Kitabı oxu: «Две жизни. Книга 8»

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 8
Подготовка населения оазиса к буре. Маяк. Страшная ночь бури

Мы немедленно пустились в путь, обогнули островок и прошли во вторую часть оазиса, которой я ещё не видел. По дороге мы миновали такие же тихие пальмовый и фруктовый сады, через какие вела нас на островок мать Анна, только здесь они были гуще и напоминали больше лес. Выйдя на поляну, мы увидели там ровные площадки, показавшиеся мне вначале утрамбованными. На самом же деле они оказались из матового стекла. Площадки предназначались для всевозможных игр детей и взрослых. Тут были сетки для игры в мяч, и крикет, и трапеции, и качели, и гигантские шаги – всего я даже не мог и взглядом окинуть.

В данную минуту на площадках двигалась только одна фигура старика, который собирал мячи и кегли и убирал их в большой сарай. Сарай, собственно, представлял собой чистенький, изящно выстроенный, беленький, с красивым орнаментом домик, такой очаровательный, что немало европейцев пожелало бы жить в таком жилище.

И снова я подумал, что может сделать любовь человека для своих ближних и в какой красоте помогал Грегор матери Анне воспитывать своё племя. Как ураган пронеслись мои мысли: сколько лет живут у Раданды Грегор и Василион, сравнительно молодые люди? Каков их истинный возраст? Где здесь их завод? Голос Иллофиллиона вернул меня к сосредоточенности:

– Мы подходим. Не рассеивай своё внимание. Не так много времени прошло между бурей на Чёрном море и той песчаной бурей, которую тебе предстоит испытать сегодня. Но тогда ты был несведущим и слабым мальчиком, сегодня же ты взрослый и закалённый мужчина. Все мысли сосредоточь на той помощи, которую придётся оказывать людям сегодня. Думай неотступно о Флорентийце и проси Великую Мать благословить наш общий труд. Забудь о себе и обо всех вопросах, которые могли бы интересовать тебя лично. В великие минуты жизни, когда тысячи людей стоят перед лицом смерти или бедствий, надо выйти из всего условного и жить только Вечным, перед Ним складывать свой труд и Его спасать в формах временных, смертных.

Я глубоко вбирал в себя слова Иллофиллиона. Они будили мой дух, но что касается моего обычного внимания, то оно спало: я совсем не заметил, по каким дорожкам мы поворачивали теперь, хотя, когда старик сторож растолковал мне дорогу в столовую, я, казалось, её хорошо понял. Я вздохнул: хорош секретарь! Но времени для жалостных мыслей не было. Я постарался ещё глубже сосредоточиться и вошёл вслед за Иллофиллионом в большой двухэтажный, совершенно круглый дом.

Меня очень удивила эта форма дома. Зал, куда мы вошли, тоже был совсем круглым. Окна, вроде люков, были наверху, многочисленные, в данную минуту плотно закрытые. Под потолком вертелись веера, как в Общине Али, но как-то иначе устроенные. Вокруг всего зала шёл широчайший коридор, где помещались кухни и множество комнат. Мать Анна встретила нас у порога и проводила к своему столу, где было только три прибора.

Хотя в зале было множество столов, но всех обитателей оазиса эта комната не вмещала. Над нею, во втором этаже, был точно такой же зал, но много больше, и столов он вмещал больше, так как не имел опоясывающего коридора. Даже нижний зал был похож на огромный театр, и я представил себе, сколько же народа вмещал в себя верхний зал.

Усадив нас за свой стол, мать Анна рассадила всех наших друзей, поручив их заботам Грегора и Василиона – хозяев оазиса, как она выразилась. Возвратившись к нам, она тотчас же приказала подавать кушанья. По ее знаку много молодых девушек и юношей стали передавать на столы подаваемые им из окон-ниш коридора миски и блюда с едой. Другие, поставив еду на небольшие подъёмные машины, тянули веревки, переправляя её на второй этаж.

Первым блюдом оказалась превкусная похлёбка с большим количеством хрустящих пирожков. Того строгого молчания, какое царило в трапезной Общины Раданды, здесь не соблюдалось. Все, кому хотелось, разговаривали. Но разговаривали тихо, и того гула голосов, который раздавался в столовой Общины Али, тоже не было. Полную непринуждённость поведения я наблюдал за всеми столами. Но как здесь все были воспитанны и культурны! Атмосфера полного мира и удовлетворённости окружала нас со всех сторон.

Одеты все были сейчас совсем не так, как при первой встрече у ворот. На женщинах были платья самых разнообразных цветов, не достигавшие пола, но много ниже коленей, фасонов хотя и самых простых, но разнообразных. Старые женщины все были в тёмно-серых или коричневых платьях, почти все с длинными пелеринами. Мужчины были в блузах, сплетённых из шёлковых ниток, тоже самых разнообразных цветов. Панталоны на всех были тёмно-синие, застегивавшиеся под коленом. Ноги и у мужчин, и у женщин были очень красивые, почти у всех босые. Только немногие носили тот же род сандалий, что мы видели на привратниках у ворот.

Детей здесь вообще не было. Их жизнь шла в детских учреждениях, как мне ответила мать Анна на мой вопрос. Здесь были жители оазиса, достигшие пятнадцати лет, что считалось возрастом зрелости и давало право вступать через год в брак.

Вторым блюдом были поданы овощи в самых разнообразных сочетаниях, потом фрукты и горячее какао с вкусными сладкими финиковыми хлебцами.

Подтрунивая над моим аппетитом, Иллофиллион уговаривал меня есть как можно больше, так как потребность в моих физических силах будет очень большая. Я смеялся и с большим удовольствием старался следовать его совету.

Во время ужина я не мог не заметить многих восхищённых взглядов, обращённых на Иллофиллиона и на мать Анну. Она, очевидно, была не только душой, но и божеством своего оазиса. А сегодня, в новом платье, она привлекала к себе всеобщее внимание и вызывала восторг. Покончив с едой, мать Анна встала и заговорила своим необычайным музыкальным голосом.

Её голос точно был сигналом. Люди бесшумно передали через окна-ниши большую часть столов в коридор, а образовавшееся пустое пространство заняли жители, спустившиеся с верхнего этажа, где они ужинали. Быстро, без суеты, точно перемена театральной декорации, зал наполнился стоящими людьми, оставался только ряд ближайших к нам столиков, за которыми сидели старики.

– Братья и сёстры, только некоторые из вас видели великого нашего друга и всегдашнего милосердного помощника, Учителя Иллофиллиона, сейчас присутствующего среди нас. С тех пор, как мы живём здесь, с той минуты, как впервые привёз нас сюда Раданда, ни одно великое событие нашей жизни не проходило без помощи Светлого Братства. Время от времени Милосердные посылали нам того или иного из своих великих избранников, и они спасали нас или помогали нам проходить тяжёлые, а иногда и гибельные моменты нашей жизни.

В царившей тишине, среди которой звучала музыка голоса матери Анны, пронёсся, как шелест ветра, взволнованный шёпот толпы, и снова воцарилась та же тишина. Я понял, что сердца присутствующих забились предчувствием какой-то скорби, и уста многих прошептали молитву. На меня же этот чарующий голос производил такое успокаивающее и укрепляющее воздействие, что, даже если бы мать Анна читала мне смертный приговор, я и тогда думал бы, вероятно, не об ожидавшем меня ужасе, а о силе очарования и Света, которые исходили от неё.

– Соберите всю силу вашего духа, всю отвагу сердца и докажите в эту минуту, когда будете слушать весть, принесённую Учителем Иллофиллионом, что не пропали труды, положенные ради вас Светлым Братством и Радандой, и что вы выросли в мужественный и храбрый народ, готовый в любую минуту стойко встретить опасность и решительно её отразить. Мне нечего напоминать вам, мои любимые, о том беспрекословном повиновении, с которым надо выполнять все распоряжения Учителя Иллофиллиона. Слушайте с вниманием, чтобы точно выполнить всё, им указанное.

Мать Анна поклонилась Иллофиллиону и попросила его передать присутствующим принесённую им весть.

– Милые мои друзья! В эту минуту ваши сердца сжались предчувствием бедствия. Но взгляните на вашу мать, на вашу воспитательницу и руководительницу. Разве вы заметили в ней волнение или тревогу? Видите ли вы в её лице какие-либо признаки потрясения, если даже вам и всему оазису угрожает бедствие? Сегодня в её жизни великий день. Светлое Братство прислало ей новое одеяние, такое, какое носят все его посвящённые наставники, признанные достойными стать в ряды руководящих братьев всей Светлой Общины мира. Вы больше не видите на её платье чёрных полос, напоминавших о смирении, о путнике тайной Общины, откуда вышла мать – родоначальница вашего племени. Теперь на её платье – золотое шитьё, рисунок которого символизирует объединение в одну семью всех людей мира, отдавших жизнь труду для блага людей. Ваша мать, имени которой вы до сих пор не знали, с нынешнего дня становится для вас матерью Анной, что значит «благодать». Сегодня этим именем окрестило вашу наставницу Светлое Братство. Не для того Братство послало вам в её лице благодать, чтобы на вас, её детей, и на ваше дело обрушилась гибель. Она вас вырастила и воспитала не для гибели.

Нам придётся бороться с грозой стихий: на ваш оазис надвигается песчаная буря такой силы, какой не припомнят, пожалуй, даже самые старые члены вашего племени. Послезавтра, когда буря утихнет и опасность минует ваш оазис, я поговорю с вами о задачах вашего племени в жизни современного вам мира. Сегодня же я призываю вас к героическому напряжению всех ваших чувств и мыслей. Не раз говорила вам мать Анна, что жизнь есть борьба. Она собственным примером учила вас выносливости, настойчивости и полному самообладанию в борьбе за жизнь. Пришёл ваш час показать на деле, как вы умеете защищать вашу родину и дело вашей матери. Это великий и благословенный для вас час: забыть о себе, о страхе и муках и принести спасение многим путникам, которые будут сегодня застигнуты бурей невдалеке от вашего оазиса. Готовьтесь, счастливые братья, к жертвенному труду спасения своего оазиса и своих ближних за стенами его.

Разбейтесь, женщины и мужчины, начиная с шестнадцати и до тридцати лет, на десятки и выберите себе старшину в каждом десятке. Заботу о детях, слабых и больных женщинах, не входящих в этот возраст, возьмут на себя мои спутники. Они получат точные указания, как им работать. Мужчины старше тридцати лет будут охранять сады и животных. Грегор и Василион будут спасать завод, так как буря сильнее всего обрушится на восточную часть оазиса. Ездовых животных немедленно соберите в конюшни и стойла. Собак не оставляйте под открытым небом, так как в сегодняшнюю бурю они будут бесполезны для поиска гибнущих в пустыне, стихии их убьют. Когда для их работы настанет час, вы получите указание их выпустить. Люди, ухаживающие за животными, должны запереться вместе с ними в их помещениях уже сейчас и рассыпать на полу листья того растения, которое я им дам. Животные крепко заснут, и это не позволит им прийти в бешенство от шума бури.

Залы трапезной вы должны сейчас же освободить и принести сюда циновок, подстилок и подушек. Назначьте сотню людей, сильных и ловких, для дежурства в обоих залах. Сюда будут приносить спасённых во время бури. Через час я снова приду сюда – пусть все выбранные старшины десятков соберутся здесь.

Иллофиллион велел Грегору и Василиону идти сейчас же на завод и дал им все указания, как поступать со зданиями и машинами, сказав им отобрать себе человек двести для помощи во всех плохо защищённых местах завода. Он дал каждому из них по пузырьку жидкости, назначение которой объяснил только им. Грегору он дал ещё небольшую палочку в руки, которую тот принял с большой осторожностью и благоговением, опустившись на колени.

Затем вместе с матерью Анной Иллофиллион развёл всех наших друзей по указанным им для ночного дежурства местам. Последними он оставил у ворот Яссу, Бронского и Игоро с несколькими десятками туземных великанов-силачей, велев Яссе одеть всех в сплошное тёплое трико, которое ему дадут в кладовой матери Анны.

– Там же возьми и шлемы с небьющимися стёклами для глаз, иначе вы все ослепнете. Перчатки пришиты к рукавам трико, а сапоги вам придётся научить здешних людей надевать. Они о них и понятия не имеют, – улыбнулась мать Анна.

Пока мы обходили те дома, где оставались дежурить Наталия Владимировна, Ольденкотт и Слава и где Иллофиллион и мать Анна отдавали последние приказания, прошло больше часа. В атмосфере ничем ещё не выражалось приближение той грозной бури, к которой так лихорадочно готовился оазис. Всюду бегали садовники и привязывали к большущим кольцам, ввинченным глубоко в землю, какие-то плотные чехлы, которыми они покрывали особенно ценные плодовые и пальмовые деревья и цветы.

Возвратившись в обеденный зал, мы встретили там большую группу ждавших нас людей – старшин десятков, которым Иллофиллион велел собраться. Поручив каждому из них для контроля различные пункты оазиса, Иллофиллион ещё раз повторил, чтобы ничто живое не оставалось вне укрытия и чтобы все старшины сейчас же заперлись со всеми обитателями оазиса, которые им поручены, в назначенных домах. Он напомнил старшинам, что необходимо проверить количество воды, заготовленной в домах, помещениях для животных и оранжереях, и выделил особые группы для охраны водопровода и машин, дававших свет.

Только теперь я обратил внимание на освещение зала. Свет сосредоточивался в лампах, похожих на лампы в оазисе Дартана, только там он был ярко-белым, а здесь – голубым. Но времени для этих наблюдений не было, я твёрдо помнил наставление Иллофиллиона и не рассеивал внимания. Вскоре Иллофиллион простился со всеми, благословив их на успешный и усердный труд, и, выходя, сказал мне:

– Теперь начинается наша часть работы. Пойдём к воротам.

И мы направились к выходу из оазиса. Здесь Иллофиллион проверил всех, подчинённых на эту ночь Яссе, и ещё раз подтвердил им задания. Он не упустил ничего, вплоть до сигнальных знаков, которые будут подаваться с маяка им в сторожки. Объяснил, как надо будет готовиться к выходу к воротам, как открывать, чтобы буря их не сорвала, как и куда вводить караваны или их отбившиеся части, куда направлять спасённых людей.

Простившись с Яссой и его подчинёнными, мы вошли в гущу зелёной стены, и только теперь я увидел в её непроходимой толще круглую башню, выстроенную из зелёного стекла невероятной толщины. Размеров её я сообразить не мог, но понял, почему в маскировавшей её зелени я не видел этой башни, въезжая в оазис.

Мать Анна повернула какой-то руль, башня засветилась внутри, и я увидел, что она – колоссальная не только вширь, но и вверх – вздымалась выше живой зелёной стены. Отойдя на шаг вправо, мать Анна нажала ещё какую-то едва заметную кнопку, и послышался играющий звук пружины, точно что-то с силой и звоном отскочило в сторону, и через несколько минут между землёй и плитами башни стала образовываться щель. Плита из стекла, толстая, точно целая скала, плотно прилегавшая к соседним слоям башни, медленно поползла вверх. Не дойдя и до половины высоты человеческого роста, она остановилась, пружина снова издала точно такой же звук, как в начале подъёма плиты. Мать Анна хотела вторично нажать пружину, но Иллофиллион остановил её.

– Времени терять не приходится. Проползём в эту щель, уже пора подавать сигналы набата и света, чтобы сюда поспешили не догадывающиеся о приближении бури путники.

И действительно, внезапно один за другим пронеслись два порыва ветра, от которых зашумели и задрожали все деревья оазиса. В воздухе пронеслись вой и пыль, точно пролетела тёмная стая зловещих ведьм. Мы проползли в щель, мать Анна нажала пружину с внутренней стороны, стекло-камень поползло вниз, и через несколько минут мы очутились в таком мёртвом молчании, точно мы были в могильном склепе в глубине земли. Иллофиллион стал подниматься по лестнице, довольно широкой, винтовой, сделанной из белого стекла, как чашки Грегора. Лестница чудесно сверкала, точно чисто вытертые фарфоровые тарелки, над нею вились круглые поручни такого же зелёного цвета, как сама матовая башня.

