беглецов в Бразилию:

– У меня было острое желание зайти в паб Маргейта⁷ … и купить себе пинту горького.

Размах и удаль преступной операции принесли преступникам в Великобритании народное признание. По-разному завершили свои жизни четырнадцать друзей Рейнольдса, каждому из которых пришлось потратить немалую сумму – 30 тысяч фунтов стерлингов – на судебные издержки. Кто-то скончался после отсидки в тюрьме, кто-то разбился на машине, пребывая за океаном в бегах, кто-то был убит при попытке нового ограбления… Избежал наказания – и британским правосудием, и Божьим судом – только один участник ограбления: тот, кто скрывался под кличкой «Житель Ольстера» и, по мнению большинства экспертов, остался до сих пор неопознанным⁸. Несмотря на все старания Скотланд-Ярда, не нашли и значительную часть похищенных во время Великого ограбления поезда денег, исчезнувших без следа.

Заметки на полях
Катала – уважаемая воровская профессия. Так называют мастеров игорного бизнеса. Они всегда остаются в выигрыше, ибо отличаются отличным знанием психологии и умеют применять крапленые, меченые карты и другие шулерские приемы. В уголовном мире относятся к элите.
Прекрасно существующие и в царской России, и в Советском Союзе каталы стали одними из самых массовых «героев» криминального бизнеса. Они процветали в местах массового скопления граждан – на базарах, вокзалах, в подземных переходах, у входа в питейные заведения и торговые точки… Самые известные каталы имели постоянные номера, зарезервированные за ними в лучших гостиницах. «Валяли» лохов эти «бойцы невидимого фронта» и в поездах дальнего следования. В ходе командировок по Сибири я неоднократно получал от разных симпатичных людей предложения «расписать пульку», но постоянно разочаровывал их: я принципиально не играю в азартные игры. В российском телесериале «Граница. Таежный роман» есть эпизод, показывающий «работу» катал в поезде, следующем через тайгу, и демонстрирующий, что каталы для заметания следов могут скидывать проигравших с поезда на ходу. Не очень в это верю, каталы – люди мирные.
Встречались среди катал и женщины. А первоначальное значение термина «катала» – игрок в бильярд. Для успешного «катания» такому мастеру важно не столько очень хорошо играть, сколько уметь вынудить «шпилить» на деньги более слабого игрока. Но были и виртуозы своего рода, блестяще играющие не только в карты, но и в нарды, шашки и даже шахматы. Известен случай, как один известный в советское время катала, не зная, с кем он общается, вызвал на шахматную дуэль встреченного им в московском ресторане международного гроссмейстера и проиграл ему огромную сумму денег, которую они – к чести гроссмейстера – потом прогуляли вместе.

Глава 5
«Босс боссов» и Парень с тараканами

«Собакам и евреям вход воспрещен» – такие таблички висели на дверях отелей и ресторанов США в начале прошлого века. Меир Лански сделал все, чтобы покончить с антисемитизмом – и не только в США, но и во всем мире. Правда, действовал он методами, которые при всем желании трудно назвать легальными. Зато результат с лихвой оправдал средства. Неслучайно тот, кого в американской прессе прозвали «боссом боссов мафии», в одном из последних в жизни интервью сказал:

– Когда бог спросит меня: «Что ты делал на Земле?» – я отвечу, что был евреем.

…Меир Суховляньский родился в белорусском Гродно в 1902 году, но всегда говорил, что он «из Польши». Когда ему исполнилось девять лет, он вместе с матерью отплыл из Одессы на корабле «Курск» в Америку, где уже как два года обосновался его отец. В апреле 1911 года Суховляньские прибыли на Эллис-Айленд, в Нью-Йорк. Чиновник иммиграционного ведомства, определяя Меира на обязательный карантин, счел его фамилию непроизносимой и сократил ее до Лански. Под ней Меир Лански и вошел в историю.

Папаша Макс Суховляньский отнюдь не был трудоголиком: больше всего на свете любил выпивку и азартные игры. А Меира отдал в обучение к слесарю. Парнишка был ловким и смышленым и быстро заслужил доверие мастера, который как-то похвалил его:

– Будешь хорошим слесарем и начнешь зарабатывать доллар в день!

Меир захотел рассмеяться в ответ, но сдержал себя. Он с детства научился сдерживать свои эмоции и не показывать другим, что на самом деле о них думает. Меир уже входил в банду таких же, как он, еврейских мальчишек, соперничающую с другими молодежными этническими группировками, хозяйничающими в районе Нижний Ист-Сайд. Помимо потомков еврейских иммигрантов там были итальянцы и ирландцы. У тех, кто говорил на идише, верховодили Джейкоб (Яша) Гузик и Луис Лепке. Они обложили данью по пять долларов в месяц местных лавочников и грозились в случае неповиновения облить их товар керосином и поджечь его. Главным соперником малолетних гангстеров был сицилиец Сальваторе Лучано по прозвищу Лаки – Счастливчик.

Итальянец учился с Лански в одной школе и был на пять лет его старше. Однажды Лаки с товарищами напал на Меира и под антисемитские оскорбления отобрал у того карманные деньги. Побитый Лански это запомнил и стал ждать подходящего момента, чтобы отомстить. Как-то возвращаясь из мастерской, он увидел, как Лучано и его ребята напали на еврейского парнишку. Меир наскочил на Лаки сзади и изо всех сил ударил его по голове сундучком с тяжелыми слесарными инструментами, который нес в руке. А когда Лучано оказался на земле, принялся бить его ногами, называя его «макаронником и грязной итальянской свиньей».

Драки хороши только тем, что рано или поздно порой кончаются миром. Лучано, не ожидавший такой прыти от парня, меньше его на голову, попросил пощады. Малолетние бандиты пожали друг другу руки и стали друзьями на всю оставшуюся жизнь. Итальянцы и евреи сошлись в одну банду, и эта группировка почти на весь двадцатый век определит страшное лицо американской мафии… Важное уточнение: парнишкой на которого «наехали» «бамбини» Лучано был Бенджамин Сигельбаум по кличке Багси, Багси Сигел. Он и стал третьим вожаком банды, а в дальнейшем – легендарной фигурой преступного мира Штатов.

«Крестный отец», «Однажды в Америке», «Неприкасаемые», «Подпольная империя»… Эти люди – Лански, Лучано и Сигел – вдохновят Голливуд на огромное количество блокбастеров и сериалов. Но ближе всего к правде, как мне кажется, картина Барри Левинсона под музыку Эннио Морриконе «Багси», где Сигела играет Уоррен Битти, а Лански – Бен Кингсли. Сценаристы особо не изощрялись, они просто-напросто проследили историю этого дуэта. Она будет похлеще любого забойного детектива. И главной фигурой тут, безусловно, станет Меир Лански.

