Kitabı oxu: «Где. Повесть о Второй карабахской войне»
© Коля Степанян, 2025
© ООО «Издательство «Эксмо», 2025
Individuum®
От главного редактора
Вот как эта книга попала в редакцию. Ко мне обратилась художница Элиза Олькиницкая – мы сидели на скамейке у озера Вардавар в Ереване, толком не успели даже познакомиться. Узнав, что я работаю в издательстве, Элиза предложила мне прочитать еще не изданную повесть ее приятеля по имени Коля.
Коля – армянин, ему 26 лет, воевал в составе армянской армии в Нагорном Карабахе, чудом уцелел. Только что закончил свое первое произведение, сюжет которого основан на пережитом им опыте.
Я ожидал прочитать текст, полный ненависти к Азербайджану и, возможно, России. Ожидал политической агитации и проклятий. И еще боялся попросту низкого художественного уровня. Ни с чем из перечисленного в тексте я не столкнулся, – и даже наоборот: я обнаружил живой и искренне запечатленный мир, в котором красиво, страшно, а иногда даже смешно. Я немедленно попросил познакомить меня с автором. Здесь склейка, вместо которой мог бы быть описан кропотливый процесс издательской работы, и вот – книга перед вами.
Нагорный Карабах – это живописная территория размером с два Люксембурга внутри Азербайджана. За контроль над ней долгие годы велись споры и войны между Арменией и Азербайджаном. Как так вышло – вопрос, уводящий в историю становления и распада СССР. В короткий период между окончанием Первой мировой войны и установлением в Закавказье советской власти в Нагорном Карабахе шли кровопролитные столкновения между азербайджанцами и армянами: на эту территорию претендовали как Республика Армения, так и Азербайджанская Демократическая Республика. Конфликт был «заморожен» большевиками, в 1920 году взявшими под контроль обе страны. В итоге спорная территория, исторически населенная преимущественно армянами, превратилась в Нагорно-Карабахскую автономную область внутри Азербайджанской ССР. Распад СССР привел к новому витку территориальных споров и – первой войне.
Всего за последние тридцать с небольшим лет было четыре войны за эти земли между Арменией и Азербайджаном. Первая – с 1992 по 1994 год. После распада Советского Союза состоялся референдум, в результате которого жители автономной области – армянское большинство – проголосовали за независимость. Азербайджанское меньшинство этот референдум бойкотировало. Конфликт привел к вооруженным столкновениям, началась война. Тогда многие жители получившей независимость Армении эмигрировали, в том числе в Россию; среди них были и родители Коли Степаняна.
В той войне победу одержала Армения. Возникла Нагорно-Карабахская Республика (НКР) – непризнанное государство, контролировавшее бо́льшую часть территории Нагорного Карабаха (или Арцаха, так эти места называют в Армении) и «зону безопасности» из семи районов бывшей Азербайджанской ССР, не входивших в состав НКАО. Статус-кво после Первой Карабахской войны сохранялся больше двадцати пяти лет, с периодическими столкновениями на границе и безуспешными попытками решить вопрос Карабаха дипломатическим путем.
Вторая война продлилась четыре дня в апреле 2016 года и не привела к серьезным территориальным изменениям. Третья шла намного дольше, и стала известна как «Вторая Карабахская» – это была осень 2020 года, когда весь мир с нетерпением ждал отмены ковидных ограничений. Незадолго до начала боевых действий Коля, получив высшее (лингвистическое) образование в Москве, приехал в Ереван и отправился на военную службу. Началась война, и вскоре он перестал выходить на связь. Родные и друзья стали задаваться тревожным вопросом: «Где Коля Степанян?».
Пересказ того, что было дальше, послужил бы спойлером, ведь дальнейшее и составляет сюжет повести. Кстати, автор настаивает, что это не репортаж, не документ и не свидетельство очевидца: это именно художественное произведение, и воспринимать его следует соответствующим образом.
Надо сказать только, что итогом Второй Карабахской войны стало поражение совместных сил Армении и НКР. Районы Азербайджана, окружавшие Нагорный Карабах, вместе с частью территории самой НКР перешли под контроль Баку. Это позволило Азербайджану фактически блокировать оставшиеся территории НКР.
А три года спустя – в сентябре 2023 года – произошла еще одна, самая короткая война. Азербайджан за сутки окончательно взял под контроль территорию Нагорного Карабаха. Нагорно-Карабахская Республика прекратила свое существование, и десятки тысяч карабахских армян вынуждены были эвакуироваться.
Важно проговорить: издательство принципиально не занимает ни одну из сторон этого военного конфликта. Межэтнические армяно-азербайджанские столкновения 1980‐х и войны 1990‐х и 2020‐х унесли жизни огромного числа людей, и еще большего – оставили покалеченными, лишили домов и сломали судьбы. Война – это всегда горе, разрушение, гуманитарная и гуманистическая катастрофа, настоящая трагедия, виновники которой – допустившие распрю правительства. Разделение людей на своих и чужих по национальному, расовому или классовому признаку, – как и по религиозным убеждениям, – неминуемо приводит к страху, насилию и войне. Учитывая вышесказанное, я призываю отнестись к этой книге не как к апологии войны, а как к художественной фиксации наблюдений писателя, оказавшегося в экстремальных условиях.
Повесть не подверглась цензуре. Мы посчитали важным кроме художественной правды сохранить в произведении и правду живой речи со всеми ее характерными особенностями. Если нецензурная брань для вас неприемлема, не читайте эту книгу.
И последнее: при чтении важно помнить о таком явлении, как «ошибка выжившего». Изложенная в повести череда событий – не правило, а фантастическое исключение.
Алексей Киселев
главный редактор издательства Individuum
Где
Вторая Карабахская война шла осенью 2020 года – с 27 сентября по 9 ноября. Однако для меня и моих друзей она закончилась не в ноябре, а в конце декабря. Вот история о том, как это случилось.
* * *
Нахожусь в полном окружении близ города Гадрут. Вспоминаю все мои любимые фантастические истории и понимаю, что моя им ничем не уступает. Но только – вот ведь незадача. Я нахожусь в полном окружении близ города Гадрут.
Где это – город Гадрут?
Азербайджанцы скажут, что в Азербайджане. Армяне скажут, что в Армении. Вот и вся проблема.
Я, кстати, армянин.
Группой в двадцать один человек мы скрываемся в ущелье после проигранного боя. Вокруг – холмы и горы. Погибшие и смертельно раненные повсюду среди нас. На возвышениях – враг. Мы в ловушке. Их гораздо больше, и они отрезали нам путь к своим.
Мы можем их слышать. Мы также можем слышать наших раненых братьев в агонии их последних часов – по ущелью разносится многоголосый стон. Самое худшее – запах. Запах смерти. В общем-то, могу сказать, что ситуация для нас не лучшая. Крайне дерьмовая ситуация, если быть совсем честным.
Мы прячемся за густыми деревьями без воды и еды, уставшие и без малейшего понятия, что делать дальше. Четверо тяжело ранены. Командование, с которым мы сумели связаться, дало приказ ждать помощи. Надеюсь, помощь придет быстрее, чем помрет телефон. Или я.
Я обезвожен и голоден. Я сильно устал. Не уверен, что слово «устал» подходит сюда. Я изможден.
Наблюдаю за потихоньку умирающими людьми вокруг. Восемнадцатилетние, девятнадцатилетние ребята. Я всего на четыре года старше, но на пороге смерти эта разница ощущается огромной. Мне кажется, я успел что-то увидеть в этой жизни. Я путешествовал. Я любил.
А они? Мне очень хочется верить, что и они успели.
Если я взгляну назад, вглубь ущелья (очень не хочу этого делать), я увижу множество тел. Ближайшее ко мне принадлежало парню, с которым мы однажды вместе дежурили на КПП. Огромный. Добродушный. Он рассказывал мне забавные истории. Говорил, что мечтает стать менеджером в KFC.