Я насчитал сто семьдесят ступеней, а мы всё ещё не были на самом верху. Оставалось пройти ещё два пролёта. Каждый пролёт имел небольшую площадку, и кверху башня не суживалась. На каждой площадке был кран с водой и маленький бассейн. Мать Анна на всех площадках открывала краны, и вода бежала не только из самого крана, но и из нескольких тонких труб, сплошь в дырочках, сбегая в бассейны, а оттуда, переполняя их, в землю. Только потом я понял, как благодатна была для нас прохлада этой воды, спасавшей нас от удушливого жара раскалённого песком воздуха. Хотя стекло и не пропускало жару внутрь, но сами стены башни с внешней стороны накалялись, как утюг. Бежавшая сверху донизу вода наполняла относительной прохладой наше заключение.

Наконец мы поднялись на последнюю площадку. Стеклянные стены здесь были так же толсты, но совершенно прозрачны. С последней площадки вела узенькая лесенка в самый купол, и по ней мы поднялись в помещение, находившееся гораздо выше зелёной стены оазиса.

Здесь было четыре руля. У двух из них, расположенных рядом, Иллофиллион поставил меня.

– Ты видишь надписи: «Набат», «Свет». Здесь указано, сколько поворотов руля тебе надо сделать, когда я буду говорить тебе: «двойной набат», «один набат», «непрерывный набат». По последней команде закрепляй руль на этой цепи. Точно так же поступай по команде матери Анны, которая будет управлять световыми сигналами. И по её команде «непрерывный свет» будешь закреплять на вторую цепь световой руль. Понять это несложно, но закреплять рули очень трудно, да и для самих поворотов руля тебе придётся расходовать большое количество физических сил. Здесь на стене две небольшие кнопки с надписями «Приготовиться», «Выходить». Это сигналы в сторожки. Я тебе эти слова так и буду говорить, и ты будешь нажимать одну из этих кнопок. Будь внимателен. Что бы ты ни увидел из феноменов природы или из явлений в самой башне, что покажется тебе сверхъестественным «чудом», не теряй присутствия духа и действуй точно у аппаратов, помня, что от твоего внимания зависит жизнь многих людей.

Сам Иллофиллион и мать Анна стали у двух других рулей. Их назначения мне Иллофиллион не объяснял.

Я поглядел сквозь прозрачную стену, часть которой находилась напротив моих рулей. Насколько я мог охватить взглядом, в освещённом светом нашего маяка пространстве песок пустыни начинал колебаться. Пустыня, неподвижность которой я так хорошо знал, начинала походить на море.

– Один набат! – услышал я внезапно команду Иллофиллиона.

Я повернул руль и от неожиданности даже вздрогнул. Где-то близко, точно над нашими головами, ударил такой мощный колокол, что мне показалось, будто всё вокруг вздрогнуло.

– Двойной свет! – сказала мать Анна.

Я повернул руль света, и волны белого и красного света, испуская длиннейшие лучи, осветили всё вокруг, как солнце. Песчаные волны теперь колебались в пустыне выше и сильнее, но всё же не достигали вышиной и четверти аршина.

– Двойной набат! – услышал я. – Непрерывный свет! – подала команду мать Анна. И хотя обе команды раздались почти одновременно, я их успешно выполнил.

В те свободные минуты, которые выпадали мне между командами, я успевал наблюдать изменения в пустыне. Сейчас волны песка, несколько минут назад ползавшие по земле, уже были гребнями выше аршина и плыли в столбах пыли.

– Непрерывный набат! Приготовиться! – командовал Иллофиллион.

Я мгновенно закрепил руль набата, отчего даже в нашей мало проницаемой для звуков башне послышался сильный гул, и нажал кнопку Яссе.

Только я успел выполнить это приказание, как услышал: «Выходить!» Дав сигнал, я взглянул сквозь прозрачную стену и заметил караван, мчавшийся к оазису на обезумевших животных, бившихся и спотыкавшихся. Последнее, что я увидел, были Ясса с товарищами, открывавшие ворота, а дальше столбы пыли покрыли всё.

– Непрерывный набат! Отпусти свет! – сразу сказали оба мои командира.

Так, под беспрерывные команды моих руководителей, я работал рулями и сигналами в сторожке, не имея мгновения взглянуть за стену. Но в первый же минутный перерыв я поглядел в пустыню и был потрясён новой картиной. Волны песка достигли уже высоты более двух аршин. Они кочевали с какими-то перерывами. Вой и свист ветра достигали даже нас, молнии сверкали, но звук грома к нам не доходил. Быть может, за воем ветра я не мог его различить.

Снова довольно долго шли непрерывно команды. Вдруг мне показалось, что свет погас. На самом деле это не свет погас, а на нас шёл колоссальный столб кружившегося песка, вихрь которого обрушился, к счастью для башни, на зелёную стену, а нас только засыпал рикошетом, отчего за стенами и стало темно. Свистящие порывы ветра сдули слои песка с круглой башни, и я понял, зачем её выстроили круглой. Снова и снова шли команды моих начальников. Мои руки и ноги работали уже с трудом, пот катился с меня градом, в глазах рябило. Иллофиллион перебросил мне пузырёк, и не отрывая глаз от пустыни, сказал:

– Выпей.

Воспользовавшись мимолетным антрактом, я выпил содержимое пузырька и сразу почувствовал облегчение и прилив новых сил. Глаза мои теперь снова видели ясно, руки и ноги опять стали, точно железные. В пустыне был ад, хаос, где ни песка, ни самого пространства – ничего уже не существовало. Сплошная кружившаяся тьма, а в ней – вой вихря и молнии.

– Непрерывный набат! Непрерывный свет! – услышал я почти одновременно. Я подумал, что в этой тьме ада, в этом смертельном верчении песка и ветра уже никого нельзя спасти, как услышал: «Приготовиться!»

Я содрогнулся, так как был уверен, что всё живое, что дерзнёт выйти сейчас наружу, будет немедленно убито и сожжено горячим песком. Увы, я тогда не знал худшего: холод внезапно сменил палящий жар и превратил песок в режущие, холодные колючки.

«Выходить!» И я всем сердцем молил Великую Мать помочь моим друзьям и пощадить их жизни и жизни спасаемых. Я нажал кнопку с таким чувством, как будто я сам подписывал им смертный приговор.

Взглянув сквозь стену, я увидел, как по узкому проходу между двух огромных гор волнующегося песка из последних сил мчится караван верблюдов. Бог мой, я звал Флорентийца, хотел крикнуть: «Иллофиллион!», молить его спасти несчастных, которые сейчас погибнут во всё суживающемся коридоре между двумя высоченными хребтами песка, как увидел у руля совершенно без движения самого Иллофиллиона, с рукой, вытянутой к страшному коридору.

Я подумал, что Иллофиллион умер. Мгновение, и я бросился бы к нему, как возле меня выросла фигура матери Анны. Она пристально взглянула мне в глаза и приложила палец к губам, приказывая мне молчать. Повернув меня лицом к пустыне, она указала мне рукой на приближавшийся караван, впереди которого… шёл весь светившийся Иллофиллион! Ещё мгновение, и караван достиг ворот, а оба песчаных хребта слились в одно высоченное море песка, которое тот же час стало снова волноваться и уноситься вихрем дальше.

Сзади меня послышался глубокий вздох. Я оглянулся. Иллофиллион стоял на своём месте, как будто минуту назад я не видел его мёртво-неподвижным. На лице его была радостная улыбка, и он сказал матери Анне:

– Главные и самые страшные циклоны уже прошли.

Хотя главные циклоны и прошли, но это не мешало нашему маяку время от времени содрогаться под ударами песчаных столбов, точно в нас палили из пушек. Ещё долгое время я работал под команду обоих моих начальников, и наконец стал вырисовываться горизонт в слабом-слабом свете. Что за зрелище открывалось по мере возрастания света! Вместо чистого, белого и ровного песка пустыни, к которому уже привык мой глаз, расстилался словно нарисованный ландшафт раскопок какого-нибудь старинного города в самый разгар исканий.

Ветер всё ещё выл и свистел, но уже несколько раз я мог различить в слабом свете, как открывались ворота, удерживаемые двумя десятками рук сильнейших людей, и как верблюды, сами искалеченные и полумёртвые, вносили на себе свешивавшиеся к их шеям неподвижные человеческие фигуры. Постепенно свет становился ярче, Иллофиллион дёрнул какой-то шнур, и свет внутри башни погас.

– Скоро наше дежурство закончится. Не беспокойся, мать Анна, те, кого ты ждёшь, спаслись в гроте. Теперь они уже едут сюда. Не пройдёт и двух часов, они будут здесь. Надо только держать непрерывно сигналы набата и света, чтобы они могли сориентироваться и сообразить, как пробраться среди этих гор песка, наметённых бурей.

Думаю, что прошло более указанного Иллофиллионом времени, прежде чем я получил приказы: «приготовиться» и «выходить». Но, быть может, это только показалось мне от одолевшей меня вновь усталости. В последний раз Иллофиллион отдал приказ, ворота открылись и закрылись, и он велел нам покинуть маяк.

Я привёл рули в их первоначальное положение и стал спускаться за матерью Анной и Иллофиллионом вниз по лестнице. Только сейчас я понял, до какой степени устал. Ноги мои дрожали, руками я еле держался за поручни. Чем ниже мы спускались, тем слышнее становился вой ветра. Я видел, что на зелёной стене, вся верхняя часть которой при нашем въезде была покрыта такими дивными цветами, не было ни единого лепестка. Во многих местах стены, куда обрушивались столбы песка, зияли широкие бреши без листьев, в которых среди обнажённых, переломанных стволов, как жуткие чёрные зубы, торчали здоровенные иглы. Уже по одной этой картине я мог судить, как должны были пострадать сады и цветники оазиса матери Анны.

Путь вниз казался мне бесконечным. Даже голова у меня кружилась, чего со мной теперь никогда не случалось и о чём я забыл и думать. Но всему бывает конец, и мы очутились у входа.

– Приготовься не только к сильному ветру, Лёвушка, но и к резкому холоду. Вон там лежат плащи. Укутай в один из них мать Анну, другим укройся сам. Ну, так и быть, чтобы у тебя не было тревоги за меня, я тоже надену плащ, – прибавил Иллофиллион, накидывая плащ.

Плащи были мягкие, лёгкие, тёплые. Мать Анна снова заставила играть пружину, и глыба стекла поползла вверх. На этот раз Иллофиллион попросил вторично нажать пружину, объяснив, что мне надо несколько привыкнуть к резкой перемене температуры.

И каким же холодом обдало нас, когда глыба-дверь поднялась высоко! Резкий ветер, неся холодный песок, сразу засыпал мне глаза, нос и рот, и я не мог двинуться с места, как вдруг чья-то рука надвинула мне плащ на лицо и потянула меня за собой. Я шёл, дрожа от холода, спотыкаясь, и не соображал, ни куда ведёт меня мой поводырь, ни кто он. Но вот ноги наши застучали по дереву, через несколько минут рука моего провожатого ввела меня через порог в тёплый дом, сдернула покрывавший меня плащ, и милый голос Яссы сказал:

– Не открывай глаз до тех пор, пока я не провожу тебя к умывальнику. Их надо сначала промыть.

Ясса велел мне вымыть чисто-начисто руки и налил мне полные ладони приятно пахнувшей жидкости. Я довольно долго промывал глаза, прежде чем он разрешил мне их открыть. Тогда он подал мне таз и большой кубок с водой. Я с восторгом полоскал зубы и рот, с трудом отделываясь от скрипевшего на зубах песка. Наконец суровые команды Яссы, указывавшего мне, как и чем растираться, кончились, я выполоскался под душем и мог теперь хорошо рассмотреть самого Яссу.

Я нередко видел Яссу слегка утомлённым, но никогда не предполагал, что мой дорогой заботливый нянька может быть уставшим до такого полного изнеможения, в каком Ясса был в данную минуту. Мертвенно-бледное и осунувшееся лицо Яссы едва напоминало его обычный вид.

– Ясса, что с тобой? Ты болен? Разреши мне поскорее отплатить тебе за твою постоянную помощь и заботу. Не протестуй, умоляю тебя. Я мигом приготовлю тебе ванну и разотру тебя в ней. Ведь ты едва жив.

– Нет, Лёвушка, не поможет ванна. Иллофиллион дал мне пузырёк и велел выпить его содержимое только в случае полного изнеможения. Я всё считал, что такое положение ещё не наступило и, кажется, опоздал. Пожалуй, теперь уже и поздно. Ноги меня уже не держат, и ванна меня не спасёт.

Ясса говорил едва слышным голосом, с трудом достал из кармана маленький пузырёк и выпил его содержимое. После этого тело его вытянулось в кресле в полной неподвижности, в позе, как мне показалось, умирающего. Я бросился к нему, поднёс к его губам цветок Великой Матери и, опустившись на колени, молил Божественную Заступницу помочь моему умирающему другу. Я молил её возвратить ему жизнь, такую полезную и необходимую на земле. Я решил, что Ясса опоздал выполнить указание Иллофиллиона, хорошо помня, как в момент полного истощения сил на маяке Иллофиллион бросил мне пузырёк с укрепляющим лекарством. Я взял беспомощно свесившиеся руки Яссы, вложил в них чудесный цветок и всеми силами звал Иллофиллиона прийти спасти Яссу, не умышленно промедлившего выполнить его приказ, но из величайшего уважения к его распоряжению.

Долго ли я стоял так на коленях, вконец отчаявшись, я не знаю. Руки Яссы, становившиеся всё холоднее, я пытался согревать их своим дыханием. Потоки слёз лились из моих глаз на эти дорогие трудолюбивые руки.

– Сумасшедший мальчик! – услышал я издали дорогой, знакомый голос. Поспешные шаги направлялись ко мне, и через минуту фигура Иллофиллиона стояла рядом со мною. – Когда же ты войдёшь в полную зрелость, мой Голиаф?

Ясса спит и очень счастлив в этот момент. Я думал, что ты сам поймёшь, что Ясса так крепко уснул от выпитой жидкости. Она имеет двойственное действие: если человек ещё не совсем выбился из сил и может работать, она даёт ему силы, чтобы продержаться ещё немного. Если же его усталость настолько велика, что становится опасной для организма, лекарство погружает его в долгий целительный сон. Ясса теперь будет спать, как спал профессор, и выйдет из сна таким же обновлённым, как и тот. Нам с тобой надо позаботиться, чтобы сохранить его тело и никак не мешать трудиться и совершенствоваться его духу. Это очень хорошо, что последнее, что унёс Ясса в памяти до того, как погрузиться в сон, были твоя забота и любовь, твоя мольба о нём Великой Матери. Его временное пребывание в высших сферах будет легче ровно настолько, насколько твоя чистая любовь свидетельствовала о его полезном и любовном служении земле.

Перестань огорчаться, заверни Яссу в плащ и отнеси наверх в свою комнату, которой ты, кстати сказать, ещё и не видел. Уложи Яссу на диван, задерни окно, хотя солнца сегодня и не будет, и сиди возле него в полном самообладании, пока я не пришлю тебя сменить на твоём дежурстве. Своим зовом ты заставил меня бросить очень срочное дело. В следующий раз, если тебе придётся наблюдать такой случай, знай, как поступить, никогда и ничего не пугайся, и ни одной слезы чтобы не уронили твои глаза.

Я пришлю к тебе двоих. Один останется сменить тебя здесь, другой проводит тебя ко мне. Каждый сильный человек сейчас на учёте, спеши ко мне на помощь.