Товарищи прозвали его Малыш, но в этом не было ничего унизительного – только неизбежность небольшого роста при полном уважении и признании заслуг Меира. Невысокий Лански, всегда готовый сокрушительно дать сдачи – «Око за око, зуб за зуб!», – был человеком абсолютно закрытым и совершенно цельным. Таким, как древняя религия его предков. Он с детства не брал ни с кого примера и старался учиться, прежде всего, на ошибках других… Как-то в четверг мать дала Меиру пятицентовую монету и попросила его купить халу для Шаббата. Паренек встретил на улице отца, и тот увлек его в забегаловку, где играли на деньги. Меир быстро проиграл свой «никель». Пришел понуро домой и сознался во всем матери. Она лишь тихо расплакалась, не сказав сыну в упрек ни слова.

– Это был самый страшный день в жизни, – признается Лански потом. – Мама попросила меня поклясться ей в том, что я никогда больше не буду играть. Я же пообещал, что никогда не буду проигрывать.

Будучи еще совсем молодым, Лански понял: непременно выиг-рывает только тот, кто сам держит банк, казино и игорные автоматы. И задумал превратить в дело своей жизни игорный бизнес. Только там находятся «живые деньги», наличные, которые так трудно контролировать фискальному ведомству. Но для открытия такого бизнеса нужны доллары. Много долларов!.. И тут в январе 1920 года правительство США объявило введение Сухого закона.

– Это же подарок для нас, – поспешил обрадовать подельников Лански. – Теперь мы станем больше, чем вся сталелитейная индустрия Америки!

Уже через неделю после этого указа по всем Штатам было открыто более 200 тысяч подпольных питейных заведений. И во многие из них доставлялся алкоголь от Меира и Ко. В соседней Канаде спиртное не было запрещено, и Лански заключил договор с Сэмом Бронфманом, тоже евреем. Уроженец Бессарабии Бронфман владел в Канаде крупным предприятием по производству шотландского виски. В дальнейшем из этой компании вырастет современный международный алкогольный гигант «Сиг-рэм»: кто не пил или хотя бы не слышал о виски «Чивас Ригал», о роме «Кэптен Морган»? Так вот, Лански и Бронфман организовали такие активные поставки спиртного в Америку через озеро Онтарио, что вскоре его назовут в масс-медиа и в полиции «еврейским морем».

Именно в ту пору у Меира родилась гениальная идея по спасению контрабандных напитков от берегового контроля. Лански назвал это «Операцией «Соль». В деревянный ящик, в котором перевозился алкоголь, обильно насыпали соль. Обыкновенную, пищевую. Коробка запаковывалась, и к ней привязывали поплавок, кусок пробки. Если береговая охрана «наезжала» на судно бутлегеров, ящики с виски моментально выбрасывались за борт. Что упало, то пропало! Через несколько часов мафиози возвращались на место и вытягивали из воды свою добычу, о которой сигнализировал поплавок. Ведь соль растворялась – и бутылки в деревянной упаковке благополучно всплывали.

Лански обожал изучать государственные документы. Рассматривая буквально под лупой Сухой закон, он обнаружил, что не существует запрета на медицинский спирт. Значит, его можно производить в Америке. Очень скоро предприятия в США начали в огромных количествах гнать чистый спирт. С помощью нанятых им молодых химиков Меир подкрашивал «бухло» и делал из этой бодяги… «настоящий шотландский виски»! Вдобавок к 17 миллионам галлонов⁹ доброго виски от Бронфмана Лански сумел сбыть около 49 миллионов галлонов виски паленого. Всю эту бормотуху разливали в питейных заведениях, принадлежащих Меиру и его друзьям.

Одно из них, например, нью-йоркский бар «Chumley`s», знаменитый не только тем, что в нем «квасили» тайком от полиции классики американской литературы Френсис Скотт Фицджеральд, Джон Дос Пассос и Уильям Фолкнер, но и своей дискретностью. Владелец кузнечной лавки Лиланд Чамли специально переделал ее по просьбе Лански под секретный бар: люк в покрытом опилками полу, два входа-выхода – с Бедфорд-стрит и с Бэрроу-стрит. Причем обе двери никак не выдавали того, что внутри находится очаг разврата. «Когда бутылка лежит в грузовике – это контрабанда, а когда она подается на серебряном подносе – это уже красивый отдых». Говорят, что крылатая фраза тех дней принадлежала Лански.

Половина доходов Лански и его ребят, действующих согласованно с союзниками-итальянцами, уходила на подкупы гнилых чиновников и полицейских, но все равно бутлегерство – продажа запрещенного спиртного – приносило такие деньги, что все члены банды Меира превратились в миллионеров. А команда хоть куда, не зря журналисты их прозвали «Кошер ностра»: Багси Сигель, Яша Гузик, Макс Хоф, Луис Лепке, Артур Флагенхаймер, Чарли Саломон, Авнер Цвильман… Охрану верхушки осуществляли бывшие профессиональные боксеры-чемпионы, бокс называли тогда в Америке «еврейским спортом». Позиции Лански в преступном мире стали столь авторитетными, что даже сам Аль Капоне, глава чикагской мафии, согласовывал с Меиром свои действия. Особенно выросло уважение среди коллег, когда он сумел завязать дружбу с чиновниками на Багамских островах и организовал оттуда отправки во Флориду коньяка и водки.

Лански был религиозным евреем, соблюдал иудейские праздники, посты и строго-настрого запретил в своих увеселительных заведениях проституцию и наркотики. Бизнес на азартных играх – совсем другое дело, это же честный гешефт. И Меир приступил к реализации своей сокровенной мечты. Ему всего тридцать, а столько планов! Великая депрессия вывела Лански и его бойцов в число самых богатых людей Америки.

– Айзен!¹⁰ Я стою больше, чем Генри Форд! – как-то похвастался уроженец Гродно перед друзьями.

Денег, однако, в американских банках старался не держать, для этого есть Мексика, Карибы и Европа. Кроме того, Меир приобрел оффшорный банк в Швейцарии, который использовал для отмывания денег. Под самыми разными именами Лански создал целую сеть подставных холдингов и компаний. Записей счетов никогда не вел, все цифры держал в голове. Домашним о своих делах не рассказывал, хоть и женился дважды, любовниц не имел и был для детей образцовым отцом. Педант, он методично изучал искусство игры в карты, в рулетку… И наконец стартовал: открыл свои первые игорные дома в Детройте («Привет, Форд!»), Чикаго и Кливленде. В 1933 году вместе с Лаки Лучано прилетел на Кубу, и затеял в Гаване весьма тонкую и эффектную комбинацию.

Кубинский президент Рубен Фульхенсио Батиста принял новых американских друзей, за которых просили из Чикаго «уважаемые люди», выслушал предложение об открытии игорного бизнеса, но никакого энтузиазма по этому поводу не проявил. Ибо Батиста думал о Лански и Лучано как о заурядных бизнесменах средней руки, ловящих золотую рыбку в мутной воде. Он был уверен, что у еврейско-сицилийского дуэта не хватит денег ни на подкуп правительства, ни на развитие бизнеса. Американцы ждали от кубинца хоть какой-то реакции по поводу их программы, но президент тянул с ответом… И тогда Лански решил оживить ситуацию: разом выложил на массивный стол из чемодана шесть миллионов долларов! Налом! Зеленым веером! Алчный Рубен Фульхенсио моментально поплыл. И тут же выписал мафиози универсальный патент на открытие и управление всеми казино, которые только будут открыты на Кубе.

В 1937 году, задолго до «раскрутки» игорного бизнеса Лас-Вегаса, Лански открывает в Гаване отель-казино «Насьональ», на тот момент самый роскошный в мире. К тому же уговаривает жадного Батисту принять закон, по которому азартные игры на Кубе освобождаются от налогов сроком на десять лет. Разрешалось играть только в гостиницах-паласах, общая стоимость которых не ниже одного миллиона долларов. Правительство получает 250 тысяч долларов за выдачу лицензии и к тому же – процент от доходов казино. «Хитрый еврей» – так его все чаще называют в американской прессе – покрывает Гавану и Варадеро целым созвездием роскошных отелей-казино. Ими управляют его доверенные лица. Себе же любимому Меир оставляет лишь «Ривьеру» с ее 440 комнатами и залами, стоившую ему 14 миллионов долларов и принесшую в первый же год 3 миллиона долларов чистыми.

Дон Вито Корлеоне, главный герой романа Марио Пьюзо «Крестный отец», с его шебутной итальянской «семьей» отдыхает! 22 декабря 1946 года в отеле «Насьональ», с живописным видом на крепость Эль-Морро, прошла так называемая «Гаванская конференция». Далеко не научная, ибо организовал ее Лаки Лучано, которого обязали покинуть США и отправиться жить в Сицилию, но он, истинный американский патриот, тайно поселился в Гаване.

Лучано собрал в кубинской столице всех основных лидеров преступного мира США. Событие историческое, ничего подобного не происходило с 1932 года, когда вожаки мафии всех мастей встречались в Чикаго. А тут помимо Меира Лански – пожалуй, единственного не итальянца в этой кампании, – обсуждать глобальные проблемы американской братвы приехали самые уважаемые люди мафии: Фрэнк Костелло и Альберт «Безумный шляпник» Анастазия, Далиц и Фил «Денди» Кастел из Флориды, Карлос Марчелло из Нового Орлеана, Джозеф Боннано, только что получивший гражданство США, Вито Дженовезе из Чикаго, Томас Луккезе из Нью-Йорка, Стефано Маггадино из Буффало… Вместе с его задушевными друзьями братьями Фискетти – Рокко и Чарльзом, по прозвищу Счастливый спусковой крючок, – появился для развлечения этой изысканной публики и популярный певец Фрэнк Синатра, сицилиец по происхождению. По предложению Меира все обсуждали расширение игрового бизнеса на Кубе.

«Наш человек в Гаване» денег не жалеет. Особенно – на взятки чиновникам. «Если проблему можно решить за деньги, это не проблема – это расходы», – учит еврейская мудрость. А Лански был рассудителен и расчетлив. Он видел, что удача сама идет к нему в руки, и стремился воспользоваться шансом. Вслед за Кубой он открывает казино во Флориде, Новом Орлеане, Нью-Йорке… Аф идише!¹¹ Он – гутенмахер («настоящий мастер» на идише), а не мошенник. В его казино клиентов не обманывают, не «разводят», им просто предоставляют возможность с удовольствием потратить деньги. Меир понимает, что далеко не каждый человек имеет возможность поиграть и не «засветиться» публично, и придумывает новые ходы для расширения бизнеса. Открывает для «хороших людей» закрытые ресторанчики – с достойной кухней и изысканной винной картой, с мини-казино и секретным запасным выходом. Там же можно было сделать ставки, оперативно следя за событиями на ипподроме.

Кстати, о тотализаторе на ипподромах. Многие лавочники в крупнейших городах Америки были превращены Лански в букмекеров, принимающих ставки. А непосредственно на ипподромах были созданы так называемые «лошадиные гостиницы», где принимались особо важные люди, не желающие мелькать на дос-тупных для обозрения трибунах. Чиновники, политики, гангстеры могли теперь безопасно общаться между собой, совмещая приятное – азартные игры – с полезным – гешефтом. Предлагались и другие развлечения: собачьи бега, гонки на моторных лодках…

Несколько забегая вперед: революция на Кубе нанесла сокрушительный удар по игорной империи Лански. Он, обычно умевший опережать время, на этот раз его специфики не прочувствовал. Надеялся решить все проблемы испытанным способом: взятками или в крайнем случае угрозами. На собственном самолете Меир полетел на Кубу, где заранее попросил о встрече Фиделя Кастро. «Команданте уно» принял американца не один, а с Че Геварой. Барбудос встретили мафиозо в открытом тире двора правительства, где умело упражнялись в стрельбе. Лански – что говорит о его смелости – сразу поставил ультиматум: или его казино работают на Кубе как обычно, или ему выплачивается соответствующая компенсация. Фидель только едва заметно улыбнулся в ответ, а Че объяснил гангстеру на неважнецком английском, что Меиру лучше всего будет убраться побыстрее из Гаваны. Навсегда! И показал, для убедительности, на пистолет в левой руке (Че был левшой – К.П.). Лански понял без лишних слов и поспешил уехать.

Он потерял на Кубе не только все свои гостиницы и казино, разгромленные мародерами, но и 17 миллионов долларов, которые хранились в гаванских банках. На всю жизнь Меир возненавидел «кастристкий» режим и никогда не жалел денег на борьбу с ним.

Лански не занимался большой политикой, но всегда был рядом с ней. А началось все в начале тридцатых, когда в 1933 году в Германии пришли к власти нацисты. Тут же в Америке пошли антиеврейские выступления. Пронацистский Германо-американский союз, опирающийся на многочисленных американцев немецкого и австрийского происхождения, начал организовывать в крупнейших городах США митинги, собрания, манифестации. Особенно активны гитлеровцы были в Йорквилле на Манхэттене, где издавна жили выходцы из Фатерлянда.

…Этого звонка Меир не ожидал. Звонил судья Натан Перельман из Нью-Йорка:

– На Манхэттене под антисемитскими лозунгами пройдет пронемецкий митинг. Вам дается полное разрешение на разгон «наци». Финансовая поддержка гарантируется, равно как и поддержка в прессе. Единственное условие: никого не убивать! Все остальное дозволяется.

Лански согласился, не думая:

– Их данк цейер!¹² Я готов!

И сразу отказался от денежного вознаграждения:

– Для нас это – вопрос принципа.

У Меира чесались кулаки, так хотелось вспомнить боевое прошлое с его рукопашными мордобоями! Он сам пошел на митинг нацистов и взял с собой четырнадцать молодых еврейских ребят, готовых на что угодно: «Некама! Некама!¹³». Вот как Лански будет вспоминать об этом побоище:

«Сцена была украшена свастикой и портретом Адольфа Гитлера. Ораторы начали разглагольствовать. Нас было всего пятнадцать человек, но мы перешли к решительным действиям и вышвырнули кое-кого из окон. Большая часть нацистов испугалась и разбежалась, но мы бросились в погоню и поколотили их. Мы хотели показать, что евреи никогда не будут сидеть и терпеть унижения».

Нацистские демонстрации в Америке почему-то очень быстро прекратились. Сколько зубов было выбито ради этого и сколько ребер поломано, об этом история умалчивает. А во время Второй мировой на Лански, зная об его сионистской репутации, вышли чиновники Управления военно-морской разведки США:

– Вас просят зайти в наш офис. Разговор будет важным.

– Если разговор будет важным, лучше встречаться у меня. Скажем, в одном из моих ресторанов.

Военные подчинились, другого выхода у них не было.

Высокий представитель ВМС США поведал гангстеру об операции «Подполье». Под таким названием власти решили выловить немецких шпионов и диверсантов, заброшенных в Америку, с помощью мафии. В общем, переиначивая известную песню Юза Алешковского: «Еврейская малина врагу сказала: «Нет». Лански согласился помочь правительству, но при одном непременном условии: освобождение из тюрьмы Лаки Лучано, старого друга, пребывающего в очередной отсидке. Меир объяснил, что без помощи Лаки и его людей не сможет обеспечивать безопасность кораблей, стоящих или строящихся в гавани Нью-Йорка.

Дело в том, что набережную Нью-Йорка держал под контролем член «семьи» Лучано Джозеф Ланца. Правда, он тоже сидел за решеткой – был осужден за трудовой рэкет, контролировал профсюзы, – но для пользы дела можно было и его выпустить на свободу. Так власти и поступили. Ланца начал лично консультировать Управление военно-морской разведки в отслеживании передвижений немецких подводных лодок и в охране портовых сооружений. Не было такого моряка, грузчика или рыбака, который бы не сотрудничал с сицилийцем, державшим в руках Объединенный профсоюз работников морепродуктов. А сколько гитлеровских шпионов, диверсантов и провокаторов задержали с помощью мафиози агенты контрразведки Третьего военно-морского округа – это тайна, до сих пор покрытая мраком.

По окончании Второй мировой Лански ощутил себя незаменимой фигурой на карте игорного бизнеса. Его империя простиралась от Восточного побережья и Кубы с Багамскими островами до Флориды и Луизианы. Не говоря уже о Неваде, где в Лас-Вегасе с тридцатых годов, по его решению, а также Лучано и Костелло, обосновался друг юности Багси Сигел. Правда, Красавчик – Меиру докладывали об этом – не гнушался заниматься поставками наркоты из Мексики и порой запускал руку в казну «семьи», но тем не менее Багси, обаятельный, голубоглазый, веселый, оставался ближайшим к нему лейтенантом. На «Гаванской конференции» Лански уговорил собратьев по крутым делам пока что оставить Сигела «смотрящим» по Лас-Вегасу. С трудом убедил – боссы мафии были в обиде на Багси, который приносил «семьям» постоянные убытки и рисковал вскоре окончательно стать «нежелательным лицом». И даже на этот раз Меира коллеги послушали. Наверное, и не могли иначе: ведь он был единственным среди них, кто держал в уме бюджеты и финансовые операции большинства «семей». Как не прислушаться к парню, в голове у которого счетная машинка (слова «компьютер» тогда в обиходе еще не существовало)?

Отличался ли сентиментальностью тот, кого в мафии уважительно прозвали «боссом боссов»? Наверное, да. Во всяком случае – по отношению к Бенджамину Сигельбауму. Совсем еще мальчишками они научились сначала грабить банки, а потом и убивать. Багси делал это легко.

– В драке Бенни никогда не сомневался, – будет вспоминать о блаженной бандитской юности Лански. – Он был быстрее самых горячих сицилийских парней. Этот шейгец¹⁴ всегда бил или стрелял первым.

Реакция Багси была в прямом смысле слова взрывной. Однажды в окно комнаты, где сидели Сигел и Лански, влетела брошенная киллером из конкурирующей банды Ротштейна ручная граната. Багси мгновенно подхватил ее и выбросил в окно… В этом был он весь, тот, кого называли за глаза обидным прозвищем Багси: парень с тараканами в голове. Впрочем, есть и другое объяснение клички Сигельбаума. «Go bugs» означает «слететь с катушек». Так в Ирландии называли того, кто обладает безрассудной смелостью и готов взорваться с одного оборота. Сигел свое прозвище ненавидел и требовал, чтобы все обращались к нему: Бен.

Распространенное заблуждение: Сигелу приписывают превращение Лас-Вегаса в американское Монте-Карло. Это справедливо лишь наполовину. В штате Невада, где были разрешены азартные игры, казино существовали испокон веков. Но Багси поднял обслуживание в игорных домах на высокий, невиданный ранее уровень и, соответственно, конкурентов заставил сделать то же самое. И Лас-Вегас превратился из пыльного городка в пустыне, в город-праздник. Далось это Багси с неимоверным трудом и в конце концов стоило жизни. Даже несмотря на то, что Сигел, неуемный, вспыльчивый, любвеобильный, всегда был из породы везунчиков. Другой человек на его месте с таким характером давно получил бы или пулю в лоб, или пошел бы на морское дно кормить крабов с бетоном на ногах, а Багси продолжал радоваться жизни, меняя подруг как перчатки.

Надо сказать, до Лас-Вегаса у Сигела уже имелся опыт управления плавучими казино, которые стояли на якоре в нейтральных водах, в трех милях от американского побережья. Но у Багси всегда была идея открыть собственное дело, и Невада представлялась ему для этого идеальным местом. В 1945 году бизнесмен Билли Уилкерсон, тоже мечтавший о рае посреди пустыни, задумал возвести в семи милях от центра Лас-Вегаса отель-казино самой высокой категории. Он начал строительство, но переоценил свои возможности. Без постоянного вливания миллионов долларов проект заморозился. Тут и появился Багси! Предприниматель сначала не желал уступать территорию, но вскоре сообразил, что его упрямство может плохо кончиться, и сдался. Сигел решил назвать свое детище «Фламинго» – таким было прозвище его любовницы, голливудской старлетки Вирджинии Хилл. И началось создание «проекта века»!

Не прошло много времени, как деньги кончились и у Багси. А финансировала строительство мафия. Лански, Лучано и Кас-телло вложили в стройку 1,5 миллиона долларов, которые быстро возросли до сумасшедших по тем временам 6 миллионов. Не только из-за глобальных проектов Сигела, но и потому, что он, как выяснилось, «крысятничал» – по-тихому присваивал себе часть «общака». Подозрения главарей мафиози увеличились после того, как они узнали, что Вирджиния Хилл, и раньше перево-зившая «черный нал» в Европу для Аль Капоне, частенько ездит в Швейцарию, где посещает цюрихские банки. К тому же стало ясно, что как бизнесмен Багси гроша ломаного не стоит: одно дело – застрелить человека (Сигел стал наемным убийцей, когда ему едва исполнилось пятнадцать), совсем другое – отследить, как партнеры поставляют строительные материалы и насколько они качественные. За некоторые материалы не слишком честные подрядчики заставляли Багси платить по два раза… В общем, теперь только Лански, натура ностальгическая, сдерживал расправу «семьи» над Сигелом. Надолго ли?

Терпение мафии кончилось после торжественно открытия казино «Фламинго». Сигел обещал своим инвесторам, что произойдет это на Рождество 1946 года. Отель не был отстроен, но Багси все равно предусмотрел церемонию на 26 декабря. Специально для этого пригнали из Голливуда два лайнера со звездами: Лана Тернер, Джоан Кроуфорд, Кларк Фронтона… Но размещать их было негде, гостиницу-то не достроили. К тому же Сигел в присущей ему манере перебрал спиртного, а может – и наркотиков. Во время официального вечера он начал хамить тем из гостей, кто выигрывал в казино. Одну компанию даже выгнал прочь… Казино пришлось закрыть до завершения строительства, а судьба Бенджамина Сигела была окончательно решена.

Вечером 20 июня 1947 года киллер убил Багси через открытое окно в его доме свиданий с Хилл в Калифонии, когда он сидел на диване и читал газету. Из карабина было выпущено несколько пуль: одна, пройдя сквозь переносицу, выбила глаз, четыре другие прошили его тело – моментальная смерть! Убийство осталось нераскрытым, но по «почерку» все указывало на опытного киллера Эдди Каннизаро. На похоронах Парня с тараканами никого из его былых соратников не было, в том числе – и Лански. Ходили слухи, что Меир предупредил Вирджинию о готовящемся убийстве, поэтому она и уехала вовремя в Европу. «Босса боссов» можно понять: только Хилл знала шифры и коды банковских счетов Багси в Швейцарии, а таких людей надо беречь.

Расследование смерти Сигела, организованное специальной комиссией, ни к чему не привело. Основным свидетелем на нем выступала все та же Вирджиния Хилл. Она, развалившись в рос-кошной меховой шубе, говорила следователям только «Нет» и «Не знаю». На вопрос же, почему мафиози привлекали ее в свои дела и за что ценили, ответила с наивной непосредственностью:

– У меня непревзойденный талант классно делать минет.

…Нам неизвестно, как долго переживал Лански потерю друга детства, да и переживал ли вообще. Тем более, у него появилось то, что он назовет потом «делом жизни». 14 мая 1948 года Давид Бен-Гурион, белорусский соотечественник Меира, провозгласил создание независимого еврейского государства. Лански стал первым, кто начал поставлять оружие Израилю. Из портов Нью-Йорка и Нью-Джерси пошли корабли, которые везли в Хайфу купленное Меиром оружие, некогда поставлявшееся по ленд-лизу странам Антигитлеровской коалиции и вернувшееся после войны в Америку. Через всего одиннадцать минут после провозглашения государства Израиль Лански перевел на его счет часть своих средств и взял обязательство ежегодно передавать десять процентов собственных доходов в израильский бюджет.

Лански не имел в Америке банковских счетов, оружия при себе не носил и дома его не держал, мало пользовался телефоном и тщательно выбирал друзей. Все его дети были уважаемыми людьми – военными, преподавателями… ФБР утверждало, будто на счетах Меира хранились 300 миллионов долларов, но по документам он был почти нищим. В 50—60-е годы власти принялись отслеживать каждый его шаг, надеясь поймать Лански, если не на «уголовке», то хотя бы на коммерческих преступлениях. Тщетно! В ответ Меир организовал тайную съемку на конспиративной квартире бессменного шефа ФБР Эдварда Гувера и обвинил его в мужеложестве.

Это стало уже последней каплей!

В 1970 году Лански был вынужден уехать в Израиль, где его приняла лично Голда Меир. Все начиналось так хорошо, а потом пошло наперекосяк… У Лански была туристическая виза на два года, но стать гражданином Израиля он никак не мог из-за того, что подлежал выдаче Америке на основании вменяемых ему преступлений – действующий в Земле обетованной закон о возвращении отменяется, если человек запятнал себя криминальной деятельностью в стране исхода. Давление ФБР на Тель-Авив было невероятным: отправки американского оружия в Израиль в Вашингтоне поставили в прямую зависимость от выдачи Штатам Лански. И он сдался. Облетев полмира, где ни одна страна его не принимала, вновь оказался в Америке.

В аэропорту Рио-де-Жанейро Меира арестовали агенты ФБР и доставили в Штаты. Несколько месяцев длился в Майами процесс против Лански, обвиняемого властями в неуплате налогов. В итоге бывшего «босса боссов мафии» оправдали: никаких улик против него не обнаружили. Но лишили паспорта и права выезжать за пределы США.

Он поселился в Майами в кондоминиуме «Империал Хаус», на самой набережной. Скромный пенсионер, прогуливавшийся каждое утро с собакой вдоль океана по Коллинз-авеню, скончался 15 января 1983 года от рака легкого в госпитале «Маунт Синай», в кругу родных и близких. Последними словами, которые услышала от Меира Лански его жена, были:

– Отпусти меня! Отпусти!

Приехавшие к уходящему в мир иной отцу дети и Тедди, вторая жена Меира, удивленно переглянулись, не ожидая от Лански такого странного прощания.

А это был отрывок из апокрифической молитвы царя Манассии. Согласно Ветхому завету, он, грешивший всю жизнь, истово молился Богу и нашел спасение только перед смертью. За свое раскаяние он получил прощение, а род его – право править Иудеей… Впрочем, в Еврейской Библии текста этого нет как нет.

Что скрывалось за последними словами «хитрого Меира»? Обида на Израиль, столь грубо отвергнувший его? Раскаяние в совершенном за бурные годы? Или просто-напросто тягостная усталость от жизни старого, больного человека?

Заметки на полях
Жаргонное слово «мусор» для обозначения представителя закона является сегодня прямым оскорблением, за публичное его произнесение можно получить наказание. Однако оно вовсе не всегда звучало как оскорбление. Оно возникло еще в дореволюционной России и являлось всего лишь рабочей аббревиатурой сыскной полиции Москвы: Московский Уголовный Сыск – МУС. Сыскное отделение в Москве существовало с 1866 года, и его агенты так и представлялись: «МУСор Иванов», «МУСор Сидоров»…
После Февральской революции 1917 года МУС был расформирован. Появилась новая организация: Московский уголовный розыск. Но на слуху у граждан так и осталось МУС, и – соответственно – «мусор» для обозначения хранителя порядка.
В лексиконе это слово сохранилось еще и потому, что в преступной среде, жаргон который формировался на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, в значительной степени в Одессе, слово «мусор» уже существовало. На иврите «мосэр» (с ударением на второй слог) или «мусер» на идише обозначает доносчика, кляузника. Из еврейского воровского жаргона пришли, кстати, и многие другие слова, прижившиеся сперва в блатной «фене», а затем и в нашем общедоступном языке. Скажем, «ништяк» (хорошо), «бугор» (начальник), «фраер» (ненадежный человек), «шмон» (обыск) и другие. Не секрет, что в советской милиции и в российской полиции нередко пользовались и пользуются услугами осведомителей. Не удивительно, что слово «мосэр» превратилось в «мусор» и стало соотноситься и с самими представителями правопорядка.
«Мусору» есть и синоним, который тоже расценивается в наши дни как оскорбительный, хотя употребляется часто в разговорной речи. Это «мент». Слово происходит из польского языка. В Польше, входившей в состав Российской империи, тюремные надзиратели носили специальные плотные плащ-палатки. Их называли «ментиками». Постепенно название одежды перенесли на людей, ее носивших. Российской воровской среде оставалось лишь это слово позаимствовать, несколько его укоротив.

Глава 6
Первый русский рэкетир

Слово «рэкет» (от итальянского ricatto – «шантаж»), возникшее в Америке в двадцатых годах прошлого столетия, вошло в наш лексикон на рубеже восьмидесятых и девяностых. Но, кроме историков, мало кто знает, что систематическое вымогательство, принимающее формы организованной преступности с применением угроз, пыток и взятия заложников, практиковалось в России еще в начале восемнадцатого столетия. Связаны эти преступления с личностью Ваньки-Каина. Персонажа спорного, но по-своему легендарного. Летописцы российского преступного мира обычно создают его биографию на основе мемуаров самого Ваньки-Каина, написанных им на каторге. И – по большому счету – никто толком не знает, где в них правда, а где вымысел.

Ясно одно: похождения Ваньки-Каина ни в чем не уступают авантюрам самых прожженных зарубежных негодяев. Матвей Комаров, популярный русский писатель восемнадцатого столетия, создавший первое литературное описание приключений Каина, предварил свое сочинение словами:

«…Ныне любезные наши граждане… во чтении всякого рода книг упражняются, с которыми я, имея нередкое обхождение, слыхал, как некоторые из них молодые люди, читая переведенную с немецкого языка книгу о французском мошеннике Картуше, удивлялись мошенническим его делам, говоря притом, будто у нас в России как подобных ему мошенников, так и других приключений, достойных любопытного примечания, не бывало. Что не справедливо сие мнение, о том разумным и знающим дела своего отечества людям довольно известно, а прочим в доказательство скажу следующее. Когда Россия по географическому исчислению одна обширностью превосходит все европейские государства вместе совокупленные, то нельзя статься, чтоб в такой пространной империи не было таких же и приключений… Ибо натура всех людей равным образом на свет производит, как французов, немцев и прочих, и потому во всяком народе добродетельных и порочных людей сыщется довольно».

Назвать Ваньку-Каина «добродетельным» не решится на белом свете ни одна живая душа, а вот «порочным» – запросто.

В 1718 году в селе Ивашево Ростовского уезда у крепостного крестьянина купцов Филатьевых Осипа Павлова родился сын Ивашка, которому, понятное дело, по отцу дали фамилию Осипов (по другой версии, будущий вор родился в деревеньке Болгачиново на реке Суход).

Итак, будущего бандита звали Иваном Осиповым. Ему было на роду написано стать или землепашцем, как его предки, или пойти в рекруты, как его старший брат Порфирий. Но Ивашка принадлежал к породе везунчиков: купец Петр Филатьев, торговавший сибирской пушниной, решил «омоложать» свою челядь и взял Ивана в качестве прислуги в московскую усадьбу, находившуюся в Китай-городе, на Ильинке. Огромный город понравился пареньку. Но сколько соблазнов в Москве! Ивашка промытарился в челяди у купца четыре года и ударился в бега, предварительно прихватив с собой господское платье и большую сумму хозяйских денег. К тому времени парень, шустрый и жадный, сумел познакомиться с немалым числом московских «лихих людей». Один из них – Петр Романов Смирной по кличке Камчатка (видимо, он побывал уже на самой дальней российской каторге) – и поджидал семнадцатилетнего Ивана за воротами купеческого оазиса. Опытный Камчатка и стал наставником будущего московского бандита номер один.

Товарищи сделали своей базой развалины, оставшиеся на городской окраине после жуткого пожара в Москве в 1737 году. В ту пору Первопрестольная была самым опасным городом в империи. Особенно – зимой. Каждое утро на перекрестки – по-московски: «крестцы» – центра города под звон колоколов привозили на санях и сваливали в снег десятки трупов, для опознания погибших. По ночам «лихие люди», в другое время года «шалящие» в окрестных лесах, а зимой перебирающиеся поближе к теплу, в город, грабили купцов и торговцев, приезжающих на базары и ярмарки, «глушили» загулявших прохожих. Жили разбойники, порой со своими подругами – проститутками-маркитантками, – в пещерах, которые вырывали в заросших диким малинником откосах многочисленных рек и речушек. Отсюда и появилось в воровском арго слово «малина» для обозначения воровского схрона (по другой версии, «малина» – производное от «мелуна», в переводе с идиша – «ночлег»).

Не христианское это дело – кучковаться на пожарище. И Ивашка с Камчаткой примкнули к одной из орудующих в Белокаменной многочисленных воровских ватаг. Обосновалась она аккурат под Большим каменным мостом. Жизнью притона заправлял дворянин, опустившийся до вора и скупщика краденого, Степан Болховитинов. И вот незадача: едва пошли подельники на первое ограбление, как Ивана узнал на улице дворовый мужик купца Филатьева. Сгреб тщедушного Ивашку в охапку и поволок к хозяину. Тут Осипову все припомнили: и воровство, и, главное, наглость несусветную. Ведь мерзавец, грамотей чертов, уходя с добычей, написал на воротах: «Пей воду, как гусь, ешь хлеб, как свинья, а работай – черт, а не я».

Филатьев в гневе скомандовал воришку примерно наказать. Ивана посадили на цепь рядом с медведем, которого держали в усадьбе для забавы, и приказали топтыгина не кормить. Осипов прекрасно понимал, что при таком соседстве земные дни его сочтены. Но и на этот раз повезло: дворовая девушка, убиравшая в клетке зверя, – женщины всегда Ивашку любили, – кинув ему тайком кусок сырого мяса из медвежьего рациона, поведала домашние сплетни. Оказывается, на днях холопы Филатьева убили в пьяной драке караульного солдата и труп его сбросили в заброшенный колодец. Это был единственный, последний шанс спастись, понял Ивашка.

Едва слуги купца пришли поутру, чтобы по приказу хозяина искалечить Ивана (почуяв свежую кровь, медведь быстрее бы соседа сожрал), Осипов заорал: «Слово и дело!» Челядь растерялась и побежала к Филатьеву. Купец, за которым числилось немало грешков, обмер: он понимал, что после такой кодовой фразы люди Тайной канцелярии графа Салтыкова – так называемого «Стукалова приказа» – явятся к нему. А там уж как фортуна повернется: или арестуют самого доносчика за ложный навет, или тех, на кого он укажет, представив доказательства их вины. Замолчать донос, сокрыть его невозможно, это тяжкое преступление, причем – против государства. Сыскари залезли в старый колодец, нашли труп солдата, и оправдываться за расправу над государевым человеком пришлось уже непосредственно купцу. Как Филатьев из скандала выпутался, мы не знаем, а вот Ивашка вышел из тенет Тайной канцелярии свободным человеком. Более того – с «вольным письмом», дарованным ему за верный извет.

И вновь тут как тут Камчатка! В шайке, что из-под Большого Каменного моста рядом с Кремлем, Иван Осипов быстро становится одним из главных. (Трупы ограбленных сбрасывали в воду, отсюда и пошло выражение «концы в воду»). В Ивашке просыпается талант профессионального преступника. Наглый, изобретательный, умеющий преображаться, он мыслит нестандартно: придумывает такие кунштюки, на которые не способен никто, кроме него, находчивого до невероятности. Он не просто крадет, а делает это красиво!

Так, Ивашкину шайку однажды настигла погоня после ночного ограбления. Чтобы избавиться от улик, Иван приказал товарищам выбросить весь улов в глубокую лужу, которых было достаточно в тогдашней Москве. Стражи порядка, догнавшие злодеев, ничего у воров не обнаружили и ушли восвояси. А наутро горожане увидели богатую карету, которая застряла в той самой луже. Более того, у кареты отлетело колесо, и все вещи, бывшие в накренившейся повозке, вывалились в воду. Барыня, возмущенная безалаберностью лакеев, хлестала их по щекам, а они средь бела дня ныряли в грязь и доставали оттуда выпавшие ценности… Зеваки потешались над нежданным спектаклем, а Ивашка, стоя в сторонке, наблюдал, как его подельники возвращают себе награбленные трофеи. Еще мгновение – и починенный экипаж, угнанный Осиповым два часа назад, умчался с воровской добычей в неизвестном направлении.

А вот еще история. Ивашка задумал ограбление богатого гос-подского дома. Для этого требовалось предварительно выяснить, как войти в хоромы, как распланирован хозяйский двор и, главное, где хранится добро. И тогда Осипов превратил в разведчика… ворованную курицу! Запустил напуганную чуть ли не до смерти наседку во двор и принялся неуклюже ловить ее. Пока бегал и ползал за курицей на пузе по усадьбе, рассмотрел, что ему было нужно, обращая особое внимание на замки и засовы. Не прошло и двух суток, как дом был благополучно ограблен. Вынесли всю «казенку» – глухую комнату для хранения добра, – непонятно как лиходеями обнаруженную.

Со временем Ивашка стал авторитетом среди московских воров. Начав сначала с ограблений с верным другом Камчаткой, Иван решил перейти на карманные кражи – примкнул к ватаге лучшего московского карманника Сашки по кличке Мыза. В компанию также вошли Кувай, Легаст, Жузла… Ванька стал «мошенником» – карманным вором: от слова «мошна» – мешочек для хранения денег. «Щипал» обывателей на переправах через Москву-реку, на торжищах и ярмарках. И тут случилась незадача: Ивашку задержали с поличным. Он вновь выкрутился, братья-разбойники скинулись и выкупили Осипова. Однако вся шайка оказалась «засвеченной», надо было срочно менять диспозицию. И Камчатка с Иваном рванули на Волгу, сначала в Нижний Новгород с его богатыми ярмарками, а потом вступили в банду атамана Михаила Зари.

Такого крутого поворота судьбы даже Иван Осипов не ожидал. Разбойники жили в лесу, в землянках, в голоде и в холоде. Когда же выходили на добычу, грабили всех подряд и старались свидетелей не оставлять. Ивашка был вором на доверии, карманным щипачем, грабителем – кем угодно, но только не «убивцей». Вынужденный несколько раз сходить на «мокрые» дела, он понял, что надо с бандитизмом кончать. Тем более что «батьку Зарю» и его опричников, крепко наследивших в Поволжье и проливших реки крови, власти обложили со всех сторон. После очередного боя бандитов со стражами порядка Иван сбежал в Москву, где ему в который раз улыбнулась Фортуна.

Новая императрица Елизавета Петровна, придя к власти в 1741 году, подписала указ по которому все дела, закончившиеся вынесением смертного приговора, были переданы на рассмотрение в Сенат. Здравствуй, новая жизнь! Иван Осипов с высоко поднятой головой явился 28 декабря в Сыскной приказ и в «покаянной челобитной» предложил свои услуги для борьбы с преступностью. Дескать, он, по-христиански раскаиваясь в бесчисленных своих преступлениях, просит власти дать ему шанс «ко исправлению» и «во искупление» содеянных им злодейств – и готов выдать полиции своих товарищей. Князю Якову Кропоткину, главному судье Сыскного приказа, идея Ивашки понравилась, но чиновник не очень-то поверил в повинную вора и предложил ему на деле доказать «верность Государыне Императрице». Осипов согласился и привел солдат к пещере в Зарядье. В ней был задержан вор Алексей Соловьев.

Любопытно, что арестован он был, когда при свете огарка составлял список известных ему московских злодеев, включая и Осипова. Скорее всего, Соловей готовился явиться с повинной, однако Иван его опередил. Арест Соловьева представили в приказе как задержание «отъявленного злодея», на самом деле он был лишь воришкой, кравшим зипуны и портянки в московских банях.

Заметки на полях
Сыскной приказ, главный следственный орган тогдашней Москвы, отвечал за ведение татийных¹⁵, разбойных и убийственных дел и вынесение приговоров. Он занимал целый квартал на нынешнем Васильевском спуске, на не сохранившейся сегодня Москворецкой улице. Преступники, пойманные городской Полицмейстерской канцелярией, приводились в приказ для проведения следствия, вынесения решения и назначения наказания, оттуда их и отправляли на каторгу. На небольшой территории приказа (всего 30 саженей¹⁶ в длину и 20 – в ширину) одновременно могли находиться до шестисот (!) «колодников». Так по традиции называли заключенных, хотя вместо деревянных колодок уже использовали ручные и ножные кандалы. А также – до полусотни чиновников и более ста караульных солдат и офицеров. На государственном обеспечении состояли лишь те арестанты, кто проходил по государственным, особо важным, делам. Обвиняемые в частном порядке питались за счет заявителей. Прочие просили на пропитание на центральных улицах – с исполосованными плетьми спинами, в окровавленных рубахах, в кандалах, закованные попарно «двушейной цепью» и в сопровождении караульных. Приказ перевели на окраину, в Калужский житный дом, только в 1750 году, где тюрьма просуществовала до 1785 года. До тех пор, пока не была возведена Бутырка.

Ивану Осипову поверили и выделили ему наряд из трех служивых: «Доносителю Каину велено дать для сыску воров и разбойников гарнизонных солдат». Эксперимент Сыскного приказа удался на славу. За короткий срок перевертыш Ивашка «сдал» властям до двух сотен коллег по лихому ремеслу, а позднее – еще за сто. Тогда-то и появилась его кличка: Ванька-Каин. Напомню, Каин – первый рожденный на Земле человек. Имя Каин стало нарицательным для злобного, завистливого субъекта, способного на любую подлость по отношению к самым близким людям. Осипова сделали официальным «доносителем» Сыскного приказа. А Ванька-Каин зачищал одну «малину» за другой, одни названия этих оврагов говорили о многом: Страшный, Бедовый, Греховный… С военной командой он вынюхивал врагов по притонам и постоялым дворам, получая за свои труды весомые премии.

Пошли к нему в руки деньги, и немалые. Каин обзаводится собственным выездом, скупает «чужеземные мебеля». Ставит иконы в золотых окладах, приобретает парсуну¹⁷ Петра Великого… Модное платье, парик по моде, дорогущий перстень с настоящим алмазом, выигранный в карты у отставного аудитора флота… И даже редчайшая по тем временам бильярдная. На праздники устраивались такие гуляния, что поглазеть на них собиралась вся Первопрестольная. Скажем, на масленицу Ванька соорудил «позади Мытного двора снеговую гору, украся оную елками, можжевельником, статуями, и в некоторых местах обвешал красными сукнами, на которую во всю ту неделю собиралось для катания премножество народа, и происходили разные веселости…». Гору эту назвали, естественно, Каиновой.

Хороший организатор, Ванька-Каин нанял в Зарядье дом, где устроил собственную контору. В ней спали и столовались приписанные к тому, кого начали называть во властных сферах «главным московским сыщиком», солдаты, прозванные в народе «Каиновой командой». Здесь Ваньку-Каина посещали чиновники, секретные агенты, многочисленные просители… В подвале содержали пойманных Ивашкой преступников, судьбу которых зачастую решал он сам. Параллельно была организована игра в кости и в карты, большим любителем которых он являлся. Жалобы на Ваньку-Каина, развернувшего преступную деятельность буквально в версте от Кремля, текли во властные структуры ручейком, но он объяснял кляузы происками врагов. Слишком ценным сотрудником стал вчерашний вор. Невероятно: в 1744 году деятельность оборотня на пять лет была защищена… особым сенатским указом! Властям предписывалось в обязанность оказывать Каину всякое содействие. «Каину в поимке злодеев обид не чинить и напрасно на него не клеветать». Ванька-Каин превратился в неприкасаемого. С этой охранной грамотой он сделался некоронованным королем криминальной Москвы.

Ванька-Каин был изощренным дипломатом. Прежде всего старался угодить сильным мира сего. Скажем, у приближенной к власти персоны сбежавшие лакеи украли дорогую ему памятную вещицу. Полиция медлительна и формальна, а он, Ванька, действует безотлагательно. Имеет первую информацию благодаря созданной им целой армии мелких жуликов, барыг, шулеров… Каин знает, что, где и как перепродают на барахолках. Ему по плечу любые сыскные работы. Хотите найти беглых крестьян, укрывшихся в Москве? Пожалуйста! Вам нужно собрать компромат на купца-конкурента? И это мы можем… Однажды обнаружилось, что к преступлению причастен Камчатка, когда-то задушевный друг, но Каин и его арестовал, пытал, самолично бил кнутом и отправил на каторгу. За семь лет пребывания в приказе Ванька доставил туда восемь сотен преступников разного ранга.

Каин ввел на любую услугу специальный прейскурант. Пойманные им лиходеи получали свободу за определенную мзду. Но главной статьей дохода Ваньки стал рэкет. Слова такого на Руси еще не существовало, но явление было и процветало. Негодяй специализировался на шантаже торговцев из числа старообрядцев, считавшихся в империи людьми второй категории. Каин мог взять в заложники богатых старообрядцев, даже пытать их и отпускать после получения от родственников весомого выкупа. То же самое делал и с христоверами, так называемыми «хлыстами». Ванька знал все о всех. И о торговцах, не плативших налогов с оборота, и о производителях спиртного, торговавших халтурной водкой, и об иностранных негоциантах, приехавших в Белокаменную… Периодически устраивал «инспекции» на рынках, больше похожие на бандитские налеты. Для этого создал собственную банду из отъявленных душегубов с большой дороги. «Старая гвардия», люди проверенные: Шинкарка, Баран, Чижик, Монах, Волк, Тулья… Навскидку человек сорок. Начал «крышевать» торговцев на рынках, мануфактуры купцов.

Сколько веревочке не виться, а кончику, как известно, быть. Погорел Ванька на любви к «слабому полу». Большой ценитель клубнички, Каин соблазнил пятнадцатилетнюю Аграфену, дочь некоего Федора Тарасова Зевакина. Похитил девушку для «плотских утех» и убил потом, спрятав труп с концами. Этого можно было бы и не заметить, учитывая знаменитость Ваньки в Москве, но несчастный отец юной красавицы, отставной солдат – в России таких людей, отличившихся на ратном поприще, ценили – обратился с жалобой напрямую к генералу-полицмейстеру Санкт-Петербурга Алексею Даниловичу Татищеву, который с тайной миссией императрицы оказался в Москве. Любимец царицы и толковый администратор, тот давно скептически наблюдал за деятельностью московского Сыскного приказа и императрице об этом докладывал: «С ворьем надо разобраться!». В 1749 году Татищев лично занялся делом Осипова.

Алексей Данилович, старый служака, был всегда скор на расправу. Самым надежным методом борьбы с преступностью считал клеймение лица. Однажды его спросили:

– А что делать с клеймом, если человек раскаялся и исправился? Как он будет всю жизнь носить надпись «ВОР»?

Татищев мгновенно ответил:

– Тогда надо выжечь перед словом «ВОР» еще две буквы: «Н» и «Е».

1.Один из видов народного собрания в Древнем Риме, состоявшего из патрициев и плебеев, которые были способны носить оружие. Здесь и далее –Прим. авт.

2.«Мастера-певцы», от нем. Meister («мастер»), и нем. Singer («певец») – немецкие поэты-музыканты из бюргерского сословия, объединявшиеся по ремесленно-цеховому принципу в литературно-певческие общества (школы). Расцвет мейстерзанга пришелся на XVI век.

3.Оригинальное название: Von einem Wüterich, der hieß Fürst Dracula aus der Walachei. Поэма, 1456 год. По изд.: Стокер Б. Дракула – М.: Энигма, 2005. Перевод В. Микушевича

4.Изборник (сборник произведений литературы древней Руси). – М.: Художественная литература, 1969. Подготовка текста «Сказания о Дракуле» и примечания Я. С. Лурье, перевод О. В. Творогова.

5.Зенкевич М.А. Сказочная эра: Стихотворения. Повесть. Беллетристические мемуары. М.: Школа-Пресс, 1994.

6.Рост Соньки Золотой Ручки был 153 сантиметра.

7.Маргейт, или Маргит – город в Юго-Восточной Англии.

8.В британской прессе промелькнуло сообщение, что под «Жителем Ольстера» скрывался почтовый работник из Ланкашира Патрик Маккена – и в самом деле родом из Белфаста. Однако его идентификация была убедительно оспорена: Маккена, практикующий католик, не имел ни судимости, ни связей в преступном мире, да и умер в бедности.

9.Американский галлон равен 3,79 литра.

10.Балдеж! Великолепно!(идиш).

11.Очень хорошо!(идиш)

12.Уж порадовали еврейское сердце!(идиш)

13.Некама – месть, возмездие(иврит); о мести немало говорится в Торе.

14.Грубиян, плут(идиш).

15.От слова «тать» – вор.

16.1 сажень – 2,16 метра.

17.Парсуна (искаженная лат. Persona) – «личность», «особа» – ранний жанр портрета в Русском царстве, близкий к иконописи.

Pulsuz fraqment bitdi.