Kitabı oxu: «Потерянные создания (Готический диптих)»
Рассказ первый
Мы переехали из Индии в город N, чтобы остаться в нём навсегда. Во-первых, моя бабушка, которую я никогда не видела, скоропостижно скончалась, и отец стал единственным и полноправным владельцем особняка Уиллбрук-хауз, построенного нашим предком, графом Эдвардом Уиллбруком. Во-вторых, мои младшие братья Джеймс и Эдвард подросли, а достойное образование они могли получить только в Европе, к тому же отец желал, чтобы они учились там же, где и он.
Матушка и сестрица Элинор также желали переезда, потому что климат Индии не слишком хорошо влиял на их здоровье. Я же любила путешествия и всегда хотела вернуться в дом предков. Где бы мы ни жили, я всегда была счастлива со своей семьёй.
Переезд длился полгода. Сперва надо было переправить багаж и завершить все дела, отправить вперёд слуг; потом несколько месяцев мы добирались до родного города сами - сперва морем, а затем в наёмном экипаже.
Уиллбрук-хауз представлял собой большое трёхэтажное здание, парадным крыльцом выходившее на площадь с собором. Я очень любила архитектуру, хорошо разбиралась в стилях и всегда восхищалась гигантскими, богато украшенными зданиями. И наш новый дом, и собор Святого Духа представляли верх совершенства: первый – эпохи барокко, а второй - готического стиля.
Да, как сказал мне отец, Уиллбрук-хауз не перестраивался более ста лет и так и оставался торжественным и напыщенным, как один из представителей своего стиля.
Готический собор заставлял уноситься ввысь своими двумя островерхими шпилями. Мне очень повезло, потому что два окна в моей комнате как раз позволяли хорошо видеть часть этого здания.
Когда мы прибыли, был уже вечер, и знакомство с городом пришлось отложить на следующий день.
В свою первую ночь в этом доме мне не удалось выспаться: церковный колокол отбивал каждый час и пугал меня.
Утром я была бледнее обычного и все заметили это.
- Если хочешь, можешь расположиться в другой комнате с видом на внутренний дворик, - предложил мне отец за завтраком.
Я всегда доверяла своему внутреннему чутью, и в этот раз оно советовало мне остаться в прежней комнате, поэтому я отказалась.
- В скором времени я привыкну к колоколу. Всё-таки это моя первая ночь на новом месте. А как вы сегодня спали? – поинтересовалась я.
Все стали отвечать и расписывать удобства своих новых спален, так что разговор о новом доме растянулся на всё время завтрака. Блюда оказались непривычны, потому что наша новая кухарка приготовила еду из местных продуктов, однако всё оказалось вкуснее, чем в Индии.
Да, мне определённо нравилось здесь больше. Значит, неспроста мне всегда хотелось жить в Уиллбрук-хаузе. Кто-то или что-то всегда влекло меня сюда.
В скором времени я и Элинор отправились на прогулку по городу.
Элинор восемнадцать и она младше меня на два года, но она так серьёзна и порой ведёт себя совсем по-взрослому, так что скорее получается, что она старшая. Вообще мы с ней очень похожи: волосы цвета пшеницы, голубые глаза, высокий рост и гибкий стан, а также некоторая грация движений, которая так присуща девушкам из благородных семей. Признаюсь, правда, что я несколько красивее. Быть может, всё дело в глазах, а точнее, в выражении взгляда: мой, например, никогда не знал забот или печали, а вот Элинор всё близко принимает к сердцу из-за своей серьёзности. А ещё мои волосы ложатся крупными волнами, как у матушки, а у Элинор, как и у Джеймса и Эдварда, волосы будто прилизал телёнок.
Итак, мы оделись потеплее в меховые манто и шляпки (на дворе уже был ноябрь), взяли сумочки и вышли за дверь на Соборную площадь. Мне было не слишком удобно в новом платье, сшитом по последней моде: в Индии я носила более просторные и лёгкие; жали и новые сапожки.
Однако, оглянувшись на всё это великолепие домов в разных стилях (а здесь таких было немало), я забыла обо всех неудобствах, потому что увлеклась разглядыванием архитектурных узоров и прочих декоративных элементов на фасадах. На площади царило оживление: народ суетился и спешил по своим делам во все стороны. Элинор хотела зайти в лавки торговцев, чтобы посмотреть здешние товары, я же спешила в церковь, поэтому мы с ней разошлись, уговорившись встретиться через час на том же самом месте.
Собор Святого Духа поражал своим размахом, одно его окно было размером с наш чулан для щёток. Две колокольни устремляли к небесам свои готические шпили, а фасад главного здания украшали многочисленные горгульи и химеры.