– Мечтаешь стать менеджером в KFC? – я спросил его удивленно, с улыбкой.
– Ну да. – Он ответил холодно, вероятно, жалея о том, что поделился со мной своей мечтой.
Теперь вот он мертв. И я, скорее всего, тоже буду мертв очень скоро.
Я не жалею, что все так получилось. У меня нет права скорбеть по своей жизни. Напротив, я благодарен за нее. Но мне очень грустно за ребят, которые ушли слишком молодыми.
Рядом со мной – мой друг или уже скорее брат – Манч. Рослый, широкоплечий, он постоянно подкручивает свои густые усы в стиле Нжде. Это вызывает улыбку.
– Это конец, брат, – сказал я ему шепотом. – Они нас слышат. Чуть стемнеет – спустятся, чтобы завершить дело.
Он даже не взглянул на меня. Его лицо не выражает никаких эмоций. Пальцы медленно подкручивают усы.
– Не спустятся.
Звучит совсем неубедительно.
К концу дня я печатал прощальное смс своему брату. Перебирал буквы на своей кнопочной «нокии» (печатать прощальное письмо на кнопочном – та еще пытка!), то и дело приходилось прерываться, – убирать с глаз слезы. Чтобы видеть нормально этот чертов экран.
Брат очень похоже что я совсем скоро умру Брат, я вас всех очень люблю и очень перед всеми виноват. Очень надеюсь что вам всем удастся очень скоро преодолеть это горе и продолжить жить. Мне бы очень не хотелось чтобы обсуждая мою смерть кто-то сказал что она была глупая или напрасная. Я жил и умер ради того во что искренне верил и верю и даже сейчас не жалею что я тут. Мама папа Эрминка я вас безумно люблю и обнимаю мы все обязательно еще встретимся. Худшее что вы можете сделать это бросить жить будьте друг с другом, живите полной жизнью а я буду счастлив смотря на вас сверху. Люблю вас всех ваш Кока.
Нет, я совсем не верил, что буду смотреть на них сверху. Но казалось, это хоть что-то. Хоть что-то, что я мог для них сделать. Сердце разрывалось на кусочки, как только я представлял свою мать и беременную сестру, рыдающих над этим письмом (к счастью, брат никому его не показал).
По мере того как проходил второй день, я все больше и больше недоумевал, как это мы все еще живы.
– Что происходит? Где люди? Армяне, азеры? Где все?
Кажется, будто ни одна из сторон не имеет особого в нас интереса.
На третий день начались галлюцинации. Все сливалось в хаотичном танце образов, свойственных предсмертным часам. Моя жизнь, моя семья, лес, горы, мои друзья и мои враги. Мои мечты, которым никогда не суждено сбыться. Девушка, которую я никогда не встречу. Дети, которых никогда не воспитаю. Я не мог сказать наверняка, что было сном, а что было реальностью.
Надежд и раньше особо не было, сейчас их не было и в помине. Спасения не будет. Как долго мы можем прожить без воды? Глаза закрыты. Все кажется одной несмешной шуткой.
Как вдруг. Ни с того ни с сего. Я услышал кое-что. Кое-что, что выдернуло меня из глубокого сна. Заставило проснуться и начать бороться за жизнь.
Я услышал коровье «Му!».
Открыл глаза. Гениальный план ворвался в мою голову. Я точно знал, что надо делать.
– Манч, вставай! Вставай, брат! Ты что не слышал?? – я энергично прошептал в сторону своего дремлющего товарища.
– Слышал что?
Его сонное усатое лицо. Еле открытые глаза. Он действовал мне на нервы. Был слишком спокойным. Почему он так спокоен?
– Братик, там где-то корова. Ты что, не слышал «Му»?
– Слышал. Что дальше? – он спросил без каких-либо эмоций.
– В смысле – что дальше?? – Я прошептал это настолько громко, насколько мог, в его тупое несмышленое ухо. Я ожидал, что он будет так же воодушевлен, как и я.
– Я пойду доить ее!!! – Я схватил его за бушлат и притянул к себе. Улыбка на моем лице. Восторг на моем лице.
Тишина.
– Слушай, дружище, если ты еще не заметил, мы умираем от жажды, – продолжил я, не заметив у него энтузиазма. – У меня уже галлюцинации. Там, мать ее, корова, и у нее сто процентов есть немного молока для нас. Как насчет того, чтобы ты проснулся наконец и мы пошли искать ее?
Моя уверенность зашкаливала. Я был бесконечно счастлив этому шансу. Манч чувствовал иначе. Он присел. Стряхнул землю с бушлата. Протер глаза.
– Так, значит, ты хочешь пойти подоить корову? – спросил он наконец.
– Ну лучше, конечно, если мы вместе пойдем.
Он улыбнулся.
– Да уж лучше я здесь умру от жажды, чем буду застрелен с выменем в руке. Коля, блять. Серьезно. Ты можешь представить себе лица азеров, когда они увидят нас за этим делом?
Мы так и не подоили ту корову. Вместо этого нашли деревню, в которой она жила и откуда мычала (но теперь всякий раз, когда мы где-нибудь слышим мычание коров, каждый считает своим святым долгом посмотреть на меня с хитрой улыбкой).
Несколько дней спустя я пишу брату еще одно сообщение. Зарядки мало – надо торопиться.
Я еще жив лол но ситуация еще опасная пиздец надеюсь все будет хорошо
Батарея села, и это был последний раз, когда я выходил на связь. После этого – шестьдесят семь дней борьбы за жизнь в тылу врага. Несколько встреч с врагом, ночная охота за едой и питьем, чуть самогона, много боли и неопределенности. Сомнения. Отчаяние. И еще чертова куча всего.
Но послушай! Это не грустная история. Знаешь почему?
Потому что мы все еще живы, лол.
Часть первая
Октябрь
Бояться смерти есть не что иное, как думать, что знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто же не знает ни того, что такое смерть, ни того, не есть ли она для человека величайшее из благ, а все боятся ее, как будто знают наверное, что она есть величайшее из зол. Но не самое ли это позорное невежество – думать, что знаешь то, чего не знаешь?
Платон. «Апология Сократа»
1
Этой книгой я хочу защитить войну.
Как же это так, защитить войну, спросишь ты.
Да хоть сказать, что она не такая и ужасная.
Что она для чего-то. Или из-за чего-то. Я хочу сказать ей спасибо.
Не могу забыть, как впервые поел горячей еды после начала боевых действий. Уже больше месяца не ел ничего теплого.
Маленькая армянская деревня. Опустошена. Захвачена врагом. Непрекращающийся лай собак, одичавших без хозяев, которым пришлось наскоро покинуть свои жилища. Я и двое моих армейских друзей в каком-то полупогребе-полугараже. Каждый день мы выходим из нашего укрытия за едой. Этой ночью в полупогребе-полугараже я увидел маленький газовый баллон. Почему бы нам что-нибудь на нем не приготовить?
Посреди войны, в тылу врага, я и два моих лучших друга жарим картошку с яйцами. Я нарезал картошку кубиками. Мелко-мелко. Пожарил. И залил яйцами. Ребята удивлены – они такого никогда не ели. Запах спешно овладел пространством. Звук шипящего масла вернул нас куда-то очень далеко. Мы сидим вокруг газового баллона и завороженно слушаем. Завороженно смотрим. Завороженно вдыхаем аромат.
В том моменте было так много жизни.
Так много любви. Любви к жизни!
Скажу честно, меня сильно раздражают люди, которые никогда не были на войне, но искренне думают, что что-то о ней понимают.
Невозможно понимать любовь, не испытав ее.
Точно так же невозможно понимать войну. Или смерть.
На протяжении трех месяцев мы ели, пили и спали посреди дикой природы. Вне мира, построенного человеком, – в мире, построенном Богом. Со всеми его опасностями. Со всеми его чудесами.
Для меня, москвича, это вообще был первый опыт соприкосновения с дикой природой.
