Kitabı oxu: «Бармен Пустоши. Книга 1: Катаклизм»

Глава 1. Последний закат

Воздух перед кондиционером был чуть прохладнее, чем в самом баре, и Диана ловила ртом эту тонкую струйку, пока протирала и без того чистый край стойки. Тряпка скользила по лакированному дереву, оставляя за собой влажную дорожку, которая испарялась почти мгновенно. За окном, отделявшим их от трассы М-4, плавился август. Асфальт дрожал маревом, и тяжелые фуры, проносящиеся мимо, казались в этом мареве расплывчатыми, сюрреалистичными чудовищами.

– Диан, сделай «Космо» покислее, а то у неё лицо и так сладкое, – раздался сиплый голос Михалыча из-за стойки.

Диана, не оборачиваясь, усмехнулась. Она уже привыкла к его комментариям. Михалыч был постоянным клиентом. Не местным бомжом, нет, а водилой-дальнобойщиком на пенсии, который осел в придорожном посёлке, потому что «дорога – она в крови, а кровь, как известно, из организма не выведешь». Он приходил каждый день к открытию, садился на один и тот же высокий стул у стойки, заказывал кружку светлого и молча смотрел в окно. Иногда говорил.

– У неё лицо не сладкое, Михалыч, – отозвалась Диана, ловко нарезая лайм. – У неё лицо дорогое. Ботокс, филлеры. Там каждая складка денег стоит.

– А, ну тогда пусть пьёт, что хочет. Мне-то что, – крякнул он и отхлебнул пиво. – Наливай себе своё вискаришко. Вон, морда красная, как у рака. Сгоришь ведь.

Диана покосилась на своё отражение в зеркальной панели за баром. Белая майка-топ, джинсовая юбка, свежий загар на плечах. Новая жизнь. Два года назад она сбежала из душной Москвы с её стеклом и бетоном, сюда, к трассе и свободе. Сняла комнату у дородной хозяйки, устроилась в «Подорожник» и, кажется, впервые выдохнула. Отец звонил редко, всё больше молчал в трубку. Она злилась. На него, на его вечную занятость, на его секреты. Татуировка на правом плече – череп в звезде, память о бунтарской юности – предательски выглядывала из-под тонкой лямки.

– От отца звонил кто? – будто прочитав её мысли, спросил Михалыч.

– Нет, – резче, чем следовало, ответила Диана. – А что?

– Да так… – он замялся. – Странный он мужик. Вчера заходил. Сказал, чтоб ты сегодня домой пораньше шла.

Диана замерла с бутылкой виски в руке. Отец? В «Подорожник»? Он же терпеть не мог придорожные забегаловки, считал их рассадником антисанитарии. И говорил с Михалычем?

– Чего молчишь? – не унимался старик.

– Михалыч, ты когда пить начнёшь? А то скоро вечер, а у тебя кружка полная, – ушла от ответа Диана, плеснув себе янтарной жидкости в стакан. Лёд тихо звякнул.

К пяти часам жара начала спадать. Солнце уже не висело в зените, а медленно клонилось к горизонту, окрашивая степь за трассой в рыжие и багровые тона. Тени от фур стали длиннее. Народу в баре прибавилось. За столиками у окна сидели двое логистов, устало листая накладные и потягивая эспрессо. В углу, на низком диване, компания молодых, человек пять, шумно праздновала день рождения. Девушка в коктейльном платье хохотала над чем-то, парень с гелем на волосах строил из себя мачо.

– Дайана! – гаркнул он через весь зал. – Ещё текилы! И шотов!

Она поморщилась, но бутылку взяла. Работа есть работа.

– Слышь, красава, – не унимался парень, когда она ставила бутылку на стол. – Ты чего такая грустная? Иди к нам! Днюха у брата!

– Я за рулём, – кивнула она на стойку, за которой, естественно, никакого руля не было.

Компания заржала. Диана, не оборачиваясь, пошла обратно. И в этот момент она это почувствовала.