Я была, наверное, самой религиозной в своей семье. Остальные молились скорее в силу привычки, нежели по истинной вере. Однако я не была суеверной, скорее, молитвы просто доставляли мне удовольствие. Я, как и отец, любила открытия и уважала все последние изобретения. Как никак, мы жили в эпоху Просвещения, когда разум преобладал над всем, и жить только религиозными мыслями могли лишь старухи-молельщицы, что вечно сидели в храмах на первых скамьях.
В Индии мы ходили в небольшую церковь, в которой всегда было очень тесно и душно, и как-то полутемно от слишком многих жаждущих послушать проповеди.
Собор Святого Духа был выложен из зеленоватых камней, а чтобы войти, приходилось подниматься по очень высоким ступеням крыльца. Да, воистину человек ничтожен перед волей Господней. Вот, о чём заставляли задуматься все эти гигантские шпили и арки, а ещё своды готического здания.
Я поспешила внутрь. Был будний день, первая половина дня и внутри кроме троих человек никого не было, но эти люди молились, поэтому я могла неспеша осмотреть всё убранство.
Особой красотой и каким-то неземным спокойствием привлекал алтарь с массивным распятием; по бокам вдоль стен, под нефами арок и величественных готических сводов размещались картины и статуи Мадонн или Пьеты, цветные витражи изображали Рождество Младенца и сцены из Святого Писания. Кафедра, с которой вещал проповедник, была деревянной и богато украшена ангелам. Всё здесь вообще поражало своей роскошью, а мрамор и дерево являлись в совершенно неожиданных сочетаниях.
Встав в центре храма, я оглянулась на хоры и увидела золотые трубы на проспекте величественного органа. Фасад украшали небольшие ангелочки, звёзды, а возвышалась над всем Мария с Младенцем. В Индии службы проходили под фисгармонию, и, хотя я была наслышана об органе, никогда не видела такого большого и прекрасного инструмента как сейчас.
В моей душе что-то перевернулось, сердце забилось чаще. На меня словно снизошла небесная благодать и в изнеможении опустилась я на скамью. Слева от меня под сводом находилась статуя Maria Misericordia с согнутыми руками, приложенными к сердцу, и склонённой головой.
Статуя находилась в полутени, и я не сразу заметила фигуру, стоявшую перед ней. Некто, должно быть, молился, потому что оставался недвижим. Я ещё раз посмотрела на Марию и восхитилась умением мастера, из-под резца которого могло выйти такое человечное и живое выражение лица статуи.
Прошло довольно много времени, прежде чем молившийся ушёл. Мне показалось, что он (а это был именно мужчина, потому что в полутьме мне удалось разглядеть кудри на его непокрытой голове) взглянул на меня и только потом скрылся во мраке. Я подошла к Марии Misericordia и заметила у подола её одежд алые розы. Какой-то внутренний порыв заставил меня взять одну и оставить себе.
Тут колокол пробил следующий час, и я поспешила к Элинор. Сестрицы ещё не было, и я вновь принялась разглядывать готические башни, медленно обходя по кругу собор. Я заметила на противоположной стороне башенные часы, показывающие не только обычное, но и астрономическое время. Странно, что их расположили не над входом, как это обычно делается для того, что бы простым людям было удобно определять время.
Когда я обошла здание по кругу и вернулась на прежнее место, Элинор уже ждала меня с парой приятных покупок. Мы вновь воссоединились и продолжили осмотр. И мне, и ей город N показался очень неплохим: здесь была прекрасная средневековая архитектура и множество лавок с богатым выбором товара.
Вечером за обедом отец по очереди спрашивал каждого из нас, как у кого прошёл день. Это была своего рода традиция. Так каждый из нас мог поделиться с остальными своим мнением, а ещё рассказать что-нибудь интересненькое.
Элинор поведала о нашей прогулке и о безделицах, что купила для своей комнаты, а затем подошла моя очередь.
- Я ходила в собор Святого Духа и, признаюсь, прежде никогда не видела такого великолепия и не ощущала внутри такого умиротворения. Собор этот не сравнится с местом, в котором мы молились раньше.
- Но, Констанция, только утром ты говорила, что предпочла бы жить подальше от собора с его шумными колоколами, - заметила Элинор.
- Я изменила своё мнение, - кивнула я. – Думаю, в воскресенье вы сами всё увидите и согласитесь со мной в том, что это прекрасный собор.
Я не забыла о розе, что взяла у подножия статуи, и перед сном положила её меж страниц одной из книг, что взяла почитать в нашей новой библиотеке, которая, к слову сказать, была намного больше прежней. У розы запах был не только обыкновенный цветочный, но и ещё какой-то посторонний. Этот едва уловимый аромат скоро улетучился, но навёл меня на мысль, что кто-то душил цветок или душился сам. Чем-то родным веяло от розы, чем-то из детства, что я давно позабыла.