Чтобы выжить в ней, необходимо и самому одичать. Мы не могли не замечать, как быстро адаптируется наше тело. Самые ужасающие, устрашающие для человеческого сознания переживания стали обыденностью.
Спать на улице, в снегу. Охотиться. То и дело натыкаться на тела. Скелеты. Убивать.
Война отправляет человека прямиком в первобытность. И в этой первобытности, когда смерть поджидает за каждым углом, Бог как на ладони.
Ну, это исключительно мое ощущение, я не настаиваю. Мои ребята вот не верят в это во все, и ничего страшного. Но, черт возьми, я не переставал чувствовать присутствие. Сначала пуля пролетает максимально рядом с твоей башкой, не задев, и ты думаешь: ладно, повезло.
Потом это происходит второй, третий, четвертый раз. Вспоминаешь, как смеялся над любимыми боевиками, где герой все никак не мог умереть, и недоумеваешь: так значит, это действительно возможно. А потом происходит все больше и больше мистики. Каждый чертов день.
Мы привыкли видеть божественное на небесах, но как насчет земли?
Не поверишь, но в полном единении с ней почти что любое наше желание сбывалось в течение считаных часов.
Дав хотел вафли – мы нашли их в тот же день. Ато хотел попробовать азерские консервы – мы нашли их в тот же день. Каждый раз, когда подобное случалось, мы приходили обратно с «охоты» и кричали шепотом (да-да! Именно кричали шепотом): «Вы будете визжать как сучки!» – и они визжали.
Только одно желание, или даже скорее мечта Манча так и не исполнилась. Он хотел нутеллу.
Война – про крайности. Про жизнь и смерть. Красоту и уродство.
Она очищает.
В отличие от мира, она никогда не спросит, готов ты к уроку или нет, – просто швыряет его в твое тупое трусливое лицо.
Ничто не приводит человека в настоящее так, как война.
Сожаления о прошлом? Зачем? Если каждая секунда может стать последней. Переживания о будущем? Какое будущее?
Поверь, очень просто жить здесь и сейчас, когда в любой момент снаряд может прилететь тебе по голове.
Как ничто другое война учит любить. Как ничто другое она учит ценить.
Нет сигареты лучше той, что ты разделил в окопе с боевым товарищем.
Меня очень часто, уже после войны, призывали забыть все, что произошло, и жить дальше. Из благих намерений, конечно же. Но я не хочу ничего забывать. Хочу помнить об этой чудесной истории всегда. Очень рад, что она у меня есть. Она меня изменила, и я ей благодарен.
Книга небольшая, всего 256 страниц, но уверяю: для нас эта история длилась вечность. Удивительно, но вечность прошла. По истечении этой самой вечности я лежал на больничной койке утром после операции. Ног у меня больше не было.
Хотите верьте, хотите нет – но и этому тоже я был очень рад.
Ведь на войну мне больше не надо.
2
От станции метро «Партизанская» синей ветки московского метро каждые полчаса отправляется маршрутка до города Н. Ехать туда около полутора-двух часов. С пробками – все три-четыре. По прибытии в Н. можно взять себе какую-нибудь булочку, восстановить силы после долгой дороги (я люблю с маком или творогом). Потом садишься в двадцать первый или девяносто седьмой автобус, он привезет нас прямиком в место, с которым бесконечно связано мое детство, – село городского типа М.
Между красивой и некрасивой частями селения – два магазина: продуктовый и хозяйственный. Рядом – большое обшарпанное здание кафе. Вывеска на нем: «МЕЛЬНИЦА». Большими буквами. Раньше даже была небольшая 3D-модель мельницы, стояла на крыше рядом с вывеской. Не знаю, куда она делась.
Это заведение и сейчас более-менее живое. Но раньше жизнь в нем кипела по-особенному.
Начало нулевых. Сельское кафе моих родителей. Самые разные люди. Самых разных национальностей и вероисповеданий. Я вырос с этими людьми.
Кока! Так меня всегда называли. Кока был среди этих людей и любил их, а эти люди любили его.
– Кока! Беги, дядь Арташ зовет, – говорит симпатичная официантка-осетинка, погладив меня по голове.
Спустя несколько месяцев она убежит со всеми деньгами.
Но пока бегу я. К дяде Арташу.
Дядя Арташ – картежник. Его не так часто можно увидеть в кафе. Может, раз в месяц-два. Иногда он приходит с дочкой. Ей было около двадцати, мне очень нравилось сидеть с ней рядом, хотя мы не особо общались.
Больше общался с дядькой, он учил меня разным карточным фокусам. Один из них я помню до сих пор.
Шашлычник Артур был моим лучшим другом. Играли в футбол на плейстейшене, пока не было заказов.
– Артур!
Останавливаем игру. Скрип двери.
– Пять баранин, пять свиной мякоти, четыре картошки.
Артур идет ставить огонь. Я иду смотреть, кто пришел.
Часто Артур просил меня последить за мясом, и мне было очень лестно доверие.
Было очень весело.
Мама помогала поварам на кухне. Отец либо ездил за продуктами в город, либо сидел с гостями.
В узком холле перед туалетами стояли игровые автоматы. Штук шесть, по-моему, – по три с каждой стороны. По вечерам там едва можно было разглядеть людей за толстой завесой сигаретного дыма. То и дело я был ключником. В мои обязанности входило перезапускать автомат, если кто-то выиграл. И рассчитывать по деньгам.
Для этого надо было бежать к маме, говорить – например – десять тысяч! Она бы отсчитала деньги с недовольным лицом и протянула мне – я бегу обратно.
Помню однажды русский парень выиграл большую сумму. Слишком громко радовался. Я видел, как дядя Араик подошел к нему вплотную сзади, потянулся на носочках и медленно засунул обе руки к тому в карманы. Я еще удивился, как русский совсем этого не заметил. К сожалению (для дяди Араика), заметили друзья русского. Сильно избили. В кровь. Я долго после этого не видел дядю Араика.
В «Мельнице» вообще было много крови. Я бы не сказал, что каждый день, но часто. Как-то я стоял у бара и разговаривал с каким-то парнем. Навстречу идет знакомый дядя-дагестанец с вазой в руке. Пара секунд – и ваза с треском разбивается о голову моего собеседника. Упал рядом со мной. Много красного цвета, стекающего струями по его лицу. Большая потасовка. Мужчины дрались. Женщины пытались разнять. Кричали.
Но я. Я просто наблюдал.
Парализованный страхом и беспомощностью. До боли привычное мне состояние. Кафе. Дом.
Дома это было страшнее. Дома не было чужих. Дома были мать и отец. И я. Парализованный страхом и беспомощностью. Наблюдающий со стороны.
Страшен контраст испытываемых чувств. Любить днем. Ненавидеть ночью.
Контраст. Американские горки эмоций. Рефлексия. Усиленные попытки понять то, что понять невозможно.
Все это сформировало меня.
Очередной день. Я долго ждал, когда взойдет солнце. Оно наконец взошло.
Я сижу с отцом в машине.
Не хочу быть в этой машине.
Эмоций много, и я не в силах их понимать – они смешались в кашу в моей маленькой голове.
Но он улыбнется. Скажет пару слов, рассмешит. Я посмотрю на него и не смогу не любить.
В конце поездки он скажет:
– Важно быть честным человеком, нет ничего важнее. Порядочным. Никогда никого не обманывай.
Он очень часто говорил эти слова.
И они сформировали меня.
* * *
Мне было стыдно, когда мама говорила на армянском на улице. Просил ее:
– Мама!! Пожалуйста. Пожалуйста, говори на русском.
– Извини, балас (բալաս – мое дитя), я постоянно забываю.
Она забирала меня со школы, моя рука в ее руке (мне было семь или восемь). Я чувствовал: что-то не так. Уставился в ее лицо, пока мы шли.
Она зарыдала.
– Что случилось, мама?? – спросил я ее на армянском.