Иллофиллион вышел так же поспешно, как вошёл. Я завернул Яссу в плащ и бережно понёс его в комнату, которую Иллофиллион назвал моею. О, как я радовался этой возможности оказать моему другу хоть какую-нибудь услугу, выразить ему всю бесконечную благодарность за его заботы и внимание. Мне никогда не приходилось просить о чём-то моего друга-няньку. Он наперёд всё знал и всегда встречался на пути, как только у меня была заминка. Ясса, Ясса, я всем сердцем свидетельствовал не только о его полезной деятельности, но и о его самоотверженной преданности каждому из тех людей, которые попадали в орбиту его внимания.

Поднявшись в мою комнату, я уложил Яссу на диван, как умел, поудобнее. Тело его было едва тёплым, но гибким. Задёрнув окно, я придвинул к дивану кресло и сел возле моего друга, спавшего таким чудесным сном. Ветер всё ещё продолжал выть за окном, но сильные порывы его были уже редки. Через опущенную занавеску я видел тени качающихся пальм. Слова Иллофиллиона внесли полное успокоение в мою душу за судьбу Яссы, но… немало тоскливых чувств пробудили во мне о моей собственной слабости.

Но тут же я спохватился, что не о себе мне надо думать, а о неведомом мне пути Яссы, где моя любовь и радость могут быть ему помощью. Я хорошо знал, что не одна лишь моя любовь, не одни мои молитвы и мысли несутся в благодарных благословениях этой душе. Тем не менее я вновь опустился на колени рядом с Яссой, вынул божественный цветок из его неподвижных рук, приник к цветку и… почувствовал, что я точно отошёл от своего тела и стою у ног Великой Матери в её белой часовне Радости. Я услышал голос:

«Много детей у меня, верных тружеников Вечности. Но мало таких, которые знают путь прямой и цельный, путь без колебаний и сомнений, без двойственности и расхождения между идеей служения и собственными действиями на земле. Иди, сын мой, утверждая на земле те или иные идеи не твёрдостью характера, но неси их в себе, верностью своей следуя за верностью Учителей твоих. В живом примере выноси в мир новые идеи в слове своём, не как плод одного ума, но как откровение сердца и культуру его.»

Я очнулся, стоя на коленях, рядом стояла мать Анна и тихо ждала, пока я окончу мою молитву. Я поднялся с коленей, поклонился ей, удивившись, как она свежа, точно и не простояла всей ночи на маяке.

– Я привела брата, который будет здесь дежурить вместо тебя, ты же пойдёшь со мною на помощь Иллофиллиону, – сказала она мне.

Подойдя к дверям, она ввела в комнату старца с длинной седой бородой, в тюрбане и восточной одежде, опиравшегося на высокий посох. Тёмное лицо с суровым выражением, тёмные красивые руки, высокая фигура с воинственной осанкой делали его похожим на старого вождя. Я так и подумал, глядя на него: «Такие умирают стоя».

Старец улыбнулся мне, и улыбка сразу изменила его лицо – оно стало добрым и ласковым, радостным. Он отодвинул моё кресло, взял стоявший в углу табурет, сел на него, опёрся обеими руками на свой высокий посох и замер, точно это было изваяние, а не живой человек. Мать Анна сделала мне знак, и мы вышли из комнаты.

На скамье у площадки она указала мне на трико и шлем с очками и сказала, что Иллофиллион рассчитывает на мою помощь в работе у ворот, куда собаки-искатели приводят теперь из пустыни всех, кого находят в ней живыми. Одежду переодеть необходимо, так как иначе я буду нетрудоспособен. Остатки бури в пустыне ещё очень чувствительно дают о себе знать в оазисе.

Подождав, пока я переоделся, мать Анна вывела меня с островка, поручила юноше, одетому в такое же трико, ожидавшему её у мостика, и тот повёл меня к воротам. Я не смог бы один отыскать туда пути, так как дорожек сейчас не существовало, всюду было одно песчаное море по колено глубиной. Ориентироваться было не по чему, и тучи пыли периодически покрывали нас. Песок, как град, стучал по стёклам, вделанным в шлем для защиты глаз. Юноша, видя, что я часто останавливаюсь, – как только меня окружает песчаное облако, – взял меня за руку и потащил с силой вперёд. Я удивился силе этой стройной фигуры, совсем маленькой и детской по сравнению со мной, пожал руку юноше в знак благодарности и согласия спешить за ним, и так, держась за руки, мы добрались до ворот.

Здесь несколько рослых мужчин как раз выходили из сторожки, чтобы открыть ворота. У самых ворот я увидел Иллофиллиона, помогавшего привязывать к спинам собак бутылки с вином и водой, уложенные в небольшие корзиночки из какого-то непроницаемого материала, похожего на клеёнку. Собаки стояли спокойно, не выражая никакого страха перед отправлением в пустыню. Очевидно, это дело было им привычно. Правда, собаки могли быть легко названы маленькими тиграми, так они были огромны и страшны.

Ворота открылись, и отдохнувшие псы пошли на поиски, а из пустыни к воротам в то же время подошли три измученных, тяжело дышавших собаки, за которыми едва плелись несколько верблюдов без седоков и поклажи и ещё несколько животных пободрее, с седоками. За третьей собакой, держась за её ошейник, шла полуживая от изнурения женщина, поддерживая на спине собаки две детские фигурки. Войдя в ворота, и женщина, и собака упали, как я подумал, мёртвыми. Я бросился к женщине, а детей подхватил Иллофиллион; собаку подняли двое туземцев.

– Ты с женщиной пойдёшь за мной, а вы внесите пса в сторожку и отпоите его сейчас же молоком с той смесью, которую я вам дал, – бросил Иллофиллион на ходу мне и своим сотрудникам. – Ты же беги к дежурному сторожу и вели ему от моего имени ударять в набат каждые три минуты, – прибавил он юноше, приведшему меня к воротам.

Мы дошли до круглого здания столовой, сдали там женщину и детей матери Анне, хлопотавшей среди массы лежавших и стонавших людей. Многие, пораненные в эту ужасную ночь, были тщательно перевязаны. Иные держались бодро на ногах и помогали братьям и сёстрам оазиса в уходе за своими более несчастными товарищами по бедствию.

Быстро передав наших спасённых, Иллофиллион, уже поворачиваясь к выходу, сказал что-то матери Анне, и мы снова пошли к воротам. Набат громко бил в нескольких местах сразу, поддерживая главный колокол, висевший у ворот; удары сливались в один громкий, даже оглушительный звук. Много раз ещё открывались и закрывались ворота, собаки приводили всё большее количество уцелевших каким-то чудесным образом и отрытых в песке людей. Мне уже казалось, что и конца нашей работе не будет, как Иллофиллион сказал:

– Теперь бить в набат и посылать собак уже бесполезно. Буря перекочевала за пределы наших возможностей. Сигналы звука и света, а также собаки не могут идти в такую даль, где в эту минуту люди могли бы нуждаться в их помощи. Буря несётся к Общине Раданды, и там уже все готовы к спасению застигнутых бедствием в пустыне. Думаю, что предупреждающие призывы колоколов Раданды заставили немало путешественников изменить намеченные пути и поспешить укрыться у него. Ступайте все отдыхать. На кухнях вас ждёт походная еда, отправляйтесь в души, кушайте и ложитесь спать. Вы, Бронский и Игоро, идите за мной.

Только теперь, когда две рослые фигуры отделились от остальных, я узнал своих друзей. Все вместе мы прошли до того дома, где дежурил ночь Ольденкотт. Всё у него было в порядке, младшие дети спали или играли в придуманные им для них игры. Сам он был бодр, успевал за всем наблюдать и всё организовать, как считал наиболее целесообразным. Все порученные ему мужчины и старшие дети готовили по его указаниям перевязочные материалы, мази и примочки, запасов которых могло не хватить в оазисе для этого экстренного случая.

Не было сомнений, что Ольденкотт не только сумел избежать общей паники, но и создал атмосферу полной трудоспособности в порученном ему деле. Я сразу почувствовал полное доверие и любовь, которые он утвердил в эту ночь вокруг себя. Слава, немало помогший ему в этом, еле держался на ногах, хотя и бодрился. Иллофиллион велел ему и Ольденкотту, как и всем в доме, немедленно лечь спать, оставив только нескольких дежурных. Иллофиллион объяснил всем, что еду им принесут прямо сюда и что выходить из дома без специальной одежды пока нельзя, так как можно повредить зрение. Надо выждать несколько часов, пока буря не утихнет. Здесь мы оставили Бронского и Игоро, поручив их заботам туземцев.

Покинув Ольденкотта, мы пошли в дом, порученный Наталии. Здесь, уже подходя к дверям, мы были удивлены шумом. Обстановка в двухэтажном доме походила на бурно проходящую большую перемену в мужской гимназии, когда классные наставники отвлеклись каким-то делом и предоставили учеников самим себе. Иллофиллион остановился у дверей, прислушался, улыбнулся и тихо сказал: «Выдумщица».

Когда мы вошли в большую комнату нижнего этажа, я невольно остановился от изумления.

– Сними шлем, удивляться будешь дальше, – сказал мне Иллофиллион, смеясь.

Комната представляла из себя в лучшем случае цыганский табор. Всё, что только могло служить как занавески и перегородки, было использовано для постройки шалашей. Кровати были опрокинуты набок, заменяя стены, тюфяки лежали на полу, и на них, кто на корточках, а кто лежа друг возле друга, дети и взрослые вместе, разыгрывали сцены путешествующего племени, застигнутого бурей в пустыне. Одни отдавали команды, другие трубили в рожки, третьи изображали собак-ищеек, приносивших спасённых, четвёртые были докторами и медсёстрами, а большая часть перебегала из палатки в палатку, как в оазисы спасения. Увидев нас, и дети, и взрослые с одинаковым энтузиазмом бросились к нам с криком:

– Спасённые, спасённые, готовьте им места!

– Спасители, а не спасённые, – раздался громкий голос Наталии Владимировны. Она вылезла из какой-то клетки, вся увешанная разноцветным тряпьём, долженствовавшим изображать драгоценные украшения вождя племени.

– Замолчите все, вы ведь знаете, что по закону нашего племени, создавшегося в эту ночь, всё племя молчит, когда говорит вождь. Кланяйтесь вашему спасителю, благодарите его за избавление от смерти в эту ночь и спойте ему песнь прославления, которой я вас научила.

Дети и взрослые мгновенно выстроились и запели радостную песнь величания. Откуда взяла Наталия Владимировна этот гимн великому вождю, я не знаю. Но он сейчас прозвучал такой неожиданной мощью и красотой, что рассказал нам всё, что делала эта необычайная женщина в не менее необычайную ночь.

Видя, как при первых же порывах бури паника начинает проникать в сердца её подопечных, Наталия Владимировна перевела их внимание и любовь на тех несчастных, которые были застигнуты бурей в пустыне. Она влила мощную энергию сострадания во всё своё окружение, затеяла с ними интересную игру в племя, посланное Богом спасать блуждающих по пустыне, ввела закон беспрекословного повиновения вождю и всецело увлекла их внимание за собой. Каждым особенно сильным раскатом грома и ударом ветра она пользовалась, чтобы усилить чувства сострадания и героизма в своём окружении. Силой своей громадной воли она уводила людей от страха, применяя свои гипнотические способности. В обычной жизни она ими никогда не пользовалась для влияния на людей. Но в эту ночь – сама стихия – она употребила их ради освобождения людей, порученных ей, от страха и мыслей о себе.

Окончив песнь, все присутствующие поклонились ей и вместе с ней Иллофиллиону. Только теперь люди, проведшие с ней ночь, начали отдавать себе отчёт в своём поведении и в том, что буря миновала, что жизнь их в безопасности и судьба им улыбается.

– Спасибо за прелестную песню. Буря закончилась, друзья, – сказал Иллофиллион. – Если бы в эту ночь и нашлось среди вас такое сердце, которое не возмужало, то всё равно песня, которую вы выучили, осталась бы для него воспоминанием о женщине, которая не только своим примером вывела вас из страха, но и на опыте показала, как мысль о ближних и их страданиях помогает забыть себя, страх и тоску и уверенно действовать при самых грозных обстоятельствах. Вы убедились, что сила сердца изменяет окружающие обстоятельства, а не обстоятельства подавляют дух. Поблагодарите вашу гостью-вождя, так самоотверженно служившую вам в эту ночь, и помните: если в вашей жизни встретится нечто страшное, надо думать о помощи другим, действовать и искать труда на общее благо, а не спасения только для себя.

Иллофиллион простился со всеми, сказав Наталии Владимировне, что ей надо надеть тёплое платье, принесённое ей посыльным, и идти в свою комнату отдыхать, там же будет ждать её еда. Посыльным же оказался тот самый юноша, которому мать Анна поручила проводить меня к воротам и который с такой силой тащил меня к ним.

Выйдя из дома, мы с Иллофиллионом пошли в своё жилище на островке. Здесь нас ждало известие, что у Грегора и Василиона всё сошло относительно благополучно. Слуга подал нам горячее какао и сухарики. Иллофиллион велел мне поесть и отправил меня спать в его комнате на диване. Не успел я положить голову на подушку, как всё для меня куда-то провалилось.

Глава 9
Иллофиллион на заводе в роли рабочего. Первый обед в оазисе после бури. Владыки оазиса

Проснулся я точно от какого-то толчка, так же внезапно и сразу, как и заснул. Под впечатлением необычайно яркого сна в первые мгновения я никак не мог взять в толк, где я и что со мной на самом деле происходит.

Снилось мне, что я вместе с Иллофиллионом и Яссой нахожусь в Общине Раданды и мы дежурим у ворот. Вокруг нас ревёт и бесится буря, но мы стойко работаем и то и дело открываем ворота и впускаем, вводим и вносим с помощью братьев и самого Раданды несчастных полуживых людей и животных, пострадавших от бури.

Сон был до того реален и впечатления от бури так властно засели во всём моём существе, что прошло немало времени, пока я окончательно осознал, что я не у Раданды, что Ясса спит в соседней комнате, что я в оазисе матери Анны и что Иллофиллион… Вот где же Иллофиллион? Он должен ведь быть здесь, со мной. Но комната была пуста, никаких следов того, что Иллофиллион здесь спал, не было. Вскочив со своего дивана, я уже хотел бежать в душ, как заметил на столе записку:

«Не медли, приводи себя в полный порядок. Сторож принесёт тебе завтрак и скажет, где меня найти. Дел много, помни, что я тебе говорил, что каждый сильный на учёте. Помни об этом и не рассеивайся».

Я спешил, как только мог. Старик сторож принёс мне еду и сказал, что Иллофиллион на заводе и чтобы я шёл туда сейчас же. Нечего и говорить, как я торопился выполнить это приказание.

Выйдя из дома на островок, я увидел, что наметённые горы песка на дорожках уже аккуратно убраны, но цветочные клумбы ещё в жалком виде. Сторож растолковал мне дорогу на завод. Я шёл через тихие фруктовый и пальмовый сады. Даже если бы я и не видел их раньше такими густыми и прелестными, то всё же был бы поражён произошедшим разорением и печальными остатками леса. Уцелела только половина деревьев, и именно те, которые были закрыты чехлами и пригнуты к земле канатами. Сейчас здесь работало много людей, внимательно осматривавших вырванные с корнем и сломанные деревья. Некоторые из деревьев люди сажали обратно в удобренную заново землю, иные спиливали и уносили прочь, тут же засаживая пустые места новыми деревьями.