В последующие дни я совсем замоталась с домашними хлопотами и светскими приёмами, которые родители давали в нашем новом доме. По возрасту только я одна могла выходить в общество, и это было для меня несоизмеримо скучно. Пустые разговоры никогда меня не привлекали, и, когда удавалось, я играла на старом вирджинале, хотя, признаюсь, весьма посредственно. Родители позаботились, чтобы я получила достойное образование, но не старались развить мои таланты, поэтому я ничего не умела и не обладала никакими выдающимися навыками, ежели не считать того, что всегда восхищалась искусством и людьми – мастерами своего дела.
Неделя пролетела незаметно, и наступило воскресенье, пришла пора идти в церковь. Вчера мне довелось познакомиться с нашим пастором отцом Брауном, а сегодня я слушала его проповеди, однако, когда раздались неземные звуки органа, что-то во мне всколыхнулось, ибо на инструменте играл истинный гений. Все стандартные произведения с мессами звучали с чувством, казалось, что в унисон с хором звучит глас небес. Для меня служба длилась не час, но мгновение. В заключение прозвучало что-то торжественное и такое виртуозное, точно за пультом сидел волшебник и заставлял звучать не один инструмент, а целый духовой оркестр.
Мы остались в соборе, чтобы переговорить с отцом Брауном, дожидаясь, пока он освободится от других прихожан. Я сидела на скамье, оборотившись к хорам. Оттуда спускались певчие, а затем последним – человек в чёрном, который закрыл решёткой лестницу, ведущую наверх. Чёрные кудри показались мне знакомыми. Мужчина обернулся и встретился со мной взглядом, казалось, целенаправленно, но тут же удалился в боковой проход алтаря.
Отец Браун наконец-таки вступил в беседу с моим отцом, а затем подошёл к каждому из нас, чтобы засвидетельствовать своё почтение.
- Скажите, - обратилась я к нему, - кто это играл на органе? Я никогда прежде не слышала такой чудесной музыки.
- Вы не первая, мисс Констанция, кто восхищается игрой нашего органиста. Нашему приходу повезло, что мистер Томас появился в нужный момент.
- Должно быть, он был лучшим в школе канторов и органистов, в которой учился, - осмелилась предположить я, ибо без хорошей школы невозможно стать гением.
- Увы, мистер Томас потерял память и ничего не помнит до того момента, как очутился в здешнем соборе. Но вот и он сам.
Священник подозвал органиста, который неожиданным образом оказался вблизи нашей группы, и тот предстал перед нами.
- Позвольте представить вам Эмиля Томаса, чьей музыкой вы наслаждались всё это время. А это семейство Уиллбрук, вернувшееся из Индии в родной город.
Пока отец Браун представлял нас друг другу, я разглядывала мистера Томаса. Ему было за тридцать, он был высок и статен, но чрезмерная бледность лица выдавала его болезнь, хоть и была оттенена чёрными тонким кудрями, похожими на шерсть спаниеля. Когда святой отец назвал моё имя, наши взгляды с мистером Томасом пересеклись, и он смотрел на меня чуть дольше того момента, кои допускаются приличиями. Его глаза были неопределённого цвета, а взгляд казался взглядом опытного человека, прожившего уже добрые полсотни лет, и таким неподходящим для его возраста. Вообще же всё выражение его лица отдавало какой-то грустью.
Когда с любезностями было покончено, я обратилась к органисту, и он перевёл свой пронзительный взгляд на меня.
- Кажется, вы чем-то опечалены. Разве собственная игра не доставляет вам удовольствия?
- О потерянной памяти вот уже давно я скорблю, юная мисс Уиллбрук.
- Но в ваших глазах вижу я мудрость, свойственную тем, кто прожил достаточно лет, - добавила я, однако матушка меня перебила, а потом мы засобирались домой.
Напоследок мистер Томас вновь посмотрел на меня как-то особенно внимательно, отчего я вдруг покраснела, но, благодарение небесам, этого никто не заметил.
- Собор, правда, очень красивый, Констанция, - шепнула мне на ухо Элинор.
Однако за вечерней трапезой, когда мы обсуждали прожитый день, я поняла, что ни на кого не произвела служба такого впечатления, как на меня. Все признали, что органист красиво играет, но никто не слыхал гласа небес. Я же не стала более подымать эту тему, потому что семья, как я уже упомянула, не была настолько религиозна. Всё-таки эпоха разума…
С того воскресенья я стала заходить в собор каждый день во время прогулки, но, так как Элинор не желала идти со мной, я всё чаще отправлялась гулять одна. Я всегда припадала на колено у алтаря, затем оборачивалась и смотрела на орган, а потом подходила к статуе Maria Misericordia и любовалась её скорбящей фигурой. Сперва отец Браун разговаривал со мной, но я отвечала неохотно или односложно, и он вскорости позволил мне бродить одной и приходить, когда вздумается.
