Kitabı oxu: «Броненосец «Потемкин»»

Name: Броненосец «Потемкин»
ISBN: 978-5-00222-732-7

Şrift:

Константин Фельдман. Делегат Соединенной комиссии

Родился в Одессе в многодетной еврейской семье, отец – хлеботорговец. Окончил одесскую гимназию Ровнякова, летом 1905 года готовился к поступлению в Новороссийский университет. Являлся членом одесской группы РСДРП, меньшевик.

Фельдман Константин Израилевич (1887–1968)

В 1905 году в качестве делегата от «Соединённой комиссии» прибыл на восставший броненосец «Потёмкин» и участвовал в восстании на броненосце. Призывал матросов к захвату города, написал текст обращения ко всему миру с требованием поддержки революционных матросов. На броненосце носил матросскую форму, выдавал себя за члена команды, имел клички «Василий Иванов» и «Студент». Под видом матроса дважды принимал участие в переговорах восставших с командованием Одесского военного округа, выдвигая дерзкие ультиматумы властям.

23 июня 1905 года, во время попытки захвата барж с углём в порту Феодосии был схвачен солдатами 52-го Виленского пехотного полка. Под арестом выдавал себя за матроса броненосца «Потёмкин» Готлиба Вайнберга, но был опознан. Находился под арестом в Севастополе на гауптвахте, но 13 августа 1905 года смог совершить побег совместно с караульным – рядовым 50-го пехотного Белостокского полка Мордкой Штрыком.

Скрывался в Румынии, а затем во Франции, где окончил Юридическую школу и филологический факультет Сорбонны. В 1908 выпустил в Лондоне на английском языке книгу «Восстание на „Потёмкине“».

После Февральской революции вернулся в Россию. Работал в киноиндустрии, в роли самого себя снялся в фильме С. М. Эйзенштейна «Броненосец Потёмкин». В 1928–1929 годах выступал со статьями на страницах журнала «Советский экран» и вёл рубрику «Что на экране». Научный сотрудник Государственной академии художественных наук (ГАХН). Театральный критик в газете «Вечерняя Москва» (1926–1936), заведующий литературной частью Театра революции (1936–1948). Член Союза писателей СССР.

Часть первая Восстание на броненосце

Глава 1. Накануне

Был 1905 год.

В этом году революционные события развертывались стремительно. Месяцы измерялись днями, годы – месяцами. Революция завела свой счет времени.

9 января этого года утром питерские рабочие, спровоцированные попом Гапоном, несмотря на предупреждение большевиков, отправились с петицией к царю. Вместо революционных знамен рабочие несли иконы и царские портреты. Они еще верили в царя. Они еще наивно думали, что не царь, а министры притесняют народ. Они кричали: «Долой министров!» Они умоляли царя помочь их горю, созвать учредительное собрание и установить народное правление. Они не дошли до дворца: вместо царя их встретили пули.

Тысячи убитых и раненых рабочих, женщин и детей пали в этот день на улицах и площадях Петербурга.

Вечером того же дня питерские рабочие строили баррикады. Они кричали: «Долой царя!» – и сражались под красным знаменем революции.

Ленин считал этот день началом революции в России.

Весть о 9 января прозвучала по всей стране, как гул революционного набата. В Москве, в Нижнем Новгороде, в Иваново-Вознесенске, в Туле, в Твери, в Ярославле, в городах Сибири и Урала, Прибалтики и Польши рабочие бросали работу и выходили на улицы. Трудящиеся Кавказа, где большевики работали под руководством И. В. Сталина, наносили царизму удар за ударом.

За рабочими поднимались крестьяне. Они нападали на помещичьи усадьбы, забирали и делили хлеб, уводили скот, сжигали записи о крестьянских долгах помещикам.

С каждым днем революции 1905 года росло влияние большевиков на массы. Тысячи воспитанных партией сознательных рабочих несли в массы их революционные лозунги. Идейное влияние большевиков сказывалось на всех выступлениях пролетариата. Забастовки принимали ярко политический характер, сопровождались демонстрациями; иногда, как это было, например, в Риге, в Батуми, в Лодзи, они подходили к самому порогу восстания.

С особой силой в этот период выяснилась необходимость выработки тактики социал-демократической партии в условиях начавшейся буржуазно-демократической революции.

25 апреля в Лондоне собрался III съезд РСДРП, участвовать в котором меньшевики отказались.

III съезд принял решение о подготовке вооруженного восстания. Съезд рекомендовал применение массовых политических стачек как первую стадию вооруженного восстания.

Собравшиеся в это же время на конференцию в Женеве меньшевики выработали свою тактику, которая вела на срыв революции. Руководителем революции должен быть не пролетариат, утверждали меньшевики, а либеральная буржуазия; вместо большевистской программы союза пролетариата с крестьянством они настаивали на союзе пролетариата с либеральной буржуазией. Если большевики требовали создания временного революционного правительства, то меньшевики видели завершение революции в созыве Государственной думы с ограничением власти царя.

После съезда в разных городах начинаются майские и июньские всеобщие стачки. Они возникали под непосредственным влиянием призывов большевистских комитетов и часто перерастали в восстание.

Грозное движение рабочих возникло в Лодзи. Поводом послужил расстрел рабочих, возвращавшихся с массовки Лодзинского комитета большевиков. Лодзинский пролетариат ответил на это новое преступление царизма всеобщей политической стачкой. На улицах города строились баррикады. Рабочие оказывали стойкое сопротивление войскам. Уличные бои длились три дня.

Другим классическим примером стачки, руководимой большевиками, была забастовка иваново-вознесенских ткачей. Стачка, в которой участвовало более семидесяти тысяч рабочих, длилась больше двух месяцев. Она сопровождалась рядом вооруженных столкновений с войсками и кончилась победой рабочих. Во время этой стачки был создан Совет уполномоченных, который был одним из первых Советов рабочих депутатов в России. Этот прообраз советской власти был найден и создан с помощью большевиков и, в частности, работавшего тогда в Иваново-Вознесенске М. В. Фрунзе.

Из подполья партия выходила на улицу.

Несколько месяцев назад собрания в тридцать – сорок рабочих считались «массовкой»; их устраивали ночью или на рассвете где-нибудь в лесу или в поле. Теперь агитаторы-большевики являлись на заводы, в мастерские, на фабричные дворы и произносили свои речи перед огромной аудиторией рабочих на глазах у растерявшейся администрации. Они прерывали своими выступлениями спектакли в театрах, поднимались на учительские кафедры воскресных школ.

Раньше к уличной демонстрации готовились в течение нескольких месяцев, и считалось большим достижением организовать одну-две демонстрации в год – обычно 19 февраля, в день «освобождения» крестьян, или 1 мая.

Теперь, несмотря на появление вооруженных банд черносотенцев, уличные выступления следовали одно за другим.

В мае 1905 года революционные волны докатились до далекого Юга. Не обращая внимания на угрозу локаута¹ со стороны фабрикантов, в Одессе началось широкое забастовочное движение.

В своем донесении министру внутренних дел одесский градоначальник Нейдгарт отмечает революционные настроения бастующих: «…есть многие признаки угрожающего настроения масс, сильно вооружающихся. Револьверы покупаются в огромном количестве, несмотря на меры, принимаемые к ограничению пользования оружием. Замечается быстрое собирание толпы по каждому незначительному поводу…»

Усиленная закупка револьверов объясняется тем, что в мае в Одессу пришла резолюция III съезда о вооруженном восстании. Большевики стали запасаться оружием.

В Одессе в то время произошел фактический раскол между большевиками и меньшевиками. Одесский комитет РСДРП был большевистской организацией. Отколовшиеся меньшевики образовали самостоятельную организацию, называвшуюся одесской меньшевистской группой РСДРП.

Разумеется, подготовка к вооруженному восстанию одесских большевиков выражалась не только в факте приобретения оружия. В Одессе в эти дни сказалось с особой силой коренное отличие двух тактик: большевистской, звавшей рабочих на острую политическую стачку, и соглашательской, меньшевистской, пропагандировавшей среди рабочих идею мирной забастовки, не преследующей революционных целей. Вместо забот о вооружении меньшевики принимали участие в подаче петиции городскому голове о разрешении легального рабочего собрания.

Испуганные нарастающим движением рабочих, власти приступили к разгрому большевистской организации. Незадолго до прихода «Потемкина» было арестовано собрание большевиков, делегатов Дальницкого заводского района Одессы. В тюрьму было брошено около семидесяти большевиков. Это была большая потеря для организации. Охранка продолжала свирепствовать. Одесса никогда не знала таких массовых арестов.

Каждое утро недосчитывалось несколько десятков большевиков. Огромная одесская тюрьма была переполнена. Жандармы подбирались к самому комитету. Два члена его были арестованы, один вынужден был скрыться.

Растущее рабочее движение требовало объединения всех сил социал-демократических организаций Одессы. На протяжении двух месяцев большевики, меньшевики и Бунд дважды заключали соглашение об объединенных действиях.

Создавались «соединенные комиссии», которые существовали не более нескольких дней. Меньшевики гнули свою соглашательскую линию, большевики продолжали работу по вооружению рабочих.

А между тем события развивались с головокружительной быстротой.

Тут уместно будет рассказать о себе. Еще до II съезда РСДРП я вступил в кружок по изучению марксизма, которым руководил Алексеев, впоследствии главный редактор одесского меньшевистского легального издательства «Молот». После II съезда Алексеевский кружок примкнул к меньшевистскому течению РСДРП. В занятиях в этом кружке и состояла моя организационная связь с меньшевизмом. Я разделял некоторые ошибки меньшевизма, но далеко не все. Я считал правильными решения III съезда партии о вооруженном восстании. Этим я обязан большевику-рабочему Павлу, тесная дружба с которым у меня началась с 1904 года, когда я учился в гимназии.

15 января 1904 года Павел познакомил меня с членом Одесского комитета Николаем Ивановичем Лалоянцем. Под руководством Лалоянца я стал выполнять отдельные поручения Одесского комитета большевиков, не вступая формально в партию.

Идейное влияние Павла и Лалоянца способствовало тому, что я придерживался на «Потемкине» правильной революционной линии, хотя в проведении ее мною был допущен ряд ошибок, что нельзя объяснить ничем другим, как отсутствием систематического большевистского воспитания.

В июне в Одессе началось широкое забастовочное движение. Впереди шел Пересыпский фабрично-заводской район. Там нужны были агитаторы. Павел, связанный с этим районом, звал меня, и я включился в то большое народное движение, которое совпало с восстанием на броненосце «Потемкин».

Глава 2. Стачка в Одессе

12 июня поздно вечером жандармы арестовали забастовочный комитет рабочих Пересыпского района.

Поутру следующего дня Павел поручил мне созвать на сходку рабочих металлургического завода Гена, живших и федосеевских корпусах. На сходке рабочие должны были обсудить, как добиться освобождения арестованных товарищей.

В двухэтажных федосеевских корпусах с захламленными дворами в невероятной тесноте ютились многочисленные рабочие семьи. В эти дни около ворот домов шныряли шпики. Проникнуть туда незамеченным было невозможно. Я выбрал другой путь.

Тыльные стены корпусов почти примыкали к эстакаде Пересыпи. Длинные, черные от копоти стены с перекосившимися от старости окнами вытянулись длинной грядой вдоль будущей пристани.

Эстакада, которая не была еще достроена, представляла собой только сваи, на которые были уложены поперечные доски. Верхний настил так и не был уложен, и в пространстве между сваями зияли водяные ямы. Это был довольно неудобный путь, зато он давал уверенность, что ни один шпик не решится преследовать меня здесь.

Я был знаком со многими рабочими, проживавшими в этих домах. Прыгая с балки на балку, я вызывал их по именам.

У окон появлялись заспанные люди.

– Собрание у завода Гена. Выходите все!.. – кричал я.

Рабочие собрались у завода Гена, за кирпичной стеной нового трехэтажного флигеля, среди развалин водокачки.