Несколько рослых людей пытались поднять грандиозную пальму, всю в созревающих плодах, но не могли справиться с тяжёлым деревом. Я поспешил им на помощь, и здесь я мог без осторожности применить мою голиафову силу. Через несколько минут общими усилиями дерево было поднято и сидело в своей обновлённой и удобренной яме. Люди, трудившиеся над деревом, очень меня благодарили за помощь, удивляясь моей необычайной силе и ловкости. Они застенчиво попросили меня помочь им поднять ещё одну не менее громадную и тяжёлую пальму. Я был в восторге от того, что мог оказать помощь, и не в меньшей радости, что впервые был признан умелым. Но новое дерево задержало меня довольно надолго, так как пальму надо было ещё раскутать от её чехлов и канатов, обновить для неё яму, и всё это вместе заняло не менее часа. Я ни на минуту не забывал о своей главной цели: найти скорее Иллофиллиона. Но в это утро всё было против меня, всё меня задерживало.

Не успел я, напутствуемый тысячами благодарностей и благословений садовников, выйти на площадку для игр, как услышал у красивого сарая для хранения игральных принадлежностей жалобные стоны и причитания старенького сторожа. Оказывается, он хотел открыть ворота сарая, загнанные ветром глубоко внутрь, не рассчитал своих сил, упал, опрокинутый воротами, и сломал себе ногу. Пришлось отнести беднягу в больницу, что было тоже не очень близко.

Боясь причинить боль его сломанной ноге, я нёс его на руках, как малого ребёнка, что его крайне смущало. По дороге мне встречались люди, предлагавшие взять мою тяжёлую ношу, но я помнил, что у всех дел по горло, помнил и наставление Иллофиллиона: «Не бойся тяжёлой ноши». Пока я донёс бедненького сторожа до больницы и сдал его сёстрам, времени прошло немало. Определить, который теперь час, я совершенно не мог. Солнца не было видно, царил какой-то серый свет, о котором можно было сказать, что он и предрассветный, и с одинаковым правдоподобием он мог сойти за преддверие вечера, так внезапно здесь всегда наступающего. Зная дорогу на завод только так, как мне рассказал о ней сторож на островке, я теперь, проблуждав по оазису, никак не мог разыскать нужный путь. К счастью, мне помогли юноши и девушки, которые расчищали дорожки и увозили с них горы песка. У них я расспрашивал о дороге на завод и наконец добрался туда.

Ещё не доходя до целого ряда больших зданий, я услышал стук молотков, громкие голоса, лязг пилы и громыхание каких-то тяжёлых предметов. Войдя на широкую площадку перед самыми зданиями, я был задержан целой вереницей верблюдов, тащивших огромные двухколёсные телеги с песком и ещё с чем-то блестящим, что я принял за железные опилки, но что на самом деле оказалось стеклянным порошком.

У самого большого здания суетилось много всякого народа. Каждый был занят своим делом, никто не обращал на меня внимания, и я не знал, у кого спросить об Иллофиллионе. Случайно я поднял глаза вверх и увидел Грегора, стоявшего высоко на узкой деревянной лестнице, у широкого окна второго этажа. Он отдавал команду кому-то, стоявшему в глубине комнаты, держа в руках какие-то инструменты. Боясь помешать его работе, я его не окликнул, а прошёл в широкие ворота завода, думая оттуда пробраться к нему наверх. Меня остановила женщина, предупреждая, что во время бури произошли большие повреждения в стенах и крыше завода, что сейчас наверх поднимают новые панели для заделки брешей и проходить небезопасно. На мой вопрос об Иллофиллионе она улыбнулась и, выведя меня вновь наружу, подвела к такой же узкой лесенке, на какой я видел Грегора, ведшей к верхнему балкону. Женщина объяснила мне, что по этой лесенке, через балкон, я попаду в зал, где работает Иллофиллион.

То, что женщина называла балконом, было на самом деле довольно широкой галереей, опоясывавшей всё здание с этой стороны. И лесенка, по которой я поднимался, принятая мною за деревянную, оказалась стеклянной. Я влезал по ней вверх, несколько сомневаясь, выдержит ли она мой голиафов вес, так как она имела вид изящной детали украшения, а не предмета для подъёма таких тяжёлых тел, как моё.

Как бы то ни было, сомнениям моим суждено было кончиться очень скоро, потому что я благополучно достиг галереи. Не успел я на неё взобраться, как сразу ощутил прохладу по сравнению с жарой внизу и услышал голос Иллофиллиона.

– Ты бы, Лёвушка, ещё дольше собирался, – смеялся он, видя, как я опешил, что не могу отыскать его среди хаоса нагромождённых кучами стеклянных кирпичей самых разнообразных размеров. – Сюда, сюда, там ты или сам провалишься, или провалишь ещё не закрепленные кирпичи в полу и стене, – кричал мне Иллофиллион. И я наконец увидел узкий проход, в конце которого он стоял в одежде туземца, распоряжаясь и лично помогая нескольким рабочим в такой же одежде укладывать кирпичи в зияющие бреши пола и стены. – Одевайся скорее, вот одежда. Мне нужны точный и верный глаз и очень сильные руки, – продолжал он, снова смеясь, видя, как я превратился буквально в «Лёвушку – лови ворон».

Боже мой, до чего же Иллофиллион был прекрасен! Если в первые дни знакомства я хотел возложить на его голову венок из цветов и видел в нём греческого бога, то сейчас моя душа просто наполнилась благоговением и восторгом. Я легко мог себе представить Иллофиллиона спасавшим людей во всяких обстоятельствах, с риском для своей собственной жизни, вплоть до чудесного спасения в ночь бури гибнущего каравана. Но Иллофиллион в одежде туземного рабочего, ворочающий камни, полунагой, измазанный глиной или каким-то серым порошком… и всё же он был прекраснее всего, что можно было вообразить себе на земле.

Мигом переменив свою одежду на короткие панталоны и блузу, я занял указанное мне рабочее место и, под команды Иллофиллиона, с одной стороны, и Грегора – с другой, помогал рабочим аккуратно и точно укладывать стеклянные кирпичи.

Много времени прошло в напряжённой работе, но зато бреши в стене были заделаны полностью, а в полу оставались ещё большие дыры. От кирпичного хаоса не осталось и следа, когда раздался звук рожка и Иллофиллион приказал всем окончить работу и отправляться приводить себя в порядок, готовясь к обеду. Весело шла работа, ещё веселее все понеслись в душ. К нам пришёл Грегор, откуда-то с крыши слез Василион, и все мы вместе закончили кое-какие мелкие и несложные штрихи в работе.

Иллофиллион, никогда и ничего не упускавший из вида, задержался несколько, чтобы указать Грегору на какие-то важные детали ремонта пола, чем я воспользовался и сбегал в замеченный мною внизу душ. Мигом приведя себя в порядок, я возвратился наверх, отыскал одежду Иллофиллиона и, подавая её ему, сказал:

– Яссы нет, Учитель, разреши мне напомнить, что пора переодеваться, прозвучал второй сигнал рожка.

Иллофиллион весело смеялся и уверял, что никак не ожидал, чтобы оазис матери Анны привёл меня в такую дисциплину. Грегор и Василион проводили Иллофиллиона в свою ванную комнату, находившуюся тут же, возле мастерской. Через самое короткое время мы уже шагали по саду и с третьим сигналом рожка вошли в столовую. Здесь не только не было уже никаких следов пребывания раненых, но всё так блестело и сверкало, точно было заново вымыто и покрыто блестящим лаком. Мать Анна показалась мне и моложе, и ещё обаятельнее в своей сияющей вуали и чудесном белом платье. Пригласив нас за свой стол и указав всем нашим друзьям их прежние места за соседними столами, мать Анна заняла своё обычное место, приказала подавать кушанья и обратилась к Иллофиллиону:

– В твоём присутствии, Учитель, всё идёт чудодейственно. Никто даже из тяжелоизувеченных не умер. И даже мать с двумя детьми, которых откопала собака в песке пустыни, как и сама собака, живы, хотя никто из нас не надеялся спасти их. Только данное тобою лекарство спасло и мать, и детей, и животное. Кроме того, наиболее ценные деревья и оранжереи, укрытые по указанному тобою способу, уцелели. Нам не грозит голод. Спасибо тебе.

– Голод вам не грозит, мать Анна. И главное, я получил сведения о том, что караван с зерном и мукой, а также с новыми удобрениями, которые дадут возможность использовать орошённый вами участок пустыни для выращивания пшеницы, благополучно достиг Общины Раданды, – ответил Иллофиллион. – Али посылает твоему оазису и новую породу ослов, чрезвычайно выносливых, и машины, вроде нескольких соединённых плугов, которые глубоко вспашут пустыню. Караван, услышав колокола-набаты Раданды, поспешил к его Общине и не понёс никакого урона ни в людях, ни в животных, хотя и пережил тяжёлый час бури в пустыне. Едет к тебе и агроном, оказавшийся мужественным и отважным человеком. Благодаря ему, его личной помощи весь груз на бесновавшихся животных уцелел.

Я был потрясён. Ведь во время моего сна я живо, ясно видел белого человека, на вид ирландца, сидевшего на шее огромного верблюда, бесновавшегося, ревевшего, нёсшего вьюки и извергавшего пену изо рта. Белый человек гладил шею животного, стараясь передать ему своё спокойствие. Во сне я сам бросился ему на помощь и ввёл в ворота верблюда, уже ничего не соображавшего и не видевшего вход. Что же это такое? Иллофиллиону снился точно тот же сон?

Иллофиллион посмотрел на меня, улыбнулся, сверкнул юмористическими искорками своих глаз.

– В духовной мощи человека – все «чудеса», Лёвушка, и все сны сбываются тогда, когда мощь духа и сердца равны. Признать часть науки и при этом отрицать её выводы может только невежда. Если человек пошёл по дороге знания, он не должен поддаваться суеверию или останавливаться на полпути только потому, что ему кажется «невероятным» то или иное из действий или событий, им наблюдаемых. Как сон Яссы, когда ты видишь спящим его тело и не видишь его трудящегося сознания, так и твой сон, когда ты не видишь своего физического тела, но помнишь работу сознания, – не зная, что и как делало тело, спало ли оно или было дано тебе в новой, ещё пока непонятной тебе форме, – это всё только маленькие этапы к великому знанию.

Есть разные пути. Одним сначала объясняют, точно указывают и тогда они действуют. Другим ничего не объясняют, как действовать. Они духовно готовы. Просто высшее их сознание не спускается на физическую сферу их жизни, и потому они не сохраняют в своей памяти работу своего сознания на высших мирах. Выведи сам следствия из всего, что я тебе сказал, вспомни точно свой «сон» и отчего ты проснулся – и ты не будешь нуждаться в моём подробном объяснении. Не один раз ты уже видел помощь, невидимую для других. Тебе стоит припомнить ночь бури на Чёрном море, образ Флорентийца, которого видел ты, но не видел капитан. И по всей вероятности, многое из пережитого и виденного тобою раньше ты теперь поймёшь и воспримешь по-другому. Но сейчас кушай. Учи урок полного внешнего самообладания, хотя бы внутри бушевала буря.

Ответ моего дорогого друга и Учителя действительно поднял в моём сознании целую бурю недоумения и острых вопросов. Я почувствовал крайнюю необходимость получить ответ на них немедленно, с одной стороны, но тут же, сразу, как бы молниеносно сообразил, что должен пройти урок полного самообладания – с другой. Оба мои противоположные чувства – немедленно привести всё в ясность, но ждать, пока для этого настанет время, – утонули в совершенно новом чувстве счастья: я понял, что мой сон был не сном, а реальностью, в которой я действовал вместе с Иллофиллионом и Яссой. Но как? Как могло это быть? Я не мог взять этого в толк, но всем существом знал, что это было действительностью.

Всё это, как хаос в пустыне, пронеслось во мне в одно мгновение, и над всем вознеслась одна задача: задача текущего «сейчас», в котором я должен был выполнить урок полного самообладания. Мысленно сложив к ногам Иллофиллиона своё огромное благоговение, я сделал усилие над собой, собрал внимание и начал жить жизнью окружавших меня людей. Лица туземцев в огромном большинстве носили следы тяжёлого утомления. Многие были ранены, с перевязанными руками и ногами. Кое у кого повязки были на головах и глазах. Как я узнал потом, несколько человек были очень тяжело ранены бесившимися животными, которых удавалось-таки приводить из пустыни в оазис. Обезумевшие верблюды и лошади не слушали даже самых опытных вожаков.

В зале сегодня присутствовало гораздо меньше людей, чем обычно, и среди них весьма немногие были склонны к разговорам. Царила тишина, почти равная тишине трапезной Раданды. Лица были сосредоточенны, решительны и мужественны, но суровости в них не было. Я так же, как и в первый раз, ощущал царящие вокруг доброжелательство и удовлетворённость как две главные волны эманаций присутствовавших людей. Ничего похожего на протест или возмущение страшной бурей, принёсшей столько несчастий оазису, здесь не было. Точно каждый из присутствовавших был мудрецом и добавлял мудрость и культуру своего сердца в общую чашу любви.

Неожиданно для меня Иллофиллион встал, и его чудесный бодрящий голос полился, точно свежая струя. Никогда ещё не ощущал я так сильно прилива бодрости и радости от этого голоса.

– Я обещал вам, мои друзья и дети, поговорить с вами о задачах вашей жизни среди современного вам человечества. Это обещание я дал вам накануне той ночи, когда разразилась буря. Я призывал вас к мужеству и сохранению полного самообладания. Что значит полное самообладание в страшные минуты? Это значит сохранение полной трудоспособности организма. Это значит иметь такую силу верности, чтобы суметь погасить волнение трудящегося рядом и передать ему спокойствие и уверенность. Сохранили ли вы силу самообладания в эту ужасную ночь? Были ли вы до конца мужественны и преданны вашему общему делу, тому строительству и утверждению жизни, к которым готовила, воспитывала и звала вас мать Анна? Ответили ли вы героическим напряжением всех ваших сил в наступивший момент испытания, когда надо было действовать, а не колебаться?

Иллофиллион сделал маленькую паузу. Сам он походил на Божью грозу по своей силе и сиянию, которые заливали волнами, шедшими от него, весь зал. А люди, слушавшие его стоя, с благоговейно сложенными руками, глядели в его лицо, точно глаза их были прикованы к этой силе. Они как бы окаменели, ожидая его решающего слова об их поведении. У меня мелькнула мысль, что так, вероятно, должны ждать люди решения своей участи в последний час Судного дня.

– О да, вы выполнили задачу вашего текущего страшного мгновения. Решающий час борьбы вы перелили в час Творящей Жизни. Вы защитили оазис, вы утвердили Жизнь!

Как тих, как нежен был голос Иллофиллиона в этих последних словах. Если бы не та мёртвая тишина, в которой он раздавался, пожалуй, трудно было бы его услышать.

И вдруг, точно ворвавшийся стон бури пролетел по залу, так мощно вырвались благословения из груди многочисленных слушателей. Боже, как изменились лица людей! Такие напряжённые за минуту до того, они сейчас сияли счастьем и радостью, какие я наблюдал только у безмятежно счастливых людей.

– Всё, что могло в эту ночь ответить задаче текущей минуты, всё было мужественно, боролось любя, победило любя и достигло утверждения Жизни на нашей земле. Моими устами всё Светлое Братство шлёт вам свой поклон и привет благодарной радости. Вы разделили Его труд и принесли на землю, выполнив на ней Его задачу. Будьте благословенны! Проявленными мужеством и отвагой вы слились с огромным количеством невидимых помощников, которые могут теперь ближе и легче помогать вашим трудам, так как в эту ночь, бесстрашные, вы стёрли грани условностей между собою и ими.