- Должно быть, вас что-то тревожит, дитя моё, раз вы приходите в обитель Господню так часто, - однажды сказал он, когда я пришла совсем рано, ещё до завтрака.
- Нет-нет. Просто здесь я нахожу отдохновение от городской суеты. Здесь я всегда размышляю о высоком, о вопросах бытия, которые никогда раньше не пришли бы мне в голову.
- О, мисс Констанция, не к лицу юной девице делаться философом, - покачал головой пастор. – Даже отцы-основатели не смогли найти ответы на эти вопросы.
Я также замечала несколько раз мистера Томаса, и всегда мне казалось, что он наблюдает за мной с интересом.
Прошёл месяц, прежде чем я столкнулась с ним и разговорилась. И неслучайно Maria Misericordia оказалась опять причиной нашего сближения.
В тот день я пришла поздно, в сумерках, потому что днём у нас были гости и мне надо было участвовать в общих разговорах. Уже стоя перед хорами собора и собираясь уходить, я заметила фигуру, преклонившую колени перед статуей Девы. Подойдя ближе, я узнала органиста, который оставил у края одежд Марии цветы, должно быть, последние в этом году. Он тоже собирался уходить, когда заметил меня.
- Мисс Уиллбрук, - поздоровался он. – Что привело вас сюда в столь поздний час?
- Всего лишь Мадонна. Не могу не приходить к ней каждый день. Вижу, вам она тоже нравится. Вот уже второй раз застаю вас за возложением цветов.
Я взглянула на его приношение. Это оказались садовые белые хризантемы.
- Так я благодарю её за каждый прожитый месяц.
- Должно быть, это ужасно, ничего не помнить о своём прошлом, – я сочувственно посмотрела на него.
- Я стараюсь жить настоящим. Мисс Уиллбрук, не хотите ли подняться со мной на хоры? – вдруг спросил он.
Я кивнула. В этом святом месте я не видела ничего неприличного в его предложении, здесь мы были невинны и наивны как дети.
Мы подошли к лестнице, мистер Томас отпер чугунную решётку и промолвил:
- Подождите здесь минутку. Я зажгу наверху свет и крикну, когда можно будет подняться.
Он проворно взбежал по ступеням и его шаги гулким эхом отдавались от стен, затем возник свет, и я, поддерживая юбки, а другой рукой опираясь на перилла, стала взбираться наверх.
На хорах стояли скамейки в два ряда, а перед ними орган с кафедрой, обращённой так, чтобы органист сидел лицом к певчим. Король инструментов оказался несколько большим, чем я ожидала, разглядывая его снизу. Мистер Томас откинул крышку, и я увидела три мануала, а также множество рычагов-регистров. Он сел и заиграл такую светлую мелодию, что мне снова послышался глас небес. Я не могла оторваться от его фигуры, которая танцевала (ведь он играл и ногами), сидя на скамье. Музыка звучала, придавая сил, и мне так захотелось пуститься в пляс, что лишь усилием воли я заставила себя не делать этого.
Когда он закончил, последний аккорд ещё гулко отдавался в пространстве здания. Музыкант обернулся ко мне, словно чего-то ожидая.
- Что вы играли? – спросила я, а в голове ещё продолжала звучать мелодия - до того была она хороша.
- Хорал «Мой Бог даёт мне благодать». Вам понравилось?
- О да. Мелодия оправдывает название, потому что я почувствовала прилив сил. И ещё я вижу, что вы играете душой, не руками.
- Благодарю вас. Может быть, вы хотите поиграть?
- Нет, что вы! Я играю весьма посредственно. Честно признаюсь, что вовсе не обладаю никакими талантами. Я скучнейшая из всех девушек на свете, - я слабо улыбнулась.
Я призналась почти незнакомому человеку в своих слабостях. Что-то со мной творится…
- Уверен, это не так. Столь очаровательная особа обязательно чем-то да владеет в совершенстве и…
Он неотрывно глядел на меня, отчего я вцепилась в спинку скамьи, за которую держалась; я не желала опускать глаз, но всё-таки покраснела, когда он назвал меня очаровательной.
- Эмиль, - раздался вдруг голос отца Брауна внизу. – Зачем ты играешь в столь поздний час? Мисс Уиллбрук, – заметил он меня.
- Я показывал леди орган, - спохватился мистер Томас, вставая и закрывая крышку на пульте.
- Я уже ухожу, святой отец. Благодарю вас за игру, мистер Томас.
Pulsuz fraqment bitdi.