Шли горячие споры. Кто-то предложил идти к дому градоначальника и просить его освободить заключенных. Но большевики со всей решительностью выступали против этого провокационного предложения.

– Вас хотят повести на бойню, – говорил Павел. – Разве мало вам урока, полученного в Петербурге, когда тысячи рабочих заплатили жизнью за то, что пошли за иконами Гапона? Единственный путь к освобождению товарищей – всеобщая забастовка.

Он убеждал рабочих идти на заводы, призывать товарищей примкнуть к стачке.

Прибежали разведчики, предупредили: «Едут казаки».

Стало вдруг тихо…

Со стороны Александровской улицы показалась сотня. Казаки ехали крупной рысью. Впереди, рядом с казачьим офицером, маячил белый китель полицейского пристава.

Подъехали.

– Что собрались? Разойдись! – крикнул пристав.

– Освободите выборных! – раздался крик, подхваченный сотней голосов.

– Эскадрон, кругом марш! – скомандовал офицер. Затрусили лошадиные крупы. Снова повернули; стали разворачиваться в боевой строй.

– Ребята, бери камни! Сейчас атакуют! – крикнул кто-то.

И когда сотня перешла в галоп, ее встретил дождь увесистых камней.

Казаки дрогнули. Ускакали. Видно было, как они стали собираться снова в конце Александровской улицы.

Нерешительных уже никто не слушал; знали: сейчас казаки спешатся и откроют огонь.

– Баррикаду, баррикаду!..

Сотни рук валили вагоны, рубили деревья, тащили тюфяки и мешки с песком…

Неизвестно, откуда пришло это слово, неизвестно, кто первый произнес его.

– Баррикаду, баррикаду!..

Пятьсот рабочих, собравшихся у завода Гена, несколько минут назад еще колебались, не знали, по какому пути идти. Теперь они превратились в неукротимых, отважных бойцов.

Рабочий-большевик Медведев взобрался на баррикаду. Не было под рукой красного знамени. У Медведева в кармане оказалась какая-то книга в красном переплете. Размахивая ею, как знаменем, он крикнул:

– Товарищи!..

И не договорил. Раздался залп, и Медведев упал с простреленной грудью. На земле лежали раненые. Один из них скончался, прежде чем успели ему оказать помощь. Казаки бросились вперед, но дождь камней посыпался снова, и они опять отступили.

Толпа подростков, детей рабочих, с посвистом и гиканьем преследовала в то же время отряд городовых, которые, пользуясь сумятицей, уносили тела двух павших борцов за свободу. У самых ворот полицейского участка храбрым подросткам удалось отбить тело Медведева. Рабочие подхватили павшего героя и на высоко поднятых руках понесли его по улицам Пересыпи.

Из ворот каждого завода, у которого останавливалась процессия, немедленно выходили рабочие и присоединялись к забастовщикам. Через два часа весь Пересыпский район уже бастовал.

Стачка начала перерастать в восстание. Уличные бои вспыхивали беспрестанно в разных частях города: на Пересыпи, на Успенской улице и на Преображенской – этой центральной магистрали города. Забастовщики останавливали движение городского транспорта – конки² и омнибусы; то там, то здесь воздвигались баррикады. Правда, это были не очень сильные укрепления, их защищали два-три десятка людей, но они изматывали полицию и создавали революционную обстановку в городе.

В окрестностях Одессы разрабатывались рудники крепкого известнякового камня. Вечером 13 июня несколько сот рабочих-каменоломщиков двинулись в уезд поднимать на восстание крестьян. Их вели рабочие-большевики, вдохновленные обращением III съезда к рабочим – возглавить крестьянское движение.

К вечеру было объявлено военное положение. Город стал походить на театр военных действий. На площадях и перекрестках улиц стояли войска. Невзирая на грозные предупреждения, по тротуарам густыми толпами шел народ. Казалось, все трудящееся население Одессы готово было по первому призыву ринуться в бой.

Но не было оружия.

Вечером 14 июня на пересыпской эспланаде³ должно было состояться собрание представителей большевиков, меньшевиков и Бунда. Еще днем между их руководящими центрами было достигнуто соглашение о единстве действий. Была снова создана «соединенная комиссия» – штаб движения.

Вместе с группой рабочих, направляющихся на это собрание, шел Павел, рабочий Борис – агитатор большевистской организации Дальницкого района – и я.

Борис только недавно вошел в партию. Свое образование он получил в одесском ремесленном училище «Труд». И не только техническое, но и партийное. Это училище было превращено в своеобразный социал-демократический рабочий университет.

Здесь в тайных кружках формировалась рабочая интеллигенция. Буквально все учащиеся были захвачены партийной пропагандой.

Совсем другим путем пришел в партию его друг, рабочий-токарь Павел. Это был человек внешне необычайно сдержанный, «Фома неверующий», как его называли поверхностно знавшие его люди. Вероятно, потому, что он никогда ничего не принимал на веру, стремился вникнуть в суть дела и разобраться в нем. Борис пришел в партию прямо со школьной скамьи, Павел – в зрелом, почти пожилом возрасте. Борис рос в социал-демократических кружках, Павел был сам себе и пропагандистом и кружком. Его детская любовь к книге с возрастом превратилась в страсть. Весь свой досуг он отдавал чтению. Он был искусным токарем, у него была сравнительно высокая заработная плата; все свободные средства он тратил на покупку книг. С годами он собрал превосходную библиотеку, которой мог позавидовать любой библиофил. В тридцать пять лет, когда Павел вступил в партию, его можно было смело причислить к тогда еще немногочисленному, но образованнейшему отряду дореволюционной рабочей интеллигенции. Книги не превратили его в начетчика. «Дорого то знание, которое превращается не в умственный жир, а в умственный мускул», – любил повторять он. Он погиб в октябре 1905 года на улицах Одессы, в боевой схватке с полицией.

Павел звал нас всех отстаивать проект вооружения рабочих.

«Дайте нам оружие, или мы прекратим стачку», – говорили рабочие па этом собрании.

Но где взять оружие? Несколько бомб и сотня револьверов – вот и все, чем располагали рабочие. Надо было найти другое решение.

Его предложил Павел. Перед собранием Борис, по поручению Павла, успел побывать возле арсенала и убедился, что арсенал плохо охраняется. Несколько десятков решительных людей, вооруженных бомбами и револьверами, неожиданным нападением могли бы обезоружить охрану и овладеть арсеналом.

Это предложение вызвало настоящую истерику представителей меньшевистской группы. Однако большинство собрания поддержало предложение Павла. Тут представитель меньшевистского центра напомнил, что по соглашению о единстве действий все решения «соединенной комиссии» должны приниматься единогласно. Он грозил разорвать только что налаженное соглашение.

Тогда Павел потребовал выхода большевиков из «соединенной комиссии». Представителем Одесского комитета па этом собрании был примиренец и скрытый меньшевик Михаил Томич. Он пробрался в комитет, воспользовавшись массовыми арестами большевиков. Предложение Павла не было принято. Вопрос о вооружении рабочих повис в воздухе.

Было принято другое решение – вызвать утром рабочих на демонстрацию в центре города. Меньшевики видел и в ней эффектный конец забастовки, большевики же намеревались эту демонстрацию превратить в вооруженное восстание.

Около полуночи, проходя по дороге домой мимо Соборной площади, я услышал оглушительный взрыв. Какой-то анархист метнул бомбу в полицейский отряд.

С диким гиканьем казаки преследовали по плохо освещенным улицам испуганных людей. Власти готовились к расправе с рабочими. «Оружия, оружия!..» Казалось, что даже камни мостовой вопиют об этом.

А на одесском рейде уже бросил якорь восставший броненосец «Князь Потемкин-Таврический» – мощная крепость и арсенал революции. Об этом я узнал только утром следующего дня. И так как до встречи моей с потемкинцами еще целая ночь, я воспользуюсь ею и, прервав свое повествование, расскажу, как произошло это славное и незабываемое восстание.

Глава 3. Матросы русского флота

Слово «матрос» тесно связано со всей историей русских революций. И в 1905 ив 1917 годах матросы русского военного флота боролись плечом к плечу с передовыми рабочими против царя, помещиков и капиталистов. Неукротима была их революционная энергия. Неудачи и жестокие наказания не могли сломить их решимость.

Морской военный флот нуждался в специалистах высокой квалификации. Военный корабль с его разнообразными машинами, мощной артиллерией, сложными морскими приборами – это своего рода завод, насыщенный самой высокой техникой. Для службы при механизмах корабля (машинное отделение, электростанция, беспроволочный телеграф) на флот набирались исключительно рабочие-специалисты: слесари, механики, машинисты, электротехники. Так попали в Черноморский флот опытные механики Денисенко, Гладков и Волошинов, искусные слесари Антоненко и Петров – будущие организаторы социал-демократического движения на флоте. Здесь их определяли в морские школы, где они получали специальное образование. Выходили они оттуда квартирмейстерами, что, впрочем, не спасало их от произвола и грубости начальства.

Боясь довериться одним только рабочим, царское правительство набирало матросов и среди крестьянской молодежи для службы в менее сложных отделениях корабля. Но и эти службы, как, например, морская артиллерия, требовали более или менее развитых людей. Поэтому на флот посылались самые грамотные крестьяне. По всей стране во время рекрутских наборов отбирали на флот крестьянскую молодежь, окончившую по крайней мере низшую сельскую школу.

Так пришел на флот Григорий Вакуленчук.

Но если матросы флота набирались из наиболее культурных рабочих и крестьян, то офицерский состав комплектовался почти исключительно из дворянских сынков.

За ничтожным исключением, офицеры приносили с собой на флот непримиримую классовую ненависть помещика к рабочим и крестьянам. Каждый матрос был для них прежде всего «мужик», «хам», которого надо превратить в покорного раба.

Чем культурнее был матрос, тем сильнее боялись и ненавидели его крепостники-офицеры. Поэтому даже знаменитая своей жестокостью палочная дисциплина царской армии бледнела перед флотским военным режимом.

Служба на флоте длилась семь лет. За эти годы матросам суждено было испить до дна чашу горчайших унижений.

За ничтожные проступки (не вовремя отдал честь, запачкал палубу, не проявил расторопности) матросов лишали отпусков, ставили под ружье с пудовым, наполненным землей ранцем за спиной, сокращали жалованье, давали в течение месяца внеочередные наряды.

Кроме наказаний, установленных военно-морским уставом, матросов подвергали телесным наказаниям.

Удары сыпались на них в учебное и внеучебное время. Бывали случаи, когда офицеры наносили матросам колотые раны и отделывались за эти «служебные преступления» пустяковыми наказаниями, вроде перевода на другой корабль. Такой случай произошел, например, с матросом броненосца «Георгий Победоносец» Ковалевым, которого тяжело ранил кортиком мичман Рюмин.

В Кронштадте какой-то мичман, встретив на улице матроса-новобранца, остановил его. «Ты знаешь, кто я?» – спросил офицер. «Мичман, ваше высокородие», – ответил матрос точно по уставу. «А как моя фамилия?» – продолжал офицер. «Не могу знать, ваше высокородие». «Тогда позволь представиться», – сказал мичман и, ударив матроса два раза кулаком по лицу, удалился, весьма довольный своей «шуткой».

За один только 1904 год за проступки, не связанные с политической агитацией (самовольные отлучки, неповиновение, нерадение к службе), было подвергнуто разным «взысканиям» (арест, телесные наказания, закование в кандалы) тысяча сто сорок пять человек, то есть 13 процентов списочного состава матросов Черноморского флота.

Человеческое достоинство матроса всячески унижалось.

Главный командир Черноморского флота адмирал Чухнин запретил матросам «под страхом заключения в тюрьму» ходить по бульварам и некоторым улицам Севастополя. В общественных местах матросы не имели права сидеть в присутствии офицера. Поэтому они фактически лишались возможности посещать театры и публичные библиотеки.

В Кронштадте один смельчак передал адмиралу Никонову просьбу матросов подавать им пищу в отдельной для каждого посуде (матросы ели из общего котла).