Мы остановились. Она посмотрела на меня. Одной рукой она убирала слезы, другой гладила меня по щеке.
– Коля-папик (պապիկ – дедушка) умер, – сказала она и снова начала плакать.
Я ничего особо не почувствовал по поводу смерти деда. Почувствовал куда больше из-за слез матери.
Коля-папик был отцом моего отца, меня назвали в его честь. Я провел с ним всего пару месяцев за несколько лет до его смерти, не был сильно привязан. Он жил далеко – в Горисе, на юге Армении. Впоследствии я очень любил слушать истории про моего крутого деда. Может быть, потому что часто слышал, что очень на него похож.
Говорили, что он был очень прямым. Говорил все, что было у него на уме.
У деда было пятеро братьев и три сестры. Один из братьев как-то сказал: «Замечательный ты человек, Коля. Но лучше бы был немым».
Я обожал истории о нем. И не только о нем. О его братьях. О других родственниках. Стоило паре-тройке взрослых собраться – начинались рассказы. Эти истории были для меня Арменией. Истории и еда!
Мое детство имеет вкус танава! (кисломолочный суп с рисом, мы еще туда сушеный лаваш бросаем) и хавица! (карамельная каша). Оба блюда готовятся, по ощущениям, плюс-минус десять лет. И нужно все это время их мешать!
Как только запах этих прекрасностей достигал моего носа, я чувствовал одновременно колоссальное счастье и колоссальную тревожность. Почему? Потому что я знал, что следует за этими ароматами…
– Кока!! Иди сюда!! Помешай пять минут.
Пять минут… Это никогда не было пять минут…
Спустя несколько лет после смерти Коли-папика дедушка Коля тоже умер.
Русский седоволосый дед.
Он и Зинаида Павловна (подружка старости) сдавали нам комнату в своем доме. Дом очень сильно пах кошками, хотя там был всего один кот, Васька.
Я не знаю никаких подробностей о жизни дедушки Коли. Единственное воспоминание о нем – как мы вместе пили молоко. Каждый божий день. С «Юбилейным» печеньем.
Я все еще пью молоко каждый день.
Плакал, когда он умер.
Хорошие времена были у них дома в хорошей части села. Рядом с церковью. Там, в тех домах, было холодно, но меня это сильно не волновало. По вечерам мама просила меня согреть кровать. Мне нравилось это задание. Храбро нырял под ледяное одеяло и показательно дрожал.
Когда старик умер, нам пришлось переехать в некрасивую часть села, многоквартирное здание. Сельской молодежи мы не очень нравились. Как-то мы с мамой возвращались из кафе. На нашей двери было нацарапано слово «ХАЧИ».
Я тогда не знал, что значит это слово.
Мама ничего не сказала.
Я услышу это слово еще много раз. Когда пойду в школу.
Мама решила, что будет лучше, если я буду учиться в Москве. Я жил там с родной сестрой, она на девять лет меня старше. Родители оставались в М., чтобы зарабатывать на жизнь. Мама приезжала каждую неделю на пару дней. Убирала квартиру. Готовила кучу еды. И уезжала обратно в село. Иногда она забирала меня с собой на выходные.
Нам пришлось переехать в другой район Москвы, когда я был в шестом классе. Поменял школу. Было тяжело. Потерял четырех очень хороших друзей. Взамен получил класс с околофутбольщиками.
Первые полгода я дрался почти каждый день. Приходил в пустую квартиру и плакал. У нас дома был маленький флакончик с каким-то святым маслом – должно быть, мама принесла из Матроны. Флакончик крепился к бумаге, на которой была напечатана молитва. Эту молитву я читал стоя на коленях перед окном, когда дела были особенно плохи.
Думаю, мое общение с Богом началось именно тогда.
Он отвечал мне. Ответы приходили на страницах моих любимых книг. Я много читал – книги стали моими единственными друзьями.
Думаю, именно тогда я начал мечтать. Одна-единственная мечта, не покинувшая меня ни разу на протяжении всей осознанной жизни.
Когда-нибудь я сам стану Писателем.
3
Я чувствовал себя одиноким первые дни в армии.
Москва – Ереван. Приехал добровольцем. Стащил истекшие армянские паспорта родителей и поехал с ними в ОВИР (паспортный стол). Поставили на учет – дали гражданство. Спустя месяцев семь я наконец в воинской части. Жеребьевка определила меня в Джабраил, южная граница Нагорно-Карабахской Республики – под самым носом Иран и Азербайджан.
Все смотрели на меня как на идиота.
– Зачем ты приехал?
– Верю, что так правильно.
Парниша из Гюмри пробормотал что-то и ушел. Он был явно недоволен моим ответом.
Этот вопрос мне зададут еще огромное количество раз. В армии и после нее. И всякий раз я не найду ответа лучше. И всякий раз буду видеть в глазах собеседника непонимание.
Когда я впервые приехал в Армению в осознанном возрасте, мне было пятнадцать. Именно тогда я впервые почувствовал себя дома. Почувствовал себя принятым. То есть вопрос принятия/непринятия вообще перестал стоять. Повсюду такие же люди, как и я, так же выглядящие, разговаривающие на том же языке. Черт возьми, я даже не знал, что возможно ходить по улице без стыда за свое происхождение. Я даже не знал, что этот стыд вообще у меня был.
Это открытие легло уютным мягким одеялком на мой нежный возраст, в котором человек, как правило, начинает искать смысл.
Моим стала Армения. Она стала смыслом, за который хотелось жить и умереть. Было грустно осознавать, что так мало людей со мной этот смысл разделяют. Было грустно осознавать, что для большинства людей вокруг смыслом стал комфорт.
Комфортно ли им с этим смыслом?
А Армения? Нужна ли она кому-то, кроме наших врагов?
Скажут: какие ужасные слова! Конечно, нужна! Конечно, мы любим Армению!
Любим, но жить хотим где-то еще. Любим, но комфортом жертвовать не станем. Что же это за любовь?
Нет, я точно не хотел это ни с кем обсуждать. А потому, запершись в себе, погружался в армейскую жизнь. Очень старался не думать о том, сколько мне осталось служить (срок службы – два года), но не выходило. Чуть ли не каждые полчаса мысли уводили меня в подсчет оставшихся дней. Оставшихся недель. Часов. Чем больше я об этом думал, тем больше расширялось чувство безнадежности в моем сердце.
На шестой день я сидел на табурете в очереди на стрижку. Вокруг – ребята со всей Армении. Всю первую неделю я пытался подружиться с кем-нибудь, но непременно терпел фиаско.
Худощавый невысокий парень пришел с табуретом и сел рядом. Он выглядел на пятнадцать. Очень приветливая внешность.
– Артур, – сказал он, протягивая мне руку.
– Коля. Приятно познакомиться.
– Вы все ждете стрижки, верно?
– Ага.
У моего собеседника тонкая шея и искрящиеся глаза. Нос великоват, но это, наверное, из-за контраста с его худобой. Спустя минуту-две Артур задал еще один вопрос:
– Откуда ты?
– Родился в Москве, прожил там всю жизнь. Но семья из Гориса.
– Горис!! Мы можем говорить на барбаре (բարբառ – диалект), я из Мартакерта.
Он карабахский! Я был так рад услышать это. Это был мой первый год в Армении, и я все еще не мог нормально говорить на литературном (общем) языке. Мой (гориский) диалект очень похож на карабахский (Горис граничит с этим регионом), и это значительно упростило коммуникацию с моим новым приятелем.
Артур, или, как мы его еще называли, Ато, сразу мне понравился. Он сильно отличался от всех остальных ребят. Он был открытым. Живым. Местами, правда, был каким-то по-детски манерным, но меня это совсем не смущало. Он ведь и есть ребенок, всего восемнадцать лет. Но кругом почти всем по восемнадцать, просто, в отличие от них, он не пытался казаться крутым, жестким. Ато был настоящим.
Все его любили в части. Даже кярты.
Я завидовал ему тогда, завидую ему и теперь. Наверное, классно, когда тебя все любят.