Сначала просто тишина.

В баре всегда был шум. Гул кондиционера, голоса, музыка из колонок. Но сейчас звук исчез. Будто кто-то выключил звук на огромном телевизоре. А потом навалился звук другой. Низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы и зашевелились волосы на затылке. Гул шёл не извне. Он шёл изнутри, из груди, из земли под ногами.

Диана обернулась к окну.

Закат больше не был рыжим. Он стал белым. Ослепительно-белым, как свет сварки. Края горизонта горели, и этот свет быстро ширился, заливая небо.

– Это салют, что ли? – неуверенно спросила девушка в коктейльном платье.

Михалыч, побелевший, как мел, вскочил со стула, опрокинув пиво.

– Не смотрите! – заорал он не своим голосом. – Вниз! Всем на пол! Не смотрите!

Но Диана смотрела. Она смотрела, как этот белый свет становится плотным, как кисель, и вдруг в его центре, прямо над горизонтом, вспухает огненный шар. Он рос на глазах, огромный, неправильной формы, разрывая небо в клочья.

А потом пришла волна.

Удар был такой силы, что огромные панорамные окна «Подорожника» выгнулись внутрь и лопнули одновременно, осыпав пол миллиардом осколков. Диану сбило с ног, швырнуло под стойку. В ушах стоял звон, смешанный с криками. Воздух стал вязким и горячим. Она попыталась подняться, но её прижимало к полу невидимой силой. Сквозь пелену в глазах она увидела, как тяжёлый дубовый стол, за которым сидели логисты, оторвало от пола и протащило по залу, сметая всё на своём пути.

В баре вырубился свет. Стало темно, только из выбитых окон лился тот самый жуткий, бело-оранжевый свет. В этом свете кружились клочья бумаги, щепки, пыль и… чьи-то вещи. Туфля на шпильке. Рваный пакет.

Диана зажала уши руками, пытаясь заткнуть вой, который стоял в голове. Кто-то рядом закричал, захлёбываясь, и крик оборвался. Она не знала, сколько это длилось. Минуту? Вечность?

А потом давление отпустило. Тишина, повисшая после, была хуже гула. В ней отчётливо слышался треск горящего дерева, шипение лопнувших труб и чей-то слабый, скулящий стон.

Диана с трудом приподнялась на локтях. Бар был разрушен. Пол усеян осколками, битым стеклом, перевёрнутой мебелью. В углу, где сидела шумная компания, теперь была груда обломков и обрывков коктейльных платьев. Из-под груды торчала неестественно вывернутая рука.

Она хотела закричать, позвать Михалыча, но из горла вырвался только сип. Дрожащими руками она ощупала себя: вроде цела. Ссадины, порезы на руках, но кровь не хлещет. Белая майка стала серой от пыли, джинсовая юбка порвана, кроссовки в чём-то липком.

Сквозь звон в ушах пробился звук. Тихий, но настойчивый. Знакомый. Она сунула руку в карман юбки – телефон. Экран разбит, но динамик работает. На экране высветилось одно слово: «Отец».

Она нажала на ответ, поднесла трубку к уху, ожидая услышать его спокойный, чуть насмешливый голос.

В трубке было молчание. Тяжёлое, потрескивающее помехами молчание. А потом сквозь шум пробился шёпот, такой искажённый, что она едва узнала его:

– Диана… не выходи… за… мной… они… рядом…

Связь оборвалась.

Диана уставилась на погасший экран. Что значит «не выходи»? Куда не выходи? Кто – «они»? И где он сам, если звонит и говорит такие вещи?

Ответом ей был новый звук. Снаружи, там, где ещё недавно была трасса М-4 и бесконечная степь. Звук, похожий на тяжёлый, влажный вздох огромного существа. И следом – тьма за окнами начала сгущаться, превращаясь из просто вечерней в непроглядно-чёрную, густую, как смола. Она двигалась. Она приближалась.