– Не прикажешь ли подать каждому нижнему чину еще белые салфетки? – насмешливо спросил адмирал.

Градоначальник города Николаева издал приказ, чтобы матросы отдавали воинскую честь его дому.

Рабочий день матросов начинался в пять часов утра и длился до вечера. Очень часто в виде наказания или под предлогом срочных работ матросов лишали двухчасового послеобеденного отдыха.

На содержание каждого матроса казна отпускала 24 копейки в день. Но и из этой ничтожной суммы добрая половина попадала в руки офицеров, наживавших состояния, экономя на матросских «харчах». Командир броненосца «Потемкин» выстроил себе три дома в Севастополе, в то время как команда питалась гнилым мясом.

Тухлое мясо было предметом постоянных жалоб матросов; из-за него неоднократно происходили столкновения с начальством.

Комиссия, организованная комендантом Владивостокской крепости во время русско-японской войны, доносила:

«Хлеб в войсках выпекается небрежно, сырой, с большим количеством воды… Вследствие плохой засолки и отсутствия ледников солонина и кета испортились, появились черви. Хотя во все морские части и были прикомандированы врачи с целью усилить надзор за качеством продуктов, но начальство не обращает внимания на заявления врачей и своею властью приказывает класть в котел испортившуюся солонину и кету».

Начальство наживалось за счет солдатского котла, проявляя при этом необычайную изобретательность. Командующий Черноморским флотом Чухнин присвоил жалованье, присланное матросам «Русским обществом пароходства и торговли» за работу на коммерческих судах.

Флот был, таким образом, не только орудием насилия над трудящимися царской России, он являлся и орудием жесточайшей классовой эксплуатации матросов.

В царствование последних Романовых командный состав военно-морского флота пополнялся главным образом бездарными и невежественными дворянскими сынками.

Вот как характеризовал Чухнин адмирала, которого он считал достойным занять пост командира морской дивизии:

«Он – не орел, звезд с неба не хватает, но достаточно решителен, дисциплинирован, идет твердо по пути, ему указанному, и не стесняется в наложении взысканий».

Для царского правительства это был идеальный тип командира.

Русско-японская война вскрыла перед всем народом тупость и военное невежество царского морского офицерства.

К началу войны русская Тихоокеанская эскадра значительно превосходила по силе своего огня японский военный флот. Но вместо того, чтобы сосредоточить ее боевую мощь в одном месте, командование разбросало часть кораблей по всему Тихоокеанскому побережью. Японцы окружали превосходящими силами русские военные корабли и топили их, несмотря на героическое сопротивление экипажей. Так погибли крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» у Чемульпо. Многие военные суда были задержаны в нейтральных китайских портах, где они находились к началу военных действий. Внезапным нападением японские миноносцы вывели из строя три сильнейших броненосца, стоявших на рейде Порт-Артура.

Поражение мощной Тихоокеанской эскадры, бесславная гибель эскадры адмирала Рождественского, позорная сдача без боя адмиралом Небогатовым своей эскадры японцам – все эти события не могли не обострить. ненависти матросов к своим поработителям.

Тупые, невежественные, жестокие начальники – «шкуры», «драконы», как их называли матросы, – были живым олицетворением государства помещиков и фабрикантов. И как только стало подниматься революционное движение русского пролетариата, матросы примкнули к нему.

Глава 4. Революционная работа среди моряков Черноморского флота

Матросы постоянно соприкасались с рабочими. Когда корабль приходил в порт, на борт его поднимались рабочие для мелкого ремонта. Часто корабли шли в плавание, имея на борту вольнонаемных рабочих.

Во время ремонта в доках часть матросов оставалась на корабле. Завязывались знакомства, начинались беседы на политические темы, читались прокламации, принесенные рабочими.

Многие матросы участвовали до призыва в стачечной борьбе пролетариата. Иные были членами социал-демократической партии еще до прихода на флот.

Большевистское воспитание ведущих деятелей революционного матросского движения началось еще до II съезда РСДРП, в социал-демократических кружках, где они читали ленинскую «Искру».

Изучение распространенной на флоте ленинской «Искры» заложило в матросской среде столь прочные основы большевистского мировоззрения, что матросов не могли впоследствии сбить с правильного пути меньшевистские идеологи Севастопольского комитета.

Не подлежит сомнению, что многие матросы еще до прихода на флот были связаны с революционными социал-демократами, получали большевистскую литературу. Она попадала через рабочих доков, где строились и ремонтировались корабли.

Из Петербурга на флот прибыл Антоненко, участник Обуховской обороны, будущий герой восстания на крейсере «Очаков». Талантливый механик, машинный квартирмейстер Степан Денисенко побывал в Батуме и в Ростове-на-Дону в разгар революционных событий. Квартирмейстеры Волошинов и Гладков были командированы в Сормово для наблюдения за стройкой крейсера «Очаков». Сормовский комитет был большевистским. Там они вступили в ряды РСДРП и вернулись в Севастополь убежденными ленинцами. С явкой в «Крымский союз» прибыли Иван Яхновский и будущий герой того же очаковского восстания Иван Сиротенко.

Начал свою службу на флоте большевик Александр Петров. Он вырос в революционной семье. Его старшие брат и сестра вели активную работу в казанском социал-демократическом кружке. Тринадцатилетним мальчиком Александр Петров переносил запрещенную литературу, раздавал на улицах прокламации, вложенные в рекламные объявления торговых фирм.

В восемнадцать лет Петров стал членом социал-демократической организации города Владимира, куда он переехал после ареста брата и сестры. В поисках работы Петров кочует по городам, знакомится с бытом и настроениями рабочих. Это был человек неутомимой энергии. После двенадцатичасового рабочего дня Петров находил еще время для партийной работы, руководил рабочими кружками, неутомимо занимаясь в то же время своим самообразованием. За несколько лет работы на заводах он овладел и ремеслом слесаря.

На флот Петров прибыл образованным марксистом. Внимательный читатель ленинской «Искры», он хорошо усвоил идеи В. И. Ленина о ведущей роли партии в революционном движении пролетариата. Он разбирался в политических вопросах, у него был опыт партийной работы и талант агитатора. Петров начал свою революционную деятельность на броненосце «Екатерина II», куда он был определен матросом. Отважный революционер, он собирал тайные сходки на самом корабле. По ночам в глубинных отсеках корабля матросы собирались группами в пятьдесят – семьдесят человек. Этот корабль дал десятки матросов-агитаторов.

Скоро о Петрове узнали и другие черноморцы. Его пламенные речи слышали на кораблях, в экипажах и на массовках в Инкермане. Он был добр к друзьям и непримирим к врагам, мягкий в отношениях с товарищами и жесткий, как кремень, в спорах с идейными противниками. Только матросам «Екатерины II» была известна его настоящая фамилия, другие черноморцы знали его под псевдонимом «Михаил». Через своих лазутчиков начальство проведало о деятельности «Михаила». Семьсот матросов броненосца «Екатерина II» знали Петрова по имени и фамилии, тысячи черноморцев знали в лицо матроса «Михаила». Каждый из них мог указать на него пальцем. А начальство так и не дозналось, кто скрывается под этим именем. Был момент, когда начальство заподозрило Петрова. За ним учредили тайный надзор. Нескольким десяткам матросов-филеров было поручено наблюдение за Петровым. Но черноморцы зорко следили за филерами, останавливали их, сбивали с толку, предупреждали Петрова, уводили его в сторону от расставленных сетей. Слежка не дала никаких результатов.

Одновременно с Петровым на Черноморском флоте вели революционную работу матросы Антоненко, Денига, Черный, квартирмейстеры Волошинов, Гладков, Денисенко и Сиротенко. Одни из них, как Волошинов и Гладков, были уже связаны, подобно Петрову, с Севастопольским комитетом «Крымского союза»; другие вели, как умели, на свой страх и риск революционную пропаганду среди матросов. Александру Петрову удалось сплотить их всех в единый кружок. Позднее к ним присоединился друг Петрова, талантливый унтер-офицер Григорий Вакуленчук. Эти одаренные, отважные и глубоко преданные делу освобождения трудящихся революционеры основали матросскую «Централку» – революционный социал-демократический центр на Черноморском флоте.

Состав «Централки» был строго законспирирован, что облегчалось небольшим количеством ее членов.

В энергии не было недостатка. Начались собрания матросов за городом, в лесах вдоль Инкерманской дороги, за Малаховым курганом.

Начальство было встревожено. Оно знало, что происходят митинги и собрания, догадывалось, что на каждом корабле существуют тайные матросские кружки.

В январе 1904 года в Петербурге под председательством царя состоялось совещание «О мерах борьбы с революционным движением в Черноморском флоте».

Меры были приняты чрезвычайные. На флот под видом матросов отправили опытных агентов охранки. Вещи матросов во время их отлучек систематически обыскивались, переписка просматривалась. Это привело лишь к возмущению матросов.

Вице-адмирал Г. П. Чухнин

«Все знают, что сотни матросов, – писал адмирал Чухнин, – собираются за городом на сходки, где проповедуются возмутительные учения с поруганием всего, что имеет власть. И все же ни одного человека нельзя уличить, ибо никто никого не выдает».

По мере развития революционного движения в стране сходки устраивались все чаще и становились все многочисленнее. Это были уже настоящие митинги, или, как их тогда называли, массовки с участием нескольких сотен, а иногда и тысяч матросов и рабочих. Участники их отправлялись к месту сбора небольшими группами, а расставленные повсюду «патрули» условными знаками извещали об отсутствии опасности или близости полиции.

О силе глухой ненависти матросов к своим угнетателям можно судить по стихийному бунту на учебном крейсере «Березань», когда доведенные до отчаяния матросы бросились открывать кингстоны, чтобы потопить корабль и себя вместе с начальством. Только находчивость члена «Централки» квартирмейстера Гладкова спасла от гибели крейсер и его экипаж.

Другое выступление произошло в ноябре 1904 года в севастопольских экипажах. Матросы разбили камнями стекла в окнах офицерских квартир, освистывали и осыпали оскорблениями пытавшихся «урезонить» их начальников.

Это было похоже на первые стихийные бунты рабочих.

Основатели матросской «Централки» – Петров, Денисенко, Вакуленчук, Волошинов и некоторые другие – были убежденными ленинцами.

Вся деятельность матросской «Централки» была проникнута мыслью В. И. Ленина, высказанной в книге «Что делать?»:

«…начать со всех сторон и сейчас же готовиться к восстанию, не забывая в то же время ни на минуту своей будничной насущной работы»⁴.

Для этого на Черноморском флоте имелись особо серьезные предпосылки.

Дело в том, что каждый восставший корабль представлял собой мощную плавучую крепость с огромными запасами боевого материала. Сухопутные войска бессильны против восставшего корабля. Уничтожить или победить революционный корабль могли только оставшиеся верными правительству корабли.

Но матросы во время продолжительных стоянок жили все вместе и вместе же выходили в плавание. Команды кораблей часто общались. Каждому матросу было ясно, что все сочувствуют восстанию и вряд ли найдется корабль, который будет действовать против восставших. И потому матросы могли сделать тот шаг, на который так трудно было решиться в то время солдатам.

«Централка» старалась направить в организованное русло стихийное недовольство матросов, придать ему ярко политический характер.

Знаменательна в этом отношении предпринятая Петровым на броненосце «Екатерина II» кампания по провозглашению «великой хартии матросских прав».

По ночам в угольных ямах броненосца матросы вырабатывали революционный документ: «Требования матросов с «Екатерины II». Помимо ряда экономических требований, матросы добивались «отмены титулов в обращении матросов к офицерам, включения в состав военно-морских судебных коллегий судей, избранных матросами, предоставления каждому экипажу права привлекать к суду своих офицеров».

Этот документ с требованием демократизации царского флота был издан в виде прокламации Севастопольским комитетом и распространен по всему флоту. Он произвел сильное впечатление на матросов. Социал-демократическая партия прочно утвердила за собой среди всей массы матросов репутацию их друга и защитника.