В каждое воплощение духовно развитый человек имеет ту или иную задачу в жизни, а иногда и несколько, смотря по тому, сколько талантов ожило в его душе и какие из них перешли в творческие аспекты Единого. Первая, наиважнейшая грань условности, мешающая развиваться талантам человека, – страх. Вы не только его победили, но и раскрыли мужество и отвагу как действия, в которых забыли о себе и думали только о родине. Благо вам! Переступив эту первую грань, вы должны идти дальше. Вы знаете, что Жизнь есть Вечное Движение, в котором никто и ничто не может остановиться. Люди, достигшие бесстрашия, уже не могут жить в одной узкой полосе пути, пути личного созревания и совершенствования. Они, как маяки, должны быть привлекающим огнём в единении людей. Ваш час настал. Многие из вас оставят свой любимый оазис, где они думали провести всю жизнь и лечь рядом с отцами и дедами в песок пустыни под шелест могучих пальм. Вам – тем из вас, в ком созрело мужество, – настал час покинуть этот кусок земли. Кто готов героически отречься от тишины и красот природы, от радостей простой и чистой жизни в любимом поэтическом местечке планеты, кто может жить во всей Вселенной, видеть в ней не места и людей, но пути Вселенной к Единому и Его труду, – те уедут отсюда со мною. Уедут прежде всего в Общину Раданды, о которой они слышали. Там они увидят иной способ, иные условности внешнего общения с людьми. Со мною же они уедут в оазис Дартана, где будут наблюдать другую моду внешней и иную фазу внутренней жизни людей, а уже после этого отправятся в Америку, к Великому Учителю Флорентийцу. Там, усвоив внешнюю культуру передового народа, они внесут в неё весь огонь своей верности, всю глубину чести, благородства и честности, всю высоту духовных знаний и освобождённость в единении с людьми, которые вы обрели здесь, под руководством матери Анны.

Я счастлив, что среди всех собравшихся здесь людей не нашлось ни одного сердца, которое страдало бы от мысли, что надо покинуть всё родное и привычное и отправляться на край света, чтобы проявлять свою силу любви и гармонии на благо людей. Готовьтесь же, друзья мои, к далёкому путешествию. Одним из вас уже не суждено будет вернуться сюда, другие возвратятся седыми стариками, но с сердцами такими же юными и чистыми, с какими покинут родину. Они принесут сюда ту усовершенствованную внешнюю культуру, которую усвоят в дальних странах, чем придадут ещё большее значение своему оазису в мировом движении всего человечества. Вашему небольшому безвестному островку, затерянному среди зыбучих песков пустыни, суждено играть роль духовной лаборатории в переживаемый вами момент мировой эволюции. Вашим потомкам суждено быть первыми пионерами новой расы¹⁸, высоко одарённой психическими силами – той расы, которую готовит Жизнь на смену прежней расы, уходящей с исторической сцены, но ныне ещё цветущей.

Мужайтесь же. Творите в любви и радости ваш день и не отходите от единения со всеми невидимыми помощниками, труд с которыми для вас отныне будет так же ясен и лёгок, как и труд с земными людьми. Небо и земля для вас – едины. Вечером мы с вами ещё раз поговорим, а завтра в ночь уедем в Общину Раданды. Буря к тому времени окончательно уляжется.

Сегодня заканчивайте приводить оазис в полный порядок, чтобы к моменту отъезда уезжающие оставили его таким же великолепным, каким он был до бури.

Радость присутствовавших я описать не берусь. Все повскакали с мест, обнимали друг друга, прыгали, смеялись, точно отмечали день великого праздника. Зал быстро опустел, остались только наши друзья, лица которых выдавали их внутреннее волнение.

– Благослови нас, дорогая мать Анна, на продолжение труда, – обратился Иллофиллион к матери Анне.

Лицо матери Анны сейчас поразило меня.

Я подумал, что до этой минуты вовсе и не понимал, кто такая мать Анна. Не живое её лицо, которое быстро обернулось ко мне, когда я крикнул «Анна!», я видел сейчас перед собой. Это – как мгновениями у Раданды – был древний лик, словно изваянный из слоновой кости или сошедший с иконы незапамятных времен. Нечто исключительно мужественное отразилось на этом лице и заслонило собой и доброту, и женственность, и обычную ласковость этой женщины так, что можно было принять её лицо за лик мужчины.

– Бог благословит, Великий Учитель. Ты ведь хочешь не только закончить ремонтировать завод, но и познакомить твоих близких друзей-учеников со старейшинами нашего оазиса и их лабораторией, – тихо ответила мать Анна, и даже голос её показался мне несколькими нотами ниже обычного, точно отзвук какого-то неземного колокола был ему фоном.

– Ты угадала, мать Анна, сегодня в первый раз за всё время уединения в твоём оазисе Владыки его должны войти в общение с белыми людьми, присланными к ним Светлым Братством. Как ты знаешь, таких встреч хранимым тобою Владыкам предстоит семь, и только тогда и они, и ты освободитесь от земного труда. Я обещал тебе рассказать об Анне. Сегодня ночью я скажу тебе о ней. Сейчас же прибавлю только одно: не жди себе преемника в ней. Её верность поколебалась, а ты сама знаешь, что хотя бы раз усомнившийся, хотя бы раз отдавшийся личным чувствам и их владычеству над собой после того, как был призван к служению эволюции Вечного, не может быть тебе преемником…

Сейчас мы уйдём работать. На заводе самые необходимые дела, в которых нужно моё руководство, займут часа три, не более. Благоволи зайти за нами к этому времени и проводить нас к Владыкам. Я возьму всех своих учеников с собою.

– По воле твоей, Учитель, быть, – снова тихо ответила мать Анна, и снова в моих ушах точно прогудел какой-то колокол Вселенной.

Глубоко погружённый всем вниманием в речь Иллофиллиона и его разговор с матерью Анной, я только теперь, когда мы вышли из круглого зала и пошли все вместе на завод, имел возможность посмотреть пристально на моих дорогих друзей, которых лишь мельком видел в ночь бури.

Как все они изменились! Я не сказал бы, что кто-нибудь из них постарел за одну эту ночь. Но на лице каждого появилась новая решительность и зрелость, как будто ночь бури обнажила в их сердцах полное бесстрашие и окончательно утвердила его в них. Я ощущал в моих спутниках новое понимание слитости данного «сейчас» со всей Вечностью и неотделимость каждой текущей минуты от Жизни всей Вселенной.

Лица моих друзей и всегда, сколько я их знал, были мужественны. Но теперь я наблюдал на них как бы отражение некоторой части той силы, которая всегда чувствовалась в лице Иллофиллиона. Как будто только сегодня они через свой бесстрашный труд во время стихийного бедствия смогли слиться с ним гораздо теснее.

Вскоре мы были на заводе и погрузились в работу, причём не только нам, но и Наталии Владимировне Иллофиллион нашёл подходящее и полезное занятие. Сам же он, хотя и не переодевался в рабочий костюм, но руководил всем, и голос его раздавался в самых неожиданных местах, всюду выправляя малейшие заминки и рассеивая недоумение.

Я работал рядом с Бронским и Игоро. Все мы под команды Грегора и самого Иллофиллиона аккуратно укладывали подносимые нам кирпичи. Работа была тяжёлая, так как приходилось поднимать и прилаживать кирпичи огромной величины и веса, и меня то и дело отрывали во все стороны, где была нужна особенно большая физическая сила. Я был счастлив оказывать всем помощь и не скрою, что втайне гордился своей репутацией «силача». Для меня самого это свойство было так ново, что я, спеша куда-либо на помощь, всё ещё сам опасался, не убежала ли моя голиафова силушка.

Пот лил со всех нас градом, времени мы не замечали, нам казалось, что прошло едва полчаса, поэтому мы обомлели от неожиданности, когда раздался голос Иллофиллиона:

– Ну, терпеливые мои работники, теперь всё самое ответственное сделано. Остальное сделают и без вас. Важно было восстановить машинное отделение так, чтобы ничто не нарушало хода машин. Скоро придёт за нами мать Анна.

Когда груды стеклянных кирпичей легли на должные места и туземцы, всё время убиравшие мусор в зале, почти очистили помещение, я увидел несколько огромных ящиков, привязанных канатами к кольцам в полу. Я понял, что это были какие-то ценные машины, укрытые Грегором и Василионом во время бури от песка и ветра. Канаты, державшие ящики, проходили через пол в нижний этаж и там тоже крепились к кольцам в полу.

Как ни быстро мы приводили себя в порядок, всё же мы пришли позже матери Анны, которая, когда мы вернулись, уже сидела между Иллофиллионом и Наталией Владимировной и разговаривала о чём-то с горячо спорившей, как мне показалось, Андреевой. Я услышал только последние слова матери Анны:

– Ещё долго будет вам труден земной путь и работа на ней, мой друг, потому, что земля, в каком бы месте её вы ни жили, требует развития всех способностей человека, если он идёт по ней носителем духовных откровений. Нельзя иметь в сердце Божественную доброту и – при ней – не развить до такого же масштаба в себе чувство такта. Нельзя владеть огненной силой духа и не развить в себе способности полного понимания сил и характера встречного, чтобы всегда знать точно, до какого предела вы можете и должны вовлечь его в огонь своей силы. Нельзя прикасаться к жерновам мельницы Бога иначе, как принося людям все дары Истины в перемолотом виде. Если дать непонимающему самое заветное Сокровище, он может умереть от неумелого обращения с Ним, не принеся пользы ни своему окружению, ни себе. И даже после развоплощения он может пострадать, так как поймёт, оставив тело, чем владел, и от раскаяния и сожалений задержится в мире страстей гораздо дольше, чем сделал бы это, вообще ничего не зная.

Но я думаю, что знакомство со старейшинами моего оазиса даст вам больше, чем кому-либо другому. И вы на деле поймёте весь вред, приносимый людям земли и надземных миров отсутствием полного самообладания в человеке, одарённом развитыми психическими силами, если Жизнь посылает его Своим гонцом.

– Готовьтесь, друзья мои, – обратилась мать Анна ко всем нам, – к одной из величайших встреч вашей жизни. Те, кого вы увидите, пришли на Землю с другой планеты в незапамятные времена, по понятиям Земли. Вам не дано пока знать об их жизни. Всё, что я могу вам сказать о них, – что они вместе со мною были вывезены Радандой из тайной Общины, где их укрыл спасший их Али, тогда ещё юноша, почти мальчик, по приказанию своего Учителя. Старейшины, или, как их называет Учитель Иллофиллион, Владыки оазиса, завершают здесь выполнение своих обязательств по отношению к Земле. Вы слышали, что сегодня состоится их первое свидание с белыми пришельцами. Вы начинаете ряд их свиданий, которых всего должно состояться семь, и тогда они освободятся от обязательств перед Землёй, и я вместе с ними.

Я – тот гонец, которого выбрала Жизнь возвестить Владыкам ваш приход – начало их освобождения. Вы – те гонцы, которых выбрал Учитель Иллофиллион, чтобы передать в широкий мир результаты их трудов первого кольца¹⁹. Учитель Иллофиллион – тот гонец, которого избрало всё Светлое Братство, все Великие Сущности, для осуществления новых задач по развитию культуры духа, сердца и материи на земном плане. В Учителе Иллофиллионе активизированы все аспекты Единого; поэтому он и избран Светлым Братством для этой великой миссии.

И один-единственный закон держит всех нас в высокие и повседневные моменты труда и действий: закон верности. Ныне, в этот важнейший момент, соберите ваши силы духа, мысленно вознеситесь и прильните ко всему самому высокому, что знаете, и, утвердясь в верности, помните: нет чудес, есть та или иная ступень знания. Вы не в мир сказок и чудес войдёте, но в мир величайшей реальности. Чтите Вечность, протекающую в этот миг.

Мать Анна с Иллофиллионом и все мы вышли из здания и пошли к зелёной стене оазиса. Стена отстояла довольно далеко от завода, мы быстро шли не менее двадцати минут. Странно было здесь видеть игру проходивших ночью ураганов, оставивших неприкосновенной довольно большую часть стены. Рядом было всё исковеркано и изломано, а на большом протяжении даже цветы на высоченных деревьях цвели, и их гроздья показались мне среди общего разорения ещё роскошнее и ярче.

Я не мог понять, куда же ведёт нас мать Анна. Мы подходили уже к самой стене, и дальше идти было некуда. Вдруг я увидел, что Иллофиллион открыл перед нею нечто вроде калитки, вделанной в самую гущу кривых стволов стены точно так же плотно и незаметно, как и ворота оазиса. Калитка вела в нечто, похожее на каменный грот, что на самом деле оказалось туннелем из такого же стекла, из какого был сделан маяк.

Когда мы вышли из туннеля, то попали во внутренний дворик, совершенно очаровательный благодаря цветущим роскошным цветам и царившему в нём порядку. Я видел испанские патио²⁰ только на гравюрах, но мгновенно ощутил во всём окружавшем меня какие-то черты древнемавританского стиля и культуры. Всё здесь как-то не ассоциировалось с современностью, даже учитывая, что мы вообще были за тридевять земель от европейской цивилизации. Посредине бил фонтан, чистый и высокий, и вода тихо журчала в водоёме. Зелёная стена была здесь двойной, а весь дворик был обнесён ещё одной высокой стеной, сплошь утопавшей во вьющихся цветущих растениях с цветами самой сказочной формы и красоты.

Мне так и думалось, что я попал в мир грёз, несмотря на предупреждение матери Анны. Очевидно, Иллофиллион побоялся, что я возвращусь к старому доброму другу «Лёвушке – лови ворон», и взял меня под руку, возвращая к действительности. Я смог сосредоточить внимание.

Теперь мать Анна, не менее похожая на видение из сказки в своей сияющей вуали, шла одна впереди всех и, подойдя к узкой, едва заметной чёрной резной двери, стукнула в неё три раза находившимся рядом с ней молоточком. Дверь немедленно отворилась, точно нас ждали. Мы прошли через светлую, всю в цветах, галерею и очутились в просторном вымощенном дворе.

Здесь было несколько зданий, выстроенных так своеобразно из какого-то непонятного камня, что, если бы не рука Иллофиллиона, я обязательно «словиворонил» бы снова.

Главное здание, самое большое, было круглое, со стеклянной крышей, сверкавшей даже сейчас, в тусклом свете. Можно было себе представить её нестерпимое сверкание при обычных солнечных лучах пустыни.

Стены этого здания были белыми с тремя широкими чёрными полосами вверху и четырьмя такими же внизу. Окон совсем не было. По чёрным полосам шёл золотой орнамент, но, быть может, это были непонятные мне надписи.

В отдельных местах двора стояли семь небольших, но высоченных домов, совсем тёмных, почти чёрных, однако из чего они были сделаны, я понять не мог. В них были резные двери столь высокохудожественной работы, что они могли бы занять почётное место в любом музее.

Пока я собирался получше рассмотреть ближайший дом, двери всех семи зданий открылись одновременно, и из них вышли семь фигур. Бог мой! Я уже видел людей поразительно высокого роста. Видел необычайно высокого Флорентийца, видел высоченного Али, но те, кого я увидел сейчас, только и могли быть великанами из сказки.

Иллофиллион остановился, возле него остановилась мать Анна, остановились и все мы. Фигуры, одетые так же, как была одета в момент нашего приезда мать Анна, с высокими посохами в руках, сошлись все у круглого здания, выстроились в ряд и молча поклонились нам.

– Добро пожаловать, – сказал на языке пали человек, стоявший в середине, на груди которого висела на цепи пятиконечная сверкающая звезда. – На каком языке можно говорить с твоими учениками, Учитель, чтобы все они понимали нашу речь? – продолжал он, обращаясь к Иллофиллиону.

– Некоторые из моих учеников знают язык, на котором ты говоришь сейчас, Владыка. Но если ты желаешь быть понятым абсолютно всеми, то благоволи избрать один из современных европейских языков, – отвечал Иллофиллион.

– Хорош ли будет английский? – переходя на этот язык, ставший, кстати сказать, нашим обиходным, снова спросил Владыка.

– Этот язык хорошо знают все мои ученики. Если благоволишь объясняться на нём, затруднений не будет.

Взяв за руку Наталию Владимировну, Иллофиллион подвёл её к старшему Владыке и сказал:

– Эта ученица хорошо знакома тебе по иным местам и в иных телах. Сегодня Али посылает её к твоей мудрости и просит тебя обучить её в твоей лаборатории всем оккультным знаниям, о которых он говорил с тобою и которые Светлое Братство нашло необходимым и своевременным вынести в широкий мир.