Из этой тьмы, из клубов пыли и дыма, донёсся первый крик. Человеческий. Но такой, что Диана похолодела. В этом крике не было боли. В нём был животный, леденящий душу ужас.

И тогда она поняла. Это не просто катастрофа. Это что-то другое. И её отец, который всегда всё знал, только что предупредил её. О чём-то, что сейчас приближалось к разбитому бару «Подорожник».

Глава 2. Чёрное утро (День 2, утро-день)

Сознание возвращалось рывками.

Первый рывок – запах. Гарь, палёная проводка, что-то сладковато-химическое и тошнотворное. Второй – звук. Тишина. Не та тишина, которая бывает в степи ночью, а мёртвая, вакуумная, когда даже собственного дыхания не слышно, потому что уши заложило бетонной плитой. Третий – боль. Голова раскалывалась, будто кто-то изнутри долбил отбойным молотком по черепу.

Диана попыталась открыть глаза и пожалела. Веки будто наждаком прошлись по глазным яблокам. Всё плыло, двоилось, троилось. Она лежала на спине, уставившись в потолок, вернее, в то, что от него осталось. Через огромную дыру в крыше сочился серый, непривычный свет. Не утренний, не вечерний – никакой. Просто серость.

Она закашлялась. В горло будто песка насыпали. Сплюнула на пол – плевок был чёрным, с противной маслянистой плёнкой. Пепел. Он был везде. На языке, в носу, в волосах, под ногтями. Тонкий слой серой пыли покрывал всё вокруг, делая мир плоским, неживым, фотографическим.

Диана с трудом приподнялась на локтях. Перед глазами плыли круги. Бар «Подорожник» больше не существовал. Было просто разрушенное пространство с узнаваемыми деталями: вот кусок барной стойки, вот ножка стула, вот раздавленная кофеварка. Всё остальное превратилось в труху и щепки.

– Михалыч… – прохрипела она, и собственный голос показался чужим, каркающим.

Ответа не было.

Она встала. Ноги дрожали, подкашивались. Пришлось ухватиться за обломок стойки, чтобы не рухнуть обратно. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота. Диана зажмурилась, переждала приступ, заставила себя дышать ровно.

Соберись. Ты жива. Значит, надо двигаться.

Она открыла глаза и начала осматриваться уже осознанно, цепляясь взглядом за детали, выстраивая картину произошедшего. Вчерашнее возвращалось обрывками: белая вспышка, гул, удар, звонок от отца. Шёпот в трубке: «Не выходи… за мной… они… рядом…» А потом – тьма.

Сколько она провалялась? Часы? Сутки? Судя по серости за окном, было утро. Но как понять, какое? Вчерашнее или уже сегодняшнее?

Рюкзак. Где её рюкзак? Она лихорадочно огляделась. Вот он, под грудой какого-то тряпья, чудом не придавленный тяжёлым. Диана рванула к нему, упала на колени, расстегнула. Фляга с виски – цела. Телефон – разбит вдребезги, экран чёрный, не подаёт признаков жизни. Записная книжка – на месте. Всё остальное – мелочи, которые сейчас казались неважными.

Она замерла, прислушиваясь к себе. Тишина. И в этой тишине вдруг отчётливо донёсся звук: кашель. Сухой, надсадный, человеческий.

– Михалыч?! – крикнула Диана и рванула на звук, перебираясь через завалы, как кошка, забыв про слабость и дрожь в ногах.

Он был под грудой лёгких обломков – куски гипсокартона, щепки, тряпки. Видимо, его накрыло тем, что осталось от перегородки. Диана откидывала мусор руками, не чувствуя, как щепки впиваются в ладони. Когда она оттащила последний кусок, у неё перехватило дыхание.

Михалыч был жив. Но выглядел он хуже некуда. Лицо серое, в кровоподтёках, губы потрескались, запёклись. И нога. Левая нога ниже колена была замотана какой-то тряпкой, но тряпка насквозь пропиталась кровью, уже почерневшей, засохшей. Из-под неё торчал край стекла – осколок вошёл глубоко, почти по самое основание.

