Kitabı oxu: «"Тихо. Понимание."»

Жизнь прожить — не поле перейти.
Иной раз только оглянувшись понимаешь,
как мало знал о тех, кто шёл рядом.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КТО СПРАШИВАЕТ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
НЕ ЗА ПРАВДОЙ
Артём приходил ко мне в воскресенье, в половине одиннадцатого, — в тот час, когда в доме уже всё выключено и постелено, а порядочные родственники не приходят вовсе.
В подъезде седьмой месяц шёл ремонт. Управляющая компания начала его в апреле и обещала закончить к маю. С тех пор на площадке между вторым и третьим стояли два ведра с засохшей краской, лежал скатанный рулон плёнки и доска, которую за всё лето никто ни разу не тронул. Стены успели выкрасить до половины: снизу зелёным, выше осталось старое, в подтёках, и граница между новым и старым шла ровно на высоте вытянутой руки — там, где маляру надоело. Пахло извёсткой и сыростью. Лампочку на втором вывернули в первый же день и обратно не вкрутили.
На первом этаже висело объявление: «Уважаемые жильцы! В подъезде проводятся ремонтные работы. Приносим извинения за временные неудобства». Ни числа, ни срока, ни фамилии. Я тридцать шесть лет складывала, подбирала и сшивала чужие бумаги и научилась читать их правильно: смотреть надо не на то, что написано, а на то, чего не написали. Слово «временные» в таких бумагах означает прямо обратное. Жильцы поворчали месяц и перестали. К чему привык, то уже не неудобство, а просто твой подъезд.
Я узнала его по шагам. В детстве он поднимался так же: наступал на каждую ступеньку всей подошвой, будто лестница была перед ним в чём-то виновата. Между вторым и третьим шаги сбились — обошёл вёдра — и снова пошли ровно.
Звонок. Пауза. И третий раз, длинно, с нажимом.
— Иду, — крикнула я. — Не умерла ещё.
Я уже расстелила и уже сняла халат. Пришлось надевать обратно.
— Я слышу.
Голос был Ритин. Не совсем, конечно: мужской, прокуренный, тяжёлый снизу. Но недовольство в нём поднималось точно так же — сначала лениво, вполсилы, а потом сразу до потолка, без ступеней. Кровь не вода. Её не разбавишь ни воспитанием, ни чужой фамилией, ни хорошими намерениями. Она годами лежит тихо, а потом человек скажет два слова — и в дверях стоит тот, кого давно нет.
Я открыла.
Артём стоял на площадке в расстёгнутой куртке, из-под которой торчал ворот свитера, растянутый и подшитый не его рукой. Волосы были мокрые, хотя дождя не было. Значит, пригладил водой в подъезде, прежде чем звонить. Так делают люди, которые хотят выглядеть прилично, но не настолько, чтобы прийти приличными.
— Чего не позвонил?
— Телефон сел.
— Он у тебя садится ровно тогда, когда кончаются деньги.
— Баб Тома, я ещё ничего не попросил.
— Зато я тебя давно знаю.
Он усмехнулся и прошёл мимо меня в прихожую, задев плечом вешалку. От него пахло сигаретами, холодной улицей и дешёвой мятной жвачкой. Этот запах я помнила хорошо. Мужчины в нашей семье всю жизнь пытались перебить одно другим и ни разу не угадали, что именно надо перебивать.
Никите тогда было три, Егору два.
Артёму двенадцать. Среднему семь.
Средний, Руслан, прожил у нас полгода, пока шли бумаги. А потом за ним приехал Андрей и забрал.
Так что первые полгода их было четверо.
Вот с этими цифрами я и живу двенадцать лет, и они у меня в голове как в ведомости: кому сколько было, когда мать умерла.
Артёму было двадцать четыре. У него имелись дочь семи лет, которая жила с матерью в области, неоплаченные штрафы и редкая способность считать временным всё, что тянулось годами. Отцом он сделался в семнадцать — на год старше, чем была его мать, когда родила его. Работал он то на складе, то в шиномонтаже, то с приятелем ставил людям двери. О каждой новой работе он говорил как о начале новой жизни. Через два месяца жизнь заканчивалась по вине начальника, напарника, заказчика или государства.
Сам Артём в списке виноватых не значился ни разу.
Ботинки он снял не развязывая. Один поставил на коврик, второй бросил посреди коридора, носком в стену. Я нагнулась.
— Да я сам.
— Вижу, как ты сам.
Он переставил ботинок к первому. Получилось криво, но я промолчала: в старости приходится выбирать, на что тратить силы, и если поправлять за взрослыми мужчинами обувь, до главного разговора можно не дожить.
Когда-то у этой двери стояли в ряд маленькие пары. Я их выстраивала по росту, чтобы утром не путались, и всё равно путались. Сапожки после сапожек, ботинки после ботинок; младшему доставалось то, из чего вырос средний, а среднему — то, в чём до него ходили двое. Одну пару я не выбрасывала дольше всех — ту, за которой приехал отец.
Из дальней комнаты работал телевизор — негромко, но так, что слышно каждое слово. Там сидели младшие. Пятнадцать и четырнадцать, возраст, в котором дом нужен, чтобы в нём поесть и зарядить телефон.
— Пацаны дома?
— А где им быть.
— Чего не выходят.
— К тебе — не выходят.
На кухне Артём открыл холодильник, не спрашивая.
— Поесть есть?
— У тебя дома холодильник отменили?
— Я не из дома.
— А откуда?
— Баб Тома…
— Понятно. Оттуда, откуда не рассказывают.
Я достала кастрюлю с картошкой и сковороду с двумя котлетами. Одну собиралась оставить себе на завтра, но положила обе — рука сама. Пока грелось, он сидел у окна и перебирал квитанции, лежавшие на краю стола, хмурясь так, будто собирался проверить, правильно ли я живу.
— Опять за отопление подняли?
— Подняли.
— Совсем охренели.
— Они могут. У них работа такая.
Я эти бумажки читаю иначе, чем он. Такие у нас шли тысячами — платёжки, бланки, извещения, всё на самой дешёвой бумаге, которая пылит и желтеет за год. Моё дело было сложить, подобрать по порядку, прошить и обрезать так, чтобы стопа стояла ровно. Между делом шло и другое: грамоты, плакаты к праздникам, школьные тетради. Тетради я сшивала своими руками, по двенадцать листов, и на обложке у них было напечатано «Всё лучшее — детям». Тираж потом дважды допечатывали, потому что в области кончились.
Артём засмеялся чему-то своему, и на секунду за столом оказался не взрослый мужик с долгами, а мальчишка лет десяти, худой, лопоухий, с вечно разбитыми коленями. Тот мог стащить у соседа отвёртку, соврать мне в глаза не моргнув, а через час принести с улицы замёрзшего котёнка и всю ночь греть его под рубашкой, чтобы я не заметила. Я долго решала, хороший он или плохой, пока не поняла, что дети не обязаны облегчать нам работу и раскладываться на две аккуратные стопки.
Взрослые, впрочем, тоже.
Ел он быстро, разрезая котлету ребром вилки. Обжёгся, выругался.
— При дочери так же разговариваешь?
— Она в области.
— А съездить?
— Не начинай.
— Я ещё не начинала.
Он отложил вилку и посмотрел на меня. Глаза серые, Ритины. И когда злился, один угол рта поднимался раньше другого — тоже её. Оля кривила губы иначе, осторожно, почти незаметно, будто даже презрение боялась показать неправильно.
— Мне тридцать тысяч нужны, — сказал Артём.
Вот и пришли туда, куда шли.
— На что?
— До пятницы.
— Я спросила: на что.
— Человеку должен.
— Какому человеку?
— Нормальному.
— Нормальные люди по воскресеньям к старухам за тридцатью тысячами не посылают.
Он взял кружку, подул на чай, хотя чай давно остыл.
— Я сам пришёл.
— Это меня и пугает.
— Отдам.
— Когда?
— Как за двери рассчитаются. Серый сказал, на той неделе закроют.
— Те самые двери, которыми вы с февраля занимаетесь?
— Не с февраля.
— Хорошо. С марта. Деньги от этого ближе?
Он шумно выдохнул и отвернулся к окну. В тёмном стекле отражалась кухня: буфет, который мы с Виктором брали ещё по записи, лампа под выгоревшим абажуром, его широкая спина.
Когда-то за этим столом сидели четверо. Потом трое — за одним приехал отец, законный, с бумагами, и увёз его в жизнь, где всё было по-человечески. Я и спорить не стала. Только мальчик с тех пор здесь ни разу не был, и телефона его я не знаю.
Был ещё пятый. Он до стола не дожил.
— Нет у меня тридцати тысяч, — сказала я.
Это была неправда. Деньги лежали — я откладывала на зубы, которые пока ещё можно спасти, и на похороны, которые спасать будет уже поздно. Старики любят говорить, что им ничего не нужно. Обычно это значит, что нужное слишком дорого.
— У тебя всегда есть, — сказал Артём.
— Потому и есть, что не раздаю всякому, кто не может объяснить, куда дел прежние.
— Я не всякий.
— Именно. Чужому я бы дверь не открыла.
Он посмотрел исподлобья.
— Значит, не дашь.
— Не дам, пока не скажешь правду.
— Тебе-то зачем?
— Деньги мои.
— Всё у тебя твоё. Деньги твои. Квартира твоя. Правда тоже твоя.
Внутри что-то остановилось. Не сердце — сердце у меня, слава богу, пока не собиралось. Остановилась привычная работа, которой я занималась много лет подряд: быстро подобрать ответ, отбиться, поставить человека на место и не пустить туда, где болит.
Артём увидел, что попал.
— Вы все так жили, — сказал он. — Всё прятали. Всё решали, чего детям знать не положено. Мне не положено, кто мой отец. Пацанам не положено, почему у каждого своя фамилия. Про мать — либо хорошо, либо молчать. А двор, между прочим, не молчал.
— Двор никогда не молчит. У него других обязанностей нет.
— Вот и я о том. Я от чужих людей про неё знаю больше, чем от родной бабки.
— Двор знает не больше. Двор рассказывает громче.
— А ты тихо врёшь?
Сказал он это спокойно. Закричал бы — я бы тоже закричала, кричать я умею, этому меня жизнь выучила раньше всего остального. Но он сидел, положив ладони на стол, и ждал.
Руки у него были Ритины. Не формой — у неё пальцы были тоньше и всегда с заусенцами. Манерой держать их открыто, ладонями вниз, будто человек заранее показывает, что ничего не прячет. Рита так делала всегда. Особенно когда врала.
— Ты деньги на что просишь? — спросила я.
— При чём тут сейчас деньги.
— При том, что ты за ними пришёл.
— Может, уже не за ними.
— Хоть себе-то не ври.
Он встал, подошёл к подоконнику и взял мою пачку. Я курю две в день, иногда три — если звонит Оля. Артём вытащил сигарету и покрутил в пальцах.
— Здесь не кури.
— Помню.
Сигарету он всё равно опустил в карман. Я заметила и не сказала. Человек остаётся ребёнком не тогда, когда просит у бабки денег, а когда думает, будто бабка не видит, как он тащит у неё сигарету.
— Меня мать любила? — спросил он.
За окном зажёгся фонарь: сначала мигнул, потом встал ровно. На стекле проступили пятна, которых днём я не замечаю.
— Любила.
— Удобно. Померла — теперь можно что угодно говорить.
— Она тебя любила, когда была жива.
— Тогда почему бросала у тебя и пропадала?
— Потому что любовь не делает человека умным.
— А что делает?
— Ничего. Иногда любовь вообще ничего не делает. Сидит внутри и смотрит, как человек губит всё, до чего дотянется.
Он сел обратно.
— Хорошая любовь.
— Какая была.
— А ты её любила?
Этого вопроса я ждала много лет. Не каждый день, конечно, — нельзя прожить жизнь, каждое утро ожидая суда. Надо ходить на смену, варить суп, стоять в очередях, доставать лекарства, стирать детские колготки, ругаться с сантехником. Вина отлично уживается с хозяйством. Пока трёшь ванну, она сидит тихо. Пока бежишь за справкой, уступает дорогу. А потом в воскресенье приходит внук, съедает обе котлеты и спрашивает то, на что ты сама себе не ответила.
— Любила, — сказала я.
— Олю больше?
— По-разному.
— Это значит — да.
— Это значит, что Оле я была нужнее.
— А мать решила, что тебе не нужна.
Я хотела сказать, что четырнадцатилетние девочки много чего решают неправильно. Что Рита сама выбирала, с кем оставаться и когда не возвращаться. Что я работала в две смены, а после смены ехала через весь город в областную, и там мне говорили: подождите, мамаша, может, перерастёт; делайте упражнения; приходите через полгода; мест нет; специалист в отпуске; вы же понимаете, время сейчас какое. Что зарплату задерживали по четыре месяца, а начальник наш, Аркадий Борисыч, собирал нас в цеху и объяснял, что мы должны быть благодарны за сохранённые рабочие места. Что Виктор работал, уставал, выпивал и считал своё участие в семейной беде доказанным тем, что он не ушёл.
Всё это было правдой. И всё это звучало как оправдание.
— Я думала, с Ритой всё будет хорошо, — сказала я.
Первой это сказала не я. Это сказала Манюха, у нас в комнате, где обедали, над остывшим чаем, по-доброму, желая мне облегчения: Ольку лечи, а Ритка здоровая, с ней всё будет в порядке. И я согласилась. Не поспорила, не задумалась — согласилась с облегчением, потому что мне нужно было, чтобы кто-то разрешил не думать хотя бы об одной из дочерей.
Артёму я этого не сказала.
— Очень умно, — усмехнулся он.
— Сейчас — да. Сейчас я и сама вижу.
— А тогда?
— А тогда у меня была одна дочь, которую надо было лечить, и вторая, которая бегала быстрее всех во дворе, не болела и умела сама разогреть себе еду. Мне казалось, этого достаточно.
— Ей сколько было?
— Когда началось — четыре.
Он посмотрел на меня так, будто не расслышал.
— Четыре года?
— Четыре. Оле семь. Мы её в первый класс собирали.
— И что случилось?
— Ничего.
— В смысле?
— В прямом. Ничего такого, что можно записать в протокол, в медицинскую карту или в школьный журнал. Никто не умер, никто не пропал. Просто одной девочке купили новое платье, а другой сказали, что её время ещё придёт.
— И не пришло?
— Пришло. Только не то.
Артём молчал. Деньги он не забыл — такие, как он, не забывают, зачем пришли. Но теперь между ним и тридцатью тысячами сидела Рита.
Мёртвые умеют занимать много места.
— Ты хочешь сказать, всё из-за платья?
— Нет. Я хочу сказать, что поезд не пропадает сразу за поворотом. Сначала он стоит перед тобой. Потом трогается — медленно, так что кажется: захочу и догоню. Ты даже идёшь рядом и сама себе объясняешь, что ещё успеешь. А когда бежать становится по-настоящему нужно, остаётся только достать ладонью до последнего вагона.
— Опять красиво говоришь.
— Я тридцать шесть лет в типографии отстояла. Какая-то польза должна была остаться.
— А по-простому?
— По-простому — я опоздала.
Он опустил глаза. Несколько секунд мы слушали, как на плите потрескивает, остывая, чайник.
— А она? — спросил Артём. — Она сама никуда не опоздала?
— Опоздала.
— Значит, виновата?
— И виновата тоже.
Он поднял голову. Этого он не ждал.
Думал, наверное, что сейчас я примусь делать из Риты святую. С покойниками часто так и поступают: отмывают добела, наряжают в лучшие слова и запрещают вспоминать, какими они были живыми. А моя дочь умела лгать, брать чужое, предавать, унижать тех, кто слабее, и цепляться за тех, кто унижал её. Она путала свободу с отсутствием границ, любовь — с мужским присутствием в доме, семью — с человеком, который пока не ушёл. Бывала жестокой. Бывала невыносимой. Не раз сама открывала беде дверь, а мы стояли рядом и кричали, чтобы не смела.
Но сначала ей было четыре года.
— Расскажи, — сказал Артём.
— Что рассказать?
— Как было.
Я открыла рот и не нашла, с чего начинать. Вот это меня саму удивило. Я двенадцать лет это в себе носила, я про это думала каждый день, у меня всё было на местах — а как дошло до слов, оказалось, что слов нет.
Я сказала:
— С чего начинать-то?
— С начала.
— А начало где?
Он посмотрел на меня как на дуру.
— Ну когда она… ну вот когда всё пошло не так.
— Ей было четыре года.
— Чего?
— Ничего.
Он ещё посидел минут пятнадцать. И всё это время спрашивал.
Он ведь пришёл не с пустого места. У него своё в голове было, и не от меня — от чужих людей, за столько лет наслушался.
— А Вадим этот кто был?
— Откуда ты про него знаешь?
— Да все знают.
— Кто все?
— Ну люди говорили.
И дальше в том же роде: а тот, который её потом из дому не выпускал, — почему вы не вмешались? А почему её в четырнадцать никуда не забрали, куда органы смотрели? А правда, что она из дому сама ушла?
Я на всё отвечала одно: подожди.
Он говорил: чего ждать-то, я спрашиваю. Я говорила: подожди, я так не могу.
Потому что он спрашивал с конца. У него в голове уже лежала готовая история, чужая, дворовая, из огрызков, — и он от меня хотел, чтоб я в ней подтвердила или опровергла по пунктам.
А я не могла ни подтвердить, ни опровергнуть, потому что моя история начиналась совсем не там.
Потом он психанул. Сказал: ясно, разговора не будет; сказал, что так и знал; сказал ещё что-то, чего я повторять не стану, потому что он это сказал в дверях и, я думаю, уже на лестнице пожалел.
В дверях кухни всё это время стоял младший — босиком, с телефоном в руке, наушник в одном ухе. Сколько он простоял, я не знала.
Артём его толкнул плечом, проходя. Не нарочно, а как толкают, когда торопятся.
Пакет с тумбочки он взял. Молча.
Дверь хлопнула, и стало тихо.
Егор постоял ещё немного и ушёл к себе. Я вымыла две чашки и сковородку, вытерла стол, погасила свет и легла.
И не заснула.
Лежала и думала — не про Артёма, чёрт с ним, придёт ещё. Я думала вот о чём: он ведь у меня спросил, а я не ответила. И не потому, что не хотела, а потому, что не сумела.
Двадцать лет всё это во мне лежало сложенное, как в шкафу, который не открывают. Я и открывать-то его не собиралась — я была уверена, что не придётся, что вынесут меня, а шкаф так и останется закрытым.
А он взял и открыл. Одним вопросом. И оттуда всё повалилось, и я лежала до четырёх часов и разбирала — что откуда, что за чем, где начало.
Начала я с того утра, когда Оле было семь, Рите четыре, а я ещё верила, что беду видно по лицу.
Дошла до ранца и заснула, кажется, в пятом часу. А утром встала как обычно, собрала Егора, сходила в магазин — и только к обеду обнаружила, что вечернюю таблетку так и не выпила: она лежала в блюдце, где я её с вечера оставила.
За двенадцать лет я их не пропускала ни разу.
ГЛАВА ВТОРАЯ
НАДО ЛИ
А позавчера она мне приснилась.
Через день после того разговора, в ночь на среду.
Первый раз за двенадцать лет.
Я это точно знаю, потому что все двенадцать лет ждала и не дождалась. Люди рассказывают: снятся. У Манюхи муж снился на девятый день и потом ещё. У соседки мать снилась. А мне — нет.
Я даже думала, что это со мной что-то не так.
Снилось коротко и без всего. Не кухня, не улица, не квартира — вообще ничего вокруг, я потом не могла вспомнить, где мы были, потому что там негде было быть.
Она стояла напротив.
Взрослая. В чём-то тёмном. Волосы забраны. И молчала.
Я стала с ней говорить. Не помню, что говорила, — помню, что говорила много, торопливо, как говорят, когда времени мало: и про мальчишек, и про то, что Артём приходил, и что я не знаю, с чего начинать.
Она слушала и не отвечала.
Я подошла ближе и спросила прямо: ты что молчишь-то? И она посмотрела на меня — не сердито, не обиженно, никак, — и не ответила.
Тут я и проснулась.
Было около шести, вставать всё равно. В комнате стоял такой воздух, будто кто-то только что курил, — я даже форточку открыла, хотя у нас никто не курит, кроме меня на кухне.
Я села на кровати и поняла, что у меня трясутся руки. Не сильно, а вот как бывает, когда с лестницы оступишься.
Потом пошла на кухню, поставила чайник и стояла над ним, пока он не закипел, и всё это время думала одно и то же: почему она молчала.
Я ведь двенадцать лет ждала, чтобы она приснилась. А она пришла и не сказала ни слова.
А вчера я пошла к Манюхе.
Идти к ней недолго, через дорогу, и я по дороге слышала: как у кого-то за окном идёт телевизор, как на площадке кричат мальчишки и как у гаражей кто-то стучит железом по железу.
Пошла не за этим — то есть я себе сказала, что не за этим. Она просила помочь перебрать лук: у неё в кладовке лежало полмешка, и половина начала мокнуть, а одной ей это на два дня.
Живёт она в той самой квартире, которую ей когда-то оставила свекровь. От меня — перейти дорогу и во двор напротив. Минут пять, если не торопиться.
Сорок с лишним лет через дорогу.
Мы сели на кухне, поставили между собой таз и стали перебирать.
Хорошее занятие, если надо разговаривать. Руки заняты, глаза заняты, в лицо друг другу смотреть не обязательно.
Сначала говорили про её колено, потом про то, что за газ опять подняли, потом про Оксанкиного мужа, который затеял менять машину и, по мнению Манюхи, дурак.
Потом я сказала:
— Артём приходил.
— Денег?
— Денег.
— Дала?
— Нет.
— И правильно.
Она отложила луковицу, взяла другую.
— Он спросил про мать.
Манюха на меня посмотрела.
— В смысле спросил?
— В прямом. Расскажи, говорит, как было.
— А ты?
— А я не смогла.
Я это сказала первый раз вслух и сама услышала, как это звучит.
— Мань, я рот открыла — и не знаю, с чего начинать. Двадцать лет думала, а сказать не могу.
Манюха молчала и перебирала.
Потом сказала:
— И не надо.
Дальше она говорила минут десять, и говорила, я думаю, искренне.
Что нечего ворошить. Что мальчишкам жить дальше и им это ни к чему. Что Артём взрослый мужик, у него своя голова и своя дочь, и если он до тридцати не разобрался, то и не разберётся, а ты ему только настроение испортишь.
Что я себе сердце надорву. Вот это она повторила три раза: сердце надорвёшь, Том.
И под конец сказала:
— И потом. Ты чего им расскажешь-то?
— Как было.
— А как было? — говорит Манюха. — Ты сама-то знаешь, как было?
И тут она стала мне рассказывать, как было.
Я слушала и перебирала лук.
По Манюхе выходило так. Девка была неплохая, но с характером, и характер этот в неё вложила не я, а порода — тут она посмотрела на меня и уточнила: не твоя, Витькина, у него мать была такая же. Что время было страшное и всех подряд ломало, и полдвора так пошло, и Гошка вон умер, и Светкин брат сидел. Что я работала как лошадь и подняла двоих, и вторую подняла бы, если б она сама не побежала.
Что виноватых тут нет, а есть жизнь.
— Ты вот у меня спроси, — и она ткнула в меня луковицей. — Я тебе скажу: ты сделала всё, что могла. Всё. Я рядом стояла, я видела.
Она стояла рядом. Она правда видела.
И вот что странно: пока она это говорила, мне становилось легче — по-настоящему, физически, как всегда с ней. Почти полвека я к ней за этим и ходила.
А потом я подумала: погоди.
Она мне сейчас рассказала историю, в которой нет ни бус, ни Лидии Марковны, ни студии, ни сорока двух дней. Не потому, что она их скрывает, — она их не знает. Про сорок два дня я не говорила никому, кроме Виктора. Про студию тоже.
Она мне почти полвека объясняет мою жизнь, а половины моей жизни не знает.
И я ей её не рассказала. А ещё она сказала — я записала потом дома, чтоб не забыть, потому что уж очень складно:
«Ты, Том, себя не вини. Мы все так жили. У кого дети выправились, у кого нет, и никто не знает, отчего. Вон у Райки сын — она за ним как за писаный ходила, а он сел».
Это про Раису из соседнего дома, у неё правда сын сидел, два года, за драку.
И вроде правда. И вроде складно.
Только Райка тут при чём? У Райки один сын, а у меня было две дочери, и с одной я справилась, а с другой нет. Значит, дело не в том, что «все так жили», — со мной-то в одном доме, при одной матери, вышло и так, и так.
Вот это я ей не сказала. Я это только сейчас додумала, дома.
Про мальчиков мы тоже поговорили.
— Ты младшим-то не вздумай. Егорка вон совсем ребёнок.
— Ему четырнадцать.
— Ну и что. Ребёнок и есть. Ему про мать что нужно знать? Что была мать и что померла. Всё.
— А Никита?
Тут она махнула рукой.
— Этот и так волчонком смотрит. Ему вообще ничего не говори, он тебе потом это же и предъявит.
Про Никиту она угадала. Не знаю как, но угадала.
Лук мы перебрали к четырём.
Уже под самый конец, когда лук был перебран и мы пили чай, я сказала:
— Мань. А она мне приснилась.
Манюха поставила чашку.
— Иди ты. Первый раз?
— Первый.
— Ну наконец-то, — говорит. — А то я думала, чего это она к тебе не идёт.
Я рассказала: как стояла, как молчала, как я спрашивала и не допросилась.
Манюха выслушала и объявила уверенно, как она всё объявляет:
— Так вот тебе и ответ.
— Какой ответ?
— Прямой. Артём пришёл — и она в ту же ночь пришла. Одно к одному, Том. Просит.
— Чего просит?
Манюха смахнула со стола луковую шелуху в ладонь и ссыпала в ведро, не глядя, — она всё делает не глядя, когда уверена.
— Ну а чего они просят. Помянуть. Молчит — значит, просит. У Люськи, сестры моей, свекровь так же приходила и молчала, а как сорок дней отслужили — перестала.
— Двенадцать лет прошло, Мань. Какие сорок дней.
— Так а ты когда была-то последний раз?
— В конце сентября.
— Ну вот, а уже ноябрь. Съезди, посиди, свечку поставь. И помяни как положено, не наспех. И увидишь: и она успокоится, и у тебя в голове уляжется.
— Съезжу.
Это я сказала, чтоб она отстала. В «просит» я не верю: мёртвые, по-моему, ничего не просят, это живым надо, чтоб просили. А съездить я и так собиралась — только не за этим.
Посидели ещё немного, допили чай. Она мне насыпала с собой — луку, и ещё банку огурцов, и полкочана капусты, потому что у неё много.
А когда я уже обувалась, она сказала в дверях:
— Том. Ну ты подумай, а?
— Подумаю.
И уже вдогонку, когда я стояла на площадке:
— И потом, ей-то теперь всё равно.
Это она про Ритку.
Сказано было между делом и по доброте: не мучайся, мол, той уже никак.
Обратно я шла медленно, и эти десять минут думала одно: да. Ей всё равно.
А ещё думала про то, что просидела у неё два часа и ни слова не сказала из того, что во мне на самом деле.
Мы ведь лук перебирали. Она мне про Райку, про Люську, про то, что лук нынче мелкий.
А у меня всё это время в голове шло одно и то же, как заезженное: доченька моя, что же с тобой сделали.
И я ей кивала и отвечала про лук.
Я так уже двенадцать лет умею. Могу с человеком час просидеть, и он ничего не заметит.
Домой я пришла в седьмом часу.
По дороге позвонила Оля — она звонит по вторникам и субботам, и это у неё заведено твёрдо, как я когда-то стирала по пятницам.
Спросила, как я, как мальчишки, купила ли я то, что она в прошлый раз велела купить.
Я сказала: купила.
Про Артёма и про разговор я ей не сказала.
Сама не знаю почему. Наверное, потому, что она бы стала решать: а надо ли, а как лучше, а давай я приеду. Она всегда начинает решать, и решает, в общем, правильно, только я к этому не готова была.
Погодки были дома, ужин был не сделан, и я сделала ужин. Потом Егор что-то спросил про телефон, потом Никита ушёл гулять и не сказал куда, и я на него накричала в спину, и он не обернулся.
Потом я вымыла посуду и села. И достала с антресолей коробку из-под обуви.
Не открыла. Поставила на стол и сидела рядом с ней часа полтора.
Потом убрала обратно.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ТРИ КРЕСТА
И съездила — в субботу, одна, автобусом.
Кладбище у нас за городом, автобус ходит раз в час, и от остановки идти минут семь по грунтовке.
Ноябрь был сырой, дорожки развезло, и я в туфлях набрала полные — надо было надевать сапоги, а я не сообразила.
Пахло мокрой землёй и палой листвой, которую жгли где-то за оградой. У нас там всегда что-нибудь жгут.
Вчера съездила. Я сегодня целый день не в себе, и мальчишки это видят, и Егор два раза спросил, чего я такая.
Там у нас три могилы рядом.
Первым лёг маленький, весной четырнадцатого.
Он прожил три дня и умер в больнице, ещё до выписки. Имени ему по сути дать не успели.
И вот тут был разговор, о котором я до сих пор не всем рассказываю. Нам предложили не забирать. Не грубо — наоборот, по-доброму, из жалости: у вас четверо на руках, у матери здоровье, денег нет, зачем вам эта могила, оставьте, тут всё сделают сами. Так говорили и в больнице, и дома, и Манюха мне то же самое сказала.
Я сказала: заберём. Не советовалась ни с кем. Просто сказала — и всё, и никто спорить не стал.
Оля меня поддержала и дальше всё сделала сама: и контору нашла, и бумаги, и табличку заказала. Рита в те дни лежала лицом к стене.
На табличке у него написано одно слово: «Ангел». И под ним две даты, между которыми три дня.
Ни фамилии, ни отчества — детям так и делают, только имя.
Люди читают и думают, что это для красоты. Ангелочек, мол, спит.
А это имя.
Полностью он Ангел Викторович. Отчество по деду: отца в графе нет, там прочерк, мать не замужем, так можно.
Только полностью он нигде и не написан, кроме двух бумажек — свидетельства о рождении и свидетельства о смерти. На обеих одно и то же.
В ЗАГС ходила Оля.
Рита не могла — она в те дни вообще ничего не могла. Я работала. Сведения из роддома в ЗАГС ушли сами, без нас, оставалось прийти и забрать готовое.
Оля взяла Ритин паспорт, своё свидетельство о рождении — чтобы показать, что сестра, — и пошла.
Там спросили, как записывать имя.
Она сказала: Ангел.
Женщина за окошком переспросила. Оля повторила.
Тогда записали.
Я на неё накричала сразу, там же, в больнице.
А потом вернулась к этому ещё раз — через полгода, когда впервые взяла эти бумаги в руки и прочитала.
— Оль, ну что ты наделала. Это же документ. Это на всю жизнь, это в архиве останется.
Она сказала:
— Мам, у него жизни было три дня.
— Всё равно. Написала бы человеческое.
Она посмотрела на меня и ничего не ответила.
Я двенадцать лет считала, что она там растерялась. Молодая, мол, испугалась, ляпнула что попало.
А ей был тридцать один год. У неё уже двое своих было, и работа, и муж, и она в тот год мне зарплату свою отдавала, потому что у нас не хватало.
Она не растерялась.
Она стояла у окошка, ей задали вопрос, и она подумала и ответила. Так, как считала правильным.
И я её за это корила.
Бумаги эти я никому не показывала. Ни мальчишкам, ни Артёму, никому. Они лежат у меня в коробке с документами, и я туда не заглядываю.
С Ангела у нас это захоронение и началось.
Мы ведь приезжие, у нас тут никого не было, ни бабок, ни дедов, всё осталось по деревням. Хоронить его было некуда, и Виктор пошёл оформлять место — из-за него и пошёл, других причин не было. Взял побольше, с запасом: там разница в цене небольшая, а ходить второй раз никому не хочется.
Запас пригодился в том же году, осенью.
Легла Рита — пять месяцев спустя, день в день почти. Через десять лет — сам.
Место осталось одно, и оно моё.
Стоят у нас кресты.
Обыкновенные, металлические, крашеные, с табличками. Гранит я не потянула ни разу — ни в четырнадцатом, ни потом, ни в двадцать четвёртом. Оля предлагала помочь Виктору на памятник, я сказала: рано, пусть осядет. Осело давно. Стоит крест.
На табличках фотографии, годы и внизу строчка.
Строчки эти мы не сами придумывали. В конторе, где заказывают, дают лист: восемь вариантов, выбирай номер. «Помним, любим, скорбим». «Спи спокойно». «Ты навсегда в наших сердцах». И ещё пять таких же.
У Риты стоит второй номер. У Виктора я взяла третий, потому что уже не глядела.
А у маленького под именем и сроком стоит ещё строчка, и она не из листа: «Здесь спит ангелок, не увидевший мир».
Это тоже Оля.
Ей в конторе дали тот же лист. Она его посмотрела, отодвинула и попросила записать своё.
В конторе поворчали — у них всё по шаблону, лишнее считают по буквам, — но написали, как она велела.
Я тогда, помню, подумала: господи, ну зачем так. Мне это показалось не по-нашему, книжно как-то. Оля у нас всегда была начитанная.
Видела ли Рита эту надпись — не знаю. На похоронах она смотрела в землю, а потом мы туда ездили, и она стояла, и я не спросила.
Через пять месяцев она легла рядом с ним, и над ней у меня стоит второй номер.
Я тридцать шесть лет делала такие листы. Сама сшивала, сама обрезала, сама складывала в стопу.
Я посидела там часа полтора.
Прибирать было нечего — сама я езжу раз в два месяца, и всё там в порядке, я за этим слежу.
А мальчишек я брала дважды в год: в мае, когда надо красить кресты и выдёргивать траву, и в сентябре, к Риткиному дню.
Пока маленькие были, от них больше мешанины, чем помощи. Егорка ныл, что жарко и что комары. Никита таскал воду в бутылке от колонки и половину разливал по дороге.
Потом подросли и стали помогать по-настоящему: Никита красит, Егорка выдёргивает.
Они знают, что тут лежит их мать. Потом рядом лёг дед.
А про маленький крест я им толком ничего не объясняла.
Сказала им когда-то давно: это ваш маленький брат. И на этом закрыла.
Они не спрашивали.
А я была только рада, что не спрашивают.
Поправила цветы, которые с сентября выгорели. Постояла. Поговорила с Виктором про то, что мальчишки растут и что Никита опять грубит.
Потом села на лавочку. И заревела.
Я туда двенадцать лет езжу и ни разу там не плакала: поплачу дома, в подушку, а там я как в гостях, там надо держаться.
А в этот раз заплакала, и заплакала нехорошо.
Стою, слёзы идут — а внутри пусто.
Плачу, а сама в это время думаю: автобус в четыре двадцать, надо не опоздать, а то следующий в шесть.
Я потом в автобусе про это и думала: что ж я за мать такая.
Дочь под землёй, а я про расписание.
Оля мне потом сказала, что так у людей бывает. А тогда я решила, что во мне что-то сломалось насовсем.
А тут села — и всё.
И вот что странно: не от них.
Не от того, что они тут лежат, и не от того, что маленький три дня прожил, и не от Риты даже. Это всё старое, я с этим сжилась, оно у меня как больная нога — ноет, а ходить можно.
Я заревела оттого, что не вытяну. А потом подумала такое, чего вслух не говорят.
Я сидела и смотрела на эти три креста и думала: вот вы все тут лежите.
Одна всё это устроила и легла. Другой сорок три года со всем соглашался, ни разу не поспорил, ни разу ничего не решил — и тоже лёг, в двадцать четвёртом, и оставил меня с двумя подростками, с квартирой, с квитанциями и вот с этим самым.
А я разгребай.
Мне за эту мысль сразу стало нехорошо. Я даже головой мотнула — на кладбище такое думать, у крестов, где рядом ребёнок трёх дней от роду, который вообще ни при чём.
Отмахнулась. Посидела. И подумала опять.
Я потом много раз к этому возвращалась и вот что скажу: обижаться на мёртвых стыдно, а не обижаться не выходит. Особенно на Виктора. С Ритой хоть понятно — с неё что взять, она сама себя не сберегла. А Виктор был здоровый мужик, он мог ещё жить и жить, и он мне обещал, когда мальчишек забирали, что дотянем вдвоём.
Это «вдвоём» я ему и не простила.
Хотя он-то в чём виноват. Сердце.
До меня в тот момент дошло, чего Артём от меня просит.
Он ведь не просил рассказать. Он просил пройти. Всё, что было, — снова, день за днём, с самого начала, только теперь я знаю, чем оно кончилось, и на каждом шагу буду это знать.
Я ведь уже начала. Три дня как начала — и что? За три дня не сплю, таблетку пропустила, у Манюхи полдня просидела над луком и ничего толком не сказала.
А там впереди двадцать девять лет.
Мне шестьдесят шесть. У меня давление, у меня колени, у меня двое подростков, из которых один со мной не разговаривает. Я в шесть встаю, в десять ложусь, между этим — магазин, поликлиника, школа, стирка, обед, уроки, и всё это я тяну, и тяну еле-еле, и никто про это не спрашивает, потому что бабка — она и должна тянуть.
И вот сверху на это — пройти всё заново.
Где я это возьму? Из чего? У меня и на сегодняшний день не всегда хватает.
Я сидела и ревела, как не ревела с четырнадцатого года.
Некрасиво ревела, в голос, и хорошо, что никого рядом не было.
Потом кончилось.
Оно всегда кончается — минут через десять организм своё берёт, и уже надо сморкаться, и уже неудобно, и уже думаешь, что автобус в сорок пять.
Я вытерла лицо, посидела ещё немного и пошла.
У самых ворот навстречу шла женщина с ведром и тряпкой — из тех, кто приезжает прибираться на весь день. Ведро было тяжёлое, и она несла его, отклонившись в другую сторону.
Поравнялась, глянула на меня — и поставила ведро.
— Вам плохо?
— Нет, спасибо.
— А то у меня вода есть.
И полезла в сумку, не дожидаясь ответа. Достала бутылку, отвинтила и подала.
Я выпила. Вода была тёплая, простояла у неё с утра.
Отдала обратно. Она завинтила, убрала в сумку, а ведро поднимать не спешила.
— Развезло-то как, — сказала. — Обещали подсыпать ещё в том году.
— Обещали.
Постояли. Где-то за оградой каркала ворона, одна и настырно.
Она посмотрела в сторону рядов и сказала:
— У меня тут муж и сын.
— А у меня дочь, внук и муж.
Она кивнула. Взялась за ведро, перехватила поудобнее и пошла, и я слышала, как оно стукает ей по сапогу.
А кому я всё это собираю — вот об этом я на той же лавочке и подумала.
Потому что есть ещё двое, и оба знают то, чего не знаю я.
Первый — Андрей.
Он её пять лет видел вблизи — те самые пять, когда ещё могло выйти по-другому. Расписались в шестом, развелись в десятом, и всё это время он был при ней каждый день, а я раз в месяц.
Он бы мне рассказал такое, чего я и представить не могу.
Только я ему не позвоню. У меня и номер-то есть, я его в прошлом году записывала, когда Руслану восемнадцать исполнялось и я хотела поздравить.
Не позвонила и тогда. Потому что человек в четырнадцатом взял сына и ушёл, и правильно сделал, и с тех пор у него другая жизнь — жена, я слышала, и ещё дети. А я приду и стану ворошить.
Он мне ничего не должен. А второй — Руслан. Он мне ничего не должен тоже.
Ему девятнадцать. Он в двух часах езды, я знаю город, я даже улицу знаю. Он мне внук, между прочим, такой же, как эти двое.
А растили его с восьми лет без нас, и для него нас нет.
Что он про мать знает — я не знаю. Что ему Андрей говорил — не знаю. Может, ничего не говорил, и это было бы правильнее всего.
И вот я думаю: приеду я, здравствуйте, я ваша бабушка. И что?
Я у него возьму, а отдам ему что?
Ничего я ему не отдам, кроме беспокойства. Так что не поеду.
А вот он может приехать.
Вот об этом я в тот день и подумала, уже на остановке, и с тех пор оно во мне и сидит.
Ему девятнадцать. Артёму было двадцать четыре, когда он пришёл. Раньше или позже человеку становится мало того, что ему рассказал отец, и он начинает спрашивать сам.
И тогда он найдёт нас. Тут искать нечего: город тот же, дом тот же, я в той же квартире.
Позвонит в дверь и скажет: здравствуйте.
И тут я думаю сразу два, и оба правда.
Первое: господи, хоть бы приехал. Я его семь лет растила, я его в сад водила, у меня где-то в коробке лежат его рисунки — не в той папке, а отдельно, я их отдельно клала.
А второе: а что я ему скажу?
Артёму хоть есть что: он помнит, он с ней жил, он половину и без меня знает. А этому надо с самого начала, и рассказывать надо человеку, который меня-то саму помнит еле-еле.
И если он придёт, а я ему выдам то же самое — была мама, звали Рита, болела, умерла, — то это будет уже насовсем.
Второй раз он не придёт. Так что я это не только для тех троих разбираю.
Я и для него разбираю, наперёд. На случай, когда позвонит. Не «если». Когда.
У неё ушли старший и младший. У меня тоже, только в другом порядке.
А мать с отцом у меня лежат в деревне, за триста километров, и я к ним езжу раз в год, весной. Там всё как у людей: сначала отец, потом мать, оба в свой срок и в своём возрасте.
Там я не плачу никогда.
По дороге от кладбища к остановке стоит церковь — небольшая, кирпичная, её лет пятнадцать назад построили, и мимо всё равно не пройдёшь.
Я зашла.
Внутри было пусто и пахло воском и ещё чем-то сладким. У свечного ящика сидела женщина в платке и считала мелочь, раскладывая по кучкам.
Я купила свечку, спросила куда, и она показала подбородком налево.
Поставила, постояла минуту.
Молитв я не знаю. Стояла и просто смотрела, как оно горит, и думала про то, что надо не забыть купить хлеба.
Вот такая я богомолка.
Легче не стало. Наоборот: к тому, с чем я туда ехала, прибавилась ещё и обида на Виктора, которой у меня до того дня не было.
В автобусе я села к окну, сумку поставила на колени и всю дорогу её держала обеими руками, хотя держать было незачем.
Туфли промокли ещё на грунтовке, и в них хлюпало при каждом толчке.
И тут стала считать. Не дни и не деньги — силы. Сколько у меня осталось и на сколько хватит, если тратить ещё и на это.
Выходило, что не хватит. И сейчас, если сесть и посчитать, выйдет то же самое.
И тогда я подумала первый раз за эти дни то, что потом думала ещё много раз: а может, и правда не надо. Манюха ведь не со зла говорит. Не ворошить — и жить дальше, сколько отпущено, и мальчишек дотянуть.
Я до самого дома с этим ехала и почти решила. И сегодня утром ещё почти решённое было.
А ночью мне пришло в голову, с чего надо было начинать.
И этим всё решилось само, без меня. Не с того, что все думают, — не с дискотеки, не с пятнадцати лет, не с Артёмова рождения. С ранца.
Я лежала и вспоминала этот ранец так подробно, что могла бы сейчас его нарисовать: коричневый, жёсткий, с двумя пряжками, и на клапане выдавлен олень.
И поняла, что если рассказывать, то придётся вот с этого. А с этого не расскажешь: он послушает про ранец и скажет — баб Тома, ты чего, я про мать спрашивал.
Тут и вся загвоздка.
Ему нужно одно место, где всё сломалось. Одно, чтобы понять и успокоиться.
А у меня их нет. У меня их сто, и каждое само по себе ничего не значит.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
ДО
Про себя саму — коротко, один раз. Не потому, что нечего, а потому, что разбираю я не себя.
Только некоторые вещи без этого не понять, и главное — почему я всю жизнь никого ни о чём не просила.
Родилась я в шестидесятом, в деревне под Рязанью, третья из четверых.
Дом у нас был такой: четыре поколения, прабабка у печи, мать в колхозе, отец на ферме.
Просить там было не у кого. Не потому, что злые, — а потому, что не у кого физически. Мать приходила в семь вечера и валилась. Отец приходил и ел. Прабабка кормила восьмерых.
Если тебе что-то надо было, ты это делал сам или не делал.
Дом у нас был бревенчатый, в три окна по фасаду, с сенями.
Просыпалась я в деревне от петухов — не от одного, а от всех сразу: заведётся один на краю, и пошло по деревне, как перекличка.
А зимой просыпалась от того, что мать гремит вьюшкой.
Печь стояла отопительная, с плитой на две конфорки, — не та громадина, что в старину, а обыкновенная, в полстены. Зимой на ней и готовили.
А летом на керогазе в сенях, потому что топить ради обеда — дров не напасёшься.
Газ в баллонах привезли к нам году в шестьдесят восьмом, и мать тогда полдня объясняла соседкам, как им пользоваться, потому что боялись.
Полы красили — коричневой, раз в два года, и запах этой краски я до сих пор узнаю.
Вода из колодца через два двора. Уборная на улице. А про то, что просить бесполезно, я поняла в том же году, когда мне понадобились ботинки.
Свои развалились в феврале, а до весны было далеко.
Я про них сказала матери один раз. Она сказала: походишь. И я ходила — подвязала проволокой и ходила до апреля, и в школу так ходила, и никто мне ничего не сказал, потому что у половины класса было так же.
Второй раз я про ботинки не заикнулась.
Вот с тех пор я и не прошу. Не из гордости и не из обиды. Просто у меня в голове не отложилось, что это работает.
Ты просишь — тебе говорят «походишь». Значит, не проси, а думай, где взять.
А своё у меня было — книжки.
Библиотека у нас была при клубе, одна комната и четыре шкафа, и библиотекарша Анна Степановна давала мне по три книжки, хотя полагалось по две. Ходила я к ней по субботам и несла их домой за пазухой, чтоб не намокли.
Читала вечером, когда всё сделано, — на кухне под лампой, а летом на сеновале, пока видно. Мать на это смотрела спокойно: дело сделано — читай. Только если коза была не загнана, отбирала книжку и клала на шкаф, и я потом доставала её с табуретки.
«Два капитана» я прочла раза четыре. «Овода». Тургенева — всё, что у Анны Степановны нашлось. «Тихий Дон» взяла в седьмом классе, и она сказала: рано тебе. Я его всё равно прочла, только кое-чего не поняла, а спросить было не у кого.
Про людей из этих книжек я думала больше, чем про соседей.
Восемь классов я кончила в семьдесят пятом.
Учиться дальше в деревне было негде: девятый-десятый только в райцентре, а это интернат и общежитие.
Мать сказала: иди в училище, там кормят. И я пошла — в полиграфическое, в город. Туда за год до меня уехала соседская Шурка и писала оттуда, что жить можно, а мать это письмо читала вслух всем, кто заходил. У нас так и выбирали: куда ушли свои, туда и ты.
Про полиграфию я ничего не знала. Подумала только: там делают книжки. Это меня и уговорило.
А главное — там было общежитие и стипендия, а дома после меня оставался младший.
Выбирала я так же, как потом выбирала всю жизнь: из того, что рядом и по силам.
Что бывает другое, я знала — в книжках всё бывало: и институты, и Москва, и люди, которые уезжали и становились кем хотели. Только то было в книжках, а жизнь была вот эта, и обделённой я себя в ней не чувствовала.
Выше я не тянулась и не пробовала. Не от страха и не по глупости — мне и так было хорошо. Что у меня было, я себе собирала сама, и мне в этом было тепло.
Читать я и потом не бросила, только читала урывками — в автобусе, перед сном, — а как пошли дети, стало совсем некогда. Вернулось это уже с Олей, когда я ей читала вслух.
Училище было два с половиной года, потом распределение.
Меня распределили сюда, в наш город, в типографию, потому что там были места и общежитие.
Я приехала в семьдесят восьмом, в августе. Мне было восемнадцать.
Чемодан, две смены белья, справка о распределении.
Общежитие было на Заводской, комната на четверых.
Пятиэтажка кирпичная, коридорная система: на этаже кухня с четырьмя плитами, умывальники в конце, титан с горячей водой, который вечно чинили.
В комнате две кровати вдоль стен, две у окна, стол посередине и шкаф на всех.
Пахло там всегда одинаково: газом от плит, стиркой и жареным луком.
И вот там, если по-честному, я прожила лучшие три года своей жизни.
Мне восемнадцать, у меня своя койка, своя тумбочка и восемьдесят рублей. За общежитие вычитали копейки, кормились в столовой.
Мы ходили в кино. Мы ходили на танцы в клуб при заводе. Один раз ездили в Москву на экскурсию всей комнатой.
Я тогда была весёлая, между прочим. Это никто уже не помнит, а я была весёлая.
Виктора я увидела в семьдесят девятом, на этих самых танцах.
Он был не оттуда, не с нашего производства: работал на заводе, слесарем, и пришёл с ребятами.
В клубе тогда играли с пластинок: проигрыватель стоял на сцене, и парень из завкома их менял. Свет — две гирлянды, и одна не работала весь тот год.
Я была в синем платье, перешитом из материного, и в туфлях, которые мне жали.
Мы стояли своей компанией у стены — я, Манюха и ещё две девчонки из общежития.
И вот этот подошёл.
Подошёл не сразу: он сперва постоял в сторонке минут десять, и я это видела, и девчонки видели, и Манюха мне пихнула локтем: Том, на тебя смотрят.
Я сказала: ну и пусть смотрят.
А сама поправила волосы.
Потом он подошёл и сказал:
— Можно?
И всё. Больше ничего не сказал.
Я в тот год была тонкая и лёгкая — во мне было килограммов пятьдесят, — и он потом, уже когда мы сошлись, любил меня подхватить и поставить куда-нибудь. Просто так, чтоб я пискнула.
А тогда он меня ещё боялся трогать.
Танцевал он ужасно.
Вот прямо ужасно: держал меня как ведро, смотрел в пол и считал про себя — я видела, как он губами шевелит.
И два раза наступил мне на ногу. На ту самую, которую жали туфли.
Я на втором разе засмеялась.
Не над ним, а просто так вышло: мне стало смешно, что взрослый парень так мучается.
Он остановился посреди песни и сказал:
— Я не умею.
— Да я вижу.
И он на это не обиделся, а тоже засмеялся — и сразу стал другой, потому что когда он смеялся, у него лицо переставало быть таким серьёзным.
Руки у него были горячие и сухие, и он держал меня за лопатку — не за талию, как положено, а выше, будто боялся.
Я эту его руку помню до сих пор.
Через сорок семь лет помню, какая она была у него на спине в тот первый раз.
Мы дотанцевали кое-как, и он меня отвёл обратно к стене и сказал:
— Спасибо.
И ушёл к своим.
Девчонки, конечно, сразу начали.
Манюха говорит: ну и кто это?
— Откуда я знаю.
— А чего он тогда ходит?
— Не ходит он.
А он через полчаса подошёл опять.
И вот второй раз я уже согласилась не просто так, а нарочно: чтоб девчонки видели.
Во второй раз он уже не считал.
Он сказал: я тут посчитал, у вас шаг короче. Я под вас подстроюсь.
Я говорю: вы что, дома тренировались?
Он говорит: нет.
И покраснел.
А он тренировался. Он мне через год сам признался: ходил к соседке по общежитию и просил показать, и та над ним смеялась.
Потом он меня провожал.
Тут идти-то было пятнадцать минут, от клуба до нашего общежития, а мы шли минут сорок, потому что он всё время останавливался.
Разговаривали мы про ерунду.
Он спросил, откуда я. Я сказала: из-под Рязани.
Он сказал: а я местный, с Заводской.
Я сказала: а я в типографии.
Он сказал: а я на заводе.
И вот на этом, если по-честному, мы и исчерпались.
Только мне не хотелось, чтоб он уходил.
И ему, видно, тоже, потому что он у крыльца потоптался ещё минут пять и только потом сказал «ну ладно».
А я поднялась к себе и первым делом сняла туфли.
Ноги у меня были стёрты в двух местах.
Я села на кровать, посмотрела на эти ноги и подумала: а хорошо сходили.
Вот это я помню до сих пор.
Мне восемнадцать лет, ноги в крови, за окном темно, девчонки ещё не вернулись.
И мне хорошо.
Танцевал он плохо, я это сразу заметила, и он это знал и стеснялся.
Год мы с ним ходили.
Именно ходили — так тогда говорили. Гуляли, в кино ходили, он меня провожал до общежития.
Он был неразговорчивый, но не молчун. Со мной разговаривал.
Один раз, помню, целый вечер рассказывал, как у них на заводе устроен станок, и я слушала и ничего не понимала, а слушала.
Я к нему приглядывалась весь этот год. Не пьёт — это первое, что я проверила. У нас в деревне пили все, и я себе сказала: за пьющего не пойду.
Работает. Руки на месте. Матери помогает — у него была мать в соседнем районе, он к ней ездил раз в месяц с деньгами.
И меня не торопил. Вот это, наверное, было самое важное. Он год ходил и не торопил, и я поняла, что он не по глупости, а всерьёз.
Он мне нравился.
Я это говорю без всякого стеснения, хотя я и не из тех, кто про такое говорит.
Нравился — как человек и как мужчина. Мне было приятно, когда он брал меня под руку. Я его ждала.
Только я себе на этом голову не кружила.
У нас тогда так и было: нравится, приглядываешься, потом решаешь. Не так, чтоб потерять голову и в омут.
Расписались мы в восьмидесятом, в сентябре.
Мне было двадцать, ему двадцать два.
Свадьбу делали в заводской столовой. Человек тридцать: его родня, моя мать с сестрой, ребята с завода, наши из типографии, Манюха уже была.
Платье мне шила женщина с фабрики, за деньги. Простое, но я в нём была хороша, у меня фотография есть.
Гуляли до одиннадцати, потом всех выгнали, потому что столовую надо было убирать к утренней смене.
Оля родилась в восемьдесят втором, в июле, ещё в общежитии.
Мне было двадцать два. А квартиру нам дали уже после неё.
От Викторова завода, как молодой семье с ребёнком: двухкомнатная, третий этаж, окна во двор. Вот эта самая, где я сижу.
Мы переехали, когда Оле было полтора года.
Я, когда мы её получили, ходила по ней и не могла поверить.
Второго улучшения нам уже никто не обещал, и мы его не ждали.
Две комнаты — и на этом всё. Так и прожили: двое взрослых и двое детей в двух комнатах, а потом внуки, а потом опять.
Мне сверх этого ничего не было нужно: Виктор, квартира, дочка, работа, где я своё дело знала. Я бы, наверное, так и прожила — ровно и тепло, если бы у Оли потом не пошёл к переносице глаз. Ни судьбы, ни наказания я в этом не ищу. Просто из многих детей это случилось с моим, и дальше всё пошло одно за другим.
Я не знала, что с ней делать. Ни как кормить, ни как купать, ни отчего она кричит.
Матери рядом не было — она в деревне, за триста километров. Свекровь тоже не близко. Соседки были, но я стеснялась.
И я всё делала сама, по книжке.
Купила книжку в магазине, за рубль сорок, и по ней всё и делала: сколько граммов, сколько минут, когда прикорм.
Один раз она у меня в три месяца сутки кричала.
Сутки, не переставая. Я перепробовала всё, что в книжке, ничего не помогло.
К врачу я не пошла — было воскресенье, а вызывать неотложную мне казалось стыдно: а вдруг ничего страшного, а вдруг скажут, что мать бестолковая.
Я просидела с ней всю ночь на кухне.
Ходила и качала, и ревела вместе с ней, и говорила ей: ну потерпи, ну пожалуйста.
К утру она уснула.
Оказалось потом — животик, обыкновенные колики, у всех бывает. А я в ту ночь себе кое-что усвоила, и усвоила на всю жизнь.
Что надо терпеть.
Что если ты один и никто не поможет, то надо просто сжаться и перетерпеть, и к утру как-нибудь пройдёт.
Оно тогда прошло. И я потом тридцать лет так и делала: сжималась и терпела.
С Олиными глазами терпела. С Ритой терпела. С девяносто первым годом терпела.
И всё думала, что к утру пройдёт.
ГЛАВА ПЯТАЯ
ГОРОД
Город у нас маленький, тысяч на сорок, и стоит он на реке, только река эта такая, что летом её курица перейдёт.
От Москвы час двадцать на электричке, если скорой, и два с лишним, если обычной.
Вот это «час двадцать» у нас все знают наизусть, как таблицу умножения.
Держался город на трёх вещах.
Завод — он был главный, при нём и построили всё, что южнее линии. Типография наша. И фабрика трикотажная, где потом Олька работала.
Плюс железная дорога, но она сама по себе.
Планировка простая.
От вокзала идёт улица Мира — это главная, там магазины, почта, сберкасса и Дом культуры. Она упирается в площадь, на площади памятник и клумба, а за площадью уже начинается частный сектор.
Заводская идёт параллельно, там общежития и проходная.
А наш район — это между линией и оврагом, и застраивать его начали в восьмидесятом, пятиэтажками.
Всё это обходится пешком за сорок минут.
Мы так и жили: сорок минут из конца в конец, и дальше некуда.
Я эти сорок минут знаю по шагам.
Вот выходишь из подъезда — слева котельная с трубой, и труба эта дымит с октября по апрель. Потом гаражи, ряда четыре, соседские, жестяные. Викторов был не здесь, а за линией, в кооперативе.
Потом через овраг мостик — деревянный был, в двенадцатом году положили бетонный.
Потом школа. Потом сразу магазин, который у нас все зовут «у Нинки», хотя Нинка там не работает лет двадцать.
Тополя у нас везде.
В июне от них пух, а после дождя от них пахнет горько — этот запах у меня и есть запах города.
Их насажали при застройке, и они вымахали выше домов, и в июне с них летит, и все чихают, и каждый год собираются спиливать и не спиливают.
Один раз всё-таки спилили — те, что у школы, в девятнадцатом. И стало голо и некрасиво.
Пятиэтажка, четыре подъезда, восемьдесят квартир. Сдали его в конце восемьдесят третьего, и мы въехали в январе одними из первых — Оле как раз было полтора года.
Тогда это был новый дом на краю города, и за ним было поле.
Теперь за ним стоят ещё три таких же, а за теми уже овраг.
Лифта нет, дом пятиэтажный.
Мне третий этаж, и я по этим двум пролётам хожу сорок с лишним лет с сумками, а последние года три — с остановкой на площадке между вторым и третьим.
Стою, отдыхаю, потом иду дальше.
Подъезд у нас чистый: мы скинулись и наняли женщину мыть, это выходит по сто пятьдесят с квартиры в месяц.
А до этого мыли по графику и переругались.
Здороваемся мы тут за руку — не все, конечно, а мужики между собой и со мной тоже, потому что я тут старше многих.
Соседей я всех знаю по подъезду, и они меня.
В первой квартире Раиса Петровна, ей восемьдесят два, она уже не выходит, и ей носит продукты соцработник.
Во второй молодые, въехали в двадцать третьем, я даже имён не выучила.
На третьем этаже жила Люба, с которой мы вместе работали, — она умерла в двадцать первом, и теперь там её муж один.
Над нами долго жил Гошка-сварщик, он умер в двадцать первом, и теперь там сдают.
Вот так весь подъезд: половина тех, с кем я въезжала в восемьдесят четвёртом, а половина чужие.
И чужих с каждым годом больше.
Теперь про то, как оно менялось, потому что менялось оно сильно.
В восьмидесятых у нас всё работало.
Завод в три смены. Типография в две. На фабрике был свой детский сад, и я туда Ритку пристроить пыталась, да не взяли — не по месту работы.
Автобусов ходило четыре маршрута.
В девяносто первом встало не сразу, а как-то поехало.
Сперва перестали давать премию. Потом стали задерживать. Потом на заводе ввели сокращённую неделю, и мужики стали ходить по городу днём, в будни, и это было непривычно.
У нас в типографии было своё: в девяносто втором не продлили договор с кафе, и обеды кончились. Потом стали простаивать без бумаги. Потом пошли задержки по четыре месяца.
Каждое предприятие сыпалось по-своему, но сыпались все разом.
Вот это я хорошо помню — мужики днём на улице.
Раньше в будни днём в городе были только бабы, старики и дети.
А тут стали стоять у гаражей группами. И пить стали днём, чего раньше не водилось.
В девяносто третьем закрылся детский сад на фабрике.
В девяносто пятом — второй книжный, он был на Мира.
В девяносто седьмом — кинотеатр. Здание стоит до сих пор, в нём теперь мебельный.
А в девяносто восьмом, после августа, у нас на Мира открылись три ларька подряд.
Вот это, я считаю, и есть самое точное про то время: закрывается кинотеатр — открывается ларёк.
В двухтысячных стало налаживаться, но налаживаться странно.
Завод сократили втрое, зато открылся супермаркет — первый, сетевой, и к нему все ходили как на экскурсию.
Типографию нашу закрыли в шестнадцатом, а в двадцать первом снесли, и на её месте теперь дом в семнадцать этажей. А остановку так и объявляют — «Типография».
А фабрика держится до сих пор, только шьёт теперь не то, что шила.
Есть больница на восемьдесят коек и поликлиника при ней. Роддом закрыли в девятнадцатом, теперь рожать возят в область, сорок минут.
Есть три школы. Одна хорошая, две обыкновенные, наша обыкновенная.
Есть музыкальная школа и Дом культуры, в котором теперь свадьбы и корпоративы.
Кинотеатра нет с девяносто седьмого.
Бассейна нет и не было.
Поезда до Москвы ходят четыре раза в день, а электричка пять.
Магазинов теперь много — и сетевые, и свои, и на каждом углу пивные, которые у нас зовут «разливухами».
Вот этих разливух при советской власти не было ни одной, а теперь их, я считала, семь.
Зимой у нас чистят плохо.
Трактор проходит по большим улицам, а во дворах как получится: кто из мужиков возьмёт лопату, тот и почистил.
Летом пыльно, потому что поливалка ездит раз в неделю.
И всё это описывается одним словом, которое у нас все говорят: живём.
Спросишь — как жизнь? Ответят: живём.
Молодёжь уезжает.
Это у нас разговор постоянный, на любой лавочке: у кого дети в Москве, у кого в области, у кого в Твери.
Из Ритиного класса в городе осталось человек восемь из двадцати восьми.
Вот в этом городе всё и было.
Ранец покупали в «Детском мире» на Мира, его закрыли в девяносто четвёртом.
На дискотеку она бегала в Дом культуры, который потом сдали под свадьбы.
Игорь жил на Мира, дом четыре, это в пятнадцати минутах от нас.
Володина квартира была на Строителей, это двадцать минут в другую сторону.
Всё, что с нами случилось, случилось на этих сорока минутах ходьбы.
Она от меня ушла в пятнадцать лет — и жила в пятнадцати минутах.
Её выгнали на площадку беременную — и она дошла до меня за двадцать минут пешком, в тапках, в январе.
Она увезла от меня четверых детей — и увезла на два автобуса, в дом, до которого я потом дошла пешком за двадцать минут.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
РАНЕЦ
Начала я с ранца, и начала не по своей воле.
Проснулась в четыре — я теперь просыпаюсь в четыре, с той самой ночи, — лежала и вдруг почувствовала запах. Клеёнки этой, новой, химической. Так отчётливо, как будто он в комнате.
Покупали мы его в «Детском мире» на Мира — магазин был один на весь город, и в конце августа там стояла очередь на улицу. Закрыли его в девяносто четвёртом, теперь там сотовые телефоны.
И на ощупь я его помню не хуже: клеёнка твёрдая, углы острые, ручка жёсткая и режет ладонь.
Полежала, поняла, что это ранец, и уже не заснула.
Встала в пять, поставила чайник и села. Вот с этого и пойдёт всё, что я дальше буду говорить: не потому, что я так решила, а потому, что оно само так пошло — с запаха.
А началось-то оно ещё весной.
Список прислали в мае.
Обыкновенный список, отпечатанный на ротапринте так, что половину букв приходилось угадывать: форма школьная, фартук чёрный повседневный, фартук белый праздничный, лента для волос, мешок для обуви, пенал, ручка шариковая, карандаши шесть цветов, счётные палочки, пластилин, тетради в косую линейку. Внизу от руки было дописано: «портфель или ранец на усмотрение родителей».
Я эту бумажку разглядывала дольше, чем следовало. Бумага была из самой дешёвой, что пылит и желтеет за год, а обрезали её пачкой и без упора, вкось: у нас в цеху за такой обрез влетело бы. Меня всегда раздражало плохо сделанное — как других раздражает немытая посуда. Потом я перестала обращать внимание, потому что вся страна стала делаться так. Но в мае восемьдесят девятого ещё раздражало.
Оле было семь. Рите — четыре.
Форму брали в универмаге, в очереди, которую заняли в семь утра.
Был ли с нами Виктор — не помню.
Вот честное слово, не помню, и меня это второй месяц дёргает. Вроде бы не был: суббота, а он тогда по субботам подрабатывал. А вроде бы кто-то нёс сумки, и не я.
Спросить не у кого. Оля не вспомнит — ей было семь. Виктора нет.
Я много чего вот так не помню, и это оказалось самое неприятное во всей этой работе. Не то, что помню, а то, что не помню.
Очередь в тот год была отдельным занятием, вроде работы. Стояли молча, изучая друг у друга спины, и разговаривали только по делу: почём, сколько дают в руки, будут ли ещё завозить. Оля стояла рядом смирно, потому что уже понимала, зачем всё это. Ритка — не понимала и не стояла. Она ходила вдоль прилавка, здоровалась с чужими тётками, трогала, что доставала, и на неё умилялись.
— Ваша? Бойкая какая.
— Моя, — говорила я. — Бойкая.
Простояли мы четыре часа. За это время очередь дважды пересчитывалась по головам, один раз чуть не подралась из-за женщины, которая отходила и вернулась, и трижды передавала друг другу слух, что платьев привезли только до тридцать четвёртого размера. Слух оказался наполовину верным, как все слухи того года.
Впереди меня стояла женщина с завода, и мы с ней разговорились, как разговариваются люди, которым больше нечего делать. У неё было двое мальчишек, старший шёл в пятый.
— Мальчишкам легче, — сказала она. — Мальчишкам всё равно, в чём.
— Девочкам не всё равно.
— Девочкам ничего не всё равно, — согласилась она. — Девочки — это разорение.
Мы посмеялись. Она вышла из очереди в половине двенадцатого, потому что ей надо было на смену, и всё, что мы с ней выстояли, досталось мне одной.
Она и была бойкая. Я потом много раз слышала, как про неё говорили другое, и ни разу не спорила, потому что спорить было уже поздно и незачем. А тогда — бойкая, тёмненькая, крепкая, с вечно сбитыми коленками и с этой её манерой смотреть человеку прямо в лицо, пока он не улыбнётся. Взрослые улыбались. Она этого добивалась и умела добиваться.
Платье взяли на вырост, потому что на вырост брали всё. Фартуки — оба. Ленты нашлись у меня в коробке. Ранцев в тот день не было, и я решила, что обойдёмся портфелем от Викторовой племянницы: крепкий, только замок разболтался.
Ранцы завезли в первых числах августа.
Про это мне сказала соседка снизу, встретив на лестнице:
— Том, в «Детском мире» ранцы выбросили! Коричневые, с карманами. Дают по одному в руки.
Выбросили — это значило: привезли и дали в продажу. Так тогда говорили про всё, чего давно не было. Я отпросилась со смены на два часа и успела.
В отделе стояли трое, и я третья. Ранцев на прилавке лежало четыре.
Женщина передо мной просила два — себе и, как она объяснила продавщице, сестре, у которой двойня. Продавщица сказала, что дают по одному. Женщина сказала, что двойня. Продавщица подумала и дала два, потому что двойня — это обстоятельство, против которого не пойдёшь.
Мне достался предпоследний.
Он был жёсткий, как маленький чемодан, обтянутый чем-то вроде кожи, и пах новой клеёнкой — резко, химически, приятно. Две пряжки щёлкали так хорошо, что хотелось щёлкать ещё. Внутри имелось отделение и кармашек, а на клапане было выдавлено что-то вроде оленя.
Я несла его от остановки в руках, а не в сумке, чтобы не помять.
Всю дорогу считала. Это форма, которую уже взяли, плюс обувь, которую ещё не брали, плюс мешок, пенал, палочки, пластилин — и до аванса одиннадцать дней. Считала я хорошо, всю жизнь считала, и к дому уже знала, что мясо в этом месяце будет один раз и что Виктору я скажу не всю цену.
Я ему всегда говорила меньше, чем было. Не из хитрости, а чтобы не начинать разговор, который всё равно ничего не изменит.
Дома я поставила его на стол.
Оля подошла к нему медленно, как подходят к чужой собаке. Потом надела. Потом сняла и надела ещё раз. Потом ушла в комнату, где стояло зеркало, и там пропала.
А Ритка встала на табуретку.
С табуретки было лучше видно.
Она смотрела на этот ранец с таким лицом, с каким смотрят на еду, если голодны. Ничего не просила. Просто смотрела и переступала босыми ногами по табуретке.
— Слазь, — сказала я. — Упадёшь.
— Не упаду.
— Слазь.
Она слезла. Постояла. Потом сказала:
— А мне такой же купят.
Говорила она тогда мягко, по-детски, не выговаривая половину: «купьят», «пошья», «Рьита». Букву «р» она освоила только к шести, а до того у неё выходило что-то среднее, и мы с Виктором за ней повторяли и смеялись, и она обижалась.
Я это здесь один раз скажу, а дальше буду писать как есть, потому что если всё так записывать, получится не ребёнок, а насмешка.
В садике мне говорили: сводите к логопеду, тут ничего сложного, два месяца позаниматься. Я сказала: само пройдёт.
Само и прошло.
— Купят. Когда пойдёшь в школу.
— Я уже пошья.
— Ты не пошла.
— Я пошья вчерья, — сказала она твёрдо. — Ты просто не видела.
Она врала легко и весело, без всякой нужды, — просто так было интереснее. Я тогда над этим смеялась.
Вечером пришёл Виктор.
Он посмотрел портфель племянницы, разобрал замок, что-то там подогнул и собрал обратно, и замок стал держать. Портфель отдали Рите — играть. Она сразу набила его моим списанным: пустым футляром от помады, старой массажной расчёской с выломанными зубьями, круглой коробочкой из-под пудры, которая хорошо щёлкала, парой бигуди. Всё это я ей отдавала сама, по мере того как оно выходило из дела, и она это берегла и раскладывала по местам.
Портфель она таскала за собой по квартире, и он гремел.
— Вот тебе портфель, — сказал Виктор.
— Он не такой.
— Такой же.
— Он не пахнет, — сказала Ритка.
Виктор посмотрел на меня. Я пожала плечами. Он ничего не ответил, потому что отвечать он не умел, а умел чинить, и в этом была вся его любовь: замок, кран, табуретка, санки. Я много лет считала, что этого достаточно, и до сих пор не знаю, была ли я тогда неправа.
Оля весь вечер собирала и перекладывала. Вынет всё — сложит обратно. Пенал сюда, палочки сюда, тетради ровно. Мы с ней возились с бантами, я показывала, как завязывать, чтобы концы стояли, и она пыхтела, и у неё не выходило, и мы обе хохотали над очередным вислым ухом. Ритка тут же подсунулась со своей головой — заплети и мне. Я заплела. Она пошла в комнату к зеркалу и стояла там долго, поворачиваясь.
Потом Ритка притащила из комнаты Викторову кепку, надела её на себя вместе с моими рабочими нарукавниками, взяла портфель и стала ходить по кухне туда-сюда, заложив руки за спину.
— Это кто? — спросил Виктор.
— Это директор, — сказала Ритка.
Она не могла видеть никакого директора, ни одного в своей жизни, и тем не менее это был директор. Виктор захохотал так, что закашлялся. Оля хохотала до икоты. Я держалась дольше всех, а потом тоже села и уже не могла остановиться, и Ритка ходила и ходила по кухне, страшно довольная собой, и лицо у неё было каменное, как ей и полагалось по роли.
Хороший был вечер, я его помню.
В школу мы сходили в середине августа, на собрание. Их всегда так и назначали — недели за две-три, чтобы родители успели купить, что не куплено.
Сидели за партами, как ученицы, и молодая учительница Валентина Петровна рассказывала, что понадобится к первому сентября. Список у неё был тот же самый, который прислали в мае, только теперь к нему прибавилось: обложки на тетради, счётные палочки не деревянные, а пластмассовые, вторая пара сменной обуви, деньги на цветы к празднику Победы, деньги в фонд класса. Про фонд она сказала быстро, глядя в бумагу.
Женщина в заднем ряду спросила, обязательно ли.
— Никто никого не заставляет, — сказала Валентина Петровна.
Но все сдали.
Я потом много раз это слышала — «никто никого не заставляет», — но всё же каждый раз все сдавали, приходили, соглашались и подписывали. Так было устроено, и, по правде говоря, мне это даже нравилось: не надо было думать, надо было делать, как все.
Про глаз я знала уже тогда.
Не как беду — как особенность. У Оли левый глаз чуть уходил к переносице, и заметно это становилось, когда она уставала или волновалась. В садике сказали: обратитесь к специалисту. Я обратилась, специалист посмотрел и сказал, что многие перерастают, и велел прийти через год. Я и пошла через год. У меня не было причин ему не верить, и не было времени искать другого.
Всё это началось позже. А тем летом Оля просто щурилась к вечеру, и я говорила ей: не сиди в темноте с книжкой.
Я про это говорю потому, что потом никто не верит, что был такой год, когда у нас ничего не случилось.
А случилось всё через несколько дней после того собрания, обыкновенным утром, и заняло полминуты.
До первого сентября оставалось дней десять.
Комната у девочек была общая, и ранец стоял там же, у Олиной кровати. С утра Оля ушла в ванную, а Ритка залезла в лямки.
Ранец сел на ней неправильно, лямки провисли до колен, и она пошла в нём по квартире — из комнаты в коридор, из коридора на кухню, — заложив руки за спину, как ходила накануне с портфелем.
Дошла до меня и остановилась.
— Смотри. Смотри, смотри. Я тоже.
И тут из ванной вышла Оля.
Оля закричала. Не заплакала — именно закричала, тонко, на одной ноте, как кричат, когда трогают что-то, чего трогать нельзя ни при каких обстоятельствах. Она вцепилась в лямку и потянула. Ритка потянула на себя.
— Отдай! — сказала я. — Рита. Отдай сейчас же, это не твоё.
Она отдала.
Вот на этом месте я обычно останавливаюсь, когда вспоминаю. Она отдала сразу. Не заревела, не легла на пол, не стала топать — ничего этого не было. Она вылезла из лямок, отдала ранец сестре и отошла к окну.
Лицо у неё при этом было такое, какого я у четырёхлетнего ребёнка до тех пор не видела: не обиженное, а внимательное. Как будто ей объяснили что-то новое и она это запоминала.
— Тебе потом, — сказала я. — Ты маленькая. Твоё время придёт, ты в школу пойдёшь и тебе купим такой же.
— Потом, — повторила она.
— Потом.
И всё. Оля унесла ранец в комнату и с того дня стала убирать его в шкаф, хотя раньше он стоял открыто. Я поставила чайник, а Ритка постояла у окна и пошла играть со своим гремящим портфелем.
Помню, что я тогда обрадовалась.
Обрадовалась, что обошлось без долгого крика, что не пришлось разнимать, что одна дочь получила своё, а другая не устроила сцены и, значит, всё поняла правильно. У меня в то утро было ещё десять дел, и я была благодарна ей за то, что она не стала одиннадцатым.
Вот на этом я в тот раз и остановилась. Досказала себе часам к семи и пошла собирать Егора в школу.
Он посмотрел на меня и спросил, чего я такая.
— Не спалось.
— Ты вчера тоже так говорила.
И ушёл обуваться, а я осталась стоять с его курткой в руках и думать: вторую ночь, значит. Уже и он заметил.
А в субботу приехала Оля, и я её спросила. Не про всё, конечно, — про ранец. Помнишь, говорю, как тебе ранец купили в первом классе? Коричневый такой, с оленем?
— Помню, конечно.
— А помнишь, как Ритка его надела?
И она не поняла.
Стала вспоминать — честно, я видела, что она правда вспоминает, — и сказала: не-ет, мам, что-то не помню такого. Она вечно во всё лезла, может, и надевала. А чтоб прямо запомнилось — нет.
— Она в нём по всей квартире прошла. Ты закричала, вы его тянули.
— Мам, — говорит, — мне было семь лет.
Вот тут я и села.
Я эту сцену двенадцать лет вижу как вчера: где кто стоял, во что была одета, как лямки провисли, какое у неё было лицо. Я по ней хожу, как по своей кухне.
А второй человек, который там был, — не помнит вовсе.
И я не знаю, что с этим делать. Может, я и вправду её раздула. Может, там ничего особенного не было — ну надела, ну отняли, ну и всё, у детей такое по десять раз на дню.
А может, Оле было семь и она в тот момент про свой ранец думала.
Я это оставила как есть и пошла дальше, потому что иначе не сдвинешься. Но записала себе: Оля не помнит.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ
Про первое сентября я вспоминала два дня. Не подряд, конечно: между делом. Иду в магазин — вспоминаю, чищу картошку — вспоминаю, стою в очереди в поликлинике — вспоминаю.
И вот что интересно. Я думала, что помню этот день целиком, а оказалось, что помню кусками, и куски эти не сходятся.
Крепче всего помню запах.
Гладиолусы. Их в тот год несли все, и в школьном дворе от них стояло сладко и немножко гнило, как всегда от гладиолусов, когда их много и жарко.
Я потом лет двадцать не держала их в доме.
Например: во сколько мы вышли? Я говорю — без двадцати. А если линейка в девять и идти десять минут, то без двадцати мы бы пришли раньше всех и стояли бы на пустом асфальте.
Значит, вышли позже. Значит, я и тут что-то себе придумала — не нарочно, а как оно само укладывается.
Так что за каждую минуту я не ручаюсь. Стараюсь вспоминать как было, а выходит как уложилось.
А было так.
Первого сентября я подняла всех в семь.
Могла бы и позже — линейка в девять, идти десять минут. Но я знала, что за два часа мы не управимся, и оказалась права.
Платье и фартуки я выгладила накануне и повесила на плечиках на дверцу шкафа. А ленты забыла.
Вспомнила про них, когда ставила чайник. Полезла в коробку — лежат в складках, мятые, такими в косу не заплетёшь.
Утюг тогда грелся минуты три. Я его воткнула и пошла будить.
— Оля. Оля, вставай. Ви-тя, ты встал?
— Встал.
— Иди умойся первый, потом её пущу.
Утро вышло ясное, из тех, когда в сентябре ещё совсем лето, и окно я открыла, а потом закрыла, потому что от окна на кухне тянуло.
Гладила ленты через марлю, по одной, придерживая пальцем. Из ванной шумела вода. Оля кричала оттуда, что не может достать полотенце, я кричала, что на крючке, она кричала, что нету, оказалось — на батарее.
— Стой. Вытрись как следует, спина мокрая. На мокрое не надевай.
— Мам, а бант когда?
— Будет тебе бант.
Виктор ел на кухне и спросил, во сколько выходить. Я сказала: без двадцати. Он сказал: понял. И больше в то утро не сказал ничего, и, честно говоря, я про него забыла до самого выхода.
Платье надели. Потом сняли, потому что тянули через голову и я не додумалась расстегнуть верхние пуговицы, и оно застряло, и Оля стала вырываться. Потом надели опять, как надо.
— Не вертись.
— Я не верчусь.
— Ты вертишься. Стой ровно, я сзади не вижу.
Второй фартук — белый, праздничный — я искала минуты четыре. Он был там, где я его повесила, только за дверью, и дверь была открыта.
Ритка проснулась сама и сидела на кровати, глядя, как нас много и как мы все заняты.
— А я?
— А ты с нами пойдёшь, смотреть.
— А меня одевать?
— Рит, погоди. Оль, руку.
— А меня одевать?
— Сейчас.
Бант я завязала с третьего раза: концы ложились и падали, и я их подтягивала, и Оля стояла и терпела, а потом сказала «ой», потому что я дёрнула.
И тут Ритка слезла с кровати, подошла и встала рядом с сестрой — вплотную, плечом к плечу, как встают, когда меряются ростом.
— Мам. А мне так же сделай.
— Что «так же»?
— Ну вот так. — Она потрогала себя по голове там, где у Оли был бант.
Времени было двадцать минут девятого. Оля стояла недозастёгнутая, утюг ещё не остыл, до выхода двадцать пять минут, и я ещё не переоделась сама.
— Рит, ну куда сейчас.
— Ну ма-ам.
— Ладно. Сиди.
Достала из коробки вторую ленту — белую, у меня их было две, я брала с запасом, — и опять воткнула утюг, потому что эта лежала там же и была такая же мятая. Гладила стоя, через ту же марлю, и один раз чуть не прижгла, потому что смотрела не на утюг, а на часы.
Потом заплела. Не как Оле, попроще — одна коса и бант, — но белую. И надела на неё платье в горошек, в котором ходили только по гостям.
Она сидела как каменная и ни разу не дёрнулась, хотя обычно вертелась. А когда я закончила, слезла с кровати, дошла до зеркала и стояла там, пока я не позвала.
Сама я оделась за две минуты, в то, что попалось.
Гладиолусы стояли в ведре в прихожей со вчера. Их я чуть не забыла и вернулась с лестницы.
А утюг мы забыли выключить по-настоящему. Вспомнила я про него уже у школы, и потом всю линейку стояла и думала про утюг, и один раз даже собралась сбегать.
Он был выключен. Виктор выключил, когда уходил, и мне не сказал, потому что ему в голову не пришло, что об этом надо сказать.
Опоздали мы минуты на три. Пришли, когда все уже стояли.
Валентина Петровна нас увидела и махнула рукой — забрала Олю и поставила куда надо, потому что место ей было отведено заранее, по списку.
Ничего страшного, конечно, не случилось. Но я эти три минуты помню.
Стоило мне это четыре минуты, одну ленту и три минуты опоздания.
Дождя в тот день не было. Я почему-то долго помнила, что был, — а потом посмотрела фотографии, и на них сухой асфальт и тени.
Линейка проходила на асфальтовой площадке перед школой, и все стояли квадратом: первые классы впереди, выпускники сзади, родители по краям, за верёвкой. Директор говорил в микрофон, микрофон свистел. Играла музыка. Гладиолусы у всех были одинаковые, потому что их брали у одной и той же бабки у автобусной остановки, и потом эти гладиолусы полдня лежали по классам в вёдрах.
Оля стояла в первом ряду, в новом платье, в белом фартуке, с бантами, которые я всё-таки завязала как надо. Ранец у неё был за спиной, хотя тетради и не нужны были в тот день никому.
Ритку я держала за руку, потому что она рвалась вперёд, к квадрату.
— Пусти.
— Не пущу.
— Мне туда.
— Тебе не туда.
Рядом стояла женщина с коляской, чужая, и сказала мне доброжелательно:
— А эта у вас в следующем году?
— Эта потом, — сказала я. — Эта у нас маленькая.
Ритка перестала тянуть и стала смотреть.
Я тогда решила, что она наконец успокоилась, и отпустила руку.
Потом старшеклассник посадил на плечо первоклассницу с колокольчиком и понёс её вокруг квадрата, и колокольчик звенел, и все хлопали, и это было красиво — правда красиво, я и сейчас так считаю. Первый звонок. Все смотрели на девочку с колокольчиком.
Я обернулась. Рита стояла на том же месте и смотрела не на колокольчик, а в спину сестре.
Бант у неё сбился набок. Платье в горошек было не по погоде, и я подумала, что зря не надела кофту, что по дороге надо зайти за хлебом и что завтра в цеху сдача тиража и Аркадий Борисыч опять будет ходить вдоль стеллажей и вздыхать над каждой стопой.
Я взяла её за руку опять, и она не сопротивлялась.
Я на этом месте вчера остановилась и не могла идти дальше часа два.
Не потому, что тяжело, — а потому, что всё в порядке. Стоят на асфальте, звенит колокольчик, у одной бант набок.
И стоят они там, а я тут, и руку её с моего рукава мне отсюда не снять.
Я встала и пошла мыть чашку.
Уроков в тот день, как я помню, по сути не было — так, посидели полчаса и разошлись.
Домой пришли в одиннадцатом часу, и Оля весь день не давала себя переодеть. Ходила по квартире в платье и фартуке, садилась есть в платье и фартуке, я говорила: сними, испачкаешь, — она говорила: я аккуратно.
К обеду пришли соседки — сначала снизу, потом с четвёртого, — и обе сказали одно и то же: ну надо же, уже школьница. Оля от этого краснела и уходила в комнату, а через минуту возвращалась.
Обед был праздничный, насколько тогда бывал праздничный: суп, картошка, котлеты.
Я собиралась ещё оливье — куда же в такой день без оливье. Да не вышло: майонеза в магазине не было с июля, а из того, что лежало на витрине под колбасой, оливье не делают, только собаке. Я походила два дня и бросила.
Зато испекла шарлотку: яблоки были свои, от Манюхиной свекрови, две сумки привезли на днях.
А Виктор?
Я на этом месте остановилась и полдня не могла вспомнить, был ли он вообще на линейке.
Смешно сказать: помню, у кого какие гладиолусы, помню, что микрофон свистел, помню бант набок, — а мужа своего в тот день не помню.
И только к вечеру, когда мыла посуду, вспомнила про шоколадки. А от шоколадок потянулось всё остальное.
Так у меня и идёт: не подряд, а как зацепится.
Виктор в тот день отпросился на два часа.
У него смена с восьми, а линейка в девять — значит, надо было идти к мастеру заранее и говорить. Он и сходил, ещё в конце августа. Первого сентября такое давали, у половины цеха дети, но всё равно надо было просить.
На площадь он пришёл в рабочем, встал у верёвки, постоял, пока не отзвенел колокольчик, и, как детей повели в классы, пошёл. К десяти был на заводе.
А вернулся в пятом часу и выложил на стол две шоколадки.
Одну нарядную — «Алёнку», в фольге и в бумажке с девочкой, — и одну простую, за сорок восемь копеек, в тёмной обёртке без картинки.
Нарядную он подвинул Оле: у неё праздник. Простую — Ритке.
Где он их взял, я не спросила. Думаю, лежали у него в гараже, в ящике, недели две: в тот год такое просто так вечером не купишь, а он про первое сентября знал заранее — он же и к мастеру ходил заранее.
Ритка свою съела сразу, всю, в один присест, стоя у стола.
Оля свою есть не стала. Отломила два квадратика, а остальное убрала в шкаф, где у неё лежало то, что жалко.
Виктор от обеих отказался — сказал, что не любит сладкое.
Он любил сладкое.
Вечером Оля собирала ранец.
Ей туда класть было нечего — учебники обещали выдать во вторник, — но она всё равно сложила пенал, тетради, счётные палочки, потом вынула и сложила заново, и я слышала, как щёлкают пряжки: раз, ещё раз, ещё раз.
Ритка стояла в дверях комнаты и смотрела, как она это делает.
Потом спросила:
— А мне когда?
— Что тебе когда?
— В школу.
— Через три года.
Она подумала.
— А три года — это когда?
Я стала было объяснять — что вот пройдёт зима, потом лето, потом опять зима, — и запуталась, потому что как это объяснишь четырёхлетней.
И сказала:
— Много.
Она кивнула и легла.
Утром она спросила опять — когда это, три года. Я сказала: Рит, отстань, я опаздываю.
Больше не спрашивала.
Три года — это, если считать от того вечера, до сентября девяносто второго.
Я вчера села и посчитала, сколько это дней. Тысяча девяносто пять.
Зачем посчитала — не знаю. Легче не стало. А про тот день у меня, кроме памяти, есть ещё и карточки.
Фотографировал сосед, у него был «Зенит».
Снимал он всех подряд, потому что плёнка была общая: скидывались подъездом, по рублю с семьи, и потом он раздавал карточки, кому какие.
Плёнку он отснял всю, тридцать шесть кадров, и отдал проявлять только к Новому году, потому что раньше руки не дошли. Двадцать кадров с линейки. Оля на них с гладиолусами, серьёзная, в новой форме, и глаз почти не заметен — она смотрела прямо в объектив, как я велела.
Рита есть на двух.
На одном она с краю и смазана, потому что обернулась. На другом её видно только по руке: держится за мой рукав.
Фотографии лежат у меня до сих пор, в коробке из-под обуви, на антресолях.
Я их не перебираю.
Один раз, правда, доставала — в две тысячи четырнадцатом, когда надо было выбрать для памятника. Перебрала все и не нашла ни одной, где она одна и в лицо.
Взяли ту, что со школьного, за девятый класс. Там она серьёзная, причёсанная и совсем на себя не похожая.
Так и стоит.
В тот вечер я перемыла окна.
Все, во всей квартире, включая кухонное, до которого не дотягиваюсь и лезу на табуретку, чего мне давно нельзя.
Начала в шестом, кончила в двенадцатом. Егор два раза выходил, спрашивал, чего это я, я сказала: грязные.
Они были не грязные. Я их мыла в августе. Просто надо было что-то делать руками, а больше ничего не придумалось.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
ТИПОГРАФИЯ
А назавтра после линейки была сдача тиража.
Вот на этом я и застряла. Помню, что стояла в квадрате и думала про сдачу, — а что было назавтра, не помню совсем. И стала вспоминать цех, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь.
Зацепилась так, что просидела над этим три вечера.
От моего дома идти двадцать две минуты — через овраг, потом мимо школы, потом по Заводской до конца. Потому что цех — это ведь не работа. Это тридцать шесть лет, это половина всех людей, которых я в жизни знала, и почти всё, что мне про мою жизнь объясняли, объясняли там.
Ездить смотреть мне не надо: я мимо и так езжу два раза в неделю, в поликлинику. Типографии там нет.
Её снесли в двадцать первом. Она стояла на центральном перекрёстке — место дорогое, — и теперь на этом месте дом в семнадцать этажей, с балконами в шахматном порядке и с фитнесом на первом этаже.
Автобус там стоит на светофоре секунд сорок. Каждый раз. А остановка так и называется — «Типография».
Её не переименовали. Может, руки не дошли, может, никому не надо: люди привыкли, водители объявляют, в расписании написано. Стоит стеклянная будка, на ней табличка, и все выходят у типографии, которой нет пять лет, а работать она перестала и того раньше.
Я в первый раз, когда услышала это из динамика уже после сноса, чуть не заплакала — прямо в автобусе, при людях.
А потом привыкла. К этому тоже привыкаешь.
Теперь просто еду и слушаю.
Закрылась она раньше, чем снесли.
Мы все трое доработали там до конца — одна за другой ушли в четырнадцатом, пятнадцатом и шестнадцатом. Нас никто не сокращал, не выгонял, скандалов не было. Мы вышли, а через полтора года всё встало.
Пенсию, правда, я оформила не сразу: мне в четырнадцатом было пятьдесят четыре, до срока ещё год. Так что год я просидела дома без ничего, на Викторову зарплату.
И вот что интересно: я до самого конца не понимала, чем мы, собственно, живём.
Грамот не стало с девяносто второго — просто перестали заказывать, некому стало награждать.
А в августе девяносто первого мы три дня работали и слушали.
У нас в цеху трёхпрограммник висел над дверью и работал всегда, с восьми до пяти, на «Маяке». Мы его и не замечали — он бубнил себе, и всё.
А в тот понедельник Аркадий Борисыч подошёл и сделал громче. И не выключил до конца недели.
Работа при этом шла: тираж есть тираж.
Манюха тогда сказала: Том, а если чего, нам платить будут?
Вот и весь наш разговор про политику за тридцать шесть лет.
А газету мы делали одну, и та была не газета в полном смысле.
Многотиражка завода — четыре полосы, раз в месяц, тысяча экземпляров. Про передовиков, про план, про то, что в столовой поменяли меню.
Настоящую газету мы бы и не потянули: у нас машина листовая, с ручным накладом, а газету на такой не гонят. Для газеты нужна ролевая, а ролевой у нас отродясь не было.
Так что это был просто ещё один заказ, только помудрёнее прочих: полосы, колонки, фотографии.
В две тысячи девятом завод закрылся, и многотиражка кончилась вместе с ним.
Последние годы мы держались на мягком: бланки товарных чеков, журналы учёта, накладные, пустографки. То есть на том, что люди заполняли от руки.
Больше ни на чём. А потом заполнять от руки перестали. Всё это стало печататься само, из компьютера, у каждого свой принтер, и никому не нужна стала целая типография, чтобы выдать человеку бумажку с графами.
Кончилось это не сразу. Сначала перестали брать одно, потом другое, потом остались одни чеки, потом и чеки.
По строчке, по строчке — как у Оли с заклейкой, только в обратную сторону.
А начиналось всё вот как.
Нас всех троих привезло сюда распределение.
Ни одна не выбирала этот город. Просто в один год трём девчонкам из трёх разных мест выдали бумажки с одним и тем же адресом, и мы приехали — с чемоданом, направлением и справкой для общежития. Я из деревни под Рязанью, Манюха из мордовского села, Алла откуда-то с юга области. Родни здесь ни у кого, знакомых ни одного, всё чужое, и оттого мы вцепились друг в друга крепче, чем цепляются подруги детства.
Замуж выходили уже отсюда. И детей рожали отсюда. И хоронить нас будут здесь же.
Разница между нами тоже приехала вместе с нами, в тех же бумажках, только этого никто тогда не заметил. Алла кончила техникум — её и распределили корректором. Мы с Манюхой кончили училище. Манюху — в печатный. Меня — в брошюровочный.
Руки у меня тогда были мягкие, деревенские, а через год стали рабочие — с жёсткими подушечками и чернотой под ногтями, которая не отмывается.
Обсуждать тут было нечего. Так распределили.
Первые три года мы прожили в общежитии на Заводской, через дорогу от проходной. Комната на четверых, тумбочка у каждой, титан в конце коридора. Манюхе из деревни шли посылки — картошка, сало, банки, лук в чулке, — и мы этим кормились всей комнатой, потому что стипендия кончалась к пятнадцатому, а зарплата приходила к двадцать пятому.
Я до сих пор помню запах этих посылок. Ящик фанерный, обшитый мешковиной, надписан химическим карандашом, и как его развяжешь — сразу деревня, погреб, чужой дом, где кто-то думал о тебе, пока собирал.
У меня мать тоже присылала, но реже и меньше. У неё было хуже с хозяйством, и на руках младший.
Типография стояла на Заводской, двухэтажная, серая, с трубой котельной сбоку и с крыльцом в три ступеньки, на котором вечно кто-нибудь курил.
А заводской гудок было слышно и у нас: в шесть, в четырнадцать и в двадцать два. По нему весь город и жил — часов у половины не было, а гудок был.
Внизу гудел печатный. Наверху — мы.
Брошюровочный цех — это когда всё уже напечатано и надо сделать из этого вещь. Лист приходит к тебе плоский и глупый. Ты его фальцуешь, то есть складываешь, — и он становится тетрадью. Тетради подбираешь по порядку, одна за другой, и не дай бог перепутать: перепутаешь — весь тираж под нож. Потом шитьё. Потом обложка. Потом обрезка с трёх сторон, и вот тогда только это книжка, брошюра, бланк или что там у тебя.
Всю смену на ногах. Восемь часов, а в сдачу и двенадцать.
Работали мы тогда в две смены: первая с восьми, вторая с четырёх. Так было, пока было что гнать.
А потом это само собой кончилось. Не то чтобы объявили — просто одна ушла на пенсию, другая, третья, а новых не брали: молодые к нам не шли, да и незачем было. И в какой-то год стало некому стоять во вторую.
Сначала её ставили не каждый день. Потом только под сдачу. Потом перестали вовсе, и мы стали работать как все — с восьми до пяти, с обедом в час.
Когда это случилось точно, я не скажу. Оно менялось само, по человеку в год.
Руки у брошюровщицы всегда порезаны. Бумага режет тоньше ножа и незаметнее: увидишь только, когда на белом останется. У меня на пальцах и сейчас есть места, где кожа другая — тридцать шесть лет заживало и не зажило.
Пахло клеем, бумажной пылью и немного гарью от котельной. Шумела резальная машина, стучала проволокошвейка, и мы под этот стук орали друг другу через стол, а дома потом ещё полвечера разговаривали громче, чем нужно. Виктор смеялся: ты чего кричишь-то, я не глухой.
Стопы стояли вдоль стены. Хорошая стопа стоит ровно и не заваливается. Плохую видно за пять шагов.
Детей к нам не водили. То есть не запрещалось прямо, но и не приветствовалось: Аркадий Борисыч смотрел косо, а если из управления кто приедет — так и выговорит. Считалось, и справедливо считалось, что ребёнку на производстве делать нечего, а нам работать.
Дети сидели дома. У кого продлёнка — на продлёнке, у кого нет — с ключом на шее: пришёл, разогрел, сделал уроки, дождался.
Так у нас и было. Оля с третьего класса сама, Ритка потом тоже.
Но раза три или четыре я их всё-таки приводила — забегаю вперёд, это уже девяностые.
Когда деться было совсем некуда: то карантин в школе объявят, то трубу прорвёт, то Оля заболеет и её нельзя с младшей оставлять.
Тогда я их сажала в раздевалке — там стол и чайник, — и велела не соваться в цех, потому что резальная машина.
Оля сидела и читала. Она брала с собой книжку и просиживала так по четыре часа, и её было не слышно.
А Ритка не сидела.
Она пробиралась к нам и собирала обрезки.
После резки оставалась гора обрезков — узкие полосы, у кого белые, у кого цветные, если тираж цветной. Их сметали в мешок и на выброс. И вот она эти полосы выбирала: сядет на корточки у машины и перебирает, откладывает какие поярче.
Уносила домой полные карманы.
Я ругалась — грязные, руки порежешь, машина рядом. Люба говорила: да пусть, чего ей.
Что она с ними дома делала, я не знаю. Кажется, ничего. Просто держала.
Раза три или четыре за всю жизнь она у меня там была. А помню я это так, будто она у меня в цеху выросла.
Начальником цеха был Аркадий Борисыч.
Он ходил вдоль стеллажей, брал экземпляр, смотрел на обрез, ставил обратно и вздыхал. Никогда не ругался — только вздыхал, и мы от этих вздохов дёргались сильнее, чем от крика.
Каждый месяц он собирал нас и говорил про план.
— Девочки, — говорил Аркадий Борисыч. — Ну вы же понимаете.
Мы понимали. Понимать было несложно: если тираж не сдадут в срок, спросят с него, а он спросит с нас. Он в этом смысле был человек честный: сначала спрашивал с себя, потом уже с нас, и до нас доходило уже не такое страшное.
На доске почёта в коридоре висели фотографии, среди них моя, восемьдесят четвёртого года. Я на ней с завивкой и в блузке, которой у меня не было, — блузку дали в фотоателье, у них была одна на всех.
Манюха внизу была печатницей.
Печатница — это другое. Это разряд, это квалификация, это деньги. Печатница ставит машину, гонит тираж и отвечает за то, как вещь выглядит: краска, приводка, чтобы не косило и не мазало. У неё чёрные пальцы, которые не отмываются, и руки по локоть в тряпках.
И она может остановить машину.
Вот этого у нас не было. Мы остановить не могли ничего. К нам спускали то, что уже напечатано, и наше дело было сделать из этого вещь и сдать в срок. Если сверху пришло с браком — а приходило, — то мы всё равно сшивали. Скажешь — начнётся разбор, а разбор это стоящая машина, сорванный план и вздыхающий Аркадий Борисыч.
Один раз я сказала.
Это было году в восемьдесят шестом. Пришёл к нам тираж — брошюры какие-то отчётные, — и половина листов с непропечатью: краска села, полосы бледные, читать можно, но видно.
Я взяла лист, спустилась вниз и подошла к её машине.
Манюха стояла в фартуке, руки по локоть чёрные. Я показала.
— Ну и что? — говорит.
— Как что. Брак.
— Тираж завтра сдавать.
— Так это ж видно.
Она посмотрела на меня, потом на лист, потом опять на меня и сказала:
— Том. Ты хочешь, чтоб я машину остановила? Я остановлю. Потом придёт Аркадий, потом придёт технолог, потом мы с тобой обе будем объяснительные писать. Тебе это надо?
— Нет.
— Ну и всё. Шейте.
И мы сшили. Все восемь тысяч. А в обед она села ко мне и сказала — уже мягко, по-доброму:
— Ты, Том, не обижайся. Я ж тебя от глупости уберегла. Ты б с этим листом к Аркадию пошла, а он бы на тебя всё и повесил: почему приняли, почему не остановили. Он же такой.
— Я не к Аркадию собиралась. Я к тебе пришла.
— Ну а какая разница.
И она в это верила, я по лицу видела. Она уже к обеду помнила не так, как было.
Я не стала спорить. Наоборот, мне полегчало: выходило, что я не смолчала, а меня уберегли.
Больше я вниз с листом не ходила ни разу до самой пенсии.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
ЁЛКА В «ОЛИМПИЙСКОМ»
Билеты на ёлку я взяла в ноябре.
Так и полагалось: тираж шёл с октября, заказчик приезжал подписывать в начале ноября, и вот тогда с ним и разговаривали. Не в декабре — в декабре уже ничего не оставалось.
Взяла на второе января, дневной сеанс. Два детских и один взрослый, себе.
Электричка от нас идёт в шесть двадцать, и значит, встать в пять, одеть двоих и дойти до вокзала — это двадцать минут в горку по Мира, в декабрьской темноте, когда фонари горят через один.
Два детских — это и есть всё, что надо про эту ёлку понимать.
Билеты одинаковые. Места рядом. Подарки по корешкам, а корешок один и тот же, значит, и коробки одинаковые. Ни за кого не надо было доплачивать, никому не надо было объяснять, что ей потом, а этой сейчас.
Я тогда над этим и не думала. Взяла два и взяла.
Виктор не поехал. Он и в цирк с нами ни разу не ездил: говорил, что в толпе ему делается нехорошо, и я думаю, что не врал. Он и на демонстрации не ходил.
Оле было семь, Ритке четыре.
Собирались мы с шести утра.
До Москвы час двадцать, потом метро с пересадкой, потом от «Проспекта Мира» пешком. Сеанс в одиннадцать, а приехать надо заранее: там гардероб, там очередь, там подарки выдают по корешкам.
Я их одевала и всё думала про обратную дорогу: как повезу обеих по темноте, с подарками, в этой давке.
Ритка не спала с пяти. Она у меня и накануне почти не спала — я слышала, как она ворочается и вздыхает специально громко, чтобы я услышала.
Одела я их в одинаковое. У меня к тому году были две пары колготок, шерстяные, красные, и я их обеих в красное и нарядила. Со стороны выходили как сёстры-погодки, хотя между ними три года.
Ритке косы заплела с бантами. Оле — тоже. И ленты обеим новые, я их купила специально, обе одинаковые, по метру.
Вот на это у меня в тот год деньги нашлись.
В электричке они сидели у окна вдвоём и всю дорогу спорили, кто первый увидит Москву.
Про сам «Олимпийский» я мало что помню.
Помню, что он огромный и что от этой огромности мне было не по себе. У нас в городе самое большое здание — Дом культуры, а тут купол, и под куполом ходит эхо, и людей столько, что если отпустить руку, то всё.
Я и не отпускала. Всю дорогу держала обеих: Олю за левую, Ритку за правую, и так и шла.
Ёлка стояла посередине, метров двадцать, и вокруг неё водили хоровод под музыку из динамиков. Дед Мороз был не один, их было несколько, в разных концах, и это меня почему-то расстроило, а девочки не заметили.
Представление шло час с чем-то. Про что оно было, не спрашивайте: я половину просидела, повернувшись к выходу, и считала, сколько нам до гардероба и успеем ли мы на электричку в три.
А они смотрели. Вот это я помню хорошо: как они обе смотрели.
Оля — серьёзно, не шевелясь, сложив руки на коленях, как в школе. Ритка — вся вперёд, привстав, и один раз она про меня забыла совсем и потянулась куда-то в проход, и я её схватила за платье.
Подарки давали на выходе.
Коробка картонная, в виде не то башни, не то домика, и в ней конфеты, мандарин и вафли. Одна коробка на билет — значит, две. Совершенно одинаковые, до последней конфеты: их же на конвейере набивали, тысячами.
Ритка свою открыла тут же, у гардероба, стоя, не дожидаясь. Оля свою донесла до дому нераспечатанной.
Я это тогда никак не отметила. Ну открыла и открыла, ребёнок.
Из «Олимпийского» нас выпускали через один выход, и в дверях стояла давка.
Я взяла Ритку на руки, а Олю за руку, и так мы и шли — я боком, чтоб не задели.
В метро Ритка уснула сразу, прямо стоя, у меня на плече. Я её так и держала до самого вокзала, а сумку с коробками повесила на локоть, и локоть потом два дня не разгибался.
На вокзале была очередь в туалет, и я в неё не пошла, потому что с двумя и с коробками не выстоишь. Оля терпела до дома.
Электричку ждали двадцать минут на платформе. Холодно не было — второе января, а погода стояла мягкая, — но темно уже с четырёх.
А обратно ехали в шестом часу, уже в темноте, и они обе спали.
Ритка на мне — она уснула ещё в метро, и я её так и несла до вагона, и она была тяжёлая, и рука у меня потом два дня не поднималась. Оля рядом, привалившись к моему боку.
В вагоне было тепло и пахло мокрой шерстью, и напротив сидела женщина с мальчиком, тоже с коробкой, и мы с ней перемигнулись, как перемигиваются матери, которые везут детей с ёлки.
Я тогда подумала: вот и хорошо. Вот и свозила. И вот что я про тот день скажу, а больше про него говорить нечего.
Мы были счастливые.
Все четверо — я, они обе и даже Виктор, который дома, потому что ему хорошо было, когда нас нет и можно тихо повозиться со своим. Ничего не случилось, никто не заболел, денег хватило, дети целы, обе спят.
Я в тот год ещё не знала, что бывает иначе. Я думала, так и будет: тесно, трудно, но ровно.
А главное — там у них всё было поровну.
Два билета, два места рядом, две одинаковых коробки, две одинаковых ленты.
Никому не пришлось говорить «потом».
Ездили мы на ёлку четыре раза, с восемьдесят седьмого по девяностый.
Потом кончилось. Не потому, что перестали давать билеты, — билеты как раз были, я и в девяносто первом могла взять. А потому, что стало не до того: с Олиными глазами началось, деньги пошли на другое, и дорога вдруг сделалась дорогой.
Я это и не заметила даже. Один год не поехали, второй не поехали, а потом и спрашивать перестали.
А в две тысячи восьмом Ритка мне про эту ёлку напомнила.
Мы сидели у меня на кухне, Артёму было шесть, и разговор шёл про то, куда бы его сводить на праздники. И она вдруг сказала:
— А помнишь, ты нас в «Олимпийский» возила?
— Помню.
— Мне было четыре. Или пять.
— Четыре.
— Я там ёлку помню и что ты меня несла.
— Несла, ты уснула.
И она сказала — и вот эту фразу я тогда пропустила мимо, а теперь вытащила и уже которую неделю с ней хожу:
— Это у меня самое лучшее, что было.
Ей было двадцать три года. У неё был муж, двое сыновей, квартира. И самое лучшее у неё было — как её несли с ёлки, когда ей было четыре.
Я тогда, помню, засмеялась и сказала: скажешь тоже. А теперь я это вспоминаю и не могу.
Я потом села и стала считать, что у неё вообще было хорошего.
Насчитала немного, и почти всё до тринадцати лет.
Ёлка эта. Цирк. Суббота с блинами и значком. Гараж с отцом. Вечер, когда она привела Белку и я нажарила картошки.
Дальше идут её сыновья, и тут я не судья: может, у неё с ними и было хорошее, о котором я не знаю. Я ведь и про эту ёлку не знала.
Ёлка, цирк, подарки к Новому году, путёвка в лагерь Оле в девяностом — всё это шло не от меня. Всё это шло с работы.
У нас тогда просто так ничего не доставалось. Доставалось через людей: кто с кем, кто кому свой, кто за кого попросит, кто с заказчиком поговорит.
Так что если разбирать, откуда у моих девочек взялось то немногое хорошее, что у них было, — разбирать надо не меня.
Разбирать надо тот стол, за которым я тридцать шесть лет обедала.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
ТА ЖЕ ШКОЛА
Я только что оттуда.
Я шла оттуда через школьный двор в перемену, и он орал — на одной высокой ноте, без слов, как орут только школьные дворы.
А учительница на прощание пожала мне руку обеими, как жмут старым. Мне от этого стало неловко.
Пришла, разделась, поставила чайник — и села, а он вскипел и остыл, и я так и сижу.
Ноги гудят. Я по этой школе прошла всего-то от крыльца до кабинета и обратно, а гудят так, будто я полдня на смене отстояла.
Хотя я и не работаю уже двенадцатый год.
Вызвали меня из-за Никиты. Классная позвонила во вторник, Марина Сергеевна, и сказала ровно то, что говорили мне тридцать лет назад: мамочка, вам надо подойти.
Я даже не сразу сообразила, что я не мамочка. Я бабушка, и мне шестьдесят шесть.
Но опекун я, значит, идти мне. А школа та же самая.
Вот это надо понимать: не такая же, а та самая. Седьмая, на Школьной, где училась Оля с восемьдесят девятого и Ритка с девяносто второго.
Здание, конечно, не узнать. Пристроили спортзал, сделали крыльцо с пандусом, поставили турникет и охранника. Окна пластиковые, полы новые, на стенах экраны, где что-то бежит.
Но лестница та же. И перила те же, чугунные, с шишечками, я их рукой помню.
И запах на первом этаже тот же. Не мастика уже, мастикой давно не мажут, а всё равно — школа пахнет школой, и это ничем не перебьёшь.
Я поднялась на второй и пошла по коридору, и на середине меня накрыло так, что пришлось встать у окна и постоять.
Потому что вот по этому коридору я ходила восемь раз. Я их считала: восемь вызовов с девяносто второго по девяносто девятый, все восемь про Риту, и все восемь — по одному и тому же.
А теперь иду в девятый.
Про эти восемь я, кстати, вспомнила по дороге всё сразу, хотя не думала о них лет двадцать.
Первый — девяносто третий, драка с Викой, завуч и инспекция.
Второй — тот же год, осенью, за то, что нагрубила физкультурнице.
Третий и четвёртый — девяносто пятый, оба про поведение, и оба я не помню за что, помню только, что стояла и кивала.
Пятый — девяносто шестой, порвала в раздевалке чью-то куртку. Оказалось, не она, но выяснилось это потом, а вызвали сразу.
Шестой — девяносто седьмой, и вот этот единственный был хороший: Ирина Аркадьевна и студия.
Седьмой и восьмой — девяносто девятый, оба весной, оба про то, что она пропускает.
И ни разу, ни в один из этих восьми раз, никто не сказал мне того, что сказала мне сегодня эта молодая женщина в очках.
В коридоре у кабинета сидели двое.
Мать с сыном, лет ему двенадцать. Она ему что-то выговаривала вполголоса, быстро и зло, а он смотрел в пол и молчал.
Я села через два стула и сидела, и слушала — не нарочно, а деться некуда.
Она ему говорила: я работаю, я устала, мне только этого не хватало, вот у Тёмы мать не бегает по школам, а у меня опять. И что она с ним разговаривать будет дома, и что он ещё пожалеет.
Он молчал.
Потом их позвали, и они вошли, а я осталась сидеть. И я сидела и думала: господи, да это же я.
Я это и сейчас думаю, вот сижу на кухне и думаю. Слово в слово, только курткам тридцать лет разницы.
Мне бы к ней подойти надо было. Она курит, наверное, у школы, или уже дома с ним разговаривает, как обещала.
А что бы я ей сказала?
Вот то-то и оно.
Марина Сергеевна оказалась молодая.
Лет тридцать пять, аккуратная, в очках, говорит быстро и по делу. Кабинет светлый, на подоконнике цветы, на стене расписание в рамке.
Начала она хорошо:
— Тамара Ивановна, вы не волнуйтесь. Ничего страшного.
Я села и стала слушать. А дальше пошло вот что.
Никита в четверти закончил нормально: четыре, четыре, три по химии, остальное четыре и пять. Он вообще тянет, и в десятый его взяли не просто так, а по результатам.
Но он молчит. Не отвечает, если не спросят. На переговорах — Марина Сергеевна так и сказала, «на переговорах», у них теперь и такое слово есть — не участвует. Классного руководителя избегает. С ребятами общается «избирательно».
— И ещё, — говорит, — он в сентябре и в октябре трижды уходил с последнего урока.
— Куда уходил?
— Домой, судя по всему. Никуда не денется, мальчик разумный. Но уходил.
Я сидела и слушала — и слышала другое.
Я слышала, как двадцать восемь лет назад в этом же здании, только двумя этажами ниже, мне говорили: ведёт себя вызывающе, дерётся, срывает уроки, дойдём до инспекции.
Тогда ребёнок кричал, и это было слышно.
Этот молчит, и это тоже слышно — только слышат уже по-другому. Теперь это называется «избирательно общается».
И Марина Сергеевна, между прочим, сказала мне куда больше, чем мне сказали за все восемь раз вместе.
Потом она спросила про семью.
Спросила осторожно, но прямо:
— Тамара Ивановна, а мама у него…
— Мамы нет, — говорю. — Она умерла в четырнадцатом году.
— Извините.
— Ничего.
— А он про это говорит?
Я подумала и сказала честно:
— Не знаю.
Она посмотрела на меня, и я вдруг поняла, как это звучит. Бабка не знает, говорит ли мальчик про мать.
Я стала объяснять: что он вообще ни про что не говорит, что ему пятнадцать, что в этом возрасте все молчат.
Она выслушала и сказала:
— Не все.
И дальше она сказала то, что я домой и несла.
Что у них есть психолог. Что это бесплатно и это не страшно, и что ходить может как он, так и я. И что она бы предложила — не настаивает, а предложила бы.
Я сказала: я подумаю.
Она достала листок, написала имя и телефон и подвинула ко мне.
Я взяла.
Вниз я спускалась по той же лестнице.
На первом этаже стоял стенд с фотографиями: выпуск такой-то, выпуск такой-то. Я остановилась и посмотрела двухтысячные.
Ритиного выпуска там нет. Она девятый закончила и ушла в никуда — какие фотографии.
Олин есть. Девяносто девятый год, тридцать человек, и Оля во втором ряду, в очках, серьёзная.
Я на неё посмотрела и подумала: а ведь она в этой же школе и ту, и другую видела каждый день. Восемь лет в одном коридоре.
По дороге домой я зашла в магазин и купила хлеба, сосисок и пачку пельменей, потому что ужин делать было некогда.
Потом я на автобусной остановке простояла минут пятнадцать, хотя идти было десять минут пешком. Просто не хотелось домой.
Листок лежит вот тут, передо мной на столе.
Имя, телефон, часы приёма. Написано круглым почерком, аккуратно, с наклоном.
Я его сюда положила, как пришла, и с тех пор двигаю то к сахарнице, то обратно.
Позвонить сегодня уже поздно — половина седьмого, у них до шести.
Значит, завтра. Или не завтра. А до этого у меня была неделя, когда я думала, что всё поняла.
Я докопалась до ранца и решила: вот оно. Вот с чего началось.
И мне сделалось так легко, что я две ночи подряд спала.
Я эту неделю прожила как человек, у которого нашлась пропажа.
Ходила и раскладывала: ранец, потом обноски, потом тридцать рублей, потом Москва — и получалось складно, одно из другого.
Я даже стала записывать по порядку. А потом оно рассыпалось.
Сижу и вдруг понимаю, что у половины девчонок в классе были такие же ранцы. И обноски были. И денег не было ни у кого.
А выросли они по-разному.
И вот тут я себя поймала, и поймала первый раз так ясно.
Мне в девяносто первом сказали: сводите к логопеду, два месяца позаниматься. Я сказала: само пройдёт.
Мне в девяносто седьмом сказали: отдайте в студию, я позвоню, её возьмут. Я сказала: подумаем.
Мне в девяносто девятом сказала Оля: забери её ко мне. Я сказала: нет.
А теперь мне дали листок с телефоном, и он лежит на столе, и я его двигаю.
Двадцать семь лет прошло, и в промежутке у меня умерла дочь.
И я делаю то же самое.
Это всё про четверг. А дальше было так.
В пятницу я листок с холодильника сняла и убрала в ящик, где счета. Не выбросила — убрала.
И достала обратно в понедельник.
Позвонила из кухни, стоя, потому что сидя мне было почему-то труднее. Женщина на том конце сказала, что записывает на четверг, и спросила, придёт ли мальчик сам или с опекуном.
Я сказала: не знаю. Спрошу.
Вечером спросила Никиту.
Он сказал:
— Не пойду.
— Почему?
Он помолчал и сказал:
— А чего я ему скажу?
И вот тут я растерялась, потому что вопрос был по существу, а у меня ответа не было.
— Ну расскажешь, как тебе живётся.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Нормально мне живётся.
И ушёл к себе. А через минуту вернулся в дверь и добавил — уже от порога, не входя:
— Ты не думай, я не псих.
— Никит, да господь с тобой, кто ж говорит.
— Ну а зачем тогда.
И закрыл дверь.
На четверг я никого не повела.
Позвонила и отменила — сказала, что мальчик отказался, и женщина ответила: бывает, это нормально, попробуйте через какое-то время.
Не пошло. Но в этот раз я хотя бы позвонила. Раньше я и не звонила.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
ТРИ СТОЛА
Нас было четверо: я, Манюха, Алла и Софья.
Типография наша стояла на Заводской, серая, двухэтажная, и от моего дома до неё было двадцать две минуты пешком. Я их за тридцать шесть лет отходила столько, что могла бы с закрытыми глазами.
Тридцать шесть лет в одном здании — это ведь не про работу.
Это ещё и руки, и уши.
В цеху не глушили машин даже в обед, только сбавляли, — и мы тридцать шесть лет разговаривали через этот гул.
А выйдешь после смены на улицу — и тишина оглушает.
У меня от тачалки до сих пор на правой ладони мозоль — не мозоль даже, а жёсткое место, которое не сходит.
И запах клея я узнаю с трёх шагов. Работа кончилась в четырнадцатом, а они у меня остались: одна через дорогу, вторая звонит на праздники, третьей я не звоню, а слышу про неё от Аллы.
Начну с Манюхи, потому что с неё всё и началось.
Живёт Манюха через дорогу от меня, в доме напротив, — я из кухни вижу её окна, третий этаж, второе слева.
Мы с ней так тридцать пять лет и живём: она видит, когда у меня свет, я вижу, когда у неё.
Замуж Манюха вышла первой из нас.
Вышло это так. В печатном работала пожилая женщина, Раиса Фёдоровна, и был у неё сын — не мальчик уже, лет под тридцать, женатый. Детей в том браке не было. Раиса Фёдоровна к Манюхе присматривалась долго, а потом стала звать её к себе: то помочь, то посидеть, то забрать что-то. И как-то так вышло, что сын развёлся, а через полгода расписался с Манюхой.
Мы это обсуждали, конечно. Обсуждали и посмеивались: ай да Манька. А что там было у той, первой, и куда она потом делась, никто не спросил ни разу — ни тогда, ни после. Я вот сейчас вспоминаю и понимаю, что не знаю даже, как её звали.
Раиса Фёдоровна через год нашла себе нового мужа и переехала к нему, а квартиру оставила молодым.
Манюха про всё это говорила просто:
— А чего? Он свободный был, я свободная. Чего тут думать-то.
И правда, чего тут думать. У неё вышло.
Алла сидела в корректорской, на втором этаже, в конце коридора.
Тихая комната, две настольные лампы, две женщины и стопка оттисков. Корректоры читают вслух: одна ведёт по тексту, другая слушает и правит. Идёшь мимо приоткрытой двери — и слышишь ровный голос, который читает всё подряд, включая цифры и знаки препинания. «Точка. Абзац. Двадцать три запятая четыре. Тире».
Мне это казалось райской работой. Сиди себе и читай.
Работа была не райская, конечно. Пропустишь ошибку в тираже — а тираж уже ушёл, и это не порезанный палец, это акт. Просто мне тогда всё казалось лучше, где сидят.
Алла говорила иначе, чем мы. Не умнее — правильнее. Она всегда договаривала фразу до конца, даже когда её перебивали, и в её словах никогда не было ни присказок, ни оценок. Скажет: «Я узнавала, там принимают по вторникам и четвергам, с направлением». И всё. Ни «представляешь», ни «а я тебе говорила».
Мы за это считали её немножко сухой. А она не умела говорить лишнего. Ей за это платили: всю жизнь вычитывать чужое и находить, где неправильно.
Дочка у неё была, Наташа, на год младше моей Оли. Хорошая девочка, тихая. Я её тогда видела мельком, на демонстрации да на утреннике, и ничего про неё не думала.
А надо было думать. Только я про это узнаю через шесть лет, и не сама.
Про Софью надо отдельно.
Софья жила в частном секторе, за площадью, и ходила на работу через весь город — минут сорок, в любую погоду. Мы её за это жалели, а она говорила: и хорошо, хоть похожу.
Работала она инженером. По цеху ходила с бумагами, знала все машины лучше тех, кто на них стоял, и умела за минуту объяснить наладчику, что он делает не так, не обидев его при этом.
Сына она родила без мужа.
По тем временам это было — как бы сказать — предметом. Про такое разговаривали, и разговаривали с удовольствием. Я не знаю, что там у неё вышло и с кем; никто не знает до сих пор, потому что она об этом не говорила ни разу.
Но однажды в коридоре одна наша, из наладчиков жена, сказала ей что-то с намёком. Не грубо, а вот этим тоном.
Софья остановилась, повернулась и ответила ей. Спокойно, при всех, называя вещи именами. Я не всё расслышала и, честно скажу, не всё бы решилась повторить. Женщина ушла красная.
Больше при Софье никто не пробовал. Никогда.
Её после этого не невзлюбили — наоборот, зауважали, а к сыну её в цеху относились как к общему: подкармливали, брали с собой, спрашивали про отметки. Двор и цех устроены одинаково: они травят того, кто согнулся, и отступают от того, кто не стал.
Тогда я думала, что это про характер. Что Софья такая уродилась.
А в прошлом году Алла мне рассказала — к слову пришлось, про какие-то её дела, — что Софья институт кончала уже с ребёнком.
Вечерний. Шесть лет. Сын маленький, мужа нет, матери рядом нет — она же тоже приезжая, как и мы все. Днём цех, вечером институт, ночью чертежи и сын на руках.
— Как же она успевала?
— Никак, — говорит Алла. — Она мне сама говорила: не успевала. Просто не бросила.
И вот тут я села. Потому что у неё было ровно то же, что у меня, и даже меньше: у меня хоть Виктор был. А вышло по-другому.
Я двадцать лет считала, что Софья такая уродилась. А она такая сделалась — за те шесть лет, и я, наверное, могла бы у неё спросить как. Она бы сказала.
Мне и в голову не приходило спрашивать. Мне казалось, это как рост: у кого какой достался.
Обедать нас водили в кафе-столовую напротив — пока водили.
Своей столовой у нас не было, была комната приёма пищи: стол на шестерых, холодильник, чайник. А обед оплачивала типография по договору с кафе. Бесплатно, отмечали по ведомости.
Кончилось это в девяносто втором.
Договор не продлили, и с февраля мы стали носить из дому.
А комната на шестерых — это на всю смену шестеро, и всей бригадой туда разом не помещались. Кто успел, тот и сел.
Остальные ели в цеху, на верстальных столах: сдвинешь листы к краю, постелешь газету — и обед.
Ходили, конечно, все. Дурак не пойдёт, если за тебя платят. И сложилось само собой, без всякого умысла, что садимся мы двумя столами. За одним Софья с Аллой. За другим мы с Манюхой.
Никто этого не устраивал. Никто ни на кого не обижался. Мы здоровались, спрашивали друг у друга про детей, скидывались на дни рождения, и я не помню за все годы ни одной ссоры между нашими столами.
Просто у них разговор был про то, как что-то сделать, а у нас — про то, как оно всё складывается.
И вот сейчас я это подумала и сама поняла, на что похоже: будто я себя выгораживаю. Мол, мне такие подруги достались.
А подруг я себе выбирала сама. Никто меня за тот стол не сажал.
За их столом говорили: я узнавала, надо туда-то, приём по четвергам, возьми справку заранее. За нашим: да ну, а куда сейчас сунешься, везде одно и то же, у всех так, перемелется.
Про детей за обедом говорили всегда — а про что ещё бабам говорить.
Про Олю я рассказывала постоянно. Про глаз, про очки, про заклейку, про то, что читает не по возрасту, про грамоту за четверть. Мне было что рассказать, и меня слушали, и Алла всегда спрашивала, как у нас продвигается.
А про Ритку я не рассказывала почти ничего. Не потому, что скрывала. Просто нечего было: ну ходит в садик, ну здоровая, ну бегает. Расскажешь один раз — и всё, тема закрыта.
Так что за тем столом моя младшая дочь все эти годы существовала примерно так же, как в жизни: упоминалась, когда была нужна для истории про старшую.
А дома у нас говорили при ней.
Мы с Манюхой садились на кухне, и Ритка вертелась тут же: то под столом, то на полу с этим своим портфелем, то у окна. И мы говорили — про цех, про деньги, про Олины глаза, про мужей, про кого угодно.
Я была уверена, что можно.
Ей четыре, потом шесть, потом восемь. Она играет, она в игрушках, она в разговор не лезет — значит, не слушает. А если и слышит, то что она понимает в наших делах.
Так я думала все эти годы, и все так думали. Только она слушала.
Я это поняла лет через двадцать пять, и не про неё, а про Артёма — он мне сам объяснил, и объяснил зло. А додумала уже сама: если он всё запомнил, то и она запоминала. И у неё тоже был свой угол на этой кухне.
Причём вот что.
Мы-то с Манюхой сидели и обсуждали, взвешивали, спорили. А ей оставалась одна фраза, самая заметная, — и оставалась насовсем.
Я это додумала и потом всё перебирала, чего мы там при ней наговорили за столько лет.
И не вспомнила ничего конкретного, а от этого только хуже: значит, много.
И то и другое было правдой. Просто правды эти вели в разные стороны, а мы тогда не знали, что правда может вести куда-то.
Я иногда слушала краем уха, о чём они там. Слушала и не подсаживалась.
Идти было три шага. А в тот день я не пошла.
Оставалось два поддона, и я решила добить, чтобы завтра не начинать с хвоста. Взяла чайник, села в комнате приёма пищи одна и достала своё, из дома.
Манюха сунулась в дверь.
— Ты чего тут?
— Добиваю.
— Успеешь.
— Иди, — говорю. — Мне на пятнадцать минут.
Она пожала плечами и пошла. За ней прошли остальные, я слышала, как они одеваются и смеются в коридоре, и потом стало тихо.
Чай остыл, пока я ела.
Потом я и в другой раз не пошла. Потом стала брать с собой чаще, чем ходить.
И года через два я обедала в комнате уже почти всегда — и это стало моим местом, где меня находили, когда хотели сказать что-нибудь важное.
Манюха меня там и нашла в девяносто первом.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
БИЛЕТЫ
А через несколько дней я к типографии вернулась опять.
Не собиралась — само пришло, когда я в очереди стояла. Стою и вдруг думаю: а ведь я про неё вспоминала-вспоминала, а самого главного и не вспомнила.
Я тогда всё про снос думала да про то, как она закрывалась. А чем мы там занимались тридцать шесть лет — мимо. Будто мы бумагу перекладывали.
В цеху стоял такой шум, что мы друг с другом говорили громко — и потом дома тоже говорили громко, и дети спрашивали: мам, ты чего кричишь?
Машины гудели ровно, а тачалка щёлкала — раз в секунду, весь день.
Я этот щелчок во сне слышала.
Пахло там краской и клеем, и к этому привыкаешь за неделю, а потом двадцать лет не замечаешь. Зато дома от тебя пахнет, и дети говорят: мам, от тебя типографией.
А у нас была специальность.
Книг мы отродясь не печатали — это не к нам.
Мы печатали билеты.
Театральные, концертные, цирковые — почти на всю Москву. Большой, Ленком, Театр эстрады, Цветной бульвар, Вернадского, «Олимпийский», Зелёный театр — всё это шло через нас.
Печатала Манюха. У неё машина была с ручным накладом: лист в целую долю, она его подаёт, машина бьёт, она подаёт следующий. И так весь день. Отсюда у неё и руки были всегда чёрные по локоть, и спина к сорока годам.
Номер ставился прямо в машине. В форме стояли нумераторы — такие колёсики с цифрами, — и они после каждого оттиска перещёлкивались сами.
А на выходе сидела вторая женщина и смотрела за ними.
Это была отдельная работа: следить, чтобы не сбились. Потому что если сбился — то дальше пошли билеты с неправильными номерами, а билет с неправильным номером всё равно что фальшивый.
Тогда машину останавливали. Отпечатанное после сбоя шло в брак, Манюха с помощницей переставляли нумераторы обратно, на то число, где сбилось, и всё начиналось снова.
Один раз при мне сбилось на середине тиража.
Машина встала, и стало слышно, как гудят лампы, — а до этого не слышно было ничего, кроме неё.
Манюха кричит: где?
А та, что смотрела, не может сказать где, потому что прозевала.
И тогда мы всем цехом стали перебирать отпечатанное.
Сели на пол, ящики между колен, и пошли: одна берёт стопу и называет вслух, вторая слушает.
— Четыреста двенадцать. Четыреста тринадцать. Четыреста четырнадцать.
И так минут сорок.
Кто-то сбивался, начинали сначала. Люба ругалась, Аркадий Борисыч ходил вокруг и молчал, и от этого было хуже, чем если б он орал.
Нашли на шестьсот девятом.
Домой я в тот день пришла и цифры считала во сне.
А к нам приходили уже стопы.
Наша работа была такая: перфорация, потом разрезать на тетрадки по сто-двести листов, сшить на тачалке, оклеить обложкой, упаковать и сдать на склад, откуда заказчик забирал.
Перфорация — это линия отрыва. Та самая, по которой контролёр отрывает корешок.
И вот это была самая нудная часть.
Потому что в перфорацию лист берётся не пачкой, а по пять-десять штук за раз, смотря какая бумага: если поплотнее — пять, если тонкая — можно десять. И каждый раз надо положить ровно, чтобы линия легла куда надо, а не через цифру.
А главное — не перепутать, откуда взяла и куда кладёшь.
Стопа-то пронумерованная. Собьёшь порядок — и в книжке пойдут билеты вразнобой, и заказчик это увидит сразу, потому что у него по корешкам отчётность.
Я на этой перфорации простояла лет пятнадцать. Тысячи листов по пять-десять штук.
А ещё перфоратор ломался. Не то чтобы часто, но регулярно: то нож затупится, то сбивается прижим, и тогда линия идёт рваная или вовсе не идёт. Запчастей не было, наши механики только руками разводили.
И вот в такие недели часть тиражей уходила без перфорации. Не все — по некоторым заказчикам мы всё-таки ждали и сдавали позже. А по некоторым не ждали, потому что сроки.
Как эти билеты потом отрывали, я знаю: линейкой по краю или ножницами. Мне одна кассирша в Театре эстрады при мне и сказала, когда я туда с тиражом ездила: девочки, вы бы нам хоть дырочки делали.
Я извинилась и сказала, что машина стоит.
И вот что тут интересно.
Все знали, что так нельзя. И Аркадий Борисыч знал, и в управлении знали, и заказчик знал.
Но браком это не считалось.
Брак — это когда краска села или номер сбился, тогда останавливают и переделывают. А билет без перфорации — он же годный. Печать есть, номер есть, книжка сшита. Просто отрывать неудобно.
Неудобно — не брак. И никто ни разу не написал в акте, что тираж принят без линии отрыва. В акте писали: принято без замечаний.
Потому что если написать — надо останавливать, а если останавливать — надо объяснять, а объяснять никому не хотелось.
Так и шло годами.
Тираж на новогодние ёлки шёл с октября. К декабрю мы уже наизусть знали, у кого какое представление и во сколько сеансы.
Работа была стоячая.
Восемь часов у стола, и садиться не полагалось — не запрещали, а просто некогда: сядешь, встанешь, а стопа не ждёт.
У нас у всех к сорока годам были ноги. У Любы варикоз, у меня тоже, только позже начался. Мы про это и говорили в обед: у кого как, кто чем мажет, кому какие чулки помогают.
Руки в порезах от бумаги. Это отдельное дело: бумажный порез тонкий, крови нет, а щиплет два дня, и на пальцах их к пятнице штук пять.
Зимой было холодно. Цех большой, потолки высокие, а батареи по стенам, и мы работали в кофтах поверх халатов.
Летом наоборот, окна не открывались — сквозняк на печати недопустим, лист поведёт.
Норму считали в тысячах листов.
Сколько именно, я теперь не скажу — цифры менялись, — но помню, что от неё зависела премия и что премию получали не всегда.
И помню, что я норму всегда делала. Не потому, что старалась выслужиться. Просто у меня руки так шли: раз-два, раз-два, и не думаешь. К концу дня уже и не считаешь, а руки сами.
Аркадий Борисыч меня за это ставил на срочное. Придёт и скажет: Ивановна, тут к четвергу надо.
И я делала к четвергу.
Я эту работу любила.
Не отбывала. Мне нравилось, когда стопа стоит ровно. Нравилось, когда пачка сдана и на ней ярлык с моей фамилией. Нравилось, что билет, который я сшила, кто-то в субботу оторвёт по линии и пойдёт смотреть на Леонтьева.
Я про это дома не рассказывала — у нас в семье такого не говорили, — но было именно так.
И когда всё кончилось, я больше всего скучала не по деньгам и не по девочкам даже. Я скучала по стопе.
А самое главное — по билетам этим мы и жили. Не в смысле денег. В смысле того, что у нас была рука.
Заказчик приезжает подписывать, и с ним всегда можно было договориться: и на спектакль, и на концерт, и на ёлку детям. Не задаром, конечно, — за деньги, но за свои деньги и на хорошие места, а не то, что оставалось в кассе после всех.
Так мы с Манюхой были и на Пугачёвой, и на Леонтьеве. В восемьдесят пятом, кажется, на Леонтьеве — сидели в девятом ряду, и Манюха всю дорогу обратно пела и не могла успокоиться.
А девочек я возила в цирк. Оба раза: и на Цветной, и на Вернадского.
Про Цветной помню, что Ритка боялась клоунов. Не тигров, не под куполом — клоунов. Сидела и держала меня за рукав, пока они не уходили.
Оля не боялась ничего и всю дорогу обратно пересказывала номера по порядку.
А ёлка была в «Олимпийском», и про неё я уже говорила.
А билеты кончились раньше всего остального.
Сначала театры стали печатать сами — у них появилось своё, компьютерное. Потом пошли эти, которые распечатывают дома на принтере. А потом и печатать перестали: теперь на телефоне картинка, её на входе просвечивают.
Я это в двадцать втором году увидела своими глазами: Оля брала мальчишкам на что-то в Москве, и никаких билетов не было вовсе. Телефон приложили — и проходи.
Ни книжки, ни корешка, ни линии отрыва. И ничего, все ходят.
У меня, между прочим, один билет остался. Не наш — московский, с концерта Леонтьева, тот самый, восемьдесят пятого года. Манюха свой выбросила, а я свой почему-то сохранила и потом всю жизнь перекладывала с места на место.
Он сейчас в коробке с фотографиями.
Синий, с орнаментом по краю, ряд девятый, место двадцать четыре. Корешок оторван по линии, аккуратно — контролёрша, видно, была опытная.
А работу мою на нём не видно. То есть видно, если знать: вот тут прошивка, вот тут край обрезан. Но не разберёшь, наш это тираж или чужой, потому что билеты все одинаковые, на то и билеты.
Может, и наш. Мы в тот год как раз на эстраду печатали.
Я его достала и повертела в руках.
Мне от него сделалось не грустно, а хорошо: там, на этом билете, мне двадцать пять лет, у меня двое маленьких и всё впереди.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
ГЛАЗА
Во вторник я поехала в поликлинику — к кардиологу, я к нему раз в полгода.
Приехала рано, сидела в коридоре, ждала своё время на табло. И вот сидела, смотрела на это табло и думала: а ведь всё оттуда.
Не с ранца. Ранец — это только про Ритку, а вся наша жизнь на десять лет вперёд началась вот здесь, в этом коридоре, только этажом ниже и тридцать шесть лет назад.
Домой я ехала и уже вспоминала.
Талон я взяла с третьего раза.
Талоны выдавали с восьми утра, а к восьми у регистратуры уже стояло человек двадцать, и на глазного из них давали шесть — шесть на весь день, и об этом все знали, поэтому и приходили затемно. Первый раз я пришла в двадцать минут девятого и не попала. Второй раз пришла в семь и попала, но в тот день Олю не отпустили с уроков. В третий раз я взяла отгул и пришла в половине седьмого, и была вторая.
Стояли в темноте у запертых дверей, под козырьком, потому что моросило; кто-то принёс с собой термос, кто-то топтался и курил в стороне.
С крыльца в темноте было слышно, как за углом маневрируют электрички, — поликлиника у нас рядом с линией. А как открывали дверь, пахло хлоркой и мокрой одеждой: там так пахло все сорок лет, летом больше хлоркой, зимой больше одеждой.
Женщина передо мной сказала, что ходит так с сентября и что ей всё не хватает двух-трёх человек.
Эмма Яковлевна была немолодая, сухая, с очень тихим голосом. За смену через неё проходило человек сорок, и на нас у неё было двенадцать минут.
Сначала Оля читала таблицу. Ш, Б, М, Н, К — сверху крупно, потом мельче, потом уже никак. Правым глазом дочитала до шестой строки. Левым — до второй.
— Закрой правый. Не подглядывай.
— Я не подглядываю.
— Подглядываешь, — без всякой строгости. — Все подглядывают.
Потом капли, потом ждали в коридоре сорок минут, пока расширится, потом опять аппарат и лампа в лицо. Оля моргала и терпела.
Диагноз Эмма Яковлевна произнесла как что-то обыкновенное: сходящееся косоглазие, и левый глаз почти не работает.
— Он у неё видит. Он просто не хочет. Мозг им не пользуется, потому что вторым удобнее. И чем дольше так, тем прочнее привыкает.
Я спросила, что делать.
Она стала писать. Очки — выписала рецепт, отдельно объяснив, что носить постоянно, а не когда захочется. Заклейка — здоровый глаз заклеивать каждый день, часа на четыре, а лучше больше, чтобы работал ленивый. Упражнения дома, по картинкам, — дала бумажку. И раз в полгода на приём, а по-хорошему в областную, на аппараты.
— Через полгода жду. В ноябре.
И тут же, между делом, застёгивая карточку:
— Только вы имейте в виду, мамаша: тут время работает против нас. Годам к девяти-десяти толку от заклейки уже почти не будет. Что успеем — то наше.
Я это услышала. Я даже кивнула.
Но услышала я так, как слышат «одевайтесь теплее»: правильные слова, которые говорят всем. Впереди у меня в тот момент были очки, которые надо где-то достать, рецепт, который надо не потерять, и автобус, на который мы опаздывали.
Сколько раз я потом эту минуту прокручивала. Она ведь мне сказала. Прямым текстом, при мне, в кабинете, и я стояла в двух шагах.
Оля у меня всё время выходит хорошая, а хорошая она была не даром.
Заклейку она возненавидела с первого дня.
Первую неделю плакала каждое утро — тихо, не в голос, а как плачут, когда знают, что не отменят. Стоит у зеркала, я ей клею, а у неё слёзы.
Один раз сорвала — в мае.
А больше не срывала. Четыре года не срывала.
Обижалась она, конечно. Не на заклейку даже, а на другое.
Один раз, лет в девять, сказала:
— Мам, а почему Ритке ничего не надо?
— В каком смысле не надо?
— Ну ей ничего не заклеивают.
И заплакала.
Я тогда её обняла и сказала: она здоровая, а ты у меня лечишься, и вылечишься.
Она сказала: угу. И пошла клеить.
Вот в этом и была вся Оля.
Она не молчала от бесхарактерности. Она обижалась, злилась, плакала в подушку — я её слышала не раз.
А потом вставала и делала что велено. И я, дура, считала это её природой.
Природа тут ни при чём. Просто её с семи лет каждый день учили терпеть, и она выучилась.
Рита сидела в коридоре все три часа.
Оставить её было не с кем: Виктор в смене, соседка в отпуске, мать за триста километров. Я взяла её с собой и посадила на стул у окна.
Она сидела. Не ныла, не бегала, не просилась. Ей было пять лет, и она просидела в коридоре районной поликлиники три часа, болтая ногами, потому что ноги до полу не доставали.
Я выглядывала к ней раза три. Каждый раз она сидела на том же месте.
— Молодец. Ты у меня умница.
Она кивнула.
В коридоре напротив стульев висела картина: лес, речка и олень, стоящий по колено в воде. Плохая репродукция, в жёлтой рамке, с мухами по стеклу. Ритка её изучила за эти три часа наизусть и потом ещё год спрашивала, когда мы опять поедем к оленю.
А коридор этот теперь вот какой.
Здание то же самое, только его отремонтировали году в девятнадцатом. Стены другие, пол другой, стулья пластиковые вместо деревянных. Талонов нет, никто с полседьмого не стоит: тычешь пальцем в терминал, он выплёвывает бумажку с номером.
Так, конечно, лучше. Я не из тех, кто говорит, что раньше было лучше.
Картины нет.
Я в первый раз после ремонта стояла и искала её глазами, а потом поняла, что ищу, и мне стало неловко перед самой собой.
Стена там теперь голая, светло-зелёная. Между двумя дверями, чуть левее середины.
Я знаю, где она висела, с точностью до ладони. А на другой день я рассказала про это в кафе.
Рассказала без всякой задней мысли — просто было чем поделиться. Диагноз, очки, заклейка, полгода.
— Да ты чего, Том, — отмахнулась Манюха. — Косоглазие-то? У нас в деревне у Кольки Барановых такой же был, ещё хуже. И ничего. Вырос, женился, шофёром работает. Само подтянулось.
— Врач сказала, время работает против.
— Врачи всегда так говорят. Им же надо, чтоб ходили.
И это, между прочим, звучало разумно. Врачи и правда так говорят, и ходить и правда заставляют, и очередь я с полседьмого стояла не для того, чтобы услышать, что всё хорошо.
С соседнего стола Алла спросила через проход:
— Заклейку на сколько назначили?
— На четыре часа.
— Каждый день?
— Каждый.
Она кивнула и больше ничего не сказала.
Очки достали через Аллу.
Я про рецепт сказала в комнате приёма пищи, вслух, ни к кому не обращаясь, — просто сказала, что вот, выписали, а где брать, непонятно. Алла на другой день принесла мне бумажку с адресом оптики на Первомайской и с фамилией: спросить Клавдию Ивановну, она у них по детским.
— Скажи, что от Аллы из типографии.
Мы поехали. Клавдия Ивановна нашла оправу, которая села, и подтянула дужки. Оправа была детская, розовая, толстая. Оля в ней плакала два вечера подряд, а на третий пошла в школу.
Что там было в школе, я узнала не сразу.
Узнала я месяца через полтора, и не от неё. Классная, Валентина Петровна, сказала мне на родительском собрании, задержав после всех:
— Вы знаете, что Олю дразнят?
— Из-за очков?
— Из-за глаз. Очки как раз ничего. — Она помолчала. — Вы бы поговорили с ней. Она замыкается.
Я поговорила. То есть спросила: тебя дразнят? Оля сказала: нет. Я спросила ещё раз, по-другому. Она сказала: ну немножко. Я сказала: не обращай внимания, они дураки, а ты у меня умница.
На том разговор и кончился, и, по правде говоря, я тогда считала, что провела его хорошо.
А потом началась заклейка.
Это была самая простая вещь на свете и самая невыполнимая. Кусок лейкопластыря на здоровый глаз. Четыре часа в день. Каждый день. Без выходных, без праздников, без «сегодня не буду».
Заклеенным глазом Оля видела плохо — в том и был весь смысл, — и потому в эти четыре часа она была почти беспомощная. Читать не могла. Писать могла криво. По лестнице спускалась, держась за перила.
И её надо было в это время держать. Не наказывать, не заставлять — держать: сидеть рядом, разговаривать, занимать, следить, чтобы не сорвала, потому что срывала. Она была не вредная, она просто была ребёнок, которому заклеили глаз, и она в этом состоянии сидеть не хотела.
Заклеивали после школы. Как раз в те часы, когда я приходила со смены.
Дальше я объясню, как это выглядело, и хочу, чтобы было понятно правильно.
Я приходила в шестом часу. Ставила греться. Заклеивала Олю и садилась с ней. Мы читали вслух — она слушала, я читала. Или раскладывали пуговицы, потому что пуговицы можно на ощупь. Или я рассказывала ей, что было на работе, и она смеялась.
Четыре часа. А Рита в это время была в комнате.
Я её не выгоняла, боже упаси. Она приходила, садилась рядом, слушала — и через двадцать минут ей делалось скучно, потому что ей было пять и читали не для неё. Она уходила и играла одна. Иногда приносила показать что-нибудь, и я говорила: потом, Рит, потом посмотрим.
Она перестала приносить примерно через месяц.
Я это заметила. Заметила и обрадовалась, что ребёнок наконец стал самостоятельный.
А в декабре она пришла заклеенная.
Взяла из коробки лейкопластырь, отрезала кое-как ножницами и залепила себе левый глаз — не тот, что надо, но откуда ей было знать какой. Встала в дверях комнаты и стоит.
— Ты чего это?
— Я тоже.
— Ну-ка отклей сейчас же. Пластырь денег стоит.
Она отклеила. С ресницами, я думаю, было больно, но она не пикнула.
Мы с Олей смеялись, помню. Я потом ещё Виктору рассказывала, и он тоже смеялся: ай, обезьяна, всё за сестрой повторяет.
Пластырь я убрала повыше, чтобы не таскала.
Про заклейку я, кстати, недавно спросила Олю.
Спросила не то чтобы с умыслом — так, к слову пришлось: помнишь, говорю, как мы с тобой сидели по четыре часа?
Она засмеялась.
— Мам, — говорит, — я тебе сейчас скажу, только ты не расстраивайся.
И рассказала.
Что она её отклеивала. Не всегда, но часто: выйдет из подъезда, дойдёт до угла, отлепит и в карман. А перед домом лепит обратно, послюнявит и прижмёт, и я не замечала.
— Как не замечала? Она бы отвалилась.
— Так я аккуратно. И потом ты же приходила в шесть, а я в полшестого возвращалась.
— Погоди. Это когда?
— Ну, — говорит, — в третьем классе точно. И в четвёртом.
Сказала она это легко и стала собирать со скатерти крошки в ладонь — у неё с детства такая привычка, когда неловко.
Я на неё чуть не накричала.
Взрослой женщине сорока четырёх лет. Сорок лет спустя.
— Оль, да как же так. Мы же с тобой… я же сидела с тобой, я же читала тебе, у меня же руки отваливались.
— Мам, ну мне было девять лет.
— И что? Ты понимала, зачем это.
— Понимала, — говорит. — И всё равно отклеивала. Мам, ты когда-нибудь ходила с заклеенным глазом? Ты попробуй хоть час.
И я замолчала, потому что не пробовала.
Потом я весь вечер это переваривала и вот к чему пришла.
Никуда я не пришла, если честно.
Сначала подумала: значит, всё зря. Потом подумала: не всё, потому что дома-то она сидела заклеенная, а это тоже часы. Потом стала считать, сколько выходит, если убрать дорогу до школы и обратно, — и запуталась.
А потом подумала про другое.
Она мне это сорок лет не говорила. Сорок лет. И сказала теперь со смехом, между делом, как рассказывают про детские шалости.
А я сорок лет считала, что мы с ней вдвоём это тянули.
Виктор к очкам отнёсся спокойно.
— Ну очки. У полкласса очки.
— Не в очках дело.
— А в чём?
Я стала объяснять — про ленивый глаз, про заклейку, про то, что времени немного. Он послушал, покивал и сказал, что если надо будет в область, он отпросится и свозит.
И свозил бы. Он никогда ничего не обещал впустую. Только в область надо было не съездить один раз, а ездить. И не съездить, а лечиться. И не ему, потому что смены у него были сутки через двое и он их не выбирал.
Я тогда на него не обижалась. Мне и в голову не приходило обижаться: он же не отказал.
В ноябре мы пришли к Эмме Яковлевне снова.
Левый глаз дочитал до третьей строки.
— Ну вот. Видите. Работает.
Я обрадовалась так, как давно ничему не радовалась. Одна строчка за полгода. Значит, идёт. Значит, не зря я сижу с ней эти четыре часа, значит, всё правильно.
— В область когда поедете?
— К весне соберёмся.
Она посмотрела на меня поверх очков и ничего не сказала.
Написала в карточке дату и велела прийти через полгода.
Что означал этот её взгляд, я поняла через месяц. И не от неё.
Домой возвращались уже в темноте, в шестом часу, — в ноябре темнеет рано.
Ждали автобуса минут двадцать. Он не шёл, и все на остановке молчали и смотрели в одну сторону, вдоль пустой улицы. Оля стояла в своих розовых очках, замотанная по глаза шарфом, и молчала — она всегда молчала после поликлиники, уставала. Рита топталась рядом и грела руки о мой рукав.
— Мам.
— Что.
— А мы сюда ещё придём?
— Придём. Весной.
— Хорошо, — отозвалась Рита.
Я тогда подумала, что она про оленя.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
АЛЛА
Наташу я первый раз разглядела в декабре.
Она сидела, подобрав под себя ногу.
Алла привела её на работу — у девочки закончились уроки, а идти домой одной через пустырь Алла не пускала. Пустырь этот у нас за линией, там до сих пор ничего не построили, только трава и бетонные плиты. Наташа сидела в корректорской на свободном стуле, делала уроки под второй лампой и ждала конца смены.
Алла, когда проходила мимо, взъерошила ей волосы — коротко, ладонью, не глядя и не останавливаясь.
И девочка мотнула головой, как мотают, когда привычно.
И девочка не отодвинулась.
У них наверху было слышно, как внизу работают машины — не грохот, а ровный гул через пол.
Я зашла отдать оттиски — корректорская у них была на втором этаже, окнами на Заводскую, и у них там тихо, не как у нас: машины внизу, а наверху один шелест да этот гул, — и посмотрела на неё.
В корректорской пахло не так, как у нас: у нас краской и клеем, а у них бумагой и чем-то сладким — Алла в ящике держала карамельки.
И свет там был другой. У нас лампы под потолком, а у них настольные, с зелёными абажурами, ещё старые.
Обыкновенная девочка. Семь лет, косички, коричневое платье, локти на столе. Смотрит на тебя прямо, обоими глазами сразу, и глаза стоят как надо — ровно, оба туда, куда смотрят.
Я это отметила про себя автоматически, как отмечаешь ровную стопу.
— Твоя?
— Моя.
— Большая какая.
— Второй класс, — отозвалась Наташа сама, не поднимая головы.
Я пошла обратно в цех и уже на лестнице подумала: погоди-ка.
Что-то такое я слышала. Давно, мельком, ещё до Ритки, — что у Аллиной девочки с глазами непорядок и её куда-то возят. Слышала и забыла, потому что тогда меня это не касалось никак, а чужие дети — они и есть чужие: слышишь про них ровно столько, сколько тебе самой нужно.
Полдня я перекладывала тетради и думала об этой девочке с ровными глазами.
Спросила я на другой день, в кафе.
Спросила прямо, потому что мы двенадцать лет вместе работали и церемониться было не с чего:
— Ал. У Наташки твоей ведь тоже что-то с глазами было?
Алла отложила вилку.
— Было. Сходящееся, левый.
— И где оно теперь?
— Нету.
Я сидела и смотрела на неё.
За соседним столом Софья говорила с наладчиком про валы, кто-то смеялся у раздачи, гремели подносы. А я сидела и не могла сообразить, о чём спрашивать дальше, потому что вопросов было сразу сто и все не помещались.
— Расскажи, — попросила я наконец.
Алла отодвинула тарелку и села поудобнее, как садятся, когда разговор надолго. И я вдруг поняла, что она этого разговора ждала. Не то чтобы собиралась начинать первой — она бы не начала, не тот человек, — но ждала.
Она ведь всё это про Олю знала. Знала с осени, с того дня, когда я ляпнула про рецепт в комнате приёма пищи. И ни разу мне ничего не сказала.
Я потом её об этом спросила, много лет спустя. Она сказала: а ты не спрашивала.
И она рассказала.
Рассказывала Алла так, как она всё делала: по порядку и не пропуская.
Заметили в четыре года. Не сами — в саду сказали. Пошли к районному, районный сказал то же, что вам: понаблюдаем, многие перерастают.
— И вы?
— И мы пошли к Софье.
Я не поняла. При чём тут Софья.
— У Софьи мальчик болел в три года. Не глаза, другое. И она тогда всё это прошла — куда идти, что говорить, как добиваться. Она мне сказала: районный тебе ничего не сделает, он не для этого. Тебе нужен областной, а из областного — направление в Москву. И сказала не ждать.
Дальше был областной. Дальше очки, заклейка, упражнения, аппараты — всё то же самое, что нам с Олей велели, слово в слово. Только Алла начала это в четыре.
— Заклейку долго носили?
— Года три. Она у меня в первый класс в заклейке пошла.
— И как?
— Плохо. Дразнили. Плакала. Я один раз сорвалась и накричала на неё, а потом всю ночь не спала.
Она это сказала ровно, без всякого выражения, и я почему-то ей тогда поверила больше, чем поверила бы слезам.
Про Москву она рассказывала минут двадцать.
Есть, говорит, в Москве институт. Микрохирургия глаза, на Бескудниковском, Фёдорова институт — так его все и называли, хотя назывался он тогда иначе. Открыли недавно, году в восемьдесят шестом.
— Туда берут?
— Берут. По направлению. Мы направление взяли в области, потом писали, потом ждали вызова.
— Сколько ждали?
— Полгода примерно. Может, чуть меньше.
— И всё?
— И всё.
Я переспросила, потому что не поверила. Она повторила: направление, письмо, ожидание, вызов. Плюс деньги на дорогу и на жить.
Про то, как там внутри, Алла рассказывала с удивлением, которое у неё за два года не прошло. Говорит: там как на заводе. Не как в больнице — как в цеху. Стоят столы в круг, больной едет от стола к столу, и на каждом делают своё, и хирурги сидят каждый на своей операции, и всё крутится, крутится.
— Конвейер.
— Вот именно. Я сначала испугалась. Думаю, куда я ребёнка привезла, тут же поток. А потом посмотрела и поняла: он потому и берёт столько народу, что поток. По-другому бы нас туда и не пустили никогда.
Я это поняла сразу. Я всю жизнь на потоке. Если бы у нас каждую книжку сшивали отдельно, книжек бы не было вообще.
— А сама операция долго?
— Минут двадцать. Может, полчаса.
— Двадцать минут, — повторила я.
— Тамар, — перебила меня Алла, — там не в операции дело. Операция — это последнее. До неё три года заклейки и очков, и после неё ещё два года аппаратов. Операция только ставит глаз ровно. Видеть его учат до и после.
Вот это я запомнила накрепко, потому что оно совпадало с тем, что говорила Эмма Яковлевна, а когда двое разных людей говорят одно и то же, начинаешь верить.
Плохо только, что я запомнила про заклейку. А про «не тяни» — не запомнила.
Дальше я стала спрашивать, что и сколько.
Алла отвечала точно. Дорога. Проживание. Обследование до и наблюдение после. Ездили не один раз — сначала на консультацию, потом на операцию, потом ещё дважды на аппараты, потому что после операции глаз надо доучивать, сама по себе операция ничего не решает.
— Где жили?
— У Ашота брат двоюродный в Москве, на Соколе. Тесно, но пустили.
— А работа как же? Тебя отпускали?
— Отпускали. И мама приезжала из Рязани, жила у меня, когда я уезжала.
Тут я и остановилась.
Не потому, что обиделась. Обижаться было не на что и не на кого. Просто я сидела и складывала: брат в Москве. Мать, которая может приехать и жить. Ашот, который каждый вечер приносит домой живые деньги, потому что таксопарк — это тебе не зарплата двадцатого числа.
А у меня мать за триста километров, при своём хозяйстве и с младшим. И Виктор сутки через двое. И зарплату в тот год уже начали задерживать.
Алла всего этого не считала. Она рассказывала, как было, и в её рассказе всё выходило просто, потому что у неё это и было просто. Она не хвасталась и не поучала. Она вообще ни разу не сказала мне «а ты сделай так». Ни в тот день, ни потом.
Уже под конец я спросила про сроки.
— А поздно бывает?
— Бывает. Нам говорили, до семи надо успеть. Потом глаз уже не разработаешь, он привыкнет.
— До семи?
— Ну, до семи-восьми. Софья, помню, всё повторяла: не тяни, не тяни. Она мне тогда прямо сказала: Алл, у тебя есть год, дальше будешь возить впустую.
— И ты сразу поехала?
— Не сразу. Полгода собиралась. — Алла помолчала. — Потом посчитала, что если ещё полгода пособерусь, то и ехать незачем.
Оле в тот декабрь было восемь с половиной.
Я это, конечно, посчитала сразу, тут же, за столом. И сразу же посчитала иначе: но ведь одну строчку мы за полгода прибавили. Значит, идёт. Значит, не всё потеряно. Значит, у нас не тот случай.
Я потом всю жизнь так считала. Всегда находилось второе действие, после которого выходило терпимо.
Обратно шли втроём — я, Манюха и Алла. Алла у проходной свернула к автобусу.
Манюха посмотрела ей вслед:
— Молодец Алка. Нашла в себе силы.
— При чём тут силы.
— Ну как. Взяла и пробила. А другая бы сидела и охала.
Я тогда ничего не ответила, потому что мне нечего было ответить и потому что в общем-то Манюха была права. Алла взяла и пробила. Никто ей ничего не поднёс.
Только Алла про силы не говорила ни слова. Она говорила: направление, письмо, вызов, брат на Соколе, мама из Рязани.
Это Манюха сказала — про силы. И я это запомнила её словами, а не Аллиными.
Ритка в тот вечер встретила меня в прихожей и сразу полезла показывать: она из спичечных коробков склеила не поймёшь что, домик или машину, и держала это обеими руками.
— Смотри.
— Погоди, дай раздеться.
Я разделась, поставила греться, заклеила Оле глаз и села с ней. Ритка постояла в дверях со своими коробками, потом ушла.
Я про эти коробки вспомнила часа через два, когда Оля уже спала. Пошла посмотреть — они лежали на подоконнике в кухне, и одна стенка отвалилась.
Подклеила и поставила обратно. Утром ничего ей не сказала, и она не спросила.
А Алла жива до сих пор.
Мы видимся раза три в год — на днях рождения у наших, да ещё она звонит на праздники. Ашот жив, ему под семьдесят, а он всё ещё за рулём — не таксистом, конечно, но возит кого-то по договору, и, по-моему, ему это в радость.
А Наташе сорок три.
Я её встретила прошлой весной у поликлиники, случайно. Она приезжала с матерью на приём и ждала у входа.
Мы поздоровались. Она меня узнала, что меня, честно говоря, удивило.
Я стояла и смотрела на неё, пока мы разговаривали про какую-то ерунду — про очередь, про то, что талоны теперь по интернету, — и всё это время смотрела ей в лицо.
Глаза стоят как надо. Оба туда, куда смотрят.
У неё двое, старший в институте.
Я говорю: ну надо же, как время идёт. Она: и не говорите.
Потом вышла Алла, мы попрощались, и они пошли к машине — Наташа за рулём.
Дома я об этом никому не сказала. Не потому, что скрывала. Просто сказать было нечего: встретила знакомую с дочерью, поговорили. Обыкновенное дело.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
ЧАС ДВАДЦАТЬ
А тогда я сказала сразу.
Оля в этот момент держала меня за рукав — она всегда так делала, когда волновалась.
Мы с ней стояли на кухне, и у меня на плите доходила капуста, и запах этой капусты я потом связала с тем разговором на всю жизнь.
Декабрь девяностого, я пришла от Аллы и даже раздеться толком не успела — сразу выложила Виктору всё, что услышала: и про институт, и про полгода, и про то, что до семи надо успеть.
Тогда я приходила и выкладывала.
А теперь встретила у поликлиники женщину с дочерью и три дня молчала.
Виктор выслушал, не перебивая, и сказал:
— Надо — поедем.
Вот так, сразу. Я даже растерялась, потому что готовилась убеждать.
— Ты пойми, это не один раз съездить.
— Ну и что.
— Это ездить.
— Значит, будем ездить, — сказал Виктор и пошёл мыть руки.
Я потом много раз слышала, как женщины жалуются, что мужик упирается. Мой не упирался ни разу за всю жизнь. Он соглашался мгновенно и полностью, а дальше уже начиналось то, что называется жизнью, и с ней он ничего сделать не мог, как и я.
Считать мы сели в субботу, когда девочки уснули.
Я принесла из типографии лист брака — у нас в цеху всегда лежала стопа испорченного, и мы её растаскивали по домам, кто на что. На обороте я стала писать.
Сначала я думала, что упрёмся в деньги.
Дорога от нас до Москвы — час двадцать на электричке. Билет копеечный. Никакой гостиницы, никакого угла снимать не надо: сел, доехал, сделал дело, вернулся. Я и села считать с этого места и с этого места обрадовалась: вот же оно, рядом. Люди со всего Союза туда едут неделями, а нам час двадцать.
А потом я начала считать дни.
Консультация — день. Не полдня: пока доедешь, пока найдёшь, пока отсидишь очередь, пока обратно — день, и не короткий.
Обследование перед операцией — Алла говорила, дня три, и не подряд, а как назначат.
Операция и после неё — Алла лежала с Наташей двенадцать дней. Ребёнка одного там не оставишь: восьми лет, после наркоза, чужой город. Двенадцать дней при ней, безвылазно.
Потом аппараты. Курс — десять дней. И не один курс, а два в год, и это на несколько лет вперёд.
Я сложила и посмотрела на цифру.
Отпуск у меня был двадцать четыре дня.
Дальше мы сидели и перебирали, и всё выходило одно и то же.
Отгулы. Отгулов у меня было столько, сколько я взяла сверхурочных, а сверхурочные брались в сдачу тиража, то есть тогда, когда никуда не поедешь.
За свой счёт. За свой счёт можно, Аркадий Борисыч дал бы, он не зверь. Только за свой счёт — это без денег, а нас четверо.
Уйти с работы. Об этом мы тоже поговорили минуты три и больше не возвращались. Виктор один нас не тянул, тем более что на заводе уже пошли разговоры про то, что будет весной.
Виктор мог бы взять на себя часть. Он бы взял. У него сутки через двое, и в свободные сутки он был готов ехать куда угодно. Но ездить надо не когда у тебя свободные сутки, а когда назначено, и назначают не под твой график.
— Может, договориться? — сказал Виктор. — Чтоб под мои дни.
— С кем?
Он подумал и ничего не ответил.
Это, пожалуй, самое честное, что было сказано за тот вечер. С кем.
Оставался ещё вопрос про Риту.
Оля едет со мной, тут и думать нечего. А Ритка куда?
Я про это заикнулась в понедельник, и Манюха даже удивилась, что я спрашиваю.
— Ко мне, — говорит. — Чего тут думать-то. Где двое, там и трое.
И взяла бы. И кормила бы. И спать положила бы со своей Оксанкой, и никаких денег с меня не взяла бы, и не попрекнула бы ни разу — я её сколько лет знаю, она такая и есть.
Так что вот это, единственное, у нас решалось.
Ребёнка было куда деть.
Я про это потом вспоминала чаще всего. Не про деньги — деньги дело понятное, их не было ни у кого. А вот что Ритку было куда деть, и что я это знала, и что ни разу за все годы не задумалась, каково ей у Манюхи по десять дней.
Ей там, кстати, было хорошо. Оксанка её не гоняла, Манюха кормила от пуза, и Ритка возвращалась довольная. Я спрашивала: ну как? Она говорила: нормально.
Больше я ничего не спрашивала.
Деньги мы начали откладывать в декабре девяностого.
Мы копили рублями. И считали в рублях: столько-то на дорогу, столько-то на жильё, столько-то на еду.
А через год эти рубли стали не те. Я это увидела второго января, в магазине.
Так что мы не просто не успели. Мы копили на то, что за год стало стоить в десять раз больше.
Немного, сколько выходило: рублей по тридцать-сорок в месяц. Держала я их дома, в жестянке из-под чая, потому что на книжку класть боялась — не по какому-то расчёту, а просто у нас в семье никогда ничего на книжке не лежало.
Оказалось, что не зря боялась, и оказалось, что не помогло.
В январе объявили про пятидесяти- и сторублёвые. Три дня на обмен, и не больше, чем на такую-то сумму, и в сберкассе, и с бумагой с работы.
У меня в жестянке лежали две сотенные.
Я отстояла в сберкассе полдня, с одиннадцати до пяти, и обменяла. Обменяла, слава богу, всё. Женщина передо мной не успела и стояла у окошка и не уходила, и кассирша ей говорила: гражданочка, ну я-то что.
А в апреле подняли цены.
Не тихо, как раньше, когда просто исчезало дешёвое и появлялось дорогое, — а объявленно, разом, в разы. И то, что лежало у меня в жестянке и на что я месяц назад посчитала бы дорогу, обследование и десять дней жизни в Москве, теперь считалось совсем иначе.
Я пересчитала. Я тогда всё пересчитывала, у меня и лист тот сохранился, весь исписанный с двух сторон.
А в марте, между всем этим, мы съездили в областную.
Туда попасть проще: туда направление даёт районный, и это не Москва, это два часа автобусом. Эмма Яковлевна нам его выписала ещё в ноябре.
В областной Олю посмотрели, подтвердили всё то же самое и назначили курс аппаратов — десять дней, каждый день, с утра.
И мы его прошли.
Десять дней я вставала в пять, будила Олю, мы ехали автобусом, потом она сидела перед аппаратом, а я сидела в коридоре, потом мы возвращались, и я шла во вторую смену. Ритка эти десять дней была у Манюхи.
Я тогда собой очень гордилась. Правда гордилась, чего уж. И только годы спустя сообразила простую вещь: на эти десять дней я нашла и время, и подмену, и силы. Потому что это было близко, понятно и назначено. Мне сказали — я сделала.
А в Москву меня никто не назначал. В Москву надо было назначить себя самой.
Это разные вещи, и разница между ними — вся моя жизнь. Скажут — сделаю, лягу костьми, никого не подведу. Тридцать лет сдавала тиражи, ни одного прогула, доска почёта, восемьдесят четвёртый год.
А чтобы самой себе назначить и самой с себя спросить — этому меня никто не учил, и я как-то не собралась научиться.
Мы вернулись к разговору в мае.
Сели опять, за тем же столом, с той же бумажкой. И решили не в этом году.
Не отказались, ни в коем случае. Мы решили: доносим заклейку, ходим в областную на аппараты, копим заново — и весной едем. Весной будет легче: и с деньгами что-нибудь прояснится, и Оля подрастёт, полегче будет с ней в чужом городе, и, может, к весне у Виктора график поменяют, об этом на заводе говорили.
Всё это было разумно.
Я и сейчас, положа руку на сердце, не знаю, что мы должны были сделать тем маем. Уволиться? Занять? У кого — у Манюхи, у которой самой двое? У Аллы?
Мы решили правильно. Мы решили как решает нормальный человек, у которого нет ни лишних дней, ни лишних денег, ни родни в Москве.
До весны оставалось десять месяцев.
Летом я взяла отпуск и подрабатывала: в цеху всегда можно было взять сверхурочные, а с июля я ещё мыла подъезды на своём и на соседнем — платило домоуправление, немного, но каждый месяц.
Потом был август, и стало не до того. Три дня мы просидели у телевизора, потом всё кончилось, и никто не понимал, что теперь будет, и в цеху говорили, что типографию, может, вообще закроют, потому что заказов нет.
Заказы, впрочем, пошли. Только другие: бланки для кооперативов, ценники, объявления. Грамот больше не печатали.
В ноябре мы опять пошли к Эмме Яковлевне.
Левый глаз дочитал до четвёртой строки.
— Хорошо идёт, — сказала Эмма Яковлевна.
— В Москву весной собираемся.
Она посмотрела в карточку, потом на Олю, потом опять в карточку.
— Собирайтесь, — сказала она.
Тот лист с расчётами я нашла лет через двадцать, когда разбирала антресоли. Он лежал в коробке с фотографиями, сложенный вчетверо.
С одной стороны — типографский брак: половина какой-то грамоты, «награждается за достигнутые».
С другой — мой почерк, столбиком, и внизу подчёркнуто дважды: 42 дня.
И вот вечером, уже в этом ноябре, когда мальчишки ели, я его зачем-то положила на стол.
Егор спросил: что это. Я сказала: считала когда-то, сколько дней надо на лечение тёте Оле.
Он посмотрел, ничего не понял, но зацепился за название — я там записала сверху, куда ехать.
— Это где?
— В Москве. Институт такой глазной.
Он взял телефон.
Через полминуты повернул ко мне экран.
Институт стоит. Тот же самый, на том же месте, только теперь у него сайт, фотографии, отзывы и запись через интернет. Егор листал: вот приёмное, вот врачи, вот отделение детское.
Потом он ткнул ещё во что-то и сказал:
— Ехать час двадцать. Тут написано.
— Я знаю.
— А чего не съездили тогда?
— Некогда было.
Он кивнул и стал есть дальше, потому что для него это ответ. Некогда — понятная причина, у него самого вечно некогда.
А я сидела и смотрела на его телефон, где всё это лежало в открытом виде: адрес, часы приёма, как доехать, — и всё это лежало там ровно столько же лет, сколько лежал мой листок на антресолях.
Спросить про него не у кого.
Оле было восемь, она про наши расчёты ничего не знала и знать не могла. Манюхе я не рассказывала — стыдно было, выходило бы, что я жалуюсь. Алла и не спрашивала.
А Виктор умер. Так что этот лист и эта цифра есть только у меня, и подтвердить их некому.
Я его сложила обратно вчетверо и положила туда же, в коробку.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
АНТРЕСОЛИ
Полезла я туда в начале декабря, в четверг.
С утра было пасмурно, свет я жгла с девяти, и в квартире стояла та зимняя полутьма, когда всё время кажется, что вечер.
А полезла вот почему.
Мне нужно было хоть что-нибудь, что не только у меня в голове. Бумажка, карточка, фотография — всё равно. Потому что за две недели я уже дважды упёрлась в одно и то же: помню я, а больше никто.
Оля ранца не помнит. Про сорок два дня спросить не у кого. Манюха помнит по-своему.
Антресоли у нас над дверью в коридоре, и лезть туда надо с табуретки, а мне шестьдесят шесть.
Я до последнего оттягивала — не потому, что боялась высоты, а потому, что знала: залезу и просижу потом полдня на полу.
Так и вышло. Открыла дверцу — и в лицо пахнуло пылью и нафталином, я туда лет пять не лазила, — и сняла первую коробку, и села с ней прямо в коридоре.
А во дворе всё утро скребли лопатой, и я под этот скрип и разбирала.
И я подумала: ну хоть вещи-то не врут.
Коробку я достала в четверг. Вчера.
Егор был у зубного с самого утра, Никита в школе, и я осталась в квартире одна до двух часов. А одна я в квартире бываю редко.
Принесла табуретку, встала. Антресоли у нас над коридором, глубокие, туда всё уходит и оттуда почти ничего не возвращается.
Пришлось снимать всё подряд.
Что там лежало.
Два чемодана, старых, фибровых, с которыми я приехала из деревни и потом ездила в область. Оба пустые.
Ёлочные игрушки в двух коробках. Гирлянда, которая не работает с двухтысячного, а выбросить жалко, потому что стеклянная.
Швейная машинка в футляре — «Подольск», ручная, мне её мать отдала в восемьдесят третьем. Тяжёлая, зараза.
Рулон обоев, оставшийся от ремонта девяносто шестого года.
Валенки Викторовы, подшитые.
Три коробки из-под обуви: в одной документы, в другой фотографии, в третьей — я забыла, что в третьей, и потом оказалось, что нитки и пуговицы.
В этой третьей, на дне, под катушками, лежал значок.
Круглый, с птицей, копеечный. Застёжка припаяна криво — это Виктор паял, у него всегда выходило крепко и некрасиво.
Как он туда попал, я не знаю. Наверное, я его когда-то сняла с кофты, чтоб не потерялся, и бросила в коробку. Такие вещи всегда куда-нибудь бросаешь.
Я его вынула, положила на стол и потом весь день натыкалась на него глазами.
Ту, что с документами, я не открывала.
Сняла, вытерла, поставила обратно. Там паспорта, трудовые, свидетельства, полисы — всё, что положено держать. И те две бумажки на Ангела тоже там.
Я знаю, где они лежат: снизу, в жёлтом конверте, вместе с Ритиными.
Так и стоит эта коробка. Я её тогда не открыла и до сих пор не открывала.
И папка.
Папка была картонная, на завязках, из тех канцелярских, что раньше стоили копейки.
Я её положила отдельно и открывать не стала, а сначала спустила всё остальное, вытерла антресоли от пыли — там за двенадцать лет наросло прилично — и сложила обратно то, что кладётся обратно.
Потом села на кухне и стала.
С фотографиями я справилась быстро.
Я их знаю. Я в четырнадцатом году их все пересмотрела, когда искала для памятника, и с тех пор ничего нового там не появилось.
Оля с гладиолусами. Оля с классом. Оля с медалью — не золотой, серебряной, но всё равно. Мы с Виктором на чьей-то свадьбе. Цех, доска почёта, восемьдесят четвёртый.
Ритка на двух с линейки, потом в третьем классе на общей, потом в шестом на общей же, потом за девятый класс — та, что стоит теперь на кладбище.
И всё. Больше её нет.
Между шестым классом и девятым — ничего, потому что снимать перестали: сосед свой «Зенит» продал в девяносто третьем, а мыльницы у нас появились уже в двухтысячных, когда ей было не до фотографий.
А в папке были рисунки.
Я туда складывала всё подряд лет десять — из садика, из школы, что приносили, — а потом перестала складывать, и папка так и осталась лежать.
Олины сверху, потому что она рисовала аккуратнее и её листы ложились ровно.
Домик, солнце, три цветка. Ваза с яблоками — это уже из школы, второй класс, оценка «5» красной ручкой в углу. Открытка к Восьмому марта, где мимоза из скрученных бумажных шариков.
Всё подписано: «Оля П., 2 „а“». Она всё подписывала.
Ритины были ниже.
Ритины я разбирала часа полтора. Не потому, что их много — их как раз меньше. Потому что они не подписаны и я не могла понять, где какой год.
Она рисовала не то, что рисуют. То есть в садике-то рисовала как все — солнце, дом, — а лет с семи стала другое.
Одежду.
Платья, юбки, кофты. Просто вещь на листе, без человека: висит платье, и всё. Иногда рядом сбоку какие-то пометки, палочки, цифры — я думаю, это она себе размеры прикидывала, но там не разберёшь.
Штук двадцать таких листов. На обороте у некоторых — черновики по русскому, значит, брала что под руку попадётся.
Люди у неё выходили плохо. Я нашла один лист, где нарисованы две девочки, одна больше, другая меньше, обе кривые, у большой очки. Понятно, кто это.
Внизу написано печатными буквами: МЫ.
Больше ничего.
Я на этом листе застряла надолго.
Села с ним на табуретку и просидела не знаю сколько.
В комнате было холодно — я в тот день не включала обогреватель, экономила, — и я сидела в кофте, накинутой на плечи. Потом посмотрела на часы: половина двенадцатого. А коробку я доставала в десять.
Не потому, что он какой-то особенный. Просто я сидела и думала: а я его когда-нибудь видела?
И не смогла вспомнить.
Может, она мне его показывала, и я сказала «молодец», и убрала в папку. А может, не показывала. Может, я его сама нашла на столе и убрала, как убирала всё, что валяется.
Двенадцать лет как её нет, и я не помню, показывала она мне этот лист или нет.
Одежду я хранить не хранила.
Детское раздавала, взрослое, что осталось после неё, разобрали в четырнадцатом: Оля кое-что взяла на память, кое-что отдали, остальное я снесла в церковь.
А четыре вещи не отдала.
Первая — то синее платье, которое она перешила себе из моего. Оно лежит внизу, в чемодане, свёрнутое. Я его один раз, в шестнадцатом году, вынимала и разворачивала, посмотрела шов и сложила обратно.
Вторая — варежки. Красные, с белым узором, детские, лет на восемь. Одна. Вторую потеряли ещё тогда.
Третья — школьный фартук, белый, праздничный. Тот самый, Олин, который донашивала она.
Четвёртая — брезентовый рюкзак с гаража. Тот, что она вымыла с мылом и зашила лямку ниткой номер сорок.
Почему именно эти четыре, я объяснить не могу. То есть могу, но объяснение будет придуманное задним числом, а на самом деле я их просто не смогла взять в руки и понести.
К двум часам я всё сложила обратно. Не всё: папку оставила на столе, а коробку с фотографиями поставила в шкаф, вниз, чтобы не лазить.
А до этого дня они матери и не видели почти. То есть карточка у них есть — та самая, со школьного, за девятый класс. Я её в четырнадцатом году отдала в рамку и поставила в комнате на полку, и она там стоит двенадцать лет.
И всё.
Что я им про неё говорила все эти годы, я теперь и вспомнить толком не могу. Что была мама. Что её звали Рита. Что она болела и умерла.
Ещё говорила: она вас любила.
Говорила, потому что так говорят. Не потому, что могла что-нибудь про это рассказать.
Никите было три, Егору два. У них своего нет ничего — ни одного дня, ни одного вечера, ни одного раза, когда бы она их взяла на руки, и они это помнят.
Я об этом двенадцать лет не задумывалась.
Егор пришёл с зубного, увидел папку и спросил:
— Это что?
— Рисунки ваши. То есть мамины и тёти Олины.
Он открыл, полистал.
Дошёл до листа с двумя девочками и сказал:
— А это кто?
— Мама и тётя Оля.
Он посмотрел ещё немного и сказал:
— А почему у одной очки?
— Потому что у тёти Оли были очки, ей глаза лечили.
— А, — сказал Егор.
Потом закрыл папку и пошёл греть себе есть.
В субботу приехала Оля.
Она приезжает почти каждую неделю, с сумкой: со своего огорода что-нибудь, из магазина что-нибудь, мальчишкам носки, мне таблетки, которые у нас в аптеке дороже, а у неё дешевле.
Разбирает эту сумку сама, сама раскладывает по местам, потому что знает, где что у меня лежит.
Ей сорок четыре. Она давно не та девочка в очках, она женщина полная, усталая, с работой, мужем и двумя своими.
Глаз у неё, если приглядеться, всё-таки чуть уходит. К вечеру, когда устанет.
Я папку ей показала.
Она села, стала перебирать. Дошла до листа с двумя девочками и долго на него смотрела.
Потом сказала:
— Я помню, как она это рисовала.
— Где?
— На кухне. Ты на смене была.
— А ты что делала?
— Уроки.
И потом добавила — тихо, будто сама себе:
— Она мне его показала, а я сказала: криво.
— Оль.
— Ну а что, — говорит. — Мне девять лет было. Оно и правда криво.
И убрала лист обратно в папку, сама, не глядя. И всё. Больше ничего не сказала, положила лист обратно и стала складывать по порядку — она и тут всё разложила аккуратно, по годам, как смогла.
Потом мы пили чай, и она спросила, не надо ли забрать мальчишек на выходные, потому что я «что-то бледная».
Я сказала: не надо.
Она забрала. А про то, за чем я туда лезла, я вспомнила уже вечером.
Я ведь искала подтверждение. Чтобы вещь сказала: было так, а не иначе.
Фотографий пять, и на них Рита есть, но на них не видно ничего, кроме того, что она была. Лист с расчётами — мой же почерк, я его сама и писала, какое это подтверждение. Рисунки без дат и без подписей. Четыре вещи, про которые я даже объяснить не могу, почему они у меня.
Ни одна из них ничего не подтверждает.
Кроме значка. Значок подтверждал, что была суббота.
Единственное, что я в тот день узнала нового, узнала я не от вещей, а от Оли, и узнала мимоходом: что лист с двумя девочками Ритка рисовала на кухне, когда я была на смене.
Значит, спрашивать всё-таки надо у людей. Только людей осталось трое: Оля, Манюха и Белка. И у каждой своя память, ничем не лучше моей.
А её не спросишь. У меня есть всё: и вещи, и бумаги, и свидетели. Нет только её.
Вечером я папку убрала обратно.
Наверх, на антресоли, в тот же угол.
Я себя за это до сих пор ругаю — надо было оставить, положить на видное, показать Никите. А я стояла с ней в руках и не знала, куда её девать в квартире, где живут два подростка.
Некуда её было положить. Вот честно: некуда. И она там сейчас и лежит, над коридором, а я тут сижу.
Могу ведь встать и достать. Табуретка вон. Не встаю.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЗДОРОВАЯ
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
ЗДОРОВАЯ
Значок этот, если поднести к лицу, пахнет металлом — как монеты.
И он холодный. Я его в руке грею, и он греется медленно.
А остался он у меня на столе, и через день я всё-таки вспомнила ту субботу.
Только начинать надо не с неё, а с осени.
Осень девяносто первого была странная.
В цеху то стояли без бумаги, то гнали в три смены. В магазинах было пусто, а на рынке было всё, и по таким ценам, что мы туда ходили как в музей. Талоны выдавали на сахар, на масло, на водку — водку мы не пили, и я её меняла у соседа на что придётся, и это считалось удачей.
Виктор в тот год начал прирабатывать в гараже: чинил чужие машины по вечерам. Приносил то деньгами, то продуктами, и я не спрашивала откуда.
Вот тогда меня и задержали в саду.
Я в ту осень всё время была голодная и не замечала этого.
Замечала уже вечером, когда садилась: сядешь — и дрожь в коленях.
Я думала, что это от беготни.
Я пришла за Риткой в седьмом часу, последней, — у нас всегда было так, я забирала последней, — и воспитательница, Лидия Марковна, сказала:
— Мамочка, задержитесь на минуту.
Ритка стояла в раздевалке уже одетая и слушала.
— Иди в коридор, — велела ей Лидия Марковна. — Мы с мамой поговорим.
Ритка вышла и встала за дверью так, чтобы её было видно в щёлку. Она всегда так делала: если её выставляли, она устраивалась ровно на границе, откуда всё слышно.
Разговор был про бусы.
У девочки из их группы пропали бусы — стеклянные, мелкие, синие, мать привезла откуда-то. Искали полдня. Нашли у Риты в кармане пальто.
— Она сначала сказала, что ей их подарили, — Лидия Марковна говорила ровно. — Потом — что нашла. Потом заплакала и сказала, что взяла.
— Я поговорю.
— Поговорите, конечно. — Лидия Марковна помолчала. — Только я не про бусы вам говорю.
Я не поняла и стояла ждала.
— Она у вас неплохая девочка. Совсем неплохая. Умная, с малышами возится, её другие любят.
И замолчала.
Я жду, а она стоит и в окно смотрит. Потом говорит:
— Она у меня перед сном всегда последняя засыпает. Все спят, а она лежит и на дверь смотрит, не зайдёт ли кто.
— Она и дома долго засыпает.
— Ну вот.
И опять помолчала. И сказала уже другим голосом, будто про своё:
— У нас, знаете, двадцать шесть человек в группе. Сорок, если с продлёнкой. Кто громче, того и слышно.
— Старшая болеет, лечимся, ездим. Лидия Марковна сказала, что понимает, что у всех сейчас непросто, и что девочку бы куда-нибудь пристроить, в кружок какой-нибудь, чтоб при деле.
Мы попрощались хорошо. Она была неплохая женщина и говорила без всякого нажима.
Домой шли молча.
Ритка всё слышала, конечно. Она стояла за дверью и слышала каждое слово, и я это поняла уже на улице, когда она за всю дорогу не сказала ни одного слова, а обычно тараторила от самого сада до подъезда.
Я тогда решила, что ей стыдно за бусы. А про «кто громче, того и слышно» я не подумала вообще. Мало ли что человек скажет. Она про свою группу говорила, про то, что у неё двадцать шесть детей и она не разорвётся.
Я собиралась начать разговор дома, спокойно, не на улице.
Дома я разделась, поставила греться, посмотрела, что у Оли с уроками, заклеила ей глаз и села с ней читать. Читали мы тогда «Динку», и как раз было интересное место, и Оля просила ещё и ещё.
Про бусы я вспомнила в двенадцатом часу, когда обе уже спали.
Полежала и решила: завтра.
Завтра была сдача тиража, и я вернулась в десять вечера. Послезавтра Оля закапризничала с заклейкой, и был скандал, и она плакала, и я тоже чуть не заплакала. А потом наступила суббота, и как-то уже стало не с чего начинать.
Бусы я, кстати, вернула. Отнесла в сад и отдала Лидии Марковне, ничего не сказав Ритке. Мне казалось, что так деликатнее.
Виктору я про садик рассказала в тот же вечер, коротко.
— Взяла чужое?
— Взяла.
— Выпорол бы, — сказал Виктор, не отрываясь от телевизора.
Он не выпорол бы. Он за всю жизнь ни разу ни одну не тронул, даже когда стоило. Просто так полагалось сказать, и он сказал, и на этом его участие закончилось.
А в понедельник я осталась обедать в комнате. Не потому, что не хотела идти, — просто было тяжело, и не хотелось ни есть в общей толчее, ни разговаривать. Я взяла своё, поставила чайник и села.
Алла не пришла.
Алла вообще никогда не приходила в таких случаях. Она сидела в кафе за своим столом и не считала возможным идти за человеком, который ушёл. Я тогда об этом не думала, а много позже подумала — и не смогла решить, деликатность это или другое воспитание.
Манюха сунулась минут через пять.
— Ты чего опять тут?
— Так.
Она посмотрела на меня, вышла и вернулась через минуту со своей тарелкой из кафе. Прямо так и принесла, через двор и вахту, чего вообще-то не разрешалось.
— Рассказывай.
И я рассказала. Про бусы, про Лидию Марковну, про то, что надо заниматься, а когда — не знаю. Про сорок два дня я не говорила, я про них вообще никому не говорила, кроме Виктора.
Манюха слушала и ела.
Потом отставила тарелку:
— Том. Ты чего себя грызёшь-то?
— Так ведь бусы.
— Ну бусы. Так все тянут. Мой в том году у соседа отвёртку унёс, я его выдрала — и всё, забыли. Дети, они и есть дети.
— Она мне ещё сказала, чтоб я её куда-нибудь пристроила. В кружок какой-нибудь.
— В кружок, — говорит Манюха. — А кто её туда водить будет? Ты в первую, Витька в гараже. Ага, в кружок.
Я засмеялась. А она уже говорила дальше, и говорила то, ради чего, я думаю, и пришла ко мне с этой тарелкой:
— Ты вот что. Ольку лечи, а Ритка здоровая, с ней всё будет в порядке.
И добавила, уже вставая с тарелкой:
— Тут упустишь — потом не догонишь. А с той-то что сделается.
Я хочу, чтобы было понятно, что я почувствовала.
Я почувствовала облегчение.
Не согласие, не убеждённость — облегчение, физическое, как будто с плеч сняли мешок и поставили на пол. Потому что я в те месяцы жила с постоянным ощущением, что не успеваю, и не успеваю не по лени, а потому что меня физически не хватает: одна работа, две смены, две девочки, больница, заклейка, аппараты, деньги, Москва, которую отложили.
И тут мне сказали: одну можно отпустить. Не бросить, боже упаси, — отпустить. Она здоровая, с ней ничего не случится, она сама.
Мне это было нужно услышать. Не от Манюхи даже — от кого угодно. Мне нужно было, чтобы кто-нибудь сказал вслух, что я имею право не думать про одну из своих дочерей, потому что думать про обеих у меня не выходило.
Она сказала. И я поверила, потому что хотела верить.
Но я тогда всё-таки кое-что сделала.
В субботу я взяла Ритку и поехала с ней в город. Одну, без Оли. Оля осталась с Виктором, и он был не против, у них были свои дела в гараже.
В автобусе ей досталось место у окна — на первой остановке встала женщина с сумками, и Ритка нырнула туда раньше всех. Ей это было такое счастье, что я даже растерялась. Мы пошли на рынок, потом в универмаг, потом ели в блинной у вокзала — блины с повидлом, два ей, один мне.
Я купила ей значок. Обыкновенный, копеечный, с какой-то птицей, у входа в универмаг стоял лоток. Она выбирала его минут пятнадцать, честное слово. Перебрала весь лоток.
И всю дорогу обратно она говорила.
О чём — уже не вспомню. Про сад, про какую-то Свету, про то, что у Оксанки есть кассета. Просто говорила, без остановки, всю дорогу, и держалась одной рукой за поручень, а другой за мой рукав.
Я слушала вполуха, потому что устала и думала про своё.
Но я была там. Целый день была там.
И вот что я заметила, только не тогда, а сильно потом. За весь день она ни разу ничего не попросила. Ни в универмаге, ни на рынке, нигде. Значок я купила сама, потому что она остановилась у лотка и стояла.
Она уже умела не просить. В шесть лет.
Значок она носила на кофте, пока он не сломался.
Сломался месяца через два — застёжка отскочила. Ритка ревела так, как не ревела ни разу за все бусы и все скандалы. Я говорю: да купим тебе новый. Она говорит: не надо новый.
Виктор потом припаял. Плохо, криво, но держался. А после той субботы Ритка недели две была как шёлковая.
Не капризничала, не лезла, слушалась с первого раза. Даже с Олей не ругалась. Я тогда сказала Виктору: вот видишь, а Лидия Марковна там наговорила.
И Манюхе сказала в кафе, при всех, что вот, съездили в город вдвоём — и всё в порядке с ребёнком, ничего ей особенного не нужно.
— Ну а я тебе что говорила, — сказала Манюха.
Это был девяносто первый год. А в том ноябре, когда я у неё лук перебирала, — уже теперь, — был такой разговор.
Я пожаловалась на Никиту: что он гулять уходит и не говорит куда, что на вопросы отвечает «нормально», что телефон отбирать бесполезно, потому что он тогда просто уходит.
Манюха выслушала и ответила:
— Да нормальные пацаны. Чего ты выдумываешь.
— Он мне в глаза не смотрит.
— В пятнадцать лет никто в глаза не смотрит. Мой в пятнадцать вообще двух слов не говорил, а теперь смотри какой.
И я, дура, кивнула.
Кивнула не потому, что поверила. Я как раз в тот момент отчётливо услышала, что это те же слова, и внутри у меня что-то дёрнулось.
А кивнула потому, что мне опять стало легче.
Дома я потом полвечера злилась. На неё. А про ту осень я вспомнила ещё одно, и это уже не про бусы.
К декабрю у меня в жестянке лежало прилично. Я её не пересчитывала каждый раз, но по объёму видела: половина есть.
И я тогда первый раз подумала не «когда-нибудь», а «весной».
Прикинула так: доработаю до марта, возьму отгулы за сверхурочные, Ритку определю к Манюхе, и поедем. И даже Виктору сказала — не как решение, а вроде как вслух подумала.
Он сказал: ну и хорошо.
Это было в декабре девяносто первого. Числа не помню, а месяц помню точно, потому что мы тогда ёлку ставили и я эту жестянку доставала с антресолей, чтоб не мешалась за игрушками.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
ДОНАШИВАТЬ
Второго января я пошла в магазин.
На улице был мороз, и от него у всех пахло куревом и мандаринами.
В ту зиму все ходили в магазин как на работу: посмотреть, что стало.
Не за чем-то особенным — за хлебом и за молоком, как всегда ходила. Второго января девяносто второго года.
Постояла у прилавка, посмотрела на ценники и пошла обратно, ничего не взяв. Не потому, что не могла купить хлеба. Хлеб я могла купить. Просто мне надо было прийти домой и посчитать.
Я достала жестянку из-под чая и высыпала на стол.
Считать было недолго.
Того, что я собирала год — по тридцать-сорок в месяц, сверхурочные, подъезды, август, — теперь хватало на две недели жизни. Не на дорогу, не на Москву, не на двенадцать дней при ребёнке в чужом городе. На две недели еды на четверых.
Я сидела и складывала, и вычитала, и опять складывала, потому что не может быть, чтоб так.
Так и было.
Хуже всего мне было не от денег. Хуже всего мне было оттого, что я всё сделала правильно. Я не понесла на книжку, я не сглупила с обменом, я отстояла тогда полдня в сберкассе и обменяла всё до копейки. Я год не покупала себе ничего, кроме чулок. Я вела эту жестянку, как я вела стопу на сдаче: ровно, честно, без потерь.
И вот она стоит на столе, честная и ровная, и в ней две недели.
Виктор пришёл со смены, посмотрел на стол и всё понял. Он сел, положил руки на колени и долго молчал.
— Ну ничего, — сказал он наконец. — Не одни мы такие.
И это была чистая правда. Мы были не одни такие. Весь наш дом был такой, и вся Заводская, и вся типография.
От этого почему-то не стало легче ни на грамм.
Про Москву мы в тот год больше не говорили.
Не отменяли — просто перестали. Оно ведь как бывает: тема не запрещена, а не поднимается. Один раз в феврале Эмма Яковлевна спросила при мне, надумали ли мы. Я сказала: пока нет. Она посмотрела в карточку и ничего не ответила.
Весной пришёл список.
Тот же самый, что и три года назад: форма, фартуки, мешок для обуви, пенал, счётные палочки, тетради в косую. Отпечатан так же плохо, только бумага стала ещё хуже.
Я села с ним за стол и стала отмечать, чего нет.
И вышло, что почти всё есть.
Оля вещи не портила. Никогда. Это у неё было такое свойство с самого младенчества: она не пачкалась, не рвала, не теряла. Придёт из школы — переоденется. Сядет за стол — подстелет. Другие дети приходили с ободранными коленками и оторванными пуговицами, а моя приходила такая же, какой уходила.
Я на это всегда любовалась.
И платье, из которого она выросла к четвёртому классу, лежало у меня в шкафу целое: манжеты чуть обмахрились, локти чуть вытерлись, подол я один раз перешивала. Фартук белый — как новый, его надевали десять раз в году. Мешок для обуви целый. Пенал целый.
И ранец стоял на антресолях.
Купить было негде. В нашем «Детском мире» на Советской круглый год лежала школьная форма, колготки и бельё — и всё. Ни обуви, ни курток, ни платьев, ни штанов.
За этим ездили в Москву, раза три-четыре в год: встаёшь в пять, первой электричкой, дальше по большим универмагам — обойти, найти, где выбросили, отстоять. Дают по одной паре в руки, нужного размера обычно нет. И половину поездок мы возвращались ни с чем; это считалось обыкновенным делом.
Так что целое Олино платье было не экономия. Это было — есть в чём ходить.
В кафе я про это сказала — сказала, между прочим, довольная.
— Ритке почти ничего покупать не надо. Всё Олькино целое.
— Везёт тебе, — сказала Манюха. — Вот честно, везёт.
И она не язвила, она правда так думала. У неё-то Оксанка и мальчишка, девка и парень, и ничего от одной другому не переходит. Всё заново: и форма заново, и обувь заново, и ранец заново.
— Тебе хорошо, — говорит. — У тебя девки. У тебя одно на двоих идёт.
— Идёт, — согласилась я.
И весь стол согласился, и кто-то ещё сказал, что мне с двумя девками повезло вдвойне: и вещи, и подружки друг другу.
Я это запомнила и потом дома повторила Виктору, потому что мне было приятно.
Вот так это тогда выглядело. Не бедность. Хозяйственность.
За неё, между прочим, хвалили. А Ритка спросила в августе, когда пойдём покупать.
Она спросила это буднично, за ужином, как спрашивают про решённое: ну когда, мам, пойдём? Она эти три года знала, как это бывает: очередь, универмаг, «встань ровно», примерка, обратно с пакетом.
— А нам не надо покупать, — сказала я. — У нас всё есть.
Она не поняла.
Я объяснила: платье есть, Олино, целое совсем, я его подшила; фартук есть; мешок есть.
— А ранец?
— И ранец есть.
И тут я сходила на антресоли и достала.
Она обрадовалась.
Это я помню точно: она обрадовалась. Взяла его обеими руками, села с ним на пол и стала открывать и закрывать пряжки — они всё ещё хорошо щёлкали, — а потом надела и пошла в комнату к зеркалу.
Она ждала этот ранец три года. Ей сказали: потом, твоё время придёт. Время пришло, и ранец был тот самый.
Я стояла в дверях и смотрела на неё и была совершенно довольна собой.
И только много лет спустя сообразила, чего у неё в тот август не было.
Не вещи. Вещь-то как раз была, и хорошая. У неё не было того дня. Не было очереди с шести утра, не было «встань ровно», не было продавщицы, которая говорит «по одному в руки», не было дороги домой, когда несут в руках, чтобы не помять.
Оле всё это досталось. Ей — нет, потому что покупать было нечего.
Никто ведь не виноват, что нечего.
Первого сентября никто нас не фотографировал.
Сосед со своим «Зенитом» уже не снимал: плёнка стала стоить как не знаю что, а проявку он делал сам, и реактивы тоже кончились. Я его и не просила, честно говоря. Мне в голову не пришло.
Линейка была та же самая, на том же асфальте, только гладиолусы у половины детей были не покупные, а со своих участков, и директор говорил в тот же свистящий микрофон.
Рита стояла в первом ряду, в Олином платье, с Олиным ранцем за спиной, и держала спину прямо.
Оля стояла со мной за верёвкой. Ей было десять, она перешла в четвёртый, и глаз у неё был уже почти ровный — в очках совсем не видно.
Про портфель ей сказали в первой же четверти. Не зло. Просто одна девочка — Жанна, у неё мать в торге работала, — сказала при всех, что у Ритки портфель как у её сестры был, она помнит.
Жанна ходила в хорошем: и куртка не наша, и сапожки, и портфель немецкий, с картинкой. Таких в классе было ещё двое-трое — у кого мать в торге, у кого отец в исполкоме, у кого дядя на базе. Их узнавали с первого дня, и никто этого вслух не обсуждал: дети такое считывают быстрее взрослых. И Ритка считала правильно — не «у них деньги», а «у них есть где взять».
Ритка пришла домой и попросила новый.
— Зачем новый? Этот целый.
— Он не мой.
— Как это не твой? Твой. Тебе отдали.
Она постояла и ушла.
Через день попросила ещё раз. Я сказала то же самое. Она больше не просила.
Уже перед Новым годом я нашла у неё под кроватью старый Викторов рюкзак, брезентовый, с гаража. Она его вычистила, зашила лямку и держала там тетради.
В школу с ним, конечно, не ходила. Просто держала.
Денег на новый у меня в ту осень не было — не в смысле «жалко», а в смысле не было. Ранец в тот год стоил половину моей зарплаты, я узнавала.
А в ноябре она его разрисовала.
Взяла шариковую ручку и по всему клапану, поверх выдавленного оленя, написала своё имя. Много раз, вкривь и вкось, крупно и мелко, весь клапан исписала: Рита, Рита, Р.
Я увидела и накричала. Не сильно, не долго — но накричала: вещь целая была, хорошая вещь, ты что делаешь, а если бы кому пригодился.
Кому бы он пригодился, я не подумала. Третьей девочки у меня не было и не предвиделось. Просто рука такая: вещь целая — значит, беречь.
Она стёрла ластиком, сколько отстиралось. Не отстиралось почти ничего, шариковая ручка на клеёнке не стирается, только размазывается и делается серым.
Так и ходила с этим до пятого класса. Серое пятно на клапане, а под ним, если знать, — олень.
На первом родительском собрании Валентина Петровна меня узнала.
— А, — говорит, — вы Олина мама. Как Оля?
— Хорошо. В четвёртом.
— Хорошая была девочка, — сказала Валентина Петровна. — Тихая, старательная.
И посмотрела на список у себя в руках, где стояла теперь другая моя фамилия, тот же самый класс, первый «Б».
— Ну, будем надеяться, — сказала Валентина Петровна.
Я тогда решила, что это она про хорошее.
Это был девяносто второй. А в этом году Егор пошёл в школу в Никитиной куртке.
Никита за лето вымахал, куртка стала мала, и она совершенно целая — он в ней два сезона отходил, и то бережно, он вещи не портит.
Я её постирала, пришила вешалку и отдала младшему.
Егор надел и ничего не сказал. Он вообще редко говорит. И только в октябре, когда я шла с ним из поликлиники, он вдруг сказал:
— Мне сказали, что я в Никитиной куртке хожу.
— Кто сказал?
— Да так. Ребята.
— И что? Куртка хорошая, тёплая, ты в ней два года проходишь. Не в дырявой же.
— Ага.
И мы пошли дальше.
Я это поняла уже дома, вечером, когда вешала эту куртку в шкаф. Поняла и села.
Пятиэтажка та же. Двор тот же. Я та же.
Тридцать четыре года прошло — и я стою со списком в руках и соображаю, чего покупать не надо, потому что всё Никитино целое.
А потом я спросила Егора: тебе обидно?
Он подумал и сказал: не-а. И я поверила, потому что мне удобно было поверить, и потому что он правда сказал это спокойно.
А ночью лежала и думала: а ей было обидно? И вот тут я упёрлась.
Я про неё всё могу рассказать: что она делала, куда ходила, что ей отдавали, что говорили при ней и про неё. Я это восстановлю по минутам, если сяду.
А что она при этом думала — не знаю ни одной мысли.
Ни одной за двадцать девять лет. Я мать, я её родила и вырастила, и я не знаю, что было у неё в голове хоть один день из этих лет.
Я лежала и пробовала придумать. Ну вот идёт она в школу в моём же платье, перешитом на неё, — что она думает? Про платье? Про Жанну? Про то, что уроки не сделаны?
Ничего у меня не получилось. Выходили мои мысли, а не её.
Я потом это оставила. Но с той ночи оно во мне и сидит: восстановить-то я всё могу, а её саму — нет.
Всё, что я тут перебираю, — это как оно выглядело со стороны. Со стороны выходит, что ребёнку не досталось, ребёнка не заметили, ребёнка обошли.
А изнутри у неё, я думаю, ничего такого не было.
Она себя обойдённой не считала. Она просто жила: ходила в школу, лазила по гаражам, дралась, врала, чего-то ждала. Ей было одиннадцать, у неё был свой день, и в этом дне я занимала места не больше, чем занимает всякая мать, которая приходит в шесть.
Это я теперь сижу на кухне в шестьдесят шесть лет и делаю из неё несчастную.
Pulsuz fraqment bitdi.