Революционной деятельностью «Централки» руководил Севастопольский комитет «Крымского союза». В ту пору «Крымский союз» не раскололся еще на отдельные организации – большевиков и меньшевиков. В Севастопольском комитете работали большевики и меньшевики. Но преобладали меньшевики. Они задавали тон в политике комитета, запрещали своим работникам выносить на обсуждение рабочих и матросских собраний внутрипартийную борьбу. «Крымский союз» отказался послать делегата на III съезд партии, который в апреле 1905 года принял ленинскую резолюцию о подготовке вооруженного восстания. Как известно, в апреле 1905 года центральные меньшевистские органы и конференция меньшевиков высказались против этой тактики. Они утверждали, что революция не организуется, а стихийно развязывается, что роль партии заключается лишь в идейном вооружении пролетариата. Такую политику проводил и Севастопольский комитет. В своей агитации он ограничивался тем, что звал матросов «присоединить голос протеста к народу».

«Ораторы на сходках говорили нам, – рассказывает в своем письме о меньшевистской агитации А. Петров, – что теперь ведется усиленная агитация в крупных промышленных центрах, столицах и на окраинах. Когда народ с оружием в руках выступит против самодержавия, когда войска открыто станут переходить на сторону народа и правительство будет разрываться на части в усилиях подавить революцию, тогда и вы, матросы, спешно требуйте созыва Учредительного собрания и полного упразднения самодержавия».

Нет ничего позорнее этого призыва, обращенного к вооруженным людям, «присоединить голос протеста», когда народ восстанет с оружием в руках.

Матросы поняли это.

«Так говорили ораторы, но не так думали мы, – продолжал свой рассказ Петров. – Мы видели, как трудно сделать восстание общим. Вспыхнув в одном месте, оно не сразу передается в другое, и когда передается, то бывает подавлено в первом. Войска же только тогда станут переходить на сторону народа, когда у них явится уверенность во всеобщем восстании, а для этого надо, чтобы восстание охватило широкий район, а где такой широкий район, как не у нас, в Черном море? Кто, как не мы, матросы, начав революцию в Севастополе, можем сразу перебросить ее на Кавказ, оттуда в Одессу и в Николаев? Кто, как не мы, может заставить принять участие в революции войска?»

Это были слова ленинца. Александр Петров, как и другие деятели «Централки», был знаком с резолюциями III съезда и руководствовался ими в своей революционной практике. В этом письме Петрова – развернутая программа вооруженного восстания. Полемика А. Петрова с «ораторами на сходках» есть не что иное, как спор с меньшевистской теорией стихийного развития революции. Все это дает нам право заявить, что «Централка» стояла на большевистских позициях, хотя и работала в составе «Крымского союза».

«Вооружение народа становится одной из ближайших задач революционного момента», – писал В. И. Ленин десять дней спустя после событий 9 января⁵.

Через все рогатки и заграждения Севастопольского комитета голос Ленина дошел до матросов Черноморского флота. «Централка» стала готовиться к флотскому восстанию.

Читатель видит, таким образом, что восстание броненосца «Потемкин» не было случайным эпизодом революционного 1905 – года. Героическое восстание потемкинцев было тесно связано с революционными выступлениями пролетариата и крестьянских масс России, его яркий политический характер был подготовлен всей предшествующей десятилетней работой большевиков в армии и на флоте.

Глава 5. План восстания

Восстание предполагалось начать на Тендре⁶.

Севастополь – крупная военная крепость. Огонь ее береговых батарей способен уничтожить сильнейшие военные корабли. Севастопольские же береговые батареи находились в руках сухопутных войск, которые не были в такой степени охвачены революционной пропагандой, как моряки. В случае их сопротивления восставшие корабли оказались бы запертыми в крепости и лишились бы своего основного военного преимущества – подвижности. На Тендре, кроме того, не было сухопутных военных частей. Поэтому правительству не на кого было бы опереться в первые, решающие часы восстания.

Разработав план восстания, «Централка» решила поставить его на обсуждение социал-демократических кружков всех кораблей.

Собрание состоялось в горах за Малаховым курганом 10 июня 1905 года под охраной патрулей, расставленных по всему пути следования матросов.

По плану «Централки», в заранее установленный час на одном или нескольких кораблях матросы арестуют офицеров и выстрелом из орудия дадут знать остальным кораблям о начале восстания. Представители кораблей должны были заранее подготовить караулы из надежных матросов и занять с их помощью командирские рубки и батарейные палубы. Особые караулы должны были стать на охрану пороховых камер, спасательных клапанов и клапанов затопления, чтобы помешать офицерам взорвать или затопить корабли во время восстания.

Начать, по мысли «Централки», должна была «Красная Катя» – так называли матросы броненосец «Екатерина II».

Это был один из самых старых броненосцев Черноморского флота. Особенно серьезного боевого значения он не представлял. Но на «Красной Кате» была самая сильная партийная организация. Основателем революционного комитета на броненосце «Екатерина II» был матрос большевик Александр Петров. Начальство подозревало в нем «бунтовщика», поэтому он был переведен на военно-учебное судно «Прут». Это произошло за две недели до восстания.

С надеждой думали о «Красной Кате» и со страхом озирались на «Потемкина». «Потемкин» был новый броненосец. Его спустили на воду только в 1904 году. Он вошел в строй эскадры в 1905 году. Команда его была недавно сформирована. Матросская «Централка» еще не успела завести там прочных связей. На «Потемкине» не имелось даже оформленной революционной организации. Большевиков было мало. Ни Вакуленчук, ни Денисенко не могли поручиться за команду своего корабля. Между тем от ее поведения зависел успех восстания: «Потемкин» являлся самым сильным броненосцем Черноморского флота.

Если бы «Красная Катя» и «Потемкин» соединились в момент восстания, они могли бы создать мощный кулак революции.

Случилось иначе.

Каждый корабль мечтал начать первым. Ростиславцы уверяли, что у них хватит решимости сделать это.

– Только «Ростислав» и «Три Святителя» по силе своего огня смогут противостоять «Потемкину», – уверяли представители броненосца «Три Святителя». – Им вдвоем и надо начинать.

Поднялись горячие споры. Согласились на том, что «Централка» совместно с Севастопольским комитетом сама решит, кому начинать и начинать ли одному кораблю или нескольким.

Внезапно возникли новые разногласия. Несколько матросов предложили начать дело забастовкой с требованиями улучшения пищи и быта матросов.

Представители Севастопольского комитета энергично поддержали их.

Вакуленчук горячо возражал:

– Не за матросов, за народ стоим, власть воевать идем.

Петрова на собрании не было: «Прут» ушел в плавание. На крейсере «Очаков» совершенно неожиданно объявили в это утро об ожидаемом прибытии флагмана. Поэтому члены «Централки» очаковцы Гладков, Волошинов, Антоненко не получили отпусков. Присутствовавшие на собрании Денисенко, Резниченко и Денига отстаивали вместе с Вакуленчуком план «Централки». Но мысль о забастовке соблазняла многих представителей. Лозунг массового протеста по поводу плохой пищи и жестокого обращения был очень популярен среди матросов. Многим казалось, что таким образом легче будет увлечь на восстание «несознательных». Поэтому, несмотря на все усилия Вакуленчука и его товарищей, и этот вопрос не был решен на собрании. Его решила жизнь.

11 июня в Севастополь прибыл из Петербурга полковник морской артиллерии Шульц для испытания новых орудий броненосца «Князь Потемкин-Таврический». Эскадра не была еще оснащена для плавания, и адмирал Чухнин приказал командиру «Потемкина» 12 июня выйти на Тендру, не дожидаясь остальной эскадры.

В ночь с 10 на 11 июня произошло другое событие: группа матросов «Потемкина» прислала в «Централку» запрос от имени команды броненосца:

«Мы слыхали, – писали потемкинцы, – что вся эскадра должна восстать за народ, и спрашиваем, не будет ли какой беды народу, если мы первые восстанем против тиранов?»

«Централка» решила, что восстание начнет «Потемкин», но просила до прибытия всей эскадры на Тендру не предпринимать никаких шагов. Матросы «Потемкина» Вакуленчук и Денисенко взялись подготовить команду.

Глава 6. Герой потемкинского восстания унтер-офицер Григорий Вакуленчук

Григорий Никитович Вакуленчук пришел в революцию довольно сложным путем. Сын бедного крестьянина Волынской губернии, он еще в детстве самоучкой выучился грамоте. В селе, где родился Вакуленчук, находился большой сахарный завод. Работая на заводе, Григорий сдружился со старым мастером завода. У мастера, бывшего машиниста торгового флота, была хорошая библиотека, состоявшая главным образом из книг с описанием морских путешествий. Мастер и сам много рассказывал мальчику о своих далеких плаваниях. Под влиянием этих рассказов и прочитанных книг у Григория развилась та особая мечтательность, которая свойственна юным любителям чтения.

Старый мастер учил своего любимца всему, что знал сам. Когда подошел срок призыва, Вакуленчук был хорошо знаком с арифметикой, обладал обширными познаниями в географии, умел читать морские карты. Его отправили в Черноморский флот, где он попал в 33-й флотский экипаж.

Командиром этого экипажа был капитан Беклемишев.

«Чересчур мягкий офицер», – рапортовал о нем царю адмирал Чухнин. А между тем это был офицер-крепостник. Но он пользовался более тонкими приемами для того, чтобы превратить матросов в защитников самодержавия.

Строгий и взыскательный начальник, он требовал от подчиненных усердной и исполнительной службы. Взыскания на матросов в 33-м экипаже налагались неукоснительно, но только по морскому уставу и за его нарушения. Беклемишев категорически запретил офицерам своего экипажа бить матросов.

В то же время Беклемишев не упускал ни одного случая, чтобы не внушить матросам презрения к «вольным», вступался за них в случае ареста за «дебош» или драку на берегу.

«Матросский батька» – называли его матросы 33-го экипажа и долгое время оставались глухими к революционной пропаганде.

В его сети попался было и Григорий Вакуленчук.

Г. Н. Вакуленчук

Большевики Петров, Денисенко, Гладков старались сблизиться с Вакуленчуком и вовлечь его в революционное движение.

Однако первые шаги флотских пропагандистов не увенчались успехом.

– Матрос сам виноват, коли офицер его обижает, – упрямо отвечал на все их доводы Вакуленчук и приводил примеры из жизни своего экипажа. – Конечно, рукоприкладство – это нехорошо, но многое зависит от того, как человек сам себя поставит.

Так продолжалось до тех пор, пока «матросский батька» неожиданно для Вакуленчука не оскалил зубы крепостника.

В этот день Беклемишев повел роту, в которой Вакуленчук служил унтер-офицером, в Гурзуф – защищать резиденцию его императорского высочества, главного адмирала русского флота, от «злонамеренных вольных личностей». Этими личностями, как потом выяснилось, были крестьяне, с земель которых великий князь, в нарушение законов о водопользовании, отвел горные источники на свои виноградники. Доведенные до отчаяния крестьяне прогнали – великокняжескую стражу, захватили истоки горных вод, поставили там свою охрану и стали направлять воду поочередно то на свои, то на великокняжеские земли.

Матросы должны были совместно с конными стражниками выбить крестьян из занятого ими горного ущелья. Всей операцией руководил Беклемишев, разработавший для этого целый тактический маневр.

Вечером конники ворвались в деревню, в которой оставались только женщины, старики и дети. Стражники избивали беззащитных людей, угоняли скот. Внезапно засветили морские прожекторы и залили своими лучами деревню и подступы к ней.

Вакуленчук мгновенно разобрался в замысле Беклемишева: заставить крестьян броситься с гор на помощь своим семьям. Он понял также, что здесь их встретит огонь матросов.

– Братцы… не надо… братцы… в воздух… – пронесся по матросской цепи призыв Вакуленчука, как только раздался приказ стрелять по крестьянам, показавшимся в полосе света.

Матросы охотно откликнулись на призыв своего унтер-офицера.

– Лейтенант… Боцман… Почему люди мажут? Дать точный прицел! – крикнул Беклемишев.

