Kitabı oxu: «Леди в замке»

Пресытившись столичной светской жизнью, я принял предложение своего лучшего друга, виконта Шарля де Ноэ, провести остаток лета в одном из фамильных древних замков, принадлежавших его семье.

- Там очень живописные ландшафты, - сказал он, когда мы находились уже на полпути к месту назначения. – Что ещё нужно для хорошего отдыха на лоне природы? А возможно появится прилив новых сил для творчества. Кто знает? Вдруг пейзаж этих мест станет твоим очередным шедевром.

Мы оба тогда увлекались живописью и считали себя вполне сносными художниками.

- Вдобавок, - не унимался друг, - вокруг замка замечательные охотничьи угодья, пруды, полные озёрной форели, а в лесу поблизости протекает речушка с цепью маленьких водопадов. Нам будет, чем заняться.

Итак, времяпрепровождение было делом решённым, и уже через трое суток я с комфортом разместился в его родовом гнезде, в котором он вырос. Шарль только предупредил, чтобы я не вздумал ходить в левое крыло. Оно якобы очень старое и там небезопасно находиться. Но друг так хорошо меня развлекал, что мне некогда было размышлять, кроется ли какая-то тайна в этом запрете. Погода стояла просто замечательная. Мы не преминули использовать эту возможность и посвящали первую половину дня охоте, рыбалке и купанию, а вечера оставляли философским и искусствоведческим спорам, засиживаясь до глубокой ночи на чудесной террасе с видом на парк. Но в отношении творческой работы леность овладевала нами настолько, что мы предавались ничегонеделанию больше, чем предполагали. Я и думать забыл о столице, как будто жизнь в уединении была свойственна моему характеру от рождения, хотя подобное скорее можно было приписать Шарлю.

Первый раз, когда я заметил удаляющийся по галерее женский силуэт в белом, я решил, что мне пригрезилось, и не придал этому значения. Потом мне снова показалось, что я вижу кого-то на башне, хотя было уже темно, чтобы утверждать с уверенностью. В третий же раз я был абсолютно убеждён, что хорошенькая женщина не плод моего воображения.

Я тогда стоял на открытом месте, освещённом солнцем, дожидаясь возвращения Шарля с конюшни, и случайно взглянул вверх, и заметил в узком окне лицо молодой женщины. Она обладала той совершенной красотой, которая заставляет любого мужчину моментально терять голову и превращаться в глупца, особенно если он изначально предпочитал общество дам компании кавалеров. Я снял шляпу и легко поклонился, стараясь при этом не пожирать её глазами. Она будто вовсе не заметила моего движения, хотя, уверен, смотрела прямо на меня. Я был даже очень джентльменом, чтобы не оскорбиться её показному равнодушию (результату её скромности или гордости?), но её поведение всё же несколько затронуло моё самолюбие. В обществе я слыл сердцеедом и дамским угодником, но никогда не заводил своих отношений дальше лёгкой игры. А как только вздохи, флирт, свидания или сама дама мне надоедали, я тут же терял всякий интерес к объекту своего якобы «обожания». Но теперь я вдруг забеспокоился, что сердце моё может быть затронуто несколько глубже, чем мне бы хотелось. Впервые моя увлечённость женскими образами могла перерасти в нечто более серьёзное. Я снова поднял взгляд на женщину в окне. Так легко было представить её несчастной пленницей этого древнего замка с толстыми стенами и узкими окнами.

Я едва ли заметил подошедшего Шарля.

- Ты видишь её? – спросил я, чуть кивнув и указав взглядом в нужном направлении.

Он посмотрел на окно, но на его лице не отразилось и тени удивления, а женщина не была заинтересована в Шарле точно так же, как и во мне. Она смотрела и думала о чём-то, ведомом ей одной.

- Конечно. Это моя сестра.

- Сестра? Но я всегда думал, что ты единственный ребёнок в семье. Или ты имеешь в виду, что она одна из твоих кузин?

- Нет. Она моя родная сестра.

Я никак не мог в это поверить, тем более что два родственника отличались друг от друга, как день и ночь. Шарля можно было признать красивым лишь условно.

- Её зовут Мэделин, - продолжил он. – Ей двадцать два года (нам было по двадцать четыре). О ней не принято говорить за пределами нашей семьи.

- Почему? Она незаконнорожденная? Или находилась в связи и теперь отбывает заслуженное наказание, скрываясь в этой глуши?

