Kitabı oxu: «Метафора»

© Образцов К. А., 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Посвящается лучшим из нас

и лучшим из вас

Первый сезон

Эпизод 1
Гениальный сыщик

И вот первый из тех, кого я видел и к кому обращался с вопросом, войдя в город, спросил меня: «Куда вы идете? Разве вы не знаете, что вы давно уже умерли?» Я хотел было ответить, но увидел, что возле меня никого нет.

Виктор Гюго

Серая пустота гипнотизировала неподвижностью тишины. Если стоять, не двигаясь, и смотреть прямо перед собой, то можно было почувствовать себя зависшим вне времени, между пасмурной дымкой низкого неба и унылой рябью свинцового моря, не замечая грязноватых потеков на оконном стекле, вперив взгляд в туман, скрывающий невидимую линию горизонта. Это, конечно, обман и очередная условность: никакой линии нет, как не существует места, где радуга касается земли, и море никогда не встречается с небом, – так, поэтическая красивость, символ предела, куда не может проникнуть наш взгляд и мысль.

Всё иллюзия в этой жизни, и сама жизнь иллюзорна тоже, реальна только смерть.

Я чуть скосил глаза; деревянная рама была старой, и белая краска на ней шелушилась. По краям желтели обрывки бумаги, прилипшие к сохлому клею. Если взглянуть влево, то сквозь полупрозрачную туманную пелену можно было различить далекие скалы на западной оконечности Острова, а на них решетчатые фермы вышки. Справа видна была только стена из серого кирпича, но если высунуться из окна, то стал бы виден и грузовой Порт, и старая Верфь. Я вздохнул и снова стал смотреть вдаль. Оборачиваться не хотелось, но я знал, что придется.

– Света, ты закончила? – спросил я.

Света высунулась из-за массивного широкого стола и дунула на темную прядку, выбившуюся из двух тонких косичек.

– Почти всё, хочу только пару соскобов пороха сделать, – ответила она, потерла пальчиком в резиновой перчатке кончик носа, оставив на нем смазанный красный след, и снова нырнула за стол.

Стена за столом была обильно забрызгана темной кровью и мозговым веществом, как будто кто-то спьяну заблевал плохо переваренным борщом желтоватые обои, грамоты с благодарственными письмами в рамках и начальственный портрет на стене. Внутри и вокруг пятна чернели точки впившейся в стену кабаньей картечи. Поверхность стола была покрыта изорванными документами на казенных бланках с печатями, осколками разбитых канцелярских приборов и раскуроченной настольной лампы и липкими, уже загустевшими пятнами крови. В отличие от тех, что забрызгали стену после того, как выстрел в упор снес череп главе Старгородского сельского поселения, пятна на столе, скорее всего, образовались, когда ему дробили пальцы, так что сейчас его руки напоминали болтающиеся перчатки, кое-как натянутые на толстые палки. Сам глава навзничь лежал за столом, рядом с откатившимся в сторону креслом: голубая рубашка задралась до груди, внушительный бледный живот безжизненно торчал вверх, а на месте головы – простите мне этот сомнительный каламбур, – из обрубка шеи торчала только вполне прилично сохранившаяся, чисто выбритая нижняя челюсть с кривоватыми желтыми зубами. Моя Света, приоткрыв от старания рот, аккуратно копалась там ватной палочкой. До того как попасть на Остров, она училась на криминалиста и теперь, наверное, рада была единственному за все время службы случаю применить на практике свои знания.

Я прошел по кабинету от окна к столу. Запахи крови и пороха, которые не спутаешь ни с чем, смешивались с пыльной затхлостью и запахом старых бумаг. Под ногами поскрипывало и шелестело. Не слишком богатая обстановка была уничтожена с той же яростью, с которой неизвестный убийца пытал и прикончил главу Старгородского поселения Алексея Валерьевича Каёкина, человека мирного и в целом безвредного: стекла в шкафах разбиты, папки и служебные бумаги выворочены из ящиков и сброшены с полок, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, и даже зеркало на стене расколочено так основательно, словно тот, кто это сделал, ненавидел свое отражение.

В раскрытую дверь заглянула Ингрид. Голубые глаза под козырьком форменной кепки были усталыми и чуть покраснели, как у человека, толком не спавшего ночь.