Ротный снова скомандовал: «Пли!»

Между тем стражники, услышав матросский залп и не разобравшись в происходившем, ворвались в полосу света, намереваясь напасть на уцелевших крестьян. И хотя до матросов во-время долетел истошный вопль Беклемишева: «Отставить!», – они, точно так же, как и Вакуленчук, спустили курки, чуть передвинув при этом прицел. «Беклемишевцы» всегда отличались меткой стрельбой. Стражники бежали, оставив убитыми и ранеными 23 человека и с десяток коней.

– Объявляю благодарность за молодецкую стрельбу. Передать по рядам, – прошептал Вакуленчук.

Матросы беззвучно смеялись.

На другой день после возвращения из Гурзуфа Вакуленчук сам прибежал к Петрову. Тот усадил его за социал-демократическую литературу. Вакуленчук читал быстро и много и вскоре стал одним из видных деятелей матросской «Централки», борющихся за осуществление на практике ленинской идеи вооруженного народного восстания.

Как большевик Вакуленчук решительно возражал против «мясных» и всяких других забастовок на флоте, которые пропагандировали меньшевики из Севастопольского комитета.

– Из-за деревьев леса не видите, – спорил Вакуленчук, – начальство всполошится, пойдут аресты, людей перетасуют, как колоду карт, и начинай все сначала. Ради ложки борща поставим под удар важное дело, отсрочим восстание… а то и совсем погубим его…

Глава 7. День первый восстания. Тендра

«Потемкин» бросил якорь у Тендры.

В глубоких трюмах, в угольных ямах, в тайниках корабля шли горячие споры. Образовались две группы: унтер-офицер Вакуленчук спорил с минным квартирмейстером Матюшенко. У каждого были свои сторонники.

Матюшенко называл себя социал-демократом, но в партию не вступал. После 9 января Матюшенко примкнул к движению искренне, убежденно и горячо.

Вакуленчук был в курсе всех планов «Централки». Он возражал против немедленного восстания, он настаивал на соединении с эскадрой. Он видел дальше, чем Матюшенко, который хотел, чтобы «Потемкин» во что бы то ни стало выступил первым.

– «Потемкин» – самый сильный корабль, он и должен первым начать. Остальные корабли присоединятся, когда узнают, что мы восстали, – кричал на сходках Матюшенко.

Он называл Вакуленчука трусом. Революционный порыв увлекал его. Он подчинился приказу «Централки» – не предпринимать ничего до прихода на Тендру всей эскадры, но не прекращал агитации. Он ждал случая. Его популярность среди команды быстро росла.

До матросов доходили отголоски споров между Вакуленчуком и Матюшенко. Говорили, что Матюшенко – сторонник восстания, а Вакуленчук – противник. Все вдруг перепуталось. Матюшенко немного побаивались, Вакуленчука знали как партийца. Когда матросы «Потемкина» говорили о восстании, они произносили имя Вакуленчука. И расходились при приближении Матюшенко. И вдруг все перевернулось: Матюшенко – за восстание, Вакуленчук – против.

Волновалось и начальство.

Командование «Потемкина» не знало толком, в чем дело, но чувствовало: что-то готовится. Не знало, где происходят собрания, но знало, что они происходят. Не знало, кто ведет за собой матросов, но знало, что у матросов есть свои вожаки.

В ход был пущен излюбленный метод – провокация.

Наказания стали сыпаться, как из рога изобилия.

Командир «Потемкина» Голиков издавна славился придирчивостью. Теперь он превзошел самого себя. Матросу нельзя было попасться ему на глаза, чтобы не получить дисциплинарное взыскание. Муштра была удвоена. Матросов лишили послеобеденного отдыха. Стояли невыносимо жаркие дни, но людей подымали с рассветом и муштровали до вечера.

13 июня вечером к кораблю подошел миноносец № 267. Он ходил в Одессу за провизией. Стали выгружать на корабль мясо, хлеб, крупу, картошку, овощи. Мясо сильно пахло. Его повесили на крючках на спардеке.

Матросы миноносца сообщили: в Одессе порт бастует, в городе баррикады.

Слух об этом быстро разнесся по кораблю.

В эту ночь спорили и говорили не только на тайных сходках. О восстании говорили всюду, где собирались хотя бы двое матросов. Люди потеряли сон.

Матюшенко усилил агитацию. Всю ночь бегал по матросским кубрикам. «Теперь или никогда», – говорил он. Матюшенко агитировал за то, чтобы команда выбросила за борт протухшее мясо и предъявила начальству требование об улучшении пищи. Он хорошо понимал, что в накалившейся и нервной обстановке «Потемкина» это приведет к немедленному восстанию.

Эскадренный броненосец «Князь Потемкин-Таврический»

Вакуленчук требовал выдержки:

– Надо подождать эскадру. Ждать осталось недолго – всего несколько дней.

Поздно ночью пришли к соглашению. Обе группы пошли на уступки: команда выразит молчаливый протест; она откажется от обеда, но не предъявит никаких требований.

14-го утром команде стало известно, что мясо, привезенное вчера, полно червей.

Ходили на спардек смотреть на подвешенное там тухлое, вонючее, червивое мясо. Собирались кучками, громко негодовали.

Боцман доложил начальству: команда недовольна, волнуется…

Офицеры не терпели ни малейшего проявления чувства человеческого достоинства. Естественное возмущение они восприняли как бунт. Признать мясо негодным – значило, по их мнению, потерять престиж.

Начальство любит соблюдать форму. Судовой врач Смирнов исследует мясо и признает его вполне съедобным. Командир дает распоряжение кокам готовить из этого мяса борщ.

Свистит дудка, созывающая на обед.

Матросы молча садятся за стол. Жуют хлеб и запивают водой. Никто не идет за борщом. Смеются: сами посадили себя на карцерный рацион.

Это была забастовка, в которой люди отстаивали свое право не есть то, что им не нравится.

Для царского военного чиновника это звучало нестерпимой дерзостью.

– В Порт-Артуре люди собачину ели, а теперь и говядина стала плоха, – возмутился командир «Потемкина» Голиков, когда ему донесли о происшедшем.

Гремит барабан, созывающий матросов на шканцы. Голиков становится на кнехт. Его речь коротка:

– Знаете ли вы, чем карается бунт на военном корабле? Видите эту рею? Все будете висеть на ней. Не бунтуйте и ешьте борщ. Кто согласен повиноваться, переходи направо.

Только двенадцать человек выполнили приказание командира… Было тихо.

– Я запечатаю борщ в бутылки и передам дело на рассмотрение командующего флотом. А вы расходитесь, – приказал Голиков.

Старший офицер Гиляровский решил действовать смелее.

– Стой! – крикнул он начавшей расходиться команде. – Боцман, караул наверх! – Потом обратился к команде: – Кто хочет есть борщ, – переходи направо.

Караул уже стоял с заряженными винтовками. Вакуленчук первым перешел направо. Он не хотел доводить дело до столкновения. За ним последовали организованные матросы. Они увлекли колеблющихся. Ряды дрогнули. Стиснув от злобы кулаки, последовал за всеми и Матюшенко. Провокация Гиляровского не удалась. Выдержка Вакуленчука победила.

Но это не входило в планы начальства. Гиляровский надеялся проучить матросов и навсегда отбить у них охоту бунтовать. Он был слишком туп, чтобы понять, что стоит на пороховом погребе, готовом взорваться. Он бросился вперед и загородил дорогу группе в несколько десятков матросов.

– Стой! – заорал он. – Эти не хотят есть борщ. Боцман, брезент!

Люди вздрогнули. Они хорошо понимали, что брезент – это гроб моряка. Когда людей здесь расстреливают, их покрывают брезентом.

Команда сбилась в кучу.

– Караул, к стрельбе готовься. По людям, стоящим под брезентом, огонь! Пли!

Караул стоял неподвижно. Точно прилипли к паркету палубы приклады винтовок.

– Бунт?! – завопил Гиляровский. – Я вам покажу бунтовать!

Он бросился к ближайшему караульному и выхватил у него винтовку.

– Ребята, хватай винтовки! Что на них смотреть! – крикнул Вакуленчук.

Он понял, что время отсрочек прошло.

Словно ток пробежал по людям. Матросы, как по команде, бросились на батарейную палубу.

В один момент исчез строгий порядок военного корабля. С батарей неслись победные крики: «Долой самодержавие!», «Ура! Бей драконов!» На орудийных башнях появились вооруженные матросы. Где-то начали стрелять. Только на шканцах было спокойно; тут стояли бледные и растерянные офицеры.

– Бунт?! Я вам покажу, мерзавцы! – рычал Гиляровский. Он взял на прицел узкий проход с батарейной палубы на шканцы.

К проходу бежали матросы. Вакуленчук видел это.

– Он их перестреляет, как куропаток! – крикнул Вакуленчук.

Стремительным рывком он бросился к Гиляровскому. Схватив за ствол винтовку, он пытался вырвать ее из рук офицера.

Началась борьба. Дуло винтовки упиралось в грудь Вакуленчука. Теперь все его усилия были направлены к тому, чтобы помешать руке Гиляровского добраться до курка. Металлический ствол выскальзывал из рук. Наконец ему удалось второй рукой добраться до приклада. Сильным движением он попытался вырвать винтовку из рук Гиляровского. Но в этот же момент рука Гиляровского нащупала курок. Спешивший на помощь Матюшенко прибежал слишком поздно: раздался выстрел – и Вакуленчук упал.

Гиляровский стоял у самого борта корабля. Матюшенко выстрелил. Гиляровский зашатался, потерял равновесие и полетел в воду.

– Я тебе дам, – грозил он Матюшенко, уже барахтаясь в воде. – Ты у меня будешь знать, как команду бунтовать! Я тебя знаю… Я тебя запишу… Я тебя…

Несмотря на весь драматизм положения, наблюдавшие эту сцену матросы не могли удержаться от смеха.

Битва за броненосец между тем продолжалась. Храбрые бились, трусы прятались, бежали и погибали.

Лейтенант Тон метнулся в низовые отсеки корабля.

Комендор⁷ Иван Задорожный читал инструкцию «Централки» об охране пороховых камер и клапанов затопления корабля. И теперь, заметив движение своего непосредственного начальника, он вспомнил о ней. Задорожный не мог, конечно, угадать точно намерений лейтенанта Тона, но он хорошо изучил своего начальника.

Это был один из самых высокомерных офицеров флота. В своих отношениях с матросами он не занимался рукоприкладством – не из уважения, а из презрения к матросам. Если надобно было наказать подчиненного, он приказывал боцману: «Набей ему морду».

«Этот на все способен», – подумал Задорожный, увидев, как лейтенант Тон скрылся в люке, который вел в трюмные отделения корабля.

Задорожный мигнул своему приятелю, социал-демократу Мартьянову, и оба матроса кинулись вдогонку за офицером.

Тон был неплохим спортсменом: он спускался, прыгая через три-четыре ступеньки. Винтовки стесняли движения матросов по узким корабельным трапам. Тон заметно опережал их. Задорожный видел, что догнать Тона невозможно, а стрелять на ходу при таком быстром беге – значило идти на верный промах.

На одном повороте лестницы Тон свернул. Задорожный мгновенно догадался: «Он хочет взорвать крюйт-камеру». Крюйт-камера – это носовая пороховая камера. Она отделена бронированными перегородками от остальных отсеков корабля. Если ее взорвать, корабль может сохранить свою плавучесть, но потеряет ход вследствие повреждений носовой части корабля с его важными механизмами. Задорожный в качестве комендора часто ходил в крюйт-камеру. Он знал путь к ней более короткий, чем тот, который избрал Тон. Задорожный и Мартьянов свернули на запасные трапы. Теперь они неслись по винтовым лесенкам. Ступеньки были узкие, повороты крутые. Редкие и маломощные дежурные лампочки едва освещали этот путь. Если Тон добежит раньше их, они оба погибнут от взрыва. Каждый прыжок приближал их, быть может, к роковой развязке. Но не о том думали эти матросы. Им надо было спасти броненосец. Теперь уже революционный броненосец.