Мы были достаточно близки, чтобы я мог спрашивать его о таких вещах.

- Ни то, ни другое. Просто она живёт затворницей. У неё от рождения очень слабое здоровье, а это наложило свой отпечаток на её образ жизни и мыслей. Мэделин ненавидит общество и вообще презирает людей.

Я снова решился посмотреть на красавицу-виконтессу. Она словно бы знала, что мы говорим о ней, потому что на долю секунды её хорошенькое лицо исказила презрительная гримаса, ничуть не испортив общее впечатление, а потом она и вовсе исчезла из виду.

- Почему ты мне раньше о ней не рассказывал? – спросил я, одновременно обдумывая её странное поведение. Не хотелось, чтобы затворница оказалась ещё и полубезумной. Всё-таки такая симпатичная мордашка. Нет, не мордашка, а самая настоящая богиня, которую хочется носить на руках.

- Я ведь уже сказал. О ней не принято упоминать вне нашего круга. Приглашая тебя сюда, к слову сказать, по её разрешению и согласию, я не ожидал, что она покажется тебе на глаза. Вообще-то весь этот замок со всеми его угодьями её собственность. Таково было завещание нашего деда, так что мы гостим у Мэделин. Всё здесь принадлежит ей, но сестра облюбовала лишь левое крыло. Зная её неприязнь к посторонним, я попросил тебя туда не ходить, хотя мне и пришлось несколько исказить причину. И тебе не следует больше думать о ней. Я говорю это не как её брат и не для того, чтобы тебя задеть. Просто Мэделин ни для кого из мужчин. Но если мы намереваемся идти к водопадам, а не стоять тут весь день, нам пора.

Я решил не настаивать и вновь переключился на наши летние развлечения в манере исследователей диких и неизведанных мест. Однако к вечеру все мои мысли снова обратились к загадочной сестре моего друга. Как такая красавица может жить отшельницей? Чем она заполняет свои дни? Почему не выносит людей? Тщетно проходил я пару раз перед тем окном, потому что облик её совершенного лица никак не желал выходить у меня из головы. Я понял, что это своего рода вдохновение, и оно не оставит меня, пока я не разузнаю побольше о том, что меня волнует, либо не попытаюсь как-то снять это напряжение творческим путём. Поэтому я решил побудить Шарля рассказать мне о Мэделин ещё, и приступил к этому, когда мы отправились на террасу пить кофе.

- Зачем тебе это? – искренне поинтересовался он, но другого вопроса от брата я и не ожидал.

- Хочу написать её портрет.

Это было лишь долей правды.

- Луи, какой из тебя портретист? Ты в жизни не брался ни за что, кроме пейзажей. К тому же и Мэделин не согласится.

- Я смогу уговорить её, если с твоей помощью узнаю о ней побольше. Пожалуйста, Шарль, иначе мне никак не избавиться от её образа. Я буду грезить о нём и днём, и ночью. Ты хочешь, чтобы остаток лета и наши каникулы превратились для меня в мучительную пытку?

- В тебе говорит хищник-самец. Разве в столице было мало хорошеньких леди? И кто говорил, что больше видеть не может женщин с их хитростями и уловками? – начал подтрунивать он.

- Прекрати. Нашёл повод для шуток. И твоя сестра интересует меня исключительно с художественной точки зрения.

- Так я тебе и поверил! – он глотнул кофе. – Я выполню твою просьбу, но лишь потому, что мне доставит большое удовольствие лицезрение твоей физиономии, когда ты услышишь её ответ. Насколько я знаю, Мэделин никогда не стеснялась в выражениях, а ведь Дон Жуан прежде не знал отказа. И ещё ты должен пообещать, что никогда никому не станешь говорить о моей сестре.

- Я обещаю, - поклялся я чуть ли не торжественным тоном в предвкушении услышать желаемое. В данной ситуации я наобещал бы чего угодно.