Мы разговаривали на протяжении получаса, пока, наконец, не пришел мой черед брить голову. Я знал, что наконец нашел своего первого друга, когда он спросил, не смотрел ли я «Очень странные дела». Я нашел в Джабраиле кого-то, кто смотрел «Нетфликс»! Он обожал сериалы.
Я был счастлив. Появился кто-то, кого я мог любить.
Ато был умным. К моему сожалению, офицеры тоже это заметили и привлекли его к работе в центральном штабе. Я стал редко его видеть. Как правило, в столовой.
– Придешь сегодня на стрельбище, Ато?
– Нет, куча работы. Майор попросил остаться. Я рад, честно говоря! Будет круто, если прослужу два года, не притронувшись к оружию.
Он произнес еще пару-тройку предложений с пацифистским бредом, пока я наслаждался сгущенкой с маслом на хлебе. Я решил не спорить с ним, но мысленно поражался тому, как парень, выросший в таком «горячем» регионе, может иметь подобные идеалистические человеколюбивые взгляды. «Они тоже люди». Я что, не знаю, что они тоже люди? Как ты собрался защищать свой дом? Хороший парень, но не воин, к сожалению. Даже не близко.
– А ты уже познакомился с Арманом? – Ато прервал череду моих мыслей.
– Что за Арман? – переспросил я и тут же вспомнил: – А-а-а-а, я понял. Этот? Как его? Аргаманян?
Ато улыбнулся.
– Армаганян, – поправил меня. – Мне кажется, вы хорошо подружитесь.
– Выглядит высокомерным типом.
Я часто его вижу. Постоянно крутится вокруг офицеров с какими-то бумагами. Выполняет ту же работу, что и Ато, но не в центральном штабе, а в штабе нашего батальона. Обидно, что я не знаю армянского на их уровне, – тоже мог бы пропускать чертовы занятия по строевому шагу.
Ато засмеялся.
– Чего смеешься?
– Он про тебя так же сказал.
Наша первая встреча с Арманом произошла на том же самом месте, в столовой, два дня спустя. Они подсели с Ато за мой стол. Арман, он же Манч (մանչ – мальчик, юноша), был высокорослым и удивительно красивым (насколько я мог судить). Широта его плеч, острые скулы, уверенная походка – мне было даже немного неловко на него смотреть. Какой-то слишком идеальный.
– Привет, ахперс (ախպերս – брат мой), – сказал он мне, протянув руку.
– Привет.
– Ато много про тебя рассказывал, – усаживается.
– Да? Что, например?
– Что ты из Москвы приехал по собственному желанию.
– Действительно много, – улыбаюсь.
– А можно один вопрос? – улыбаясь в ответ, спрашивает он.
– Да, конечно.
– Нахуя?
Смеется.
Улыбка сходит с моего лица. Злюсь.
– Как же вы заколебали.
– Что? Я что-то не так сказал? – спрашивает он, оборачиваясь к Ато, сидящему по его правую сторону.
– В этой стране никто не хочет служить?
– Нууу … Нет? – с вопросительной интонацией отвечает Арман, обнажая зубы. Должно быть, единственная неидеальная часть его внешности. Чуть длиннее обычных, между всеми передними зубами – щели.
– Это действительно странно – то, что ты приехал. Не обижайся. Просто это редкость, – врывается в разговор Ато, пытаясь смягчить обстановку.
– Может, поэтому все так плохо, как думаете? – спрашиваю я ребят.
– Может, все так плохо, поэтому никто не хочет служить? – спрашивает меня Манч в ответ. Так он попросил себя называть.
Мы общались добрые полчаса. В целом он мне понравился. Рассказывал истории из жизни.
– У меня родители глухонемые – я вообще не должен был служить. Мой старший брат служил, а я типа как ухаживать за родителями должен был. Но потом закон поменялся, и вот я здесь.
Ему было двадцать.
– Ты учился?
– Нет, я подделывал алкоголь в Иракском Курдистане.
– Чего?
– Ага, – улыбнулся он, явно довольный собой. – Один знакомый там работал, мне тоже предложил. Очень хорошие деньги платили. После школы поехал прямиком туда. Без выходных работали. Я настраивал технику.
– Подъем! – кричит офицер.
– Ладно, еще увидимся!
– Приятно было познакомиться, – пожимаем друг другу руки.
Когда началась война, Ато все еще ни разу не прикоснулся к ружью, молчу про стрельбу. Он не должен был воевать. Не должен был? Во всяком случае, офицеры хотели забрать его в безопасное место, чтобы он распределял продовольствие и все такое. Занимался умными делами. Он отказался.
Я спал в подвальном укрытии на вторую неделю после начала боевых действий, когда ко мне подошел разъяренный Манч.
– Просыпайся!! – он раскачивал меня обеими руками.
– Успокойся! Что происходит?? – мне очень сильно не хотелось просыпаться.
– Вставай! Майор хочет забрать Ато на какую-то тыловую базу!
– Супер!! Что не так??
Мы уже разговаривали об этом раньше, предполагая, что это рано или поздно произойдет.
– Этот идиот не едет!!
Поднимаюсь.
– Где он?
Манч отвел меня к Ато.
– Ато, ты больной, что ли? Проваливай отсюда.
– Нет.
Это «нет» было последней каплей для Манча. Думаю, он слышал это «нет» слишком много раз до того, как разбудить меня. Он напал на Ато с новыми доводами, все так же отлетевшими от упрямой башки нашего младшего друга.
– Я не могу оставить вас, ребята. Тема закрыта.
Я и Манч, мы любили Ато чуть слишком сильно. Я хотел убить его. В то же время мне нечего было сказать. Что бы я мог сказать? Я услышал его. И был горд. Я не знал, что в нем это есть. И это было очень красиво увидеть. И очень больно в то же время, потому как теперь он должен был пройти через всевозможное дерьмо вместе с нами.
Задаю себе вопрос: был бы я теперь жив, сидел бы перед листом и писал бы этот текст, если бы Ато принял наш настоятельный совет и ушел?
4
– Коль.
– Да, брат.
– Можно позвонить?
– Конечно.
Протягиваю Даву ПН (так мы называем кнопочный телефон. ПН – это сокращение от «Պաշտպանության նախարարություն» – Министерство обороны).
Зарядки мало. Зарядить негде.
Что хочется солдату на войне больше всего? Услышать голос родного человека. Посадил свой телефон часовыми разговорами – попроси телефон у другого.
В жизни много сложных вещей. Одна из них – забрать свой телефон обратно у боевого товарища. Восемнадцатилетний парень говорит со своей семьей по моему телефону, лицо озарено неподдельным счастьем. Проходит десять минут. Двадцать минут.
Совесть кричит: ладно, оставь, пусть говорит. Разум сухо отвечает: у тебя тоже есть мать. И завтра она может тебя не услышать. Если сядет зарядка.
– Только быстро, хорошо?
– Ага.
Гудки.
– Привет, мам.
Быть солдатом – мало приятного. Еще меньше приятного – быть родителем солдата. У солдата то и дело случаются счастливые моменты – да хоть еда или задушевный разговор.
Случаются ли счастливые моменты у родителя солдата? Когда солдат звонит?
А если это последний звонок?
Голос Давида прерывает череду мыслей:
– Бомбят с утра до ночи. Где-то полчаса назад снаряд упал метрах в ста от меня…
Можно было подумать, что Дав пересказывает какой-то фильм. С такой честностью и спокойствием он это все говорит.
– Да не переживай, стрелять умею. Правда, непонятно еще, рабочие ружья или нет. У Коли вчера заклинило. Будем надеяться, что выстрелит.
Я недоуменно смотрю на него. Одновременно не могу сдержать улыбку и кручу пальцем у виска.
Спустя пару минут Дав кладет трубку и спрашивает:
– Чего?
– Ты что, дурак? – смеюсь. – Зачем ты все это рассказываешь? Переживать же будет.