На двери пороховой камеры висел тяжелый замок. Значит, матросы добежали первыми. Отдышавшись, они стали на вахту. Посмотрели друг на друга, улыбнулись.

Задорожный, хорошо знакомый с помещением, выключил свет. Стало темно. Освещенным остался только тот узкий коридор, по которому должен был подойти Тон. Матросы стояли в тени. Тон чуть не наткнулся на их вытянутые штыки…

Как только раздались первые выстрелы, командир Голиков удрал в свою каюту. Там же укрылись прапорщики Левенцов и Алексеев. Оба эти офицера несколько минут назад по приказу Голикова переписывали матросов, задержанных Гиляровским для расстрела. Теперь они опасались, и не без основания, гнева матросов. Все трое стали раздеваться. Они решили плыть к миноносцу. Левенцов был самым молодым и самым худым. Ему удалось протиснуться через иллюминатор и выброситься в море. Его прыжок заметил матрос Сыров. Он выстрелил в Левенцова, как только тот всплыл на поверхность поды.

Голиков разделся почти вслед за Левенцовым, но его толстое тело застряло в иллюминаторе. Алексееву пришлось вытаскивать его обратно за ноги. Левенцов был убит у них на глазах. Пропала охота следовать его примеру; оба офицера стали одеваться.

– Старый дурак, – не переставал причитать Голиков, – что я наделал, старый дурак.

Он сильно перетрусил. Вдруг его осенила догадка: взорвать крюйт-камеру и бунт сам собой прекратится.

Он приказал Алексееву достать в сейфе запасной ключ от крюйт-камеры и взорвать ее.

Взрыв пороховой камеры – дело рискованное: недолго и самому погибнуть. Вздохнув, Алексеев направился исполнять приказ. В каком-то коридоре он встретил лейтенанта Тона и Задорожного. Тон шел впереди, а Задорожный с примкнутым штыком позади. Тон успел шепнуть ему по-французски, что крюйт-камера охраняется часовым. Теперь Алексеев мог доложить Голикову о невозможности исполнить его приказ. Он не нарушил присяги, ему не придется рисковать жизнью, а на случай победы матросов он «чист» перед ними. Ему положительно везло.

Во время стоянки броненосца на Тендре некоторые его машины были разобраны для чистки. Это было опасно для дела восставших. «Централка» всегда указывала на подвижность кораблей как на залог победы восставшего флота. Еще в Севастополе Вакуленчук и Денисенко распределили между собой обязанности на «Потемкине» в дни восстания флота. Вакуленчук будет подавлять сопротивление офицеров, Денисенко захватит машины корабля. Вакуленчук выбыл из строя. Он был лучшим другом Степана Денисенко. Степану хотелось побежать на помощь упавшему другу, но он помнил завет Вакуленчука: «Береги машины, Степан». И, подавляя душевную муку, Денисенко спустился в машинное отделение. Наверху гремели. выстрелы, а внизу монтировались машины, в кочегарке запылали котлы.

Денисенко донесли, что в кочегарку прошел старший механик «Потемкина», инженер Цветков.

Денисенко немедленно отправился в кочегарное отделение. Почти одновременно с Денисенко туда ворвался машинный боцман Бордюгов, «Иудушка Бордюгов», как его называли матросы. Он кричал, что революционеры решили взорвать броненосец.

Старший инженер Цветков не случайно забрел в кочегарку. Не случайно очутился здесь и Бордюгов. Один сеял панику, другой делал вид, что спасает броненосец и команду. Выслушав «иудушку», Цветков приказал трюмному унтер-офицеру затопить пороховой погреб. У заговорщиков был тонкий расчет: броненосец без пороха – плавающее корыто, «лайба», как называют невооруженный корабль матросы. Денисенко явился вовремя. Он сообщил старшему механику, что корабль в руках восставших, затоплять его незачем, и распорядился поставить надежный караул у клапанов затопления. В машинном отделении боцман Бордюгов и старший инженер Цветков встретили стойкость и спокойствие подготовленных к восстанию матросов.

Боцман Линник сеял панику в местах скопления всей команды: в спардеке, на юте⁸, в батарейной палубе, на шканцах. Он шмыгал среди матросов, нашептывал, что офицеры добрались уже до пороховых камер и сейчас взорвут корабль. Наверху было много неподготовленных к восстанию матросов. И Линник успел больше, чем Бордюгов. Команда стала поддаваться панике. Еще мгновение, и матросы начнут массами покидать корабль, а броненосец окажется в руках кучки контрреволюционеров. Матросы-революционеры: Беликов, Бредихин, Гусеников, Звенигородский, Зиновьев, Костенко, Ковалев, Ковальчуг, Козленко, Кошугин, Мартыненко, Мартьянов, Расисов, Савотченко, Самойленко, Царев, Цимбал, Циркунов, Шендеров, Шевченко (Федор), Шестидесятый и др. поняли грозившую опасность. Они бросились в гущу матросов и убеждали их не поддаваться панике.

Заулошнев не был оратором, но матросы хорошо его знали и уважали за спокойствие, находчивость и деловитость. Он приказал горнисту протрубить «отбой», а сам, вскочив на башню двенадцатидюймового орудия и воспользовавшись воцарившейся на миг тишиной, обратился к команде:

– Не сдавайтесь, братья: раз уже начали мы хорошее дело, доведем его до конца.

Его спокойный, уверенный голос рассеял панику.

Офицеры всю жизнь занимались муштрой, но они струсили и не могли удержать в повиновении даже не подготовленных к восстанию матросов. Матросы социал-демократы действовали смело и решительно и увлекли за собой всех колеблющихся. Офицеры теряли одну позицию за другой. Матросы расстраивали все их козни и шаг за шагом завоевывали броненосец.

На шканцах, на юте, в батарейной палубе гремели выстрелы. Офицеры по существу уже прекратили борьбу: одни прятались в каютах, другие бросились вплавь к миноносцу. Ни один матрос не встал на их защиту. Никто из офицеров не думал больше об открытом сопротивлении. Здесь, на корабле, самодержавный режим перестал существовать.

Окончательный успех восстания на Тендре зависел от поведения караула. Строевые части флота пополнялись самыми малограмотными крестьянами. На флоте их учили только шагистике и стрельбе. Когда корабль уходил в плавание, строевая рота его комплектовалась из новобранцев, только что получивших звание матросов первой статьи. Они были подавлены жестокой муштрой, в них не успело еще укрепиться чувство флотского товарищества. Правда, потемкинский караул отказался стрелять в матросов и не препятствовал вооружению товарищей, но он стоял в стороне от происходивших событий. После первых же выстрелов караул разбежался. Теперь кондуктора стали нашептывать, что строевая рота готовится дать отпор восставшим. Откуда-то раздался крик: «Строевая рота… Спасайся, кто может!..»

Из батарейной палубы действительно стала выползать колонна строевой роты. Она шла в боевом порядке: с барабанным боем, с развернутым знаменем. На мгновение. все стихло, люди затаили дыхание. Матросы социал-демократы и присоединившиеся к ним несколько десятков товарищей сгрудились с примкнутыми штыками, готовые ринуться в атаку при первой же попытке роты подавить восстание.

Внезапно их лица прояснились. Они увидели строевого унтер-офицера Дымченко, стойкого социал-демократа. Дымченко отбежал в сторону и скомандовал:

– Рота, стой!.. Рота остановилась.

– Братцы… поможем хорошим людям, – обратился к роте Дымченко. – Доброе дело начали они для народа, для всех нас… Так поможем же им, бо мы все вмисти товарищи и братья. Ура!

– Ура! – подхватила рота.

– Ура! – подхватила команда. Восторженный Кулик обнял Дымченко.

– Ох и молодец, – повторял он, целуя Дымченко, – строевых сорганизовал, тихоня ты этакая.

Едва прапорщик Алексеев успел доложить капитану Голикову о неудаче своей миссии, как в каюту капитана вбежали Матюшенко и матрос Сыров. Голиков понял, что пришел его последний час. Мужественно умирают только люди, воодушевленные идеей. Вся жизнь Голикова посвящена была собственному благополучию. Он делал карьеру и наживал капитал. И немало успел: впереди уже маячили адмиральские эполеты и состояние было обеспечено. Теперь, в страхе перед смертью, он умолял о пощаде, плакал, называл себя «старым дураком», целовал руки судивших его матросов. Он вызывал отвращение. Команда приговорила его к смерти. Его тело выбросили в море.

Совсем иначе умер лейтенант Тон, которого Задорожный привел на бак. Инженер-механик Коваленко, впоследствии присоединившийся к восставшим, рассказывал об одном разговоре с лейтенантом Тоном. «Будь на то моя власть, – сказал как-то лейтенант инженеру Коваленко, – я бы установил для всех бунтовщиков одну меру наказания: виселицу. В России хватит леса, чтобы воздвигнуть миллион, другой этих нехитрых сооружений».

– Долой погоны! – обратился к Тону Матюшенко, когда Задорожный привел лейтенанта на бак.

– Не ты мне дал их, не ты их снимешь, – крикнул Тон и, выхватив из кармана револьвер, выстрелил в Матюшенко.

Матрос Заулошнев успел ударом ружья отвести руку Тона. Ответным выстрелом Матюшенко убил лейтенанта.

В это время стал странно маневрировать миноносец № 267. Его командир, лейтенант Клодт, пытался сняться с якоря.

В нервной атмосфере восстания движения миноносца были восприняты как подготовка к минной атаке против броненосца.

– Расстрелять миноносец! Огонь по миноносцу! Комендоры, огонь! – раздались крики.

Прозвучала боевая тревога. Комендоры наводили свои ПУШКИ на миноносец. На корме его появился сигнальщик. «Команда миноносца, – семафорил он, – присоединяется к восстанию, офицеры арестованы, присылайте за ними караул».

Через несколько минут катер доставил на броненосец офицеров миноносца. Лейтенант Клодт без малейшего сопротивления сдал оружие и позволил сорвать с себя погоны.

На броненосце матросы продолжали разыскивать офицеров. Нелегкое это было дело. Они забились во все щели корабля. Их вылавливали и приводили на бак. Туда же доставил Денисенко арестованных им офицеров-механиков.

Откуда-то приволокли священника. Доктора Смирнова, того самого, который утром признал мясо превосходным, нашли где-то в трюме. Вернее, его тело. Он покончил с собой выстрелом из револьвера.

Всех арестованных офицеров отвели в офицерскую кают-компанию. У дверей стояли часовые с примкнутыми штыками.

В корабельном лазарете умирал Вакуленчук. Он был без сознания. Возле него хлопотали два судовых фельдшера. Они подносили подушки с кислородом. Вакуленчук дышал громко и прерывисто. Его большое тело точно вдавилось в постель. В углу каюты тихо шептались Матюшенко и матрос Кулик. Подошел старший фельдшер:

– Еще час протянет. Кулик глотнул воздух.

– Где пуля? – спросил Матюшенко.

Они говорили шепотом, боясь разбудить Вакуленчука.

– Без рентгена ее не отыщешь… Видать, где-то возле легких. Да все равно не достать, – безнадежно махнув рукой, прибавил фельдшер. – Зови экипаж прощаться…

Матюшенко бесшумно вышел из каюты.

Где-то пробили склянки.

– Вакуленчук умирает, – сказал палубный матрос. Он чистил шваброй палубу, смывая кровь. Быть может, кровь Вакуленчука.

– Вакуленчук умирает, – повторил матрос, стоявший на вахте.

«Вакуленчук умирает», – эхом пронеслось по кораблю. Матросы бесшумно входили и молча выстраивались у койки умирающего. Те, кому не хватило места в лазарете, молча строились на шканцах. Их становилось все больше.

Семьсот человек застыли в ожидании. Смолкли склянки. Теперь на корабле была полная тишина.

Вакуленчук по-прежнему лежал без сознания. У его изголовья сидел старший фельдшер. Он щупал пульс. Его помощник придерживал рукой маленькую подушку с кис-лородом.