- Я немногое могу рассказать. Мэделин всегда была замкнутой натурой, а в детстве ей почти не разрешали играть со мной в силу её хрупкого здоровья. Она рано научилась читать, и наука стала её единственной страстью. Любовь к знаниям ей привил дедушка Ноэль, который души в ней не чаял и едва ли не единолично занимался её воспитанием, потому что, по его словам, девочка родилась при счастливом расположении звёзд. Так что сестра не училась в пансионе и у неё не было гувернанток, она также никогда не покидала этих мест и своего замка. Наши родители не были против такого расклада, во-первых, потому что дедушку невозможно было в чём-либо переубедить, а во-вторых, у них уже был я, старший сын и наследник. Хотя дед и позаботился о том, чтобы его любимица не знала нужды, отписав ей эту местность, во всём остальном родители могли не беспокоиться, что я буду обделён. А мне всегда хотелось оберегать Мэделин, но она сторонилась даже меня. Дед был единственным по-настоящему близким ей человеком. Конечно, она никогда не прогоняла меня, если я приходил к ней, и казалось, слушала с видимым интересом, что я говорю, или соглашалась поиграть, но сама говорила мало и отвечала односложными словами, а играла лишь, чтобы доставить удовольствие мне. Я чувствовал, что ей комфортнее в одиночестве, и оставлял её, но через некоторое время приходил снова. Думал, такое слабое существо нуждается во мне, а она, рано повзрослевшая, позволяла мне опекать её. Понимаешь, её болезнь крайне необычна. Её нервная система настолько тонко и чутко реагирует, что, стоит ей чуть перевозбудиться, она становится склонной к припадкам. Любое возбуждение, и она падает в обморок от переизбытка чувств, а потом лежит в постели несколько дней, поправляясь от утомления. Вот, пожалуй, и всё, что я знаю. Могу добавить лишь, что мы с ней несколько лет не виделись, и в чём-то она могла перемениться за этот срок. С её стороны, конечно, очень любезно было позволить мне и тебе приехать сюда. И хочется надеяться, что мы с тобой не злоупотребим её гостеприимством и своими действиями и поступками не ухудшим её самочувствия.

Я молчал, пропустив его намёк мимо ушей. Мне страстно захотелось стать тем единственным, кто выведет бедняжку из этого тяжёлого состояния и излечит от болезни. Пришла мысль, что ради неё я даже могу навсегда распрощаться с высшим светом, а это значило, что я готов на величайшую жертву со своей стороны и уже безнадёжно влюблён. Я не обмолвился с Мэделин и словом, но уже сходил по ней с ума. Шарль смотрел на меня с нотками сочувствия и негодования.

- Что? – вопросил я несколько резче, чем следовало.

- Ничего, просто подумал, что зря тебя сюда привёз.

С этими словами он оставил меня одного на террасе.

Я не спешил уходить. В такую прекрасную ночь мне всё равно бы не удалось заснуть. Мои чувства были обострены до предела, как и у всех влюблённых, но на самом деле в душе я не особо романтик. Мне приходится им быть, чтобы кружить дамам головы и завлекать их в свои сети. На небе блистали мириады звёзд, а полная луна только-только показалась над верхушками деревьев парка. И вовсю верещали цикады. Так громко, что заглушали собой все остальные звуки. Как хорошо было сидеть здесь сейчас. Но смог бы я и дальше жить подобным образом в этом древнем замке? Смог бы вовсе не думать об обществе, о Шарле? А остепениться? В голове возник образ прекрасной Мэделин, и я снова понял, что готов на оба вопроса ответить утвердительно. Внезапно вдохновение охватило меня с новой силой, и я решил, что крайне необходимо излить на бумагу всё, что накопилось во мне. Я не имел склонности к стихосложению, но почти мгновенно на салфетке друг за другом возникали следующие строки.

Голос луны

Я спросил у луны, обратясь к ней несмело,

Где красавица, та, что мои чувства задела,

Что заставила сердце моё трепетать,

И лишь думать о ней, и мечтать, и вздыхать.

Мне луна отвечала

В ореоле холодного света:

«Будь моя воля, я бы молчала,

Но ты жаждешь ответа.

В мире сотни красавиц,

Ожидающих свою половинку,

Так желают понравиться;

Ты же влюбился в картинку.

Просто в образ. С душой ты её не знаком.»

- Не права ты, луна, замолчи…

Тут у меня сломался карандаш, и я замер, обессиленный написать что-либо ещё. Я пошёл в дом, чтобы поискать, чем бы его подточить, но ещё не слишком хорошо знал просторные залы и протяжённые галереи, а Шарль не удосужился оставить зажжённый свет. Так что когда вернулся, то и думать забыл о продолжении сочинительства, тем более что Мэделин собственной персоной стояла на террасе в тёмной амазонке и читала то, что я только что написал. Она услышала мои шаги и вскинула голову.