– Живой, – выдохнула Диана и сама не узнала свой голос – столько в нём было облегчения.

Михалыч приоткрыл глаза. Мутные, красные, с лопнувшими сосудами. Уставился на неё, долго не моргая, будто не узнавая. Потом губы шевельнулись:

– Ты… цела?

– Я цела. А ты дурак старый. Под стекло полез?

Он попытался усмехнуться, но вышло жалкое подобие улыбки – перекошенной, болезненной.

– Ага… решил… проверить… на прочность… стекло… дурак… оно крепче оказалось…

Диана огляделась. Нужна была вода, чтобы промыть рану. Чистая вода. Она окинула взглядом разгромленный бар – всё, что могло уцелеть. Бутылки. Там, за стойкой, должен быть склад с минералкой и сладкой водой. Если повезёт, уцелело.

– Я сейчас, – сказала она, вставая. – Лежи.

– А куда я денусь, – просипел Михалыч и снова закрыл глаза.

Диана пробиралась к стойке, стараясь ступать осторожно, но кроссовки всё равно хрустели по битому стеклу. Она поймала себя на мысли, что радуется этому хрусту – значит, слышит. Значит, оглохла не насовсем.

Барная стойка чудом устояла. Тяжёлое дерево выдержало удар, хотя сама стойка съехала с места и стояла теперь под углом, подпёртая грудой обломков. Диана обогнула её и замерла.

За стойкой, скорчившись в неестественной позе, лежала девушка. Та самая, из вчерашней компании, которая заказывала «Космо» покислее. Коктейльное платье превратилось в грязные лохмотья, лицо было залито кровью, глаза открыты, но смотрят в никуда. Диана сглотнула. Подошла ближе, хотя каждая клетка кричала: не надо, не смотри, уходи.

Она присела, протянула руку к шее девушки, нащупывая пульс. Холодная. Твёрдая. Ничего.

Диана отдёрнула руку, будто обожглась. Внутри всё сжалось, к горлу снова подкатила тошнота. Она зажмурилась, заставляя себя не думать о том, что эта девушка ещё вчера смеялась, пила коктейль, строила глазки тому мачо с гелем на волосах. Где теперь тот мачо? Где все они?

Не думай. Работай.

Она открыла глаза и посмотрела на ноги девушки. Кроссовки. Новые, модные, почти чистые – видимо, в них она пришла, а туфли на каблуках оставила в машине. Диана посмотрела на свои – когда-то белые, а сейчас серые от пепла и забрызганные чем-то тёмным. Подошва на одной начала отклеиваться.

Секунда колебания. Всего одна.

– Прости, – прошептала Диана, обращаясь непонятно к кому: то ли к мёртвой девушке, то ли к себе прежней, той, которая ещё вчера считала, что есть вещи, которые нельзя делать.

Она стянула кроссовки с мёртвой. Аккуратно, стараясь не смотреть ей в лицо. Кроссовки оказались впору. Чуть великоваты, но лучше, чем её разваливающиеся. Она переобулась, чувствуя, как мерзко скользит нога в чужом, ещё тёплом носке. Но это было тепло смерти. Диана стиснула зубы.

Вода. Нужна вода.

Она нашла ящик с минералкой. Чудом уцелевший – видимо, придавленный тяжёлым столом, который принял на себя основной удар. Диана вытащила три бутылки, прижала к груди и пошла обратно к Михалычу.

Промывать рану пришлось прямо так, на полу, среди мусора. Диана делала всё, как умела – по картинкам из интернета, которые когда-то видела, и по интуиции. Стекло торчало глубоко, она боялась его трогать, просто поливала рану водой, пытаясь смыть грязь и запёкшуюся кровь. Михалыч молчал, только желваки ходили на скулах и пальцы скребли пол, впиваясь в щепки.

– Надо вытаскивать, – сказала Диана, когда вода кончилась. – Само не рассосётся.