– А что говорить?
– Ну я своим сказал, что нас, как молодых (молодыми в армянской армии называют призывников, не прошедших шестимесячное обучение), никуда не отправили, сидим в бункере. Не знаю, брат. Придумал бы что-нибудь. Ты что, никогда не врал?
Давид приуныл. Через пять минут снова просит телефон:
– Всего на полминуты.
– Окей.
Гудки.
– Привет, мам. Ты не переживай, пожалуйста, здесь безопасно. Сказали, что нас должны в бункер отвести.
С Давидом я познакомился в курилке. Он высокий, атлетического телосложения, у него яркий ум, а самое главное, он хорошо говорит по-русски. А вот на армянском – с акцентом, даже более диким, чем у меня. Это радует!
– Я жил в Молдавии до пятнадцати лет, поэтому русский как родной.
– Где в Молдавии?
– Непризнанная республика Приднестровье. Город Дубоссары, – сказал он, похихикав на слове «Дубоссары».
Мы сразу подружились.
В первую очередь, наверное, потому, что он выглядел таким же потерянным, как и я. Даже, может, более потерянным. Вообще, конечно, с такой комплекцией мог бы и поувереннее себя вести. Глаза постоянно бегают, на вопросы отвечает тихо, будто бы и не хочет, чтобы его услышали. Проигрышная стратегия поведения для «джунглей», на мой взгляд.
Будто бы у меня выигрышная. Набрал себе команду травоядных. Ну а с кем мне дружить?
Давид очень интересный тип. Музыкант, на гитаре умеет играть. На скейте, говорит, катался. Каякингом занимался. Я ему говорю:
– Брат, так ты хипстер, получается.
А он мне отвечает иронично:
– Да, чувак.
Мне не терпелось познакомить Дава с Ато и Манчем. Их я видел не так часто. Занятые офицерскими поручениями, они редко появлялись. Выцепить их удалось спустя пару дней.
Едва ли можно сыскать что-то более приятное в солдатских буднях, чем день купания. Раз в неделю, переодев берцы на резиновые тапочки, со всем необходимым в руке мы бодро шлепали строем по направлению к горячей воде.
Там, перед купальным зданием, я и выловил своих приятелей.
– Ушные палочки принес? – спросил я у Ато.
– На месте, – улыбнувшись ответил он.
У Ато была своя тумбочка в центральном штабе – единственное место, куда не добиралась рука вора. Там мы хранили наши стратегические объекты. Втихаря, чтобы никто не увидел, он передает мне три штучки.
В армии нет таких понятий, как «личная вещь», «личное пространство» или просто «личное».
Любая купленная вещь, будь то шампунь, или туалетная бумага, или воск, будет либо украдена в тот же день, либо попросту поделена между сослуживцами.
Сложно отказать кому-то в туалетной бумаге.
Понимая общую ситуацию, никто ничего не покупал. А мылись обычным мылом.
Подошел Манч. Машу ему рукой.
– Ребята, я нашел нам нового друга. Познакомьтесь, Давид.
* * *
Я стоял в окопе все еще полусонный. Только сменил Дава на посту. Закурил сигарету.
– Ты замечал, как много тепла дает сигарета? Если вот так вот прикрыть ее ладошками, – показываю Даву, – то становится немного тепло.
– Так много или немного?
– Что?
– Ты сказал, что много тепла дает. А потом говоришь, становится немного тепло.
– Дав, отвали!
Он лежал в окопе и дрожал от холода, укутавшись в плащ-палатку.
Начало октября в Джабраиле было странным. Жарко днем, безумно холодно ночью. Холод был не так страшен, как ветер. Пронизывающий мерзкий ветер, от которого не спастись. Наверное, можно было бы спастись, будь у нас блядские бушлаты. Но так как блядских бушлатов у нас не было, а только одна плащ-палатка на двоих, да и то спизженная Давидом у зазевавшихся типов, – мы мерзли. По очереди. Передавая спасительный кусок ткани друг другу, когда менялись на посту.
Наши позиции располагались на холме. Протяженностью пусть километр. Вдоль всего холма мы вырыли окопы. Шел пятый день войны.
– Ну что, брат, как тебе война?
– Херня какая-то, – уставший от смены, Дав был не очень разговорчив, он уже улегся на землю, накрылся плащ-палаткой и приготовился спать.
Он сказал «херня?!» – меня это ошеломило. Еще бы «фигня» сказал.
– Брат, а если так подумать, разве это правильно, что плащ-палатку берет тот, кто спит? Разве тому, кто охраняет покой спящего – она не нужнее?
Давид приподнялся на локте.
– Ну вообще-то, во время сна тепло выходит из тела. Поэтому да, правильно.
– Ясно.
Давид с недовольным видом лег обратно. На войне всегда хочешь спать. Спать и есть.
– А что бы ты сейчас съел, Давчанский?
– Огромный жирный бургер. Фри и кола, – спустя буквально секунду ответил мой приятель, глаза закрыты.
– Я бы съел жареной картошки с луком. И курицу из духовки.
– Супер.
Я решил оставить Дава в покое.
Темнело.
Передо мной – другой холм. Там тоже вроде наши. Честно говоря, я перестал понимать, где наши, а где чужие. Время от времени офицеры давали приказ готовиться к обороне, но так никто и не напал. Зато артиллерийские снаряды падали, словно дождь.
Сначала страшно, потом привыкаешь.
Перед падением снаряда слышишь свист. Он длится несколько секунд. Первые несколько дней была твердая уверенность, что каждый подобный свист будет моим последним.
Свист. Всем пока!
Свист. Всем пока!
Но давайте останемся здесь еще на несколько дней, и совсем скоро этот звук станет для нас столь же обыкновенным, что и рассвет. Как быстро человек приспосабливается! Как быстро он перестраивается в соответствии с условиями, в которых он оказался.
Слева и справа – куча восемнадцатилетних ребят. Все спят. Для кого-то, как, например, для Дава, это был первый месяц в армии. Некоторые даже никогда не держали автомата в руках. Я стрелял один раз. Зато мог очень красиво и высоко поднимать ногу в строевом марше.
Меня очень сильно беспокоило, что большинство подразделения спит. В любой момент на нас могут напасть – никто и не заметит приближения врага. Я пытался что-то с этим сделать, настойчиво будил, объяснял ситуацию снова и снова, но ни черта не получалось. Спустя буквально минут пять разбуженные солдаты погружались обратно в сон. К войне нужно быть готовым. Как бы ни было физически тяжело – нужно сильно не хотеть умереть. Я очень не хотел умереть и поэтому, стоя в дозоре, качаясь из стороны в сторону, чтобы хоть как-то спастись от ветра, вспоминал истории из жизни.
– Брат, представь только: сейчас где-то кто-то съел жирный бургер с фри и колой и лежит под теплым одеялом. И ладно бы одеяло, но его еще и женщина обнимает.
Почему этот кто-то – не мы?
Я обернулся на Дава, но он уже спал.
Я остался совсем один на ближайшие два часа – наедине с темнотой, холодом и своими страхами. Страхов было пиздец как много.
У нас там дерево стояло. По левую сторону от окопа. Ночью оно принимало форму разъяренной лошади. Жутко – не то слово.
Думаю, сколько бы я ни старался, к моему огромному сожалению, вряд ли смогу в полной мере передать свой опыт проживания реальности войны. Насколько она отличается от того, к чему мы привыкли. Недосып, недоедание, постоянные мысли о смерти формируют какую-то новую, ни на что не похожую действительность.
Глубоко в своих размышлениях, прикладывая максимальные усилия к тому, чтобы держать глаза открытыми, я вижу трех людей, взбирающихся на холм.
Не могу поверить своим глазам.
Быстро протираю очки (да, я ношу очки, у меня минус четыре), смотрю снова. Три человека поднимаются на холм.
Заряжаю ружье (так я называю свой автомат), стреляю.
Ребята вокруг начали просыпаться.
Стреляю еще и еще.
– Что случилось?
– Там три человека поднимаются на холм.
– Где?
Дав и другие стали вглядываться в местность, на которую показываю пальцем.
Вот и лейтенант пришел с другого конца холма на звук выстрелов. Злой.
– Кто стрелял?
– Я. Там было три человека. Взбирались на холм.
– И где они теперь?
– Не знаю. Но они там были.
По лицу лейтенанта было видно, что он тоже устал. От нас.
К моему удивлению, он начал спускаться вниз по холму, вплоть до места, где я видел врагов.
– Хочешь, еще спущусь? – кричал он мне снизу. Я не знал, что ответить. Мне было очень стыдно.
Поднявшись обратно, он проорал:
– Без приказа больше никто не открывает огонь!
Обернувшись, чтобы уйти, он пробормотал себе под нос:
– Не войско, а посмешище. Привели сюда вчерашних школьников. Непонятно зачем.
5
Третья неделя войны. Командир учебного батальона, майор Ишхан Ваанян, увидев продвижение вражеских войск, дает приказ об отступлении. Около трехсот солдат спешно спускаются с горы, расположенной на подступах к городу Гадрут. Позади уже слышны звуки стрельбы. Паники в рядах нет, есть сильная тревожность. Никто не владеет информацией о происходящем.
Ею владеет Ишхан Ваанян. А потому, прикинувшись раненым, он садится в карету скорой помощи и покидает своих «подчиненных».
Обезглавленное войско распадается на множество групп. Каким-то группам удастся пробиться к своим. Каким-то – нет. Кто-то погибнет. Кто-то попадет в плен.
Я, Ато, Давид и Манч, и еще человек шестьдесят-семьдесят попадем в ловушку, вследствие чего от нашей группы останется всего двадцать один человек.
* * *
– Чщ!
Где-то в гадрутском лесу остановились трое армянских солдат. Это Манч, Ато и я. Давида с нами нет, потому что Давид ранен. Но об этом потом.
Еще пару секунд, и Манч говорит:
– Пошли. Все чисто.
Мы идем дальше. Наша цель минимум – не умереть от жажды. Цель максимум – еще и поесть.
Был день. Очень светло. Наверное, даже слишком светло, чтобы так дерзко выходить на вылазку в деревню, захваченную врагом.
Почему мы не дождались темноты?
Наверное, потому, что очень хотели пить.
Прибавляю темп. Идти очень сложно – тело совсем не слушается.
– Уверен, что там есть деревня? – шепчу за секунду до того, как сравняюсь с Манчем.
– Нет, – отвечает он холодно.
Манч излучал уверенность. Эта его уверенность часто даже переходила в высокомерие. Но мы это принимали, потому что всегда казалось, что он точно знает, что делает.
Сильный треск дерева, мы оборачиваемся.
Ато споткнулся о какой-то выступивший камень.
– Осторожнее! – взволновано произносит Манч.
– Что это там? Похоже на тропинку.
Действительно, метрах в двухстах от нас, там, где лес очерчивал свои границы последними желтолистными деревьями, начиналась тропа.
Выходить на нее было страшно.
Решили присесть отдохнуть.
– Тут точно есть деревня, – шепчет Манч, подкручивая свои усы.
– Почему ты так думаешь?
– Очень ухоженно вокруг.
– Там могут быть азеры?
– Конечно.
Я всегда боялся леса. Теперь мне жутко страшно из него выходить.
– Может, покурим? – предлагаю я.
– Давай.
Спешно закуриваю сигарету, протягиваю ребятам пачку.
«Му!» – слышится откуда-то издалека.
Манч тут же поднимает взгляд на меня, обнажив зубы.
– Завали, – тут же говорю ему я.
– Вы чего? – спрашивает Ато, неуклюже выпустив дым изо рта.
Странно видеть его курящим. Он все еще выглядит на пятнадцать, хотя уже немного зарос и стал смотреться чуть более мужественно.
– Коля хотел корову подоить, – не прекращая улыбаться, говорит Манч.
– Это не была такая уж плохая идея. Посмотрю на вас, если мы не найдем эту деревню.
Манч решил не останавливаться на сказанном и красочно рассказал всю историю про корову, пока мы курили. Мне, если честно, тоже было забавно ее послушать.
Хорошее долго длиться не может. Сигарета закончилась.
– Ну, пора, – вздыхает Манч.
Драматично пожимаем друг другу руки и выходим на тропу.
Вокруг очень красиво. Горная цепь охватывает город, но мы слишком высоко, чтобы его увидеть. Зато перед нашим взором – леса и луга. Вот бы неспешно прогуливаясь насладиться этим пейзажем. Точно не сейчас. Сейчас важно разглядеть потенциального врага.
Каждые сто метров – «Чщ!» – и мы останавливаемся.
Даже лучше сказать, замираем. Превращаемся в статуи.
Если здесь кто-то есть – мы должны услышать этого «кого-то» первыми.
– Это что – хурма? – удивленно спросил Ато, указывая на дерево перед нами.
Действительно, хурма. Не евшие дня три, мы быстро срываем несколько плодов и продолжаем наш путь.
В нетерпении вешаю ружье на плечо, чтобы сделать один большой укус. Настолько беззвучно, насколько возможно.
– Что случилось? – Манч заметил мое скривившееся лицо.
Х-пу. Сплевываю.
– Мерзость, – шепчу я. – Скормлю это Даву.
Убираю надкусанную хурму в карман.
А вот и первые дома. Как же я счастлив видеть дома! И не избушки какие-то полуразрушенные – нет, перед нами двухэтажные каменные дома. Слышим куриное кудахтанье. Оглядываюсь на ребят – они улыбаются.
Продвигаемся вперед.
– Давайте быстрей, – шепчет Манч и начинает вскарабкиваться на крышу курятника.
Через крышу курятника – прямиком на второй этаж.
Полчаса назад, оставляя ребят в лесу, я предполагал всякое. Будучи там, мы постоянно слышали вражескую речь. Они были везде. И идти куда-то казалось безумием. Но еще бо́льшим безумием казалось умереть от жажды, даже не попробовав спастись. К счастью, удача улыбалась нам всеми тридцатью двумя зубами, и спустя полчаса мы не только были все еще живы, но и нашли подвал!
Я вливал в себя компот. Компота было много. Много компотов и солений.
– Как же сладко, совсем не утоляет жажду, – пожаловался я.
Передаю банку Манчу.
– Не ной. Совсем недавно ты умирал от жажды.
– Что будет, если я выпью рассола?
– Не надо пить рассол.
– А что будет?
Манч строго посмотрел мне в глаза.
– Не знаю, что будет, но не надо пить рассол.
Я выпил рассол.
Последствия моего решения длились четыре дня и не попали в хронику событий.
Мы вернулись к своим в лес с двумя бутылками сливового компота. Нас охватила эйфория. Было очень круто видеть счастливые лица ребят, пьющих компот. Счастья на лицах только прибавилось, когда мы рассказали о невероятных запасах подвала, в котором мы были.
– Кстати, Дав, вот, принес тебе, – протягиваю Даву откусанную хурму.
– О, спасибо, чувак, – он хватает фрукт окровавленной рукой и начинает жадно его поглощать.
Обсудив ситуацию, приняли решение переместиться в тот дом. Тремя группами по семь человек по очереди вышли в деревню.
Спустя два часа я, Дав, Ато и Манч сидим на полу в одной из комнат на втором этаже. Остальные ребята расположились на первом. В комнате стоит тишина. Манч перевязывает руку Давиду, тот очень старается не кричать от боли. Ато дежурит у окна. Я курю сигарету.
Молча осмысляем произошедшее. Прошло около трех суток с того момента, как мы попали в окружение.
Спустя минут пятнадцать нарушаю тишину:
– Никогда бы не подумал, что…
– Блять, сколько можно объяснять, говорите шепотом, Коля, – злостно шепчет в мою сторону Манч. – Я только что полчаса ребятам на первом этаже это объяснял, тебе тоже нужно повторять??
– Кто нас может услышать?? – непонимающе шепчу ему в ответ.
– Вопрос не в том, Коля, кто нас может услышать, а в том, кого можем не услышать мы. Если все двадцать один человек будут говорить в полный голос, что здесь будет?? Нужно быть бдительными.
Закуриваю еще одну сигарету.
Тишина.
– Что ты хотел сказать? – оборачивается на меня Ато.
Какой же он, блять, хороший.
– Ничего, – отвечаю я.
– Говори давай, – раздраженно бросает Манч.
– Да я хотел сказать, что ожидал от себя большего. Я, конечно, не думал, что я пиздец что за Рэмбо. Но и то, что я так потеряюсь, тоже не предполагал.
– Да мы все вроде как потерялись, – устало произносит Дав.
– Особенно твоя рука, – улыбнувшись, говорит Манч. Он только закончил перевязывать руку Дава. Рана наконец закрыта.
Тишина. Продолжаю курить сигарету. Три затяжки спустя начинаю рассказ.
– Когда начали нас обстреливать сверху. Гранату тоже, наверное, бросили, я не совсем понял? Я помню, как Э. начал кричать позади какого-то куста: «Помогите! Помогите!» Помните Э.? Маленький такой худощавый парень. Темненький. Он кричал: «Я не могу ходить!» В тот момент, когда я услышал его голос, вот в тот самый момент я осознал, какой пиздец на самом деле происходит. Я смотрю в его сторону и не понимаю, что мне делать. Лезть туда под огонь? Как я его вытащу? Куда я его потащу? Пока я думал об этом обо всем, смотрю – Ато уже полез туда. Я ему кричу – ты что ебанутый?? Иди обратно!! А ему все равно, он пошел вытаскивать Э. И мне ничего не осталось делать, кроме как идти за Ато.
Потянул ко рту сигарету, сделал еще одну глубокую затяжку.
– Да я бы вообще, наверное, убежал, если честно, не будь вас там.
Тишина. Переводя взгляд с одного брата на другого, я думал, что, должно быть, моей любви только на них и хватило. За них я готов был умереть. За других – нет. Думать об этом было стыдно, а сказать вслух – тем более. Поэтому я промолчал. Бросив взгляд на Ато, я поражался его храбрости. Никогда бы не подумал, что за его детской, я бы даже сказал, нежной внешностью скрывается такая сила самопожертвования. Было тяжело осознавать, что, в отличие от меня, его любви хватило на всех. Я продолжил:
– Все школьное время я обожал один фильм, «В диких условиях» называется. Главный герой годами странствовал по Америке. Без денег. Очень долго мечтал о том, как буду сам так путешествовать. На двадцатилетие полетел в Израиль. Мне хватило пару дней, чтобы понять, что это все не про меня. Всего один вечер посидел с реальными путешественниками, посмотрел на них, послушал. Понял, что все мои мечты о странствиях – это они. Не я. И тут вот то же самое. Думал, что буду как Ато. А оказалось, что я трус.
Манч оскалил зубы и захихикал:
– Это исповедь?
– Заткнись, Арман, – рассерженно шикнул на Манча Ато. Я говорю дальше, не обращая внимания на их реплики:
– Потом еще Давид ко мне прибежал весь окровавленный, кричит: «Я ранен! Я ранен!» А мне откуда знать, что нужно делать в такой ситуации?
– Ну я потом к Манчу подбежал, он мне прижег рану ножом и перевязал носком, – медленно, сквозь зубы произнес Дав.
– Пиздец, – сказал я, закуривая еще одну сигарету.
– Может, ты не будешь курить так часто? У нас не бесконечные сигареты, – бросил мне Манч и подкрутил усы. Каждый из нас справлялся с нервами по-своему. Манч теребил усы, Давид раскачивался, Ато грыз ногти (мерзость). А я курил (немного) больше остальных.
– Отвали, – я огрызнулся. – А откуда ты такой смекалистый взялся?
– Я из Малатии, ахперс.
Все посмеялись. Даже Давид.
Малатия – район на окраине Еревана. Манч часто с любовью вспоминает это место. Говорит, что жизнь там, как ничто другое, тренирует находчивость.
– Этому всему нас должны были в армии обучать. И как воевать, и как оказывать первую помощь, – произнес Ато.
– Я три месяца служил и ничего, кроме строевого шага, не знаю. Стрелял один раз. Когда война началась, просил Давида показать мне, как целиться. Это нормально вообще? А Давид вообще месяц служил, – сказал я, потушил едва закуренную сигарету и положил обратно в пачку.
Повисло молчание.
– Помню, когда все началось, сзади меня стоял Дав, слева Ато, – начал вдруг Манч. – И тут рядом с моим лицом свист пули. Поворачиваю голову – там кусты ежевики. А у меня в руке бушлат. Бросаю на куст – продвигаюсь. Там стена была – скрылся за ней и кричу: «Коля! Ато! Даво!» Отстреливаюсь, чуть позже вижу: Дав, как-то странно себя обхватив руками, идет ко мне, понимаю, что он ранен. Подходит ко мне и такой: «АААААААААААА!»
Смеемся. Давид улыбается сквозь боль.
– Интересно почему! – прокомментировал Ато.
– Потом успокаивается и говорит: что-то рука болит. Показывает на левую – там кровь идет; он пока не понимает, что с правой гораздо серьезнее проблемы. А у меня миллион пар носков в карманах, ну три-четыре пары точно.
Улыбаюсь, представляя, как Манч распихивает по карманам миллион пар носков. Спрашиваю его:
– Брат. Почему?
Ато тут же картинно машет руками:
– Вот для этого случая!
– Пригодилось же! – добавляет сам Манч.
– Гигиена – самое важное, – подытоживает Дав.
– Когда в медпункт спустились. В части. Где мог стаскивал. Что-то полезное видел – кидал в карманы. Зря, что ли, столько нашили, – говорит Манч, показывая на многочисленные карманы армейских штанов.
– Я полукилограммовую консерву умудрился запихнуть в карман, – хихикая, похвастался Дав.
– На черный день! Тут, правда, каждый день черный… – мрачно подметил Ато.
– Короче, я пробую перевязать рану носком, но все равно сквозь носок кровь бьет. Аорта там или что, черт его знает. Вена, может, – пожал плечами Манч.
– Артерия, – поправил Давид.
– В общем, да. Кровь фонтаном бьет конкретно. Еще одним носком сверху закрываю. Все равно до конца не останавливается кровь. Думаю: ладно, черт с ним. Потом Дав говорит: «Чего-то я правую руку слабо чувствую». Смотрю – там круглая дыра в ней. Говорю: «Дав, на бастурму похоже, погоди-ка». – Дав смеется. – И в этот момент я пытаюсь понять, что делать. В итоге снимаю с автомата ремень – с одной стороны получается, с другой стороны слишком туго; бросаю автомат в сторону. Снимаю ремень со штанов. А штаны большие на мне, начинают падать, я снова взял носки! Перевязал как-то ими – идеально держались до конца. Ха-ха. И я в этот момент оглядываюсь, думаю, что делать. Кричу: «Коля! Артур!» Я думаю, должен быть командир. Керы, например. Помните его? Мобилизованный дядька один был. Смотрю по сторонам, пытаюсь его найти – вижу: он лежит на земле мертвый. Думаю: «А теперь немного пиздец». Поворачиваю голову, смотрю – все отступают к обрыву, Дав тоже. Никогда бы не подумал, но Дав – мужик. Дав – мужик! Я охренел, когда он весь в крови прыгнул с ущелья. Я пошел за ним, встал у обрыва и вижу там около двух метров высоты и кусты ежевики снизу. Думаю, блять, как этот дебил прыгнул? А мне как прыгнуть? Но выбора не оставалось – пришлось прыгать.
Pulsuz fraqment bitdi.