Вдруг Вакуленчук открыл глаза… Попытался поднять руку, она бессильно упала на койку. Его губы беззвучно что-то шептали.

Матюшенко наклонился к нему.

– Что на корабле? – спросил умирающий. Теперь его слышали уже все.

– У нас – свобода, – ответил Матюшенко.

Вакуленчук посмотрел на товарищей. Хотел что-то сказать, но у него не хватило сил. Повернул голову к стене. Матюшенко бросился к иллюминатору, отдернул шелковую занавеску. Вместе с ветром в каюту ворвались лучи заходящего солнца. Вакуленчук увидел синевато-багровые волны. Собрав последние силы, он приподнялся. Смотрел долго, точно вбирал глазами далекий морской простор. Потом, повернувшись к товарищам, громко сказал:

– Свобода, говорите?

Его лицо озарилось широкой улыбкой. И тотчас такая же улыбка побежала по лицам людей… И не успела она еще добежать до последних рядов стоявших в строю матросов, как запрокинувшаяся голова Вакуленчука тяжело упала на подушку.

Старший фельдшер ухом припал к его груди. Потом долго искал пульс.

– Отошел, – сказал он наконец и осторожно, словно боясь уронить, положил руку Вакуленчука на койку.

Звуки горна разорвали тишину. Сигнальщики приспустили флаг.

Глава 8. День второй восстания. В Одессе

После гибели Вакуленчука самый ход событий выдвигал Матюшенко на роль руководителя восстания. Его решительные действия на Тендре снискали ему популярность и авторитет среди всей команды. Влияние его было огромно. Если бы Матюшенко был революционным социал-демократом, он мог бы заменить Вакуленчука.

А между тем весь ход событий настоятельно требовал, чтобы во главе команды находился человек, обладающий всеми качествами руководителя вооруженного восстания. Среди матросов социал-демократов были люди с недюжинными характерами. Но ни один из матросов не мог взять на себя командование кораблем. Самый выдающийся из них, Степан Денисенко, вынужден был почти все свое внимание и время посвящать машинам корабля. Сподвижники Вакуленчука самоотверженно боролись за торжество начатого дела. Их усилия превратить «Потемкин» в ядро народной революционной армии не увенчались успехом, но благодаря их влиянию потемкинское восстание превратилось в одно из крупнейших и знаменательнейших событий революционного движения 1905 года.

И прежде всего это выразилось в решении идти в Одессу, где народ уже бился на баррикадах. Как только все офицеры были арестованы, матросы социал-демократы принялись за агитацию. Надо было разъяснить неподготовленной части команды конечные цели восстания, успокоить встревоженные умы, заставить их уверовать в победу. Они избрали для этого самый простой и убедительный для матросов довод: «Черноморская эскадра будет с нами». Повсюду на корабле в этот день можно было видеть матросов социал-демократов, окруженных тесным кольцом товарищей. Дымченко, Задорожный, Заулошнев, Звенигородской, Кулик, Лычев, Макаров, Мартыненко, Мартьянов, Матюшенко, Никишкин, Резниченко, Самойленко, Шестидесятый рассказывали матросам о плане восстания всего флота. «Потемкин» – только призыв к общему восстанию. Он должен был показать пример, сделать первый шаг. Когда начальство вышлет эскадру на усмирение «Потемкина», она присоединится к восстанию.

Глаза слушателей загорались. «Эскадра!» Все матросы понимали, что присоединение эскадры означает победу. Это было ясно каждому из них. Но прежде всего матросы социал-демократы звали потемкинцев идти в Одессу на соединение с восставшим пролетариатом.

Но сначала надо было создать революционную власть на корабле. Машинный унтер-офицер Кулик первым подумал об этом.

Революционная биография машинного унтер-офицера Василия Кулика несколько напоминала биографию Вакуленчука. Кулик долго оставался глухим к социал-демократической пропаганде. «Любовь к флоту застила ему очи», – докладывал о нем «Централке» матрос-пропагандист Шестидесятый.

Кулик обожал свой корабль, любил Севастополь, гордился своим званием унтер-офицера флота.

Немало хлопот доставил он Шестидесятому, которому «Централка» поручила во что бы то ни стало распропагандировать Кулика.

– Его только заряди, он что динамо работать будет, – говорил про него матрос Александр Петров.

Кулик вступил в партию в 1904 году, а в 1905 году севастопольские меньшевики жаловались на него Петрову:

– Неудобный человек, этот ваш Кулик, вечно тормошит нас, торопит, покоя от него нет.

– Кровь у него горячая, ключом бьет, оттого и беспокоит, – смеясь, отвечал Петров.

Человек необыкновенной душевной мягкости, Кулик в дни восстания не знал жалости ни к себе, ни к другим. Сам не давал себе ни минуты покоя и не позволял никому забыться и отвлечься от дела. Эта вечная озабоченность нисколько не отражалась на том внешнем спокойствии, которое так характерно было для Кулика. Он никогда не угрожал и не просил: ласковый укор был единственным его оружием, но разил он им так метко и больно, что люди опрометью бросались исполнять свои обязанности.

Застенчивый и скромный в отношениях с людьми, этот коренастый и смуглый матрос проявлял, когда этого требовало дело, решимость и отвагу человека, ясно осознавшего свой жизненный путь. Не было такого опасного предприятия, на которое не вызвался бы идти Кулик.

Кулик, Денисенко и Вакуленчук составляли социал-демократическое ядро на «Потемкине». Их всех связывала к тому же крепкая, нерушимая дружба. Вакуленчук погиб, Денисенко был занят в машинном отделении. Кулик был рядовым членом партии, но, беззаветно и неустанно выполняя свой партийный долг, он оказывал немалое влияние на ход событий.

Теперь, по настоянию Кулика, было созвано общее собрание команды. Кулик предложил избрать комиссию – орган верховной власти на корабле.

Команда «Потемкина» состояла из 763 матросов. В комиссию были избраны 30 матросов, офицер Алексеев и боцман Мурзак.

Заседания комиссии были открытые. Комиссия старалась вовлечь в свою работу как можно больше матросов, воспитывать самодеятельность команды, приучать матросов к мысли о необходимости самим постоять за себя. И действительно, количество потемкинцев, приходивших на заседания комиссии, с каждым днем увеличивалось. Они часто высказывались и почти всегда голосовали вместе с членами комиссии. Таким образом, комиссия превратилась фактически в собрание всего актива корабля. Важнейшие же вопросы решались общим собранием команды. По мере развития событий общие собрания устраивались все чаще и чаще.

Исполнительную власть вручили прапорщику Алексееву и боцману Мурзаку. Первого назначили командиром корабля, второго – старшим офицером.

Революционное творчество матросов создало новую форму власти – комиссию, своего рода корабельный совет матросских депутатов. И те же матросы отдали дань старым традициям, избрав командиром прапорщика Алексеева. Потемкинцы не побоялись перебить и арестовать своих начальников, за спиной которых стояла императорская власть с ее суровыми законами, виселицами, расстрелами и каторгой, и не решились в то же время вручить командование матросу. Когда социал-демократ Резниченко предложил избрать на эту должность матроса, большинство команды бурно запротестовало. «Матрос не сумеет справиться с кораблем», – понеслись со всех сторон крики. Команда не соглашалась отказаться от Алексеева даже тогда, когда он самоустранялся от командования. А между тем фактически не Алексеев вел корабль, им управляли квартирмейстеры – талантливые матросы-умельцы. Машинный квартирмейстер Денисенко самостоятельно справлялся со сложными машинами корабля в трудных условиях восстания (недостаток угля и пресной воды).

Квартирмейстер Костенко и боцман Мурзак при встрече «Потемкина» с эскадрой задумали и провели маневр, который привел в восхищение зарубежных знатоков морского искусства. Унтер-офицер Дымченко успешно справлялся с обязанностями вахтенного офицера, доказательством чему служил образцовый порядок на броненосце во время его походов. Квартирмейстеры Матюшенко и Лычев держали в полной боевой готовности динамомашины и отсеки минного отделения корабля. Однако звание командира оставалось за Алексеевым.

Под предлогом болезни он целыми днями валялся в офицерской кают-компании, не отдавал никаких распоряжений, не принимал никаких докладов. Но в критические минуты, когда открывалась возможность нанести предательский удар в спину восстания, Алексеев мгновенно выздоравливал, проявлял кипучую деятельность, старался забрать в свои руки управление кораблем.

Алексеев был призван в военный флот в русско-японскую войну. Раньше он служил в коммерческом флоте штурманом. Он не был слишком придирчив. Вероятно, поэтому матросы и избрали его командиром. Алексеев согласился, боясь, что матросы убьют его в случае отказа. Но, приняв назначение, он испугался другого возмездия – наказания правительства – и решил заслужить прощение предательством. Так у самого сердца восстания самими восставшими был поставлен враг.

Новоизбранная комиссия впервые собралась в адмиральском салоне, который матросы называли попросту «адмиральская». Машины были пущены в ход, броненосец шел в Одессу. Необходимо было выработать план ближайших действий в Одессе. Инициатива тотчас же перешла к матросам социал-демократам. По предложению Шестидесятого и Заулошнева, решено было рано утром отправить в город людей для закупки провизии. Для выполнения этого поручения назначили Шендерова, Бредихина и еще одного матроса. Этим же матросам поручили связаться с одесскими социал-демократами. Денисенко и Резниченко предложили старшему офицеру Мурзаку захватить вооруженным путем угольщик в одесском порту. Вскрыли судовую кассу, долго считали и пересчитывали непривычными для этого дела руками золотые монеты и кредитные бумаги. Денег в кассе оказалось двадцать семь тысяч рублей. Ключ от кассы вручили Алексееву, строго запретив ему расходовать деньги без разрешения комиссии. Матрос Макаров предложил составить подробный протокол событий на Тендре, для чего допросить всех арестованных офицеров. Матрос Никишкин предложил предать земле прах Вакуленчука. Он говорил долго и страстно. Вакуленчук пал, сражаясь за свободу, за хлеб для рабочих, за землю для крестьян. Тело его должно покоиться в русской земле.

Как только комиссия приняла решение вынести тело Вакуленчука на берег, возник вопрос о необходимости разъяснения населению причины и цели восстания. Полились горячие речи. После долгого обсуждения комиссия решила составить два воззвания: одно – к населению Одессы, другое – к казакам. Позднее было написано обращение к французскому консулу. За это дело взялись матросы Шестидесятый, Звенигородский, Скребнев, Мартьянов и корабельный писарь Сопрыкин.

Это были замечательные политические документы.

К одесситам:

«Господа одесситы. Перед вами лежит тело зверски убитого матроса Григория Вакуленчука, убитого старшим офицером эскадренного броненосца «Князь Потемкин-Таврический» за то, что Вакуленчук заявил, что «борщ не годится». Мир праху его. Отомстим кровожадным вампирам! Смерть угнетателям! Смерть кровопийцам! Да здравствует свобода!

Команда эскадренного броненосца «Князь Потемкин-Таврический».

К казакам:

«Просим немедленно всех казаков и армию положить оружие и соединиться всем под одну крышу на борьбу за свободу; пришел последний час нашего страдания. Долой самодержавие. У нас уже свобода, мы уже действуем самостоятельно, без начальства. Начальство истреблено. Если будет сопротивление против нас, просим мирных жителей выбраться из города. При сопротивлении город будет разрушен».

А вот текст третьего воззвания:

«Его превосходительству французскому консулу.

От броненосца «Князь Потемкин-Таврический».

Почтеннейшая публика города Одессы. Командой броненосца «Князь Потемкин-Таврический» сегодня, 15 июня, было с корабля свезено мертвое тело, которое и было передано в распоряжение рабочей партии для предания земле по обычному обряду. После чего, пройдя несколько времени, была прислана этими рабочими на корабль шлюпка, что и заявила: стражу, стоящую у мертвого тела, казаки разогнали. Тело оставлено без надзора. Команда броненосца просит публику города Одессы:

1. Не делать препятствия в погребении матроса с корабля.

2. Учредить общее со стороны публики наблюдение за правилами.

3. Требовать от полиции, а также от казаков прекратить свои напрасные набеги, почему это все бесполезно.

4. Не противодействовать доставлению необходимых продуктов для команды броненосца рабочей партией.

5. Команда просит публику города Одессы о выполнении всех перечисленных выше требований. В случае, если во всем этом будет отказано, то команда должна будет прибегнуть к следующим мерам: будет произведена по городу орудийная стрельба из всех орудий. Почему команда предупреждает публику и в случае возникновения стрельбы просит удалиться из города тех, которые не желают участвовать в противодействии. Кроме того, нами ожидается помощь из Севастополя для этой цели несколько броненосцев, и тогда будет хуже».

Как видит читатель, политические воззрения авторов этих обращений были весьма наивны. Они искренне думали, что представитель республиканской Франции стоит за революционное движение в России и захочет и сможет оказать ему помощь. В своих обращениях они то и дело путают «почтеннейшую публику» с казаками и властями.

И все-таки это были серьезные политические документы. В них была целая программа борьбы, которая должна была закончиться свержением самодержавия. 15 них было понимание того, что эта борьба должна вестись вооруженной рукой. Наконец, под обращением к французскому консулу скрывалось, быть может, еще плохо осознанное стремление начать дипломатические переговоры с иностранными державами. Это был своего рода акт нового правительства. Во всяком случае, власти Одессы прекрасно поняли грозное значение этих документов. Полиция и казаки были немедленно отозваны из одесского порта.

Уже приближался рассвет, когда комиссия кончила заседание. Теперь надо было привести в исполнение принятые решения. В первую очередь предстояла сложная задача: обеспечить броненосец продовольствием хотя бы на ближайшие два дня. Решили прибегнуть к хитрости. В городе еще не знали о восстании. Написали требование на провиант, и трое матросов отправились в город. Снабженные пропусками, они беспрепятственно добрались до поставщиков.

– Продукты-то мигом доставим в порт, – заявил главный поставщик, – да только как их грузить? В порту ведь забастовка, пикеты стоят…

– На этот счет не беспокойтесь. Все устроим, – отвечали матросы.

Поставщик лукаво улыбнулся:

– Кабы вся власть такая решительная была, давно бы этих смутьянов укротили.

И, обрадованный, он побежал распорядиться.

Пока Бредихин хлопотал о провианте, матрос Шендеров отправился известить о восстании одесских социал-демократов.

Между тем поставщик флота доставил в порт закупленный матросом Бредихиным провиант.

Теперь команда броненосца получила возможность действовать открыто.

Горнист проиграл сбор. Выстроившись во фронт, команда провожала тело своего героя. Под звуки военного оркестра траурная процессия – катер с гробом и несколько восьмерок⁹ – подошла к пристани.

Здесь их встретили пикеты забастовщиков. В кратких словах Матюшенко рассказал о событиях на «Потемкине». Сбежались портовые грузчики, подошли матросы бастовавших торговых кораблей. Тут же выделили рабочих для погрузки продовольствия на броненосец. Откуда-то достали брезент, соорудили большую палатку, чтобы защитить тело от горячих лучей южного солнца. Выставили почетный караул.

Наконец прибыла и полиция – пристав во главе казачьего патруля. Пристав долго и тупо слушал рассказы о восставшем броненосце. Наконец с невозмутимым спокойствием заявил:

– Ну, на это у них свое начальство есть. И без нас разберутся. – Потом сердито добавил: – А вы расходитесь, – и сделал знак казакам.

Те стали теснить конями толпу. Разогнали караул, чуть было не опрокинули палатку.

Но показавшаяся шлюпка с вооруженными потемкинцами заставила казаков быстро отступить.

– Держи!.. Держи!.. – кричали им вслед рабочие. Казаки пришпорили коней.

В этот день одесские власти долго не могли понять, что, собственно, произошло.

Жандармское управление не придумало ничего лучшего, как послать на броненосец десяток жандармов во главе с вахмистром «для ареста зачинщиков».

– Катер, стой! – крикнули с броненосца. Катер остановился.

– Куда курс держите?

– Честь имею доложить, – начал рапортовать с катера бравый вахмистр: – прибыли в распоряжение его высокородия командира для ареста зачинщиков…

И вдруг слова застряли у него в горле… Показавшийся на броненосце караул подошел к борту, поднял винтовки и взял катер на прицел.

– Шашки наголо! – раздалось с броненосца.

Жандармы на катере вытащили шашки из ножен.

– Шашки в воду! – донеслась новая команда с броненосца.

Огорошенные неожиданностью приказа, жандармы колебались.

– Не понимаешь? Караул, по катеру к стрельбе готовьсь!

Шашки полетели в воду.

– Снимай кобуры с оружием!

Теперь жандармы уже не колебались. Они глядели на дула винтовок и с точностью и быстротой бравых служак выполняли приказы матросов.

В воду полетели кобуры, затем тесаки…

– Снимай погоны!

С лихорадочной торопливостью жандармы стали срывать с себя погоны.

– Катер, вполоборота полным ходом в порт!

На берегу жандармов ожидало новое испытание: смех и улюлюканье тысячеголосой толпы.

У палатки, в которой лежало тело Вакуленчука, собрались тысячи портовых рабочих.

Кто-то выставил у изголовья Вакуленчука большую чашку. Народ щедро бросал в нее деньги на памятник убитому герою.

Громкое «ура» неслось навстречу потемкинским катерам и шлюпкам.

Глава 9. Первая встреча

15 июня поутру я пробирался к Николаевскому бульвару¹⁰ – пункту, откуда, согласно решению участников памятного собрания на Пересыпской эспланаде, должна была начаться демонстрация рабочих. События последних дней выявили слабость одесских социал-демократических организаций. Призрак революции шествовал по улицам Одессы. Политическая стачка подвела одесский пролетариат к самому порогу вооруженного восстания. Но одесские социал-демократы оказались не в состоянии возглавить движение. Меньшевики старались охладить революционный порыв пролетариата, а большевики были слишком ослаблены арестами. Рабочие захватили улицу, строили баррикады, но в их руках не было оружия для борьбы с войсками.

Сегодняшний день должен был решить судьбу движения. Все зависело от того, будут ли вооружены рабочие. Предложение штурмовать арсенал было отклонено. Но в центре города находилось несколько оружейных магазинов. Решатся ли на их захват рабочие или революционный порыв начнет угасать?

О нет!.. Порукой этому – тысячная толпа рабочих, запрудившая все улицы центра. Чем ближе к Николаевскому бульвару, тем больше народу. Из переулков на широкий Екатерининский проспект вливались массы людей. Какой-то особенный рокот, точно жужжание гигантского встревоженного улья, несся по улице. Было празднично и оживленно.

На конспиративной квартире, куда я зашел по одному поручению, мне сообщили, что на одесском рейде бросил якорь броненосец, восставший против правительства.

Я побежал на Николаевский бульвар, откуда открывалась великолепная панорама одесского рейда. Прямо передо мной далеко в море стоял броненосец – стальной и могучий гигант. Никогда не забыть мне этой минуты!

Я бросился в порт. Туда вместе со мной бежали люди, радостные и встревоженные. На полицию и казаков никто уже не обращал внимания. Из всех районов стекались сюда колонны рабочих. Чем дальше, тем труднее становилось пробираться через плотные ряды людей.

Я добежал до палатки, в которой находилось тело убитого матроса. На груди Вакуленчука лежало воззвание к одесситам. Горели свечи. Было жарко. Кто-то плакал. За палаткой кричали «ура».

Власти ошеломлены и растеряны. Войск мало, да и те ненадежны. Следовало немедленно заставить матросов высадить десант, вместе с рабочими захватить город и основать здесь революционную власть.

Революционная ситуация подсказывала эти мысли каждому, кто в эти дни бился на баррикадах, кто почувствовал силу восставшего пролетариата, кто пережил эту тоску по оружию. Рабочие мечтали о винтовках, а к ним на помощь пришла мощная артиллерия броненосца. Мы верили, что даже не обученные военному делу рабочие сумеют овладеть городом, дай им только в руки огнестрельное оружие. И вот открывается возможность сражаться под прикрытием пушек, биться бок о бок с отрядом хорошо обученной морской пехоты!.. Броненосец – да ведь сила его равна мощи пехотной дивизии! Это знали все жители приморского города.

Незабываемую картину представлял в эти часы одесский порт. Десятки тысяч людей заполняли эстакады и огромную набережную. По гигантской лестнице, соединяющей порт с орлиной вышкой Николаевского бульвара, и дальше, вдоль красивейших эспланад Одессы, спускались неисчислимые массы манифестантов. Сотни шлюпок бороздили воды гавани. Одесский пролетариат совершал паломничество к революционному кораблю. Плыли целыми семьями; отцы гребли, а матери держали на руках детей. Все везли матросам гостинцы, купленные на последние гроши: табак, чай, сахар и т. п. Рядом с броненосцем, на тысячетонном угольщике, копошились сотни рабочих: то были счастливцы, которым удалось попасть на погрузку угля для броненосца.

Освещенные яркими лучами южного солнца, на фоне морской синевы все эти радостные, возбужденные толпы производили впечатление какого-то величественного революционного праздника.

У гроба Вакуленчука толпились рабочие, грузчики и матросы торговых кораблей. Они отлично поняли меня, когда в речи, обращенной к ним, я рассказал им о возможности захвата города революционным народом. Судя по шумному одобрению, которым они встретили мои слова, можно было заключить, что и им не чужды такие мысли.

Грузчики приволокли шлюпку, чтобы доставить меня на броненосец.

– Ступайте, товарищ, в добрый час, – такими словами напутствовал меня один пожилой грузчик. – Возвращайтесь с матросами и с ружьями для нас. И передайте команде броненосца, что она может рассчитывать на это, – кончил он, протянув свои мозолистые, крючковатые от многолетних трудов руки.

Нужно было спешить к броненосцу. Не было времени сноситься с партийной организацией, и я решил действовать самостоятельно.

Из гавани на буксире миноносца выходил угольщик. На палубах его теснились сотни людей. Они пели «Варшавянку», а с берега толпа ежеминутно отвечала могучим «ура».

Навстречу мне, плавно рассекая волны, мчался военный катер. Один из сидевших в нем матросов обратился ко мне:

– Куда направляетесь?

– К свободному революционному кораблю, – ответил я.

– А вы кто такой будете? Социал-демократ?

– Да.

– Ну так садитесь к нам.

Я пересел на катер. Говоривший со мной был Матюшенко.

– Это наш начальник и командир, – сказал мне один из матросов.

Через пять минут я был уже в адмиральской, где заседала комиссия «Потемкина»¹¹.

1.Локаут – закрытие капиталистами своих предприятий с массовым увольнением рабочих, с тем чтобы заставить их отказаться от своих требований

2.Конка – вагон, скользивший по рельсам и приводившийся в движение парой коней. Омнибус двигался свободно, без рельсов, как автобус: его тянула тройка сильных коней

3.Эспланада – открытая большая площадь перед каким-нибудь высоким зданием

4.В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 482

5.«Вперед». № 4, 31 (18) января 1905 года

6.Тендра – пустынный остров на Черном море, между Одессой и Севастополем. Его превосходная естественная гавань представляет надежное убежище для кораблей. Поэтому Тендра была излюбленной стоянкой военного флота во время летней учебы

7.Комендор – морской артиллерист

8.Ют – кормовая часть верхней палубы

9.Восьмерка – шлюпка с восьмью гребцами, по четыре гребца на каждом борту

10.Ныне Приморский бульвар

11.Через некоторое время на корабль прибыл рабочий Дальника, Борис. Через час сюда явился Кирилл, а к трем часам дня на броненосец прибыли двенадцать делегатов социал-демократических организаций, в числе которых были товарищ Афанасий и Наташа Ростоцкая

Pulsuz fraqment bitdi.