Этот брат, – подводя к Владыке Ольденкотта, продолжал Иллофиллион, – б удет верным спутником первой ученицы, земным её помощником в делах и воспитателем её детства. Оба они пройдут новый круг жизни в полном целомудрии. Ему дана сила лечить людей, помоги ему своими знаниями и дай те камни, которые суждено передать Земле и открыть их на ней как новые вещества в химии. Так судило Светлое Братство.

Это – Грегор. О нём я тебе уже говорил. Передай ему рецепты новых красок и помоги закрепить их на его картинах, с тем чтобы вынести их тайну в мир для широкого пользования. Помоги ему в твоей лаборатории постичь технику придания жизненности изображению и новый способ обработки холста под масло, чтобы сделать и их достоянием масс, а не индивидуальным достижением. Он должен создать новую эпоху в искусстве… Это – брат его, Василион. Всё, что ты ему передал относительно стекла и фарфора через мать Анну, он уже выполнил. Через него Светлое Братство просит тебя вынести в мир все открытые тобою новые способы создания цвета и формы стекла и фарфора, а также технику изготовления новой эмали.

Старший Владыка взял за руку Василиона и поставил его перед своим соседом справа, а Грегора – перед своим соседом слева. Андрееву он оставил перед собой, а Ольденкотта отвёл к самому крайнему Владыке слева от себя.

– Четыре устроены, – улыбнувшись, сказал он Иллофиллиону. И от этой улыбки точно сверкнул луч солнца. – Ещё трое. Что через них?

– Это два носителя печали в прошлом, – взяв Бронского и Игоро за руки, сказал Иллофиллион. – Эти тоже идут вместе. Ныне Светлое Братство ввело их в кольцо носителей радости. Через них должна влиться в мир новая сила воздействия красотой в сценическом искусстве. В твоей лаборатории открой им все тайны творчества Вечности, чтобы они могли сразу проникать в душу людей, действуя сознательно на массы зрителей, и видеть ясно, как и что привлекает человека в их искусстве. В твоей лаборатории открой им путь к исцелению безумных людей путём звука и слова.

Владыка отвёл Бронского и Игоро к двум своим товарищам справа. Седьмым из учеников оставался только я, и только один из Владык, средний с левой стороны, ещё не имел ученика.

– Этого ученика посылает тебе, Владыка, Флорентиец. Он просит тебя вспомнить, как неоднократно в течение нескольких жизней на Земле ты передавал свои щедрые знания об оккультных мирах нескольким писателям. Все они использовали эти знания ради личных своих целей, чем навлекли на тебя и твоих сотрудников толпы мелких тёмных сил, окруживших даже тебя самого огромным войском со стойкими крепостями. Твои многократные усилия и помощь самого Флорентийца освободили тебя от жуткой связи с тёмными силами. Но сведения, которым Жизнь судила проникнуть в мир людей в поэтической и литературной форме, так и остались недоступными массам. Ты смотришь сейчас на этого ученика такими печальными глазами, точно читаешь его будущую судьбу среди людей, всегда отрицающих тех великих пионеров, которые разрушают тиски предрассудков и условностей, в которых живут массы. Но этот юноша обладает достаточной силой духа, чтобы не потерять своей радостности и не впасть в уныние. Он также несёт в себе непоколебимую верность, за которую тебе ручается Флорентиец. Вторым ему поручителем прими меня.

Открой ему все внутренние пути познания духовного творчества надземных миров и проводи его по всем планам, чтобы он понял на опыте всю слитность творящих земли и неба. Его ближайшая подготовительная задача: освободить сознание людей от их закрепощённости закостеневшими догмами религии, условностями позволенного и непозволенного в ней. Путём могучего дара писателя он должен помочь человеку утвердиться в земной жизни на собственном стержне чести и бесстрашия.

Другие твои сотрудники передадут остальным ученикам свои великие знания всё для той же цели раскрепощения человека. И так начнётся и создастся первое кольцо передачи части ваших знаний и трудов Земле. Светлое Братство хранило вас, всех семерых Владык, как ему было указано Свыше. По сознательной или бессознательной вине, но при активном участии всех семи Владык пострадала в конечном счёте раса Атлантиды. Ныне наступил новый период подготовки к созданию следующей расы. Всем вам назначен огромный круг из семи свиданий с выдающимися людьми Земли, которые будут по частям приносить накопленные вами знания миру, когда Светлое Братство найдёт это своевременным.

В это первое свидание оно просит вас передать моим ученикам всё то, о чём вам было сказано вчера. Как только эта задача будет выполнена, одна из чёрных полос на вашей лаборатории, которые не вами были проложены, но появились, как только вы приступили к занятиям в ней, исчезнет. И это будет значить, что задача ваша выполнена в совершенстве и последний круг вашего освобождения – он же круг вашего последнего служения Земле – начат. Ваше непослушание в далёкие времена было началом гибели цветущего государства и одной из одарённейших психически рас. Теперь настало ваше время помогать созиданию новой, освобождённой расы, с не менее сильно развитыми психическими способностями.

Примите же, Владыки мощи, привет Светлого Братства, его поздравления и радость о вашем новом включении в мировой труд созидания новой расы и её утверждения на Земле!

Он поклонился самому высокому Владыке, и все семеро ответили ему глубоким поклоном.

– Я сам займусь с твоим учеником, писателем и будущим проповедником освобождения, – ответил Главный Владыка, беря меня за руку. – Но, пока я буду занят со своим старинным и буйным приятелем, – указывая на Наталию Владимировну, продолжал он, – будущий писатель будет учиться со знаменитейшим писателем древности, которому давно уже открыты творческие пути многих миров. – И он подвёл меня к единственному из семи Владык, остававшемуся свободным.

Как только мы все были распределены среди наших новых Учителей, старший Владыка ещё раз поклонился Иллофиллиону, приглашая его и мать Анну войти вместе с нами в лабораторию, но Иллофиллион ответил:

– Как у вас есть своя мировая задача и в эту минуту вы служите проводниками Жизни, чтобы зарядить новые приёмники для Неё, так и у меня есть задача, полученная от Светлого Братства и не терпящая промедления. Рядом с вами находится мать Анна, служа вам проводом для всего, что Светлое Братство поручало ей передать вам, а также через вас этому месту Земли и его населению, равно как и дальним Общинам пустыни. Путь её, хотя и тесно связанный с вами, всё же не ваш путь. К ней Светлое Братство направляет меня сегодня. Оставив вам семь моих учеников, я возвращусь с нею на островок, чтобы передать ей её задачи ближайших и дальнейших дней.

Будьте благословенны, Учащие и Учащиеся! Да сойдут мир и усердие в ваш взаимный труд. Перед лицом Живого Бога совершается эта значительнейшая минута в жизни каждого из вас и начинается величайшая минута новой мировой задачи всего Светлого Братства.

Простившись общим поклоном, Иллофиллион и мать Анна исчезли в цветущей галерее, и тихий звук закрывшейся вскоре за ними узкой двери сказал нам, что они теперь отделены от нас непреодолимыми препятствиями.

Молчание и неподвижность, точно Владыки стали статуями, длилось довольно долго в этом внутреннем дворе. Тишина, мёртвая тишина пустыни – вот что я услышал в первый раз в жизни. Во всю мою жизнь дальше я уже никогда не слышал подобной тишины, хотя много бывал в одиночестве, в самых тихих и пустынных местах.

Владыки всё так же стояли, как статуи. Я ещё ничего не сказал об их внешности, кроме их роста. Цвет их кожи был медно-красный, но очень приятный, матовый, похожий скорее на кость, обработанную в этом цвете, чем на кожу живого человека. Волосы были у некоторых чёрные, у других – тёмно-рыжие, и у всех спадали до плеч красивыми волнами.

Лица?.. Но их и лицами-то назвать было невозможно. Это были величественные лики, олицетворявшие собою Древнюю Мудрость. Это были символы, но никак уже не люди. И если, как сказала мать Анна, они пришли на Землю с другой планеты, то ничего не было удивительного, что на Земле они и казались мне символами Вечности.

Боже, как много вопросов снова пронеслось бурей через мою голову. Как хотел я знать об их жизни и делах… Но все эти мысли прервал старший Владыка, сказав своим тихим, но таким чётким, какой невозможен на Земле, и точно хрустальным, голосом:

– Войдёмте в дом знания, пришельцы. Вы – первые люди за долгое время, которых приказано впустить в лабораторию стихий. Неожиданного в ней для всех вас будет много. Но, входя туда, помните одно: нет религии выше Истины. Истина – одна, путей её – бездна. И вы войдёте в дом знаний, чтобы людям легче было понять, как сбросить с себя владычество вековых предрассудков и раскрепостить в себе Творящее Начало. Мы не требуем от вас ни одного обета, ибо вы входите сюда не для того, чтобы молчать, но для того, чтобы говорить людям о новых началах жизни. Если вас сюда привели, значит, вы готовы. Только бесстрашный и чистый сердцем может переступить порог лаборатории стихий. Лжец и лицемер умрёт, сожжённый на пороге огнём стихий.

Вам суждено передать людям новые знания, говорить и писать о них. Но говорить на нашем языке значит вносить силу и утверждать в действии то, что дерзнул сказать. Каждое слово должно раскрывать слушающему его путь к действию в новом знании. Говоря, оценивайте не только само знание как таковое, но ищите новых начал в себе – пробуждённых аспектов Единого, которые все раскроются в вас, когда вы войдёте в дом знания. Оценивайте теперь по-новому слово, и только такие, просветлённо понятные слова, взойдут как семена, а не как плевелы. По жатве понимайте силу и чистоту собственного посева. Ибо для путей Бога препятствий нет.

Каждый из Владык взял своего ученика за руку, и мы двинулись за Владыкой-Главой к дверям лаборатории, но не так, как стояли, а по той очереди, как Иллофиллион передавал нас. Поэтому я оказался вновь седьмым и шёл со своим Учителем последним.

Глава 10
Лаборатория стихий. Лучи путей человеческих. Великие учителя. Невидимые помощники и их труд для людей. Видение в седьмом луче

Место, где выстроились в ряд Владыки, оказалось дверями лаборатории. Двери её были, очевидно, или необычайно точно пригнаны к стенам, или открывались особым образом, потому что, хотя они и были высоченными, соответственно росту своих властелинов, но я заметил их только тогда, когда они широко открылись. Открылись они сразу, вызвав треск, точно много мелких электрических батарей разрядилось одновременно. И – что ещё более странно – вокруг всего отверстия, которое образовывали эти двери-ворота, засверкала узкая полоса сине-красного огня, создавая овальную раму.

Я вспомнил слова Владыки-Главы, что лжеца и лицемера на пороге Дома знаний сожжёт огонь стихий.

Каждый из Владык шёл слева от своего ученика, правой рукой держа его за руку. Так как я был выше всех своих друзей, то, хотя шёл последним, отлично видел всю внутреннюю обстановку в здании. Оно было ярко освещено и вмещало в себя второе круглое здание, сплошь белое, как бы мраморное, с единственной лестницей, довольно узкой, с огромными и крутыми ступенями. Лестница поднималась на семь этажей, кончаясь на каждом этаже балконом и снова поднимаясь вверх. Лестницы все были прямые, а балконы опоясывали всё здание. Окон и в этом здании не было.

Хотя мой новый Владыка-Учитель был не из самых огромных, но я приходился ему едва выше пояса и, держась за его руку, чувствовал себя совершенным ребёнком. Он немедленно прочёл мою мысль и молниеносно ответил мне на неё улыбкой, слегка пожав мою руку. Так много теплоты и дружелюбия было в его улыбке и пожатии, что я перестал чувствовать всякую неловкость первых минут знакомства и в моём сердце сразу всё встало на своё место. Я весь погрузился в осознание великой задачи, стоящей передо мной. Я молил Великую Мать и Флорентийца поддержать меня в эту величайшую минуту жизни, чтобы суметь вынести во всей чистоте сердца новые знания для моих собратьев-людей. Ещё одно нежное пожатие руки моего Учителя-великана дало мне понять, что он снова прочёл мои мысли; это углубило мою сосредоточенность.

Владыка-Глава, подняв руки вверх, произнёс какие-то слова на совершенно не известном мне языке. Он держал руки поднятыми до тех пор, пока огонь, образующий световую раму в проёме дверей, не сконцентрировался в большой шар на самом их верху, а затем сложился там же в чудесную пятиконечную звезду, сверкавшую столь невообразимо чудесными красками, каких мой глаз не мог себе представить существующими на земле.

Все Владыки встали на колени и запели гимн. Не могу сказать, что именно так подействовало на меня в эти минуты. Сияние ли необычайной звезды или потрясающая гамма звуков, хрустально-прозрачных, неземных, далеко не человеческих голосов, или же сам гимн, музыка которого не имела ничего общего со всем, мною слышанным до сих пор на Земле, но я упал на колени и ещё раз пережил то состояние блаженного небытия, в котором я очнулся в часовне Великой Матери. Я точно видел сразу всем сознанием, видел всё насквозь, видел через толщу грозной двойной башни стихий всю пустыню, всю землю, всё небо, – и всё было населено живыми существами, посылавшими нам свои благословения, мир и помощь.

Я увидел Флорентийца, благословлявшего меня широким крестом, я услышал его голос:

– Прижми к сердцу мой чёрный камень. Если сердце твоё чисто, всё зло, совершённое людьми, им неправедно владевшими, закончит своё существование. Его сожгут огни стихий, а самым злым будет легче проходить свои страшные ступени искупления, если сердце твоё подберёт их слезу, а уста произнесут за них мольбу. Мужайся, сын мой, входи в бесстрашии и благоговении. И то, что ты вынесешь отсюда, перестанет быть тайной, только как твои знания и действия. Но сам факт, где взял ты свои знания, кто посвятил тебя в них, ты должен хранить в полной тайне до тех пор, пока я не укажу тебе открыть её людям.

Владыки окончили свой гимн, встали с колен, и звезда снова слилась в шар, а шар разлился огненной рамой по всей двери. Как только вся рама засветилась, Владыка-Глава, держа за руку Андрееву, переступил порог, а вслед за ним вошёл в здание Ольденкотт со своим Владыкой. Владыки были стройны, но при этом так велики ростом, что только двое могли одновременно подниматься по относительно узкой лесенке друг за другом.

Владыка-Глава, поднявшись на первый балкон-галерею, сейчас же открыл дверь первого этажа и вошёл туда с Андреевой. Второй Владыка дошёл до второй лесенки и скрылся с Ольденкоттом во втором этаже башни. Так постепенно все Владыки вводили своих учеников в свои этажи Дома знаний. Последними поднимались Бронский и я.

По мере того как мы поднимались всё выше, необычное духовное зрение, открывшееся во мне в момент экстаза, всё больше покидало меня, и, когда мой Владыка подвёл меня к своей двери, я видел уже только своими обычными физическими глазами. Дивное состояние полного зрения насквозь, когда я видел не один крошечный кусочек Земли и света в ней, но всю планету и всю Жизнь, исчезло и оставило во мне впечатление, словно я стал совершенно слепым. В первый момент это ощущение показалось мне печальным, но тут же я вспомнил слова Иллофиллиона, который был уверен в моей устойчивой радостности, и я улыбнулся моему новому Учителю, который всё продолжал держать меня за руку. Он обратил моё внимание на то, что над нами возвышался ещё один балкон и лестница вела в самую высь купола, который, когда мы стояли снаружи, так нестерпимо сверкал даже в том сумеречном свете, который оставила после себя буря.

Когда я посмотрел на крышу изнутри, она показалась мне не только не сверкающей, но даже матовой и непрозрачной. Но решить, действительно ли она такова или это результат моего ничтожного зрения, я не мог. Целый ряд вопросов замелькал в моей голове: что представляет из себя восьмой этаж? Не маяк ли здесь, вроде того, на котором я провёл ночь бури с Иллофиллионом и матерью Анной? Или там какие-нибудь мастерские? Или общий зал отдыха Владык?

Мой Владыка улыбнулся всем моим мелькавшим мыслям, как улыбаются детям. Я уже перестал поражаться его общению со мной, в котором он понимал меня без слов, и почтительно выслушал его ответ:

– Наверху обсерватория. О ней позже. Войдём в мой зал. Сохраняй полное спокойствие. Ты входишь в мир новых идей. Эта комната для тебя – самый священный храм, в каком ты мог быть на земле, в своём физическом теле.

Он открыл – я не заметил как – дверь, она отодвинулась бесшумно в сторону, и мы вошли в большую круглую комнату, залитую ярким, как солнце пустыни, светом. В первое мгновение, быть может, от чрезвычайной яркости освещения, которое несколько ослепило меня, комната показалась мне как бы пустою. Только привыкнув к освещению в виде собранных под самым потолком нескольких светящихся шаров, на которые незащищёнными глазами и смотреть было нельзя, я заметил, что в комнате много узких больших столов, чрезвычайно высоких по моему росту и необыкновенно низких по росту моего Владыки.

Я мог хорошо видеть всё, что было на столах, так как они приходились мне ровно по плечи. Но если бы я захотел работать за таким столом, мне бы пришлось вскарабкаться на какие-либо подставки.

Осмотревшись, я увидел, что весь зал заполнен не только столами и круглыми табуретами к ним, но по стенам, выложенным плитами из какого-то металла, блестевшего, как золото, очень высоко висит множество стеклянных шкафчиков самого разнообразного размера и формы. В них стояли и лежали всевозможные пробирки, инструменты, пузырьки и много других предметов, которых я никогда не видел и даже не знал их названий.

Каждый шкаф, каждый стол и столик, каждая полка с книгами, которых тут тоже было немало и размеры которых говорили, что они могли служить людям лишь такого роста, какой имели Владыки, – всё носило надписи столь необычайной письменности, что я вздохнул и окончательно присмирел. Если меня подавляла разнообразием используемых языков комната Али, то что же сказать об этой комнате? Здесь и целой жизни могло не хватить, чтобы только запомнить, где лежат предметы и книги в этом храме науки и где сама комната имела – на мой рост – высоту в три этажа.

Мне стало досадно, что из такого высокого пункта, как седьмой этаж лаборатории, который превышал высоту маяка, я не могу увидеть пустыню и узнать, что делается во внешнем мире. Владыка улыбнулся, провёл рукой по моей голове и глазам, коснулся моего лба между глаз, моей шеи у самой груди – и я вдруг увидел не то что сквозь стены, а точно стен и вовсе не было. Вся пустыня, ещё взъерошенная, но уже тихая, без воя ветра и пыли, лежала передо мной. Мне не надо было поворачивать головы назад или в стороны, я видел не только глазами, но как бы всем сознанием. И не одну пустыню видел я. Я ощущал в ней, за ней и под нею Жизнь. Я видел, что всё – Свет. И Свет лился не только на все видимые предметы, но он шёл и от них во все стороны, связывая всё между собою светящимися нитями, независимо от того, были ли это существа одушевлённые или неодушевлённые. Только в первом случае нити были ярко-красные, во втором – сияюще-голубоватые, напоминавшие лунный свет.

Я увидел среди общего Света и Общину Раданды, и оазис Дартана, и светящиеся фигуры Флорентийца и брата Николая, стоявшие рядом и посылавшие мне свои благословения. Я ощущал себя слитым со всей Вселенной, и блаженное чувство неизмеримой радости охватывало меня. Владыка ещё раз слегка коснулся моей головы, зрение моё возвратилось в рамки обычного человеческого, и я опять почувствовал себя нищим, заключённым в темницу…

Попривыкнув к необычайной яркости освещения, освоившись немного и поняв, что мне придётся двигаться в обществе ножек от столов и табуретов, а для того, чтобы положить руки на стол, надо сделать некоторое усилие, я перенёс всё своё внимание на моего Учителя.

Заметив, что я освоился со своим положением малого ребёнка в комнате великана, Владыка подвёл меня к одному из самых высоких и широких столов. Не успел я даже сообразить, в чём дело, как уже сидел на высоченном стуле, посаженный на него моим наставником. Если бы я сажал на стул трёхлетнего ребёнка, то это заняло бы у меня больше времени. В его руках я будто вообще не имел веса, вроде пера, которое перекладывают с места на место на своём письменном столе.

– Здесь ты видишь несколько аппаратов, которые ещё не известны на земле. Не думай, что их изобрел я. Они переданы моему сознанию из высших миров. Их творцы соединили силы природы так, чтобы стихии планеты Земля могли проявиться как ряд новых физических явлений, химических элементов и психических свойств. Наблюдая мою работу за этим столом, раз и навсегда уничтожь в себе предрассудочное мнение о том, что существа неба и земли разделены в своем труде. Перед тобой стоит не менее трудная задача, чем та, которую дали мне братья мои – Владыки мощи, выше меня стоящие. Моя задача состояла в том, чтобы настроить одно твоё сознание на понимание части тех новых откровений, которые Светлое Братство признало своевременным послать на землю. Для этой задачи я должен был развить в себе целый ряд новых способностей, так как твоё и моё сознания должны были слиться в полной гармонии, чтобы творить с пользой для миллионов сознаний Земли.

Тебе же придётся перескочить через целый век, опередить твоих земных собратьев и с помощью своего таланта передать массам много новых идей. Для этого тебе придётся не только открыть в себе самом новые пути сознания. Тебе надо будет выработать целый круг новых способностей, чтобы суметь влить в массы людей силу Света, предназначенную не только для разрушения старых предрассудков, что легче, но и для созидания раскрепощённого сознания свободного нового человека, что составляет одну из труднейших задач.

Ты видишь, сколько слов мне пришлось сказать тебе для выражения самой простейшей из твоих задач. Посмотри сюда, и ты увидишь точно, в одном мощном аккорде, работу развоплощённого человечества, Владык стихий и Братьев мощи. Вся картина дальнейшей жизни человечества предстанет перед тобой в этом маленьком аппарате…

Учитель пододвинул меня на моём огромном стуле – опять-таки так, как будто и стул, и я сам были невесомыми перышками, – ближе к аппарату, который он назвал маленьким, но на который я смотрел с опаской, такой башней он мне казался. Правда, он много не доставал до потолка, тогда как на других столах приборы почти упирались в него. Учитель притронулся к шнуру, вложил его в стеклянную головку в стене, и немедленно по всему аппарату-башне побежали огни разных цветов. Внутри башни лежал, как мне показалось, стеклянный шар, но Владыка сказал:

– Этот шар – миниатюрная модель Земли. В нём живут все свойства, которые будут открыты учёными планеты в течение семи предстоящих кругов её движения в вечности. Смотри сюда. В живой картине на стене перед тобой пройдёт вся история Земли до этой минуты, и далее потечёт та часть жизни человечества, пионером которой в литературе тебе суждено стать.

Владыка произнёс какие-то слова – думаю, что они походили на те, которые произносил Владыка-Глава внизу у дверей лаборатории, – и на самом верху стены, у того места, где он стоял, вспыхнуло несколько красных пятиконечных звёзд. Тогда он ударил по золотой поверхности стены – но, быть может, она только сверкала, как золото, – и раздался удар такой мощи, что я едва не упал со своего стула. На стене появилась дымка, точно клубящийся в горах туман с красноватым оттенком. Когда он рассеялся, я увидел огромное количество светлых фигур, прозрачных, как бы сотканных из светящейся материи, но сохранявших человеческие формы; они работали над шарообразными сгустками более плотной материи, чем той, из которой были созданы сами. Светящиеся фигуры вкладывали в эти шарообразные формы искры Огня Вечности, трепетно сиявшего внутри каждой из форм.

Владыка снова ударил по стене своим молотком (нежно выражаясь), что равнялось, в нормальном человеческом понимании, пудовому молоту. Картина вновь застлалась туманом, и когда он рассеялся, я увидел более ясно очерченные и более плотные человеческие фигуры, такие же лучезарные, как и в первой картине, нёсшие шарообразные массы с трепетавшим в них огнём вниз. Бесчисленное количество этих фигур мчалось с быстротой урагана.

После нового удара Владыки появилась следующая картина, где ещё более плотные человеческие фигуры вносили в огромнейшие залы всё те же сгустки материи с огнём и передавали их великанам, в которых я угадал Владык кармы.

Снова последовал удар, картина изменилась, и я увидел, как Владыки кармы, записывая что-то в громадных книгах, передавали духам, ещё более плотным, сгустки материи, превратившиеся уже в сжатые комочки, но огонь трепетал в них с прежней силой.

Удары Владыки сменяли картины. Я отчётливо увидел незнакомое мне место на земном плане, увидел дома – и в них духи Света вносили будущие эмбрионы людей. Это были показанные в картинах этапы воплощения.

В следующих картинах показывался процесс развоплощения. Дух умершего возносился сначала один, потом соединялся с самыми различными светящимися духами, соответственно своей карме и духовной высоте.

– Ты видишь сейчас только пути творцов, имеющих в сознании полное понимание своего служения современному человечеству. Внимательно следи, и ты осознаешь непрерывный круг Вечного Движения, вечно творящую Жизнь, – произнёс Владыка, вновь ударяя молотком.

Я увидел, как светлые духи вводили в громадные залы светившиеся тени развоплощённых людей. Здесь, точно в обширных рабочих кабинетах, люди-тени склонялись над книгами, всевозможными приборами, изысканиями, записями.

Снова по сменявшимся ударам Владыки сменялись картины, люди-тени кончали свою работу, поднимались выше, становились всё светлее, и, став наконец совершенно светлыми, они достигали лучезарных высот, исчезали в них и вновь спускались в тот план, где труженики неба вкладывали в массы материи частички огня. Исчезая в новом сгустке материи с большой частицей огня, они снова проходили весь круг жизни, труда и смерти на земле.

Владыка вынул шнур, башня погасла, и сам он сел рядом со мной.

– Ты видел схему действий и труда Вечности. Теперь, когда ты знаешь весь цикл, проходимый земным человеком в его духовном пути, займёмся рассмотрением индивидуальной жизни человека, получающего миссию от Владык неба.

С этими словами мой Учитель пересадил меня к другому столу, у самой дальней от нас стены, и заставил гореть аппарат-башню совсем иной формы, оканчивающуюся пятиконечной звездой, пожалуй, несколько меньших размеров.

– Тебе было дано наглядно убедиться, что смерти нет, а есть только путь вечной жизни и вечного труда. Рассмотри ещё путь вечного совершенствования отдельных людей…

Великих Учителей, управляющих при помощи всего Светлого Братства совершенствованием всех людей Земли, – семь. Это только главные этапы, неминуемые в эволюционном движении для каждого человеческого сознания. Весь мир разделен на семь величайших секторов. И в каждом секторе горит неугасимым планетным огнём своя башня. Башня заключает в своём секторе не только дух людей, но и дух всего сущего – одушевлённого и неодушевлённого.

Ты уже знаешь, что не только на земном плане, но и во всём мироздании нет таких мест, где царил бы абсолютный покой. Всё движется независимо от того, воспринимают ли твои чувства это движение или нет. Сейчас ты увидишь одну из башен земного плана и там различишь те световые лучи, которые твоему физическому зрению обычно недоступны.

Владыка дал мне в руку какую-то, вроде стеклянной, пластинку, объяснил мне, что я сижу на стуле, не проводящем огненные энергии, и строго приказал не двигаться и не выражать своих чувств восклицаниями, если я даже буду чем-либо поражён.

Я собрал всё своё внимание. Владыка ударил небольшим, но, вероятно, очень тяжёлым молотком по самой башне. Посыпались снопы самых разнообразных искр, различного цвета и формы; стены самой лаборатории исчезли для меня, и я снова стал видеть всю Вселенную и сознавать себя слитым с её Светом. Я увидел – не могу сказать вдали, так как расстояние и время для меня исчезли – башню, горевшую белым огнём на Земле и уходившую в огне в небеса, всю сплошь залитую трепетавшим Светом. Величина её превосходила все человеческие представления. Эльбрус Кавказа, не раз мною виденный, был просто крошечной бородавкой по сравнению с гигантской белой башней.

Среди могучего белого огня сверкали прозрачные полосы и круги синего, зелёного, жёлтого, оранжевого, красного и фиолетового огней, вкрапленные, будто небольшие лучи в мощном белом сиянии. Но что это были за лучи! Никогда я не предполагал, что лучи света могут гореть в таком огромном количестве. Если бы я мог с чем-либо их сравнить, то только с теми огнями в разноцветных высоких чашах, которые я видел на столах-престолах Иллофиллиона и Франциска.

– Вглядись внимательно, – сказал Владыка, притрагиваясь к моему темени. – Быть может, ты увидишь кое-кого, хорошо тебе знакомого.

Мое зрение ещё более прояснилось, и я увидел гигантских размеров образ Али, как бы возглавлявший всю башню. От его изображения, тонувшего в белых огнях башни, на огромное расстояние, сколько мог охватить взгляд, распространялось сияние. Оно скользило лучами и громадными кругами, вибрации которых были безмерно прекрасны. Многочисленные подчинённые и соподчинённые Али прозрачные духи мчались по всем направлениям сиявших лучей, всюду неся свет и гармонию.

Чем ближе к земле спускались светлые тени, тем силуэты их становились темнее и плотнее, и, наконец, совсем близко к земному плану они располагались устойчивыми каналами, через которые вливались и распределялись по бесчисленным точкам молнии мыслей Али, вдохновлявшие людей-творцов. Все мысли Али, мчавшиеся к земле, имели вид прекрасных сияющих молний самых разнообразных форм.

– Ты видишь Владыку мощи земной Вселенной, непосредственными служителями которого мы теперь являемся на Земле. Потому и назвал нас Учитель Иллофиллион Владыками мощи. Этот великий самоотверженный служитель Истины начинает первое кольцо²¹ нашего освобождения. От его луча мощи будут даны каждому из вас духовные дары и просветление, с которыми вы уйдёте отсюда в мир помогать создаваться его новой расе, водителем и хранителем которой будет этот великий служитель Истины. В этом луче живут те трудящиеся земли, чьи верность и любовь достигли незыблемой силы и стали непоколебимы. Только такие существа могут выдержать огонь его мощной мысли, летящей на Землю как сияющие молнии.

Смотри сюда, – продолжал Владыка, перенося меня к новому столу, где стоял почти такой же величины прибор-башня. Проделав снова тот же ритуал, подождав, когда на стене вспыхнул ряд рубиновых звёзд, Владыка направил моё зрение в поле огромного синего столба света. Приглядевшись, я понял, что это тоже была башня, такая же широкая и огромная, как и белая. Она так же изливала лучи и кольца всех цветов среди громадного моря живого, трепетавшего, глубокого синего огня.

Не успел я освоиться с этим дивным сиянием, как увидел чудесный образ сэра Уоми в качестве возглавляющего синюю башню. Я был так поражён, так неожиданно для меня было увидеть эту парящую в небесах фигуру, что я уже приготовился было протирать глаза, не веря чудесам, которые одно за другим я видел.

– Нет чудес, есть только степени знания, как повторяли тебе не раз твои наставники, – услышал я голос Владыки. – Это ближайший спутник, друг и сотрудник Али, имя которого на самом деле не Али, о чём ты узнаешь позже. Это вековой его соратник, Учитель, направляющий все развитие народов Земли. Он неустанно заботится о передаче новым поколениям мудрости и нравственного воспитания. Его заботами о будущих поколениях Светлое Братство периодически направляет в каждую эпоху соответствующих ей великих вождей и воспитателей. Они заботятся о подготовке новых типов людей, обладающих более утончёнными, по сравнению с уходящим поколением, психикой и физическим организмом, и более развитым сознанием. Все, видящие своё призвание в воспитании и обучении, обретают силу и мудрость, посылаемые на земной план посредством этого луча, если служение их бескорыстно. Всмотрись пристально, в чём именно заключается труд подчинённых этому лучу развоплощённых духов и живых людей.

Я увидел, что от всей фигуры сэра Уоми шли глубоко-синие лучи, но все они были не только пронизаны великолепием лучей разных цветов, но и в самой гуще синей бездны сверкали роскошные яркие цветы разнообразной формы.

Владыка слегка притронулся к моему темени, и я стал видеть ещё ясней. То, что я принимал вначале за цветы, качающиеся на длинных стеблях, оказалось мыслеобразами, исходившими от всей фигуры сэра Уоми. Все эти мыслеобразы были связаны с его фигурой и между собой тончайшими золотисто-сине-красными переливающимися нитями. Спускаясь всё ниже, мыслеобразы несколько меняли свою форму, и в яркости их первоначальных тонов появлялась некоторая матовость. В этом виде они подхватывались сияющими духами и переносились ближе к земле, где передавались более плотным формам.

Так мыслеобразы совершали свой путь, опускаясь всё ниже, и наконец останавливались у громадных воронок, сияющих, с большим отверстием вверху и узким выходом внизу. Но, конечно, когда я говорю «широким» или «узким», то всё это относительно, так как планы Вселенной не умещаются ни в какие земные представления о масштабах. Да и сами слова человеческие не вполне способны выразить то, что видели мои глаза.

Очаровательно-прекрасные духи, оставаясь всё время на одном и том же уровне, принимали сверкающие мыслеобразы от спускавшихся сверху небесных тружеников и подносили их к отверстиям воронок, двигавшихся кругообразно с быстротою вихря. Они вбрасывали в воронку иногда одну, иногда несколько мыслеформ. Эта воронка вначале показалась мне концентрированной туманной материей. Потом выяснилось, что её окружало бесчисленное количество почти прозрачных человеческих форм, состоявших из тонкой материи; они отбрасывали от краёв воронки всё, что не должно было туда проникнуть, и принимали только предназначенное ей.

Особая частота вибраций каждой воронки обеспечивала попадание туда лишь того, что отвечало подобному уровню вибраций, а хранители воронки бдительно следили, чтобы вихрь не подхватил чего-либо ошибочно притянутого. Переносившие мыслеобразы духи часто миновали десятки и сотни воронок, отыскивая среди них такие, вибрации которых соответствовали их мыслеобразам.

– Ты – математик, и Учитель Иллофиллион открыл тебе немало механических законов движения, потому ты ясно понял, что ошибок здесь, как правило, быть не может. Тут тоже действует закон притяжения, но не так, как на Земле. Здесь сила тяжести выражена не как физическая, а как духовная величина. Она, невесомая, неосязаемая, невидимая, живёт и движет всё по законам причин и следствий, – говорил мой Владыка, пока я как зачарованный смотрел на дивный труд сподвижников сэра Уоми. – Те ошибки, в которые могут быть вовлечены труженики неба, как и труженики земного плана, происходят – вернее, могут произойти – только от нарушения кем-либо из них всё того же закона, единственного и главнейшего из всех – закона верности.

Например, личностно проявляемая доброта и ложно понимаемое сострадание в духовных отношениях порождают желание ввести кого-либо в мир новых идей и духовного творчества преждевременно. В итоге получается не ответ на запросы уже готового духа человека, а настойчивый зов неготовому человеку подняться в те высоты, где требуются уже вся мощь и вся гармония организма. Такая преждевременность всегда приводит к катастрофе. Бутон цветка, насильственно переставленного на чересчур яркое солнце, засыхает вместо того, чтобы распуститься. Подобно этому дух человеческий, введённый в более высокий план ранее, чем гармонично развитые силы его организма сами вызовут и притянут к нему вибрации высшего плана, не только не даёт плодов огненного творчества, но и деформируется, искривляется. Он может дать развитие одной какой-либо способности, подобно выращиванию одной огромной ветви, а весь остальной организм оставит убогим и уродливым. Так, иногда можно видеть абсолютно глупого, ничтожного человека, обладающего феноменальной способностью к устному счёту и потрясающего толпу зевак своими вычислениями. Такой человек может почти мгновенно ответить на вопрос, какой день был такого-то года и такого-то числа, сказать о датах открытия тех или иных памятников чуть ли не с сотворения мира, перевести на язык любого племени цитаты из сочинений Цицерона, высчитать число войск у Юлия Цезаря и продемонстрировать прочие феномены, ничего творческого никому не открывающие. Подобные ошибки преждевременного вовлечения кого-либо в духовный подъём совершает ложно понимаемая доброта людей неба и земли.

«Просите, и дастся вам» – это принцип не только Евангелия христиан. Это один из вечных и неизменных законов Вселенной. Но он не значит, что всякому попросившему надо немедленно дать в руки священное откровение и ввести его в Святая Святых. Для человека, поставившего себе целью служить людям, выполняя Божественный план, это значит: глубоко вникнуть в ту ступень духовной культуры, которой обладает просящий человек, стать самому на его место, в его обстоятельства, учесть все его возможности и, с величайшим тактом и любовью, дать просящему ту часть знаний, которыми он может овладеть в полной гармонии своего существа. И этим свойством – умением развить в себе такт и все свойства для полезного служения человечеству – заведует во Вселенной третий луч, к рассмотрению которого мы сейчас перейдём.

С этими словами Владыка пересадил меня к одному из самых высоких столов, на котором возвышалась почти под самый потолок башня особенно мелкого и красивого рисунка. Проделав всё ту же церемонию удара молотком по башне, Владыка подошёл совсем близко ко мне, говоря:

– Я уже предупреждал тебя, что тебе необходима полная выдержка. Что бы ты ни увидел – храни полное молчание и самообладание. Не рассеивайся мыслью ни на секунду, чтобы ни одно моё слово и ни один из видимых тобою фактов не выпал из твоего внимания. Не только в твоей земной жизни, но и в твоём небесном, вечном бытии и труде этот луч будет играть главную роль и помогать твоему дару раскрывать людям суть и смысл их земной жизни.

Владыка положил свою огромнейшую руку мне на плечо. Казалось бы, я должен был ощутить тяжесть этой ладони, занявшей всё моё голиафово плечо. Но я ощущал только прохладу и лёгкое-лёгкое покалывание, будто бы электрический ток шёл по мне. Стены, и раньше исчезнувшие для моего зрения, теперь точно слились с прозрачным воздухом, в котором я увидел клубы зелёного огня, стремительно вращавшиеся вокруг зелёных громадных столбов. Но через несколько мгновений мне стало ясно, что это были не столбы, а башня, огромная, изрезанная по всему зелёному фону огненным рисунком всё тех же тонов, которые я видел на двух первых башнях. На зелёной башне, пожалуй, было больше белого и оранжевого, чем других цветов.

Носящихся здесь огромных, больших, средних и самых крошечных духов-тружеников, сияющих, прозрачных и особенно быстрых, было гораздо больше, чем на предыдущих башнях. Я не понимал, почему Владыка так исключительно предупреждал меня об этой башне. Правда, она показалась мне много красивее, чем прежние, и какое-то радостное и нежное чувство любви влекло меня к ней. Я был готов ринуться в глубину зелёного огня к этим труженикам и предложить им свою помощь. Но всё же я не понимал, какое это имело отношение к стойкости моего самообладания.

Вдруг я почувствовал, что рука Владыки слегка сжала моё плечо, электрический ток, шедший от него ко мне, усилился. Я поднял глаза вверх… и с большим трудом удержал крик радостного изумления. Сохраняя самообладание под влиянием моего Владыки, я смотрел в благоговении на дивную фигуру Флорентийца, возглавлявшего зелёную башню. Мой дорогой обожаемый друг сохранял здесь всю свою земную красоту и стройную пропорциональность фигуры, и вместе с тем ничего от земного Флорентийца, каким я привык видеть моего Учителя в жизни, в этом величественном и мощном образе не было…

Я различал в тишине пустыни громоподобные шумы от взлетавших зелёных шаров. Сначала я только их и видел. Постепенно я стал наблюдать, как шар, отделяемый от башни бесчисленным количеством светящихся духов-тружеников, с шумом грозового раската уносился в определённом направлении группой духов. Они разделяли его на части, далее он ещё и ещё делился, и в конце концов крошечные светлые существа мчались, многочисленные и сверкающие, как звёзды Млечного Пути, с зелёными, сияющими частицами вниз, к Земле.

И куда бы ни мчалось со своей зелёной частицей крохотное существо – золотисто-зелёная огненная нить от неё тянулась к фигуре Флорентийца. Казалось бы, мириады нитей должны были бы спутаться так, что никакая сила их не расплетёт. На самом же деле все нити переплетались в тот стройный и дивный рисунок, какой я видел на башне Владыки в лаборатории стихий.

– Этот луч не только необходим, но неминуем для всего человечества. Два первых луча доступны только творцам человечества. Чтобы идти путём этих лучей, надо влиться в те или иные творящие стихии планеты и принести их в своём труде земным братьям. Только одарённые исключительной мудростью и духовностью могут проходить свой путь по двум первым лучам. И для таких духовно одарённых все остальные лучи – лишь гармонично развивающаяся оккультная гамма. Для всего же человечества третий луч есть Начало выявления тех божественных свойств, которые каждый носит в себе. И пока культурно развитый человек обычной степени одарённости не обретёт чувство такта и умение точно понимать современные обстоятельства его окружения, пока он не поймёт важности дружелюбия ко всему, что окружает его, он не может двинуться к следующему пути совершенствования.

Не рисуй себе значения этих путей как отдельно существующих стихий природы, направляющих людей обособленными тропами, которые они могут сами себе выбрать. В природе всё слито, всё проникает и пронизывает друг друга. И люди идут по тем лучам, до которых созрел их дух; то есть сами вибрации, излучаемые ими в мир-Вселенную, вовлекают их в круги себе подобных. Пока человек не пройдёт третьего луча, он не сможет двинуться в своём совершенствовании дальше. Ибо следующий луч, луч гармонии, – кульминационный пункт в духовном созревании. Эти два луча, третий и четвёртый, тесно связаны между собой. Если третий луч – пропускной пункт всего человечества к движению вперёд в вековой эволюции, то луч четвёртый – защитная сеть для всех тех, кто вносит хоть малейшее творческое Начало в свой труд. Самый многочисленный по количеству причастных к нему людей – третий луч. Много и много раз люди возвращаются сюда, пока достигнут той высоты такта и свойств, которые помогут им двинуться дальше в своих Творческих Началах. Смотри сюда – вот луч гармонии.

Снова Владыка перенёс меня к другой башне, не из самых высоких, совершенно жёлтой и круглой. После обычного удара башня залилась сверкающим жёлтым пламенем. Я увидел как бы несколько дальше, чем видел во время созерцания первых башен, море разноцветных огненных языков, сплетавшихся феерически прекрасным зрелищем на жёлтом фоне. Из них вырисовывалась совершенно круглая башня с куполообразной жёлтой сияющей крышей, наверху которой я увидел фигуру в жёлтом одеянии египетского стиля, державшую нечто вроде скипетра в руке. Лица такого или ему подобного я никогда не видел. Не то чтобы оно подавляло своей красотой – оно было прекрасно, конечно, – но оно выражало такой божественный мир, такое нерушимое благоволение, что от одного взгляда на это лицо я понял, что такое гармония.

Чем больше я смотрел на лицо неведомого мне Учителя, тем яснее узнавал и понимал это выражение нерушимого мира, любви и доброты, припоминая это выражение на знакомых лицах моих великих друзей Али, сэра Уоми, Флорентийца, Иллофиллиона.

– Толпы духов-тружеников подносят сюда свои частицы тонкой материи, а также подводят и отдельных развоплощённых и воплощённых²² людей в их астральных оболочках, как ты видишь. Разница между движением в этом луче и в других состоит в том, что здесь все идут к нему, а не от него. Сюда приходят только сознательно, и никто не может быть принесённым сюда другими, без собственного активного участия. Здесь евангельский принцип «Толците (то есть действуйте) – и отверзется вам» ты видишь в действии. Смотри на землю.

Владыка перевёл мой взор на земное пространство, как уже делал это раньше, и я увидел толпы суетливо трудившихся людей. Вся атмосфера вокруг них была туманна. В каждом отдельном существе тлела искорка огня, в одних еле видная, в других – ярче. Часть пространства земного плана двигалась передо мной, точно на экране сменялись картины. Вот атмосфера стала яснее, я увидел отчётливо людей в огне, их творческие мысли сияли вокруг них, образуя блестящую движущуюся ауру. Атмосфера стала почти прозрачной, и я увидел брата Николая, писавшего что-то в тетради, рядом Наль, рисовавшую анатомический атлас, а невдалеке, в комнате за роялем, – женскую воздушную фигуру, пальцы которой бегали по клавишам. И клавиши, и рояль, и пальцы, и комната – всё светилось жёлтым светом, как тетрадь брата Николая, как атлас Наль…

– Я показал тебе людей во всех фазах труда, идущих к гармонии и уже живущих в ней, – продолжал Владыка, переводя моё зрение снова на жёлтую башню. – Каждый, кто может в результате работы над собой дойти до четвёртого луча, начинает свой путь с понимания, что труд есть не просто необходимость, но радость. Поняв, что без труда на общее благо жить нельзя, человек излучает волны новых для него вибраций примирённости, он начинает на деле, в действии простого дня, понимать, что все земные обстоятельства – именно его обстоятельства. Тогда он приходит к вратам луча гармонии, где его, как ты видишь, встречают светлые братья-духи и вводят в огонь башни. Однажды побыв здесь, человек уже никогда более не может вернуться к состоянию суетливости, хотя бы жизнь его внешняя и продолжалась всё в тех же условиях суеты и напряжённости. Духовный кризис каждого человека, перенесясь через луч гармонии, вводит его в новый круг рождений и смерти; он уже никогда не понижается в ступенях своего духовного развития, но идёт, всё возвышаясь.

Какими бы богатыми дарами ни был одарён человек – в соответствии с его кармическими данными, – он будет совершать свои ошибки и придерживаться личного понимания жизни и её ценности до тех пор, пока не созреет духом настолько, чтобы перейти рубикон гармонии. Только после этого второго крещения человек становится целиком и полностью творцом для Вселенной и может проходить тот цикл перерождений, где входят в непосредственное слияние с Жизнью. Пути и способы, которыми люди сливаются в своём труде с Жизнью, неисчислимы по своему разнообразию. Светлое Братство стоит стражем-хранителем каждому существу, преодолевшему рубикон четвёртого луча. Задачи, даваемые Жизнью людям, передаются им сонмами Учителей и учеников. Их Светлое Братство назначает водителями и поручителями земных людей, помощниками их труду и, нередко, защитниками их быта. Имя великого Учителя гармонии – египетское, ибо здесь он прошёл свой путь знаний. Его зовут сейчас Серапис.

До этой минуты ты видел труд людей земли и неба объединённым в монолитных огнях башен. Земля и небо, пути труда в мире физическом и духовном, действовали через один провод – творческий Огонь планеты.

Теперь ты подходишь к одному из лучей величайшего труженика, заведующего пятым лучом в человеческой эволюции. Учитель пятого луча приносит свой труд Земле по двум проводам планетного Огня. И башня его – двойная, вернее сказать, раздваивающаяся на некоторой высоте как бы на две самостоятельные башни, слитые воедино только верхушками. Собери ещё глубже всё своё внимание, и сам поймёшь, что этому Учителю ты уже многим обязан и в дальнейшем будешь связан с ним в веках, ибо все, имеющие ту или иную степень ясновидения, хотя бы самую слабую, тесно связаны с лучами этой исключительной по работоспособности башни.