– Там ребята из морга вернулись, – сказала она, поморгав. – Спрашивают, когда можно забрать труп.

Вместе со мной Света и Ингрид составляли весь штат отдела уголовного розыска Метасити, и ничто никогда не давало оснований предположить, что когда бы то ни было нам потребуется больше. Я посмотрел на часы: был полдень – мой самый скверный полдень на Острове за все три года, что я провел здесь.

– Скажи, пусть заходят минут через пятнадцать. Света, успеешь?

– Вполне.

Ингрид шагнула вперед, чуть нагнулась и понизила голос до драматического шепота.

– А еще к тебе Чурилов приехал. – Она оглянулась. – Вот, как раз поднимается.

Мог ли этот полдень стать еще хуже? Никогда не стоит сомневаться в такой возможности, вот что я вам скажу.

Ингрид скользнула в сторону, освобождая дорогу. В кабинет вошел невысокий крепкий мужчина в короткой кожаной куртке, хмурый, как алкоголик в завязке, с седым ежиком волос и лицом, которое будто вылепили ударами кулаков по куску сырой глины, а потом небрежно проковыряли две круглые дырочки глаз. Это был Дмитрий Иванович Чурилов, начальник Службы безопасности Метафоры, и это означало, что по статусу он превосходил не только меня, но и начальника полиции Метасити, да и самого мэра. На всем Острове имелось всего два человека, более влиятельных, чем он, и это накладывало некоторый отпечаток.

– Здорово, сыщик, – сказал он, не протягивая руки. – Рассказывай.

За его спиной воздвиглись двое громадных верзил в черных пальто и уставились на меня с характерным презрением лакеев, находящихся на службе у могущественного господина.

– Тело Каёкина обнаружено два с половиной часа назад, – сообщил я, – моей сотрудницей и теми патрульными, которые сначала приехали к нему в дом по вызову соседки. Вахтера убили внизу, на посту охраны, Каёкина – здесь, в кабинете. Так как сегодня суббота, больше из сотрудников администрации никто не пострадал. Предположительно, перед смертью убитого пытали.

– Предположительно, – буркнул Чурилов. – Соображения?..

– Рановато для соображений, – ответил я. – Явных мотивов нет, посмотрим, что даст опрос свидетелей, экспертиза, и…

– Сколько у тебя трупов со вчерашнего вечера? – перебил Чурилов.

– Десять, – нехотя сказал я.

– Десять, – повторил Чурилов и растопырил узловатые пальцы на двух руках. – И это еще Вова Якорь выжил, а было бы одиннадцать. Из-за такого другой начальник уголовного розыска уже город-миллионник на уши бы поставил, а тебе рановато для соображений. Еще и в такой момент! Ты же в курсе, что сейчас на Острове делегация?

Разумеется, я был в курсе. Время от времени в Метафору являлись с визитами разные гости, по делу или еще зачем, но вчера утром в Гавани на берег сошла целая дюжина: их отвезли в Отель, потом, как говорили, на обед к самому Шефу и еще два часа возили по городу на тонированном микроавтобусе в сопровождении пары черных внедорожников с мигалками на крышах и логотипом «Метафоры» на бортах. В новостях поначалу ничего не писали, а потому сразу появилось немало предположений и слухов; в основном все сходились на том, что это инвесторы, которые собираются то ли вкладываться, то ли вовсе покупать Метафору, а значит, вместе с ней и весь Остров. Так что момент, о котором говорил Чурилов, и вправду был максимально не подходящий для того, чтобы Метасити вдруг превратился в Чикаго.

– Мне бы не помешала помощь, – сказал я. – Как минимум доступ к записям с камер. Это может решить дело за несколько минут. Кроме того, наши возможности экспертизы ограничены.

– Ты сыщик или кто? – поинтересовался Чурилов. – Знаешь, как в песне поется? Я гениальный сыщик, мне помощь не нужна!

Он вдруг заухал жутковатым смехом. Двое громил тоже ощерились. Мне было не смешно.

