Kitabı oxu: «На школьном дворе светило солнце»

Глава 1. Балкон напротив

Какое странное дело: когда ты ждешь чувств от другого, тебе говорят, что ты скрытый абьюзер и это чертовски порицаемо в нашем новом миллениальском обществе. Каждый уважающий себя тридцатилетний в курсе: слияние ведет к потере себя и зависимости от другого человека. А нужно быть целостным и самодостаточным, да, Клим? А не половинкой. Будь хотя бы огрызком. Хорошая стратегия выживания в современном мире: ты сам по себе. Сам свой. Никому ничего не должен. И тебе — никто ничего. Если вы не слились воедино, то и расстаться гораздо проще. Сошлись – разошлись. На изи.

Но зачем же тогда нужны отношения? Зачем нужен брак?

Привет всем в этом чатике. Я Клим и я глубоко женат. Видимо поэтому я задаюсь такими вопросами.

Разве брак, отношения, согласие жить жизнь вместе — называйте как хотите — это не договоренность о взаимной связи? «Я обещаю, что захочу чувствовать к тебе тепло, касаться, целовать, быть благодарным и уважать тебя, идти навстречу твоим желаниям не только сейчас, но и в будущем. И ты должна мне то же самое» — разве не это имеется в виду под словом «брак»?

Ах, нет?

Это штамп в паспорте? Социальный статус, говорите? Мерило успеха. Обязанность порядочного гражданина?

Но кому нужна чекин ради чекина? Пожалуй, в современном мире всё еще многим. Иначе бы Павел Дуров не зарабатывал столько денег, сколько он зарабатывает. Да и я сам — отметился в браке, поставил галочку, и что дальше? Функция выполнена, смысла ноль.

«Никто никому ничего не должен» — так и я жил с самой своей сепарации в двадцать лет. Нет, это не значит, что я мудак, который не может заботиться о ком-то, защищать, помогать. Просто я видел как живут мои родители – как соседи по коммуналке. Сколько себя помню. Однажды, когда мне было одиннадцать, я даже спросил у матери, как они с отцом продолжают любить друг друга столько лет. На что ее губы сжались в тонкую ниточку, а потом медленно натужно растянулись в кривой улыбке.

– В какой-то момент, – она уперла пальцы в переносицу и на секунду прикрыла глаза, – любовь трансформируется в уважение. Как я могу уйти от человека, с которым мы так долго вместе, который заботится о нас? Понимаешь?

Я не понимал. Но уловил, что речь не о любви. А о чем-то другом. Я не хотел ждать этого от других и хотел иметь право отказываться от этого, если не считаю верным. Просто «нет» обязаловке. Всё добровольно, по взаимному согласию. «Абаюдна», как говорят интернет-мемы.

И женившись на Инге, пожалуй, я впервые хотел. Правда, хотел заботиться о ком-то. О ней.Хотел сохранить, заморозить наши отношения в той уютной стадии, в которой они находились: мы всерьез обсуждали, у какого моря хотим жить в старости, по выходным гоняли в гипермаркет, а после, объевшись до предела магазинных салатов, смотрели исторические лекции (ок, я смотрел, она — засыпала на моей груди). Тогда мы мечтали о детях и были готовы их делать регулярно. Но это было тогда — не сейчас.

Стоп. Вы заметили, да? Я сказал: «не жду», а потом расписал, как ждал именно от неё и желательно пока смерть не разлучит нас. Значит, врал себе? А может быть, это был просто мой юношеский максимализм? Или для неё я сделал исключение, а она не оправдала моих представлений? Но если это было исключение — то я сам нарушил контракт. Сам вручил ей ключ, а теперь злюсь, что она не открывает эту дверь. Ей и в коридоре нормально. Пиздец логика, Клим.

Почему мне кажется, что человек рядом со мной должен хотеть не только гладить мои рубашки, но и уделять мне внимание, делиться своими тревогами, желать меня до самых своих последних дней жизни?

А, я — глупыш, который не может снять розовые очки? Видимо, они вросли в меня, вплавились в глаза и стали моей сетчаткой, если хотите.

Сам же сказал: «Тебе ничего не должны».

Но тогда и я не должен жить с человеком, который не готов быть близким со мной.

Вот с такой мыслью я обычно выхожу на балкон. Это моя курительная комната, мой кабинет психологической помощи и наблюдательный пункт одновременно. Инга говорит, что это моя «пещера». Она права. В пещере темно, сыро и можно слиться со сталактитами, а точнее с кучей коробок, которыми заставлен наш балкон. Стать сталактитом, сталагмитом — какая разница? Главное — затвердеть и никуда не двигаться.

Инга сейчас в спальне, наносит свой ночной крем. Шлеп-шлеп по щекам. Этот звук я узнаю из тысячи. Раньше он означал, что скоро мы ляжем в постель, и я положу руку ей на бедро, а она прижмется спиной. Теперь этот звук означает: «Не входи, идет процесс кремации». Мы — как два аккуратно упакованных в вакуумный пакет экспоната: не портимся, но и не взаимодействуем. У каждого пакет свой. Как и одеяла для сна. Не знаю, как скоро мы распилим кровать на две равноудаленные половинки лишь бы случайно не коснуться друг друга во сне? Добротные соседи. Коммуналка с одной ванной и четырехлетним сыном по имени Тим.

Кстати, о Тимофее. Ему четыре. Он единственный, кто еще не стыдится произносить в этой квартире: «Я тебя люблю!» — и бросаться на шею с бесхитросными клюющими поцелуями. Мы с Ингой так уже не делаем. Мы спрашиваем: «Ты вынес мусор?» и «Ты купила хлеб?». Наша страсть теперь измеряется в киловаттах и своевременно погашенных квитанциях. Черт, нет. Слово «страсть» даже как ирония звучит в этом тексте фальшиво и инородно. Просто вычеркните последние две строчки из памяти, ладно?

И вот — балкон.

Я закуриваю.

Знаю, знаю, мерзкая привычка, Тим будет курить из-за моего дурного примера, я плохой отец, да-да, давайте без этого.

Делаю глубокую затяжку и смотрю на улицу – окно в мир, вместо телевизора, которого у нас нет. Вон там, налево, фонарь, который если бы был человеком, страдал бы кучей разных неврозов. Он и в этой мигает так, будто нервный тик. Внизу, у помойки, периодически пробегают крысы, жирнее голубей. Заметить такую – на удачу, говорят жители нашего района. Нет, ну а что? Управляющая компания с ними никак не борется, нужно же психике как-то справляться?

А прямо напротив — яркий желтый дом. Наш район новый — земли мало, дома стоят близко. Так близко, словно и нет между нами узкой улочки. Я люблю просто оперевшись на перила рассматривать её и окна напротив.

Чужие окна — пятизвездочное реалити-шоу. Можно смотреть и додумывать. Вот там, наверху слева, кто-то живет правильно: задергивает штору, перед тем как включить свет, ложится ровно в десять. Там, где розовая подсветка, либо ботаники, либо наркодиллеры. Не понимаю кто ещё может так заморочиться, чтобы купить специальные лампы для растений. У меня нет своей лампы на балконе, а у горшка с землей — есть.

И каждый день в этих окнах дома напротив что-то происходит. Кто-то смеется, пьет вино, трахается на кухонном столе. У кого-то там пахнет базиликом и сексом, а не затхлыми бутылочками с водой и детским пластилином, который уже въелся в мою кожу.

В тот вечер, бесцельно бродя взглядом по рядам окон, я заметил её. Прямо напротив.

Точнее, сначала я заметил свет. Он был другой: не теплый, ламповый, а холодноватый, как от экрана ноутбука. И пятно.

Белое пятно.

Присмотрелся. Девушка. Молодая. Очень. Я свой «полтос» (ну ладно, тридцать восемь, но чувствую я себя на все пятьдесят) мысленно сравнил с её… ненавязчивой свежестью? Она сидела на своем балконе на каком-то худом складном стуле, поджав ноги, и работала, наверное. Белые, достаточно длинные волосы падали на лицо и плечи. Она их постоянно убирал за ухо, и это движение — такое небрежное, рассеянное — заставило меня замереть.

Я даже сигарету затушил. Чисто рефлекторно. Зачем? Не знаю. Может, приготовился бежать? Чтобы рассмотреть внимательнее? У неё, кажется, были веснушки. На переносице и под глазами. Их было видно даже с моего расстояния, потому что она сидела близко к экрану, и свет подсвечивал её лицо. И на бледной голубоватой коже они были не пыльцой, а такой щедрой шоколадной крошкой, которую бариста из местной кофейни насыпал тебе в качестве комплимента.

Ася. Я тогда еще не знал её имени. Для меня она был просто «Девушка-с-балкона». Или «Белое-солнце-пустыни». Я хохотнул про себя. Смешно. Мне не было смешно. Мне стало тревожно. Какая-то тень шевельнулась внутри — не в штанах, нет (пока нет), а где-то в районе диафрагмы.

Знаете это чувство? Когда ты идешь по торговому центру за женой с пакетами, смотришь на манекены, и вдруг видишь за стеклом живого человека, который делает что-то бессмысленно-прекрасное? Например, примеряет идиотские шляпы и фотографируется в них с друзьями. И ты понимаешь: что манекен – это как раз ты. Пластик, папье-маше, витрина успешной жизни. А свобода – она там, в шляпах.

Вот она – «Девушка-с-балкона» – была жизнью. И легкостью.

Сидела на своем убранном, не заваленном детским барахлом, шкафами, шинами балконе уперев локоть в голое колено, неспешно крутила в пальцах карандаш, хмурилась смотря в монитор и даже не замечала, что на таком же третьем этаже как и у неё, только в доме напротив, кто-то завороженно наблюдает за каждым взмахом её ресниц.

Я стал выходить на балкон чаще. Каждый будний вечер, в одно и то же время — кажется, она действительно там работала. Потому что по выходным её не было.

Инга заметила, да. Она спросила: «Ты что, стал курить по две пачки в день? У тебя легкие почернеют, и я не буду за тобой ухаживать, когда они отвалятся».

Видите? Даже забота в такой формулировке звучит как отказ от обязательств. «Я не буду за тобой ухаживать». Никто никому ничего не должен. Она усвоила этот урок, видимо, лучше меня. Она — целостная, самодостаточная личность, которая не будет возиться с моими черными легкими, когда их поработит рак.

А я — половинка, которая хочет слияния. Розовые очки, вплавленные в сетчатку.

С каждым вечером я разглядывал «соседку» все детальнее. У неё были не просто длинные волосы — они вились на концах. И губы — полные, выразительные, как изгиб ангельского крылышка. Когда она задумывалась, она закусывала нижнюю губу. У меня сводило скулы. Я жадно наблюдал как зубы медленно проходятся по мякоти малинового цвета.

Собственно, так я и заметил, что у меня с возрастом начала прогрессировать дальнозоркость.

Девушка меня заметила тоже.

В первый раз она просто подняла голову, посмотрела рассеянно в мою сторону и снова уткнулась в экран. Я испытал облегчение и досаду одновременно. Во второй раз она задержала взгляд. В третий — улыбнулась. Понимаете? Не ухмыльнулась, а именно улыбнулась. Открыто. Так, как улыбаются милым незнакомцам, говоря: «Ну, привет. Я тоже тебя вижу».

Я и правда был стар в сравнении с ней. И, возможно, малодушен.

Я отошел вглубь балкона, сердце колотилось где-то в горле. Меня засекли. Я — тот самый извращенец с биноклем (бинокля у меня нет, но сути это не меняет). Я подсматриваю за красотой, потому что в своей квартире красоты не осталось.

Не подумайте, что я оправдываюсь. Но может и оправдываюсь. Инга красивая. Когда мы начинали встречаться, я совершенно точно был уверен в этом. У нее острые скулы, темные длинные волосы. Но сейчас… у нее усталый взгляд и вечный хвост. И этот скользкий крем, которым она обмазывает все свое тело каждый вечер - ни поцеловать, ни обнять. И разговоры о том, что Тим опять ел козявки в саду.

А у Девушки-с-балкона не было разговоров о козявках. Она не отказывала мне потому что была недовольна своим телом. Она вообще не стеснялась под моим взглядом и будто не замечала его. У нее была тайна. Загадка. И она улыбнулась мне.

Я должен однажды увидеть ее вблизи.

Просто чтобы убедиться, что она настоящая.

А пока надену футболку поприличнее и причешусь. Перед тем как пойти курить в следующий раз.

Глава 2. За просмотр денег не берут

Инга выгнала меня.

Вернее нас с Тимом.

Сказала, что сегодня день генеральной уборки и отправила нас на самовыгул на улицу, чтобы не топтали её стерильные полы с запахом белизны. Что за нужда драить квартиру под вечер? Ладно, хочет махать тряпкой — пожалуйста. Но мы чем помешали? Меня, честно, раздражают такие причуды жены. Но проще согласиться с женщиной которая тычет в тебя шваброй, чем входить в рукопашный. Особенно если единоборствами ты в детстве не занимался, а она — да.

На школьном дворе светило солнце. Такое рыжее, закатное, заваливающееся за кроны деревьев, окружавших территорию местной школы. У нас хороший район, зеленый, свежий, чистый, хоть и на отшибе всего города. Мы даже не спальник. Так – область, провинция внутри провинции. Тут свой уютный мирок, которым я неожиданно проникся, когда мы с Ингой переехали сюда шесть лет назад. Знаете, один из многих удаленных кластеров по типу город в городе, которые сейчас активно строят под миллениалов, которые вошли в стадию активного размножения. В смысле, создания семей.

О да, здесь жило много молодых ячеек общества с детьми, с собаками. Как только наступало лето, по вечерам все они вываливали в этот эпицентр культурной жизни — школьный двор. Я даже чувствовал себя немного неполноценной семьёй: у нас был всего лишь один ребёнок и никакого зверинца. У средней ячейки общества здесь было как минимум двое детей и собака. И все они сейчас были тут.

Я оставил Тима в яме для прыжков в длину — не знаю, зачем она современным школьникам. Физруки, думаю, даже не подозревают о её существовании в рамках учебной программы. А вот родителям телепузиков яма очень понравилась, и теперь это огромная песочница для мелочи. Дети неустанно копают метро под наш район, а родители сплетничают на лавочках рядом.

Сегодня, впрочем, было не так много людей – лето, видимо, все разъехались по дачам. Часть лавочек пустовала, часть была занята вещами спортсменов — футболисты и бегуны оставляли здесь свои рюкзаки и бутылки. Я присел на свободную и наблюдал за Тимом. Он в своей смешной панамке с кошачьими ушами сосредоточенно копал траншею вместе с парой других карапузов. А я в своей не менее идиотской футболке переживал ностальгию. Когда-то на ней был логотип турнира по Quake III Arena — теперь он выцвел до состояния древней фрески, которую археологи нашли бы и сказали: «Цифровая эпоха, ранний период». Инга, увидев меня в этом перед выходом, процедила: «Ты не наденешь это на люди». Я надел. Из вредности, наверное. Или из сентиментальности. Сейчас я сидел на лавочке в футболке, которая помнила меня молодым, и чувствовал себя так, будто от меня остался только выцветший принт.

Наш брак с Ингой был стабильным. Последний год я стабильно задавался вопросом: как понять, что я всё ещё её люблю?

Мы официально женаты, есть ребёнок, мы редко ссоримся, умеем договариваться про финансы. Но достаточно ли этого, чтобы любить друг друга? Могу ли я разлюбить? Как пойму? А она меня? Это вообще законно?

Мысли метались как футболисты на поле передо мной. Туда-сюда, пинали мяч, не могли принять пас, никто не забегал вперёд. Возня. Вот почему я с местными почти не играю. Никакой тактики, никаких усилий. Приходят потрепаться, а не выиграть.

Точно как я в своей голове.

Мог бы я полюбить сейчас кого-то другого? Просто как альтернативное развитие событий. Просто чтобы понять, люблю ли я Ингу. Двоих ведь сразу любить невозможно.

На ум пришла Девушка-с-балкона. Мог бы я влюбиться в неё? Ох. Эта мысль чувствовалась как потенциальная угроза. Опасно. Очень опасно. Только вот… где начинается измена? Нет. Пожалуй, нет. Я не планировал изменять.

А мог бы?

Пожалуй, нет. Мне всегда казалось, что верность — это само собой разумеющееся. А если не можешь — зачем тогда отношения? Живи блудную жизнь, наслаждайся. К чему все эти приседания с годовщинами и выращиванием детей?

Но в последние недели я порастерял уверенность. Девушка-с-балкона прочно поселилась в моих грезах. Где-то я, может, испытывал за это стыд. За то, что думал о ней: выходя из подъезда, ложась в постель, и даже в офисе на особо скучных собраниях. Но это же не измена. Нельзя изменить мыслями.

Нельзя же?

Говорят, если один раз сделал — будешь мучиться виной всю жизнь. Или раскаешься партнёру, но это разрушит отношения навсегда. Даже если тебя «простили». Сам факт будет висеть дамокловым мечом. Прекрасное событие останется с вами навсегда, как спутник на орбите: то приближается, то отдаляется. Как бегуны на треке вокруг футбольного поля.

Я проследил за женщиной в кепке, которая, высоко поднимая колени, пробежала мимо. У неё были красивые тренированные ноги.

Я правда буду мучиться виной до конца своих дней, если изменю Инге? Или есть шанс договориться с совестью?

Женщину, за которой я следил взглядом, обогнала невысокая молодая девушка в белой футболке и чёрных шортах. Я поднял взгляд на её волосы и замер.

Белый пучок, растрепавшийся от бега. Точь-в-точь как у Девушки-с-балкона.

Не может быть. Просто не может быть.

Она же существует только там, на этих двух квадратных метрах. Её среда обитания — балкон.

Девушка вышла на параллельную прямую, и я смог разглядеть её лучше. Руки, сжатые в кулаки, ритмично ходили у небольшой груди. Рот приоткрывался синхронно с левой ногой. Глаза скрывали узкие очки-хамелеоны. Но они не скрывали крупные веснушки на по-детски круглых щеках.

Клянусь, это была она.

Я запаниковал. Что делать? В каких мы вообще отношениях? Я должен поздороваться? Помахать? Отправить воздушный поцелуй? Отлично, Клим, молодец. Третье — идеальный вариант. Выгляди как кретин или маньяк, который уже выбрал жертву. Прямо твой стиль обольщения.

Сделать вид, что не заметил? Схватить Тима вместе с ведёрком и, перепрыгивая через двухметровый забор, убежать в закат, разбрасывая песок? Достойный вариант.

Я уже был готов рвануть с лавочки, когда заметил, что, сделав круг, Девушка-с-балкона замедлилась до шага и — о, ужас! — направлялась в сторону лавочек.

Прямо к моей лавочке.

То есть не к моей, а к соседней. Там лежали чьи-то вещи — поясная сумка, бутылка с водой, свёрнутая кушуром толстовка. Она остановилась, упёрла руки в бока, тяжело дыша. Пот стекал по вискам, несколько белых прядей прилипло ко лбу. Без очков-хамелеонов, которые она сдёрнула на ходу, её лицо было открытым — раскрасневшееся, с этими невозможными веснушками, которые я разглядел ещё с балкона. Сейчас, на расстоянии вытянутой руки, они были не просто шоколадной крошкой. Это была целая россыпь, звёздная карта, по которой можно было бы прокладывать маршруты вниз, к плечам под влажной футболкой.

Я подался вперед, будто вовсе не рассматривал я её. Это она загораживал мне обзор на яму с детьми. Сделал вид, что очень увлечён тем, как Тим насыпает песок себе в панамку. Очень важное дело. Гораздо важнее, чем смотреть на хрупкую девушку в коротких шортах, чья грудь вздымалась слишком откровенно.

Не смотри туда, не смотри. Твоя цель — мелкий пацан в песочнице, похожий на тебя.

— Хорошая погода, — сказал она, длинно выдыхая.

Я не отреагировал. Потому что, очевидно, она обращалась не ко мне. Вокруг были люди, лавочки, футболисты, бегуны, мамочки с колясками. Мало ли кому адресована фраза про погоду? Или что ещё вероятнее, это просто ролф. Если я обернусь, то увижу как нас снимают её подружки. Ну знаете все эти пранки…

— Здесь всегда так людно по выходным? — снова её голос.

Я повернул голову. Стоя вполоборота, она вытирала лицо краем футболки. Под футболкой мелькнул живот. Плоский, с легкими полосками вдоль косых мышц, уходящими под резинку шорт. Удивительно, какая она тонкая.

— А... мне? — спросил я голосом, который показался мне самому каким-то чужим. Слишком высоким и потерянным.

Она улыбнулась. Не так, как на балконе — та улыбка была через стекло, через расстояние, через улицу. А эта… была выстрелом в упор. Уголки губ дрогнули, на щеках проступили очаровательные ямочки, которых я раньше не замечал. Да и откуда бы?

— Ну не им же, — она мягко усмехнулась и кивнула себе за спину, на детей возившихся в песочнице.

Я проследил за движением взглядом. Тим в этот момент деловито ссыпал песок с панамки обратно в яму. Кажется, он даже не заметил, что его отец только что пережил микроинфаркт от того, что с ним заговорила красивая молодая девушка.

— Простите, задумался, — сказал я. — Да. То есть... да, людновато. В хорошую погоду все выползают. Как тараканы. В хорошем смысле.

Тараканы? Ты только что назвал её тараканом? Отлично, Клим. Продолжай.

Но она лишь рассмеялась, коротко выдыхая, всё ещё восстанавливая дыхание после бега.

— Я тоже таракан теперь. Только переехала. Сняла квартиру вон там. — Она вытянула руку куда-то за моё плечо, в сторону нашего дома, и прищурилась, глядя на меня. — Пока осваиваюсь.

Я знал, где она сняла квартиру. Я знал, на каком этаже, знал, что у неё складной стул, ноутбук, карандаш в пальцах и привычка закусывать губу, когда она задумывается. Я знал, что по выходным её балкон тёмный, потому что она, видимо, вот — бегает здесь. Или тусуется со своими молодыми красивыми подружками. Или занимается чем-то, чего я не мог разглядеть в свои сорок минут ежевечернего дежурства.

— Далеко бегаете? — спросил я, просто чтобы что-то спросить. Потому что она молчала. Стояла, чуть покачиваясь бедрами из стороны в сторону. И не уходила.

— По-разному, — сказала она. — Иногда три километра, иногда пять. В зависимости от сложности бытия.

— Философия – это полезно, — кивнул я. — Я вот не бегаю.

— А зря. Снимает стресс.

— Я курю.

Она посмотрела на меня внимательно — не осуждающе, а скорее с любопытством, будто говоря «я знаю». Конечно же она знала. Не могла не знать.

— Ваш? — она кивнула на Тима, который теперь пытался надеть ведёрко на голову вместо панамки.

— Мой.

— Красавчик, — сказала она просто.

Мое сердце грохнуло об ребра. Комплимент Тиму, но будто она сказала это мне. Как же ты жалок, Клим. Словно двадцатилетний девственник.

— Панамка классная.

И в этом «панамка классная» было что-то такое... простое. Без слащавого «ой какой милый мальчик», как любят сюсюкать женщины. Без льстивого «вы, наверное, хороший отец» – хотя с чего ей мне льстить? Просто панамка классная. И все тут.

Я почувствовал, как что-то внутри меня ослабло. Какой-то узел, который я затягивал последние пятнадцать минут, пока она бежала свои круги, а я сидел и паниковал. Она знает, что у меня есть ребенок и все равно разговаривает со мной. Не отшатнулась, как от чумного. Невероятно.

— Я Клим, — сказал я видимо в состоянии аффекта и расправил плечи офисного планктона. Как будто мы сейчас будем подписывать контракт на поставку оборудования.

Она посмотрела на меня. О, я знаю этот взгляд, который появляется у тех, кто впервые слышит мое имя. Ты не ожидала, что никакой я не Леша и не Саша, да, крошка?

— Ася, – ответила она.

Что ж, мы квиты.

— Необычное имя.

— Бабушка – учитель литературы и по совместительству поклонница Тургенева. Родители были не против,— сказала она. И, помедлив, добавила: — Хорошо, что не Муму.

Я фыркнул, пытаясь сдержать смех. Кажется, она вообще без комплексов.

— Ася лучше, — вслух сказал я.

— Я тоже так думаю.

Ася наклонилась, подхватила свою бутылку с водой, сделала несколько жадных глотков. Капля скатилась из уголка губ по подбородку, упала на футболку.

Я ослеп.

— Увидимся, — сказала она, забирая со скамейки сумку и худи. – Клим.

— Увидимся, — эхом отозвался я.

И она ушла. Лёгкой походкой, всё ещё немного пружинящей после бега. Я смотрел ей вслед и думал о том, что фраза «увидимся» может значить всё что угодно. «Увидимся» — как «я ещё забегу на этот стадион». «Увидимся» — как «мы живём в одном районе и будем пересекаться у помойки». «Увидимся» — как...

Я не знал, как ещё.

Тим наконец справился с ведёрком и теперь сидел в песочнице, похожий на маленького жреца, приносящего дары божеству Сахары.

— Пап, — сказал он громко. — Почему ты красный?

— Солнце, — сказал я. — Просто солнце. Копай давай, не отвлекайся.