– Вытаскивай, – выдохнул Михалыч. И добавил, глядя куда-то в потолок: – Только быстро, как пластырь. Я потерплю.

Она взялась за край осколка. Тот сидел крепко, будто прирос. Диана зажмурилась, досчитала до трёх и рванула.

Михалыч заорал. Коротко, глухо, зажимая рот кулаком, чтобы не кричать. Хлынула кровь – свежая, алая, не чета той запёкшейся. Диана, не глядя, схватила тряпку, которую приготовила заранее (оторвала рукав от своей майки – чёрт с ним, майка переживёт), и прижала к ране, давя изо всех сил.

– Терпи, старый, терпи, – бормотала она, чувствуя, как кровь пропитывает ткань, как пальцы скользят от влаги. – Терпи, я сказала.

Минута. Две. Три. Кровь вроде остановилась. Диана ослабила давление, заглянула под тряпку. Рана была жуткой – рваной, глубокой, но хотя бы не фонтанировала.

– Жить будешь, – выдохнула она и откинулась на обломки, чувствуя, что силы кончились окончательно.

Михалыч молчал, только дышал тяжело, с хрипами. Потом повернул голову, посмотрел на неё. Взгляд был странный – изучающий, будто он видел её впервые.

– А ты… молодец, Дианка… – просипел он. – В отца пошла… тот тоже… не терялся…

Отец. Опять отец. Диана хотела спросить, что он знает, что за намёки были вчера, но в этот момент снаружи донёсся звук. Крик. Человеческий крик, полный животного ужаса.

Диана вскочила, метнулась к проёму, где раньше была дверь. Выглянула наружу.

И замерла.

Мир изменился. Не фигурально – буквально. Трасса М-4, ещё вчера оживлённая артерия, сейчас была перегорожена горами искореженного металла. Фуры лежали на боках, сплющенные, будто гигантская рука сжала их в кулак. Некоторые горели, выбрасывая в серое небо чёрные столбы дыма. Асфальт вздыбился, потрескался, в некоторых местах его просто не было – только чёрная, обугленная земля.

Но не это было самым страшным.

Самым страшным было небо. Серое, тяжёлое, низкое, оно давило на голову, вызывая смутную тревогу. Солнца не было видно – только ровная, однородная муть, будто мир накрыли гигантским колпаком. И отовсюду, с каждой поверхности, сочилась пыль. Пепел. Он падал медленно, невесомо, засыпая всё вокруг серым саваном.

И посреди этого апокалиптического пейзажа бежала девушка. Диана узнала её – та самая, из компании, что сидела на диване. Кажется, её звали Лера. Она была в разорванном платье, босиком, с растрёпанными волосами и безумными глазами. И бежала она прямо к фурам, которые всё ещё горели.

– Стой! – заорала Диана, выскакивая наружу. – Туда нельзя! Стой!

Но Лера не слышала. Или слышала, но не понимала. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова бежа, к тому месту, где ещё вчера стояла их машина. К своим.

Диана рванула следом, но быстро поняла, что не догонит. Ноги увязали в пепле, он забивался в кроссовки, в штаны, в лёгкие. Воздух стал густым, противным, им было трудно дышать. Она бежала и кашляла одновременно, не сводя глаз с удаляющейся фигуры.

Лера добежала до фур. И в ту же секунду земля под ней просела.

Это произошло мгновенно. Только что девушка стояла на твёрдой, казалось бы, поверхности, а в следующее мгновение её просто не стало. Земля провалилась, открыв под собой жерло, из которого вырвался столб раскалённого воздуха. Диана, даже на расстоянии, почувствовала жар – сухой, невыносимый, прожигающий. Она упала, закрывая лицо руками, чувствуя, как плавится кожа.

Когда она подняла голову, Леры не было. На том месте, где она только что стояла, теперь зияла чёрная дыра, из которой сочился горячий воздух, искажающий пространство. Вокруг дыры пепел спекся в стекловидную корку.