– Ладно, будут тебе записи с камер, но позже, – сказал он, отсмеявшись. – А что касается экспертизы, то вот, знакомься…

За широкими спинами Чурилова и его двухметровых деревянных солдат я не заметил невысокую женщину с золотистыми волосами до плеч; такие иногда называют рыжими, но ни к какому убийству деда лопатой она явно была непричастна. На вид ей было лет тридцать пять; у нее было правильное, немного строгое лицо и зеленые глаза: я увидел это, встретившись с ней взглядом, и на какой-то миг мне вдруг показалось, что мы знакомы, как будто знали друг друга давно, в какой-то другой жизни. Впрочем, это странное ощущение быстро прошло, и я решил, что женщина просто похожа на героиню какого-то сериала. Она смотрела на меня со странным выражением настороженного любопытства, как смотрят на чудаковатого или сумасшедшего, когда не знают, опасен он или нет. Возможно, дело было в моем не слишком презентабельном виде: волосы всклокочены после короткого сна и тревожного пробуждения, кроссовки в грязи, на спортивных штанах растянуты колени, и мятая худи криво сидит под кожаной курткой. Сама женщина была одета с элегантной сдержанностью, как успешная бизнес-леди или, скорее, авторитетная сотрудница следственного комитета, курирующая экономическое направление, – мне случалось с такими сталкиваться: длинное бежевое пальто, классический костюм и безупречно чистые острые носки туфель под широкими брюками. На запястье левой руки блестел золотой браслет обычных часов, а на правой я заметил другие, круглые, на широком тканевом ремешке, похожие на спортивные.

– Алина Сергеевна Назарова, судебно-медицинский эксперт, в связи с серьезностью сложившейся ситуации будет оказывать помощь в расследовании. Предоставь ей всю информацию и окажи содействие. Это личное распоряжение Шефа. – Чурилов значительно поднял палец вверх.

– Очень рад, – сказал я и изобразил улыбку.

– А это наш начальник отдела уголовного розыска, Гедеон… как там тебя…

– Можно просто Гедеон.

– Ну вот и ладно. О ходе расследования будешь сообщать мне лично, понял? Не начальнику своему, а мне. Первый доклад жду к вечеру. И еще раз повторю, – Чурилов указал на Алину, – личное распоряжение Шефа!

Он повернулся, пошел к двери, ступая лаковыми штиблетами по осколкам и растрепанным, разбросанным бумажным папкам, поскользнулся на битом стекле, свирепо зыркнул на меня и ушел. Двое охранников, чуть пригнувшись, по очереди протиснулись за ним следом. Наступила неловкая тишина. Мы со Светой смотрели на Алину, а она на нас. Из дверей снова высунулась Ингрид и тоже глядела с любопытством.

– Ну, – развел руками я, – что скажете?

Алина быстро окинула взглядом кабинет, мельком посмотрела за стол и на стену.

– Выстрел с очень близкого расстояния из двуствольного ружья 12-го калибра: вон гильзы валяются, одна и другая. Стреляли связанной картечью. Судя по разбросу следов от нее на стене, я предполагаю оружие с длиной стволов не больше пятидесяти сантиметров, скорее всего, курковая «кучерская» двустволка. Состояние головы и направление разбрызгивания крови говорят о том, что потерпевшему вставили стволы в рот и разом спустили курки.

Света восхищенно раскрыла рот.

– Уже приходилось видеть подобное? – поинтересовался я.

– Да, но с некоторыми нюансами: мужчина решил свести счеты с жизнью таким способом, однако направил стволы под неверным углом и в намерении своем не преуспел, так что только полностью снес себе лицо, но остался жив.

– И как ему жилось с этим?

– Видимо, лучше прежнего, потому что ничего подобного он больше не предпринимал.

Света хихикнула. Я подумал, что с экспертом Алиной Назаровой мы, возможно, сработаемся.

– Вам нужно еще что-нибудь осмотреть? – спросил я.

Алина отрицательно покачала головой:

– Нет, но я хочу принять участие во вскрытии. Разумеется, вместе с коллегой. – Алина кивнула Свете, и та немедленно закраснелась от удовольствия. – Только когда будете увозить тело, как можно тщательнее соберите фрагменты со стены и не забудьте подобрать ухо, правое, кажется, вот там, за тумбой стола.

Из коридора послышался тяжелый топот шагов; санитары вошли в кабинет, тяжело дыша куревом и таща с собой носилки и пластиковый черный мешок. Одного, веснушчатого и курносого, я знал, его звали Слава, и он пару раз попадался за распитие в общественном месте, а другой, постарше, был мне незнаком. Они установили носилки и с натугой потащили за ноги из-под стола то, что осталось от Алексея Валерьевича Каёкина, главы Старгородского сельского поселения, ныне ставшего обезглавленным, изуродованным трупом.

Уверен, не так ожидал он встретить субботнее утро. И уж точно иначе собирались провести этот день его дочери и жена.

Мы спустились со второго этажа в прохладный, полутемный вестибюль. На досках объявлений желтели какие-то бумаги и фотографии, которые висели, наверное, уже не первый год. Пыльное стекло слева от узкого турникета было покрыто трещинами, в центре зияла острыми гранями большая дыра. Тело убитого вахтера уже увезли, рядом с опрокинутым стулом на цементном полу чернело обширное пятно. На столе лежал раскрытый журнал со сканвордом и карандаш.

На улице белел пасмурный день. 6 октября на Острове еще едва начинается осень, и у пологих ступеней крыльца рыжели редкие листья, первые предвестья грядущих холодов и дождей. Деревья в пропитанных влагой зеленых тяжелых плащах недвижно застыли в остатках ночного тумана. Пахло железом и морем. Бесшумно сверкали сине-белые проблесковые огни полицейского автомобиля и скорой. Рядом с крыльцом пузатый участковый Свиридов что-то внушал двум женщинам и сумрачному мужчине в рыбацкой штормовке и с длинной седой бородой. Женщины были одеты кое-как, как будто просто набросили пальто поверх домашних халатов да сунули босые ноги в калоши. Глаза у них были заплаканы. Тут же мялись двое молодых патрульных, тревожно посматривая на группу недружелюбного вида мужчин, собравшихся чуть поодаль, рядом со стоящим тут уже год понурым, заржавленным трактором. Я подумал, что к обеду про Каёкина будет знать весь Метасити, даже если наш канал новостей наберет в рот воды, а еще о том, как отреагируют люди и к чему это все может привести, с учетом вчерашних событий.

Впереди через улицу находились заборы и палисадники частного сектора; из-за осыпанных красным густых рябин и деревьев виднелись флюгеры и печные трубы на крышах. Всего в паре сотен метров отсюда находился и дом убитого главы. Если пойти направо, через запутанные улочки в кварталах пятиэтажек, то минут за двадцать можно добраться до производственной площадки Метафоры; влево улица уводила к грузовому Порту и Верфи и дальше, к деревне Демидовке, которая вместе с частным сектором и частью района, именуемого Верфянкой, составляла административную единицу Старгородского сельского поселения, глава которого так трагически распрощался сегодня с жизнью.

– Вас подвезти? – спросил я.

Алина кивнула.

Рыже-белый кот перебежал дорогу, озираясь и огибая грязные лужи в выбоинах асфальта. Мой повидавший жизнь темно-зеленый джип «Гранд Чероки» с проржавленным «кенгурятником» на переднем бампере стоял у противоположной обочины. Это был штатный транспорт нашего отдела уголовного розыска. Группа мужчин рядом со зданием администрации увеличилась, и, усаживаясь за руль, я поймал на себе пару неприязненных взглядов. Алина чуть замешкалась, стоя рядом с джипом, а потом тоже села рядом. Я спохватился, что не открыл ей дверь, мысленно выругался, а потом выругался на себя еще раз за то, что выругался. В конце концов, мы не на свидании.

– Какой раритетный автомобиль, – заметила Алина. – И запах в салоне такой… аутентичный.

– Согласно местной легенде, на нем лет тридцать назад ездил сам Шеф, – сказал я, пропуская мимо ушей слова про запах, – но это, конечно, выдумка, хотя и красивая.

– Для своих лет он сохранился прекрасно.

– Раньше все делали лучше и крепче: и людей, и машины.

У нас было время, пока тело доставят в морг, и я предложил Алине заехать позавтракать на фудкорт в «Летучий Голландец» – таким громким именем у нас назывался единственный в городе небольшой двухэтажный торговый центр с кинотеатром, располагавшийся рядом с Центральной площадью, сразу за старым Домом культуры. Накануне я уснул далеко за полночь, а с утра, вырванный из тревожного сна звонком Ингрид, не успел даже толком умыться, не говоря уже чтобы позавтракать, и крепкий кофе мне был совершенно необходим.

– Да, с удовольствием, – согласилась Алина. – И пообщаемся заодно.

Мы проехали по узким проулкам среди серых кварталов Верфянки, пересекли прямой, как палка, Второй проспект, тянущийся от площади к самому Порту, и через десять минут я уже парковался рядом со стеклянными раздвижными дверями «Летучего Голландца». Преимущество маленького городка – несколько поворотов руля, и вот ты уже добрался с окраины до самого центра.

Как всегда по субботам, людей в торговом центре было достаточно, но то ли моя тревожность с усталостью были тому причиной, то ли на самом деле в обычной атмосфере беззаботного праздношатания по аллее с декоративными фонарями среди торговых рядов сейчас ощущалось некоторое напряжение. Небольшой фудкорт находился на втором этаже, рядом с входом в кинотеатр и несколькими детскими заводными качелями в виде космических ракет и гоночных автомобильчиков. Я взял себе большой кофе и порцию блинов с кленовым сиропом, Алина ограничилась апельсиновым соком. Мы устроились за пластиковым столиком рядом с панорамным окном; на нас посматривали, но быстро отводили взгляды.

– Насколько я поняла, в морге меня ждет больше двух трупов, – сказала Алина.

Я вспомнил растопыренные пятерни Чурилова, вздохнул и стал рассказывать по порядку.

Вчера, в начале одиннадцатого часа вечера, в бане, что расположилась в уютном закоулке на углу Второго проспекта и Пятой улицы, расстреляли шесть человек. Навскидку реконструкция событий выглядела так: двое киллеров вошли в баню через главную дверь – это, кстати, первая странность, потому что она должна была быть заперта изнутри, – и открыли огонь из пистолетов. Первая пуля угодила ровно в темя лежавшему на массажном столе Бадри Седому; он так и остался лежать ничком, покрытый мыльной пеной, засыхающей на волосатой спине, похожий на тушу кита, выброшенного на берег, только руки свесились вниз. Вторая убила немолодую полную массажистку, тело которой обнаружили в небольшом бассейне плавающим на спине в покрасневшей воде, с пулевым отверстием между больших грудей. Дело заняло пару секунд – два выстрела, две пули, два трупа. Возможно, именно скоротечность событий привела к тому, что те, кто сидел на втором этаже, не успели ни среагировать, ни попытаться куда-то скрыться. Первые выстрелы настигли одну из девушек, сидевших за столом на широком диване: три пули в грудь оставили черные дыры и красные пятна на белой простыне, обернутой вокруг тела, и убитая Ира Волк упала лицом на стол, опрокинув бокалы с вином. Николай Вяземский, в определенных кругах известный как Коля Вязьма, успел вскочить, но получил одну пулю в горло, а другую – точнехонько в лоб и был мертв еще до того, как, тяжко перевалившись через спинку дивана, рухнул на пол. Валя Сухогубова оказалась самой проворной и потому прожила на несколько секунд дольше всех: перемахнула через диван, рванула в сторону отдельных кабинок, но растянулась у бильярдного стола с простреленным затылком и выбитым прошедшей навылет пулей левым глазом.

– Как в тире, – негромко заметила Алина.

Киллеры действительно стреляли отлично и сами это прекрасно осознавали, что парадоксальным образом помогло выжить Вове Якорю. Когда все началось, он сидел в парилке и видел через круглое окошко в двери, как дернулся и замер на массажном столе Бадри Седой, как закричала и упала в бассейн массажистка. Вова быстро сообразил, что происходит, немного выждал и выскочил из парилки, надеясь добежать до входной двери, но не успел: стрелки уже спускались по лестнице.

– Значит, он их видел? Смог описать?

– Можно и так сказать. – Я пожал плечами. – Двое немолодых мужиков, на вид старше пятидесяти, невысокие, оба коротко стриженные, в одинаковых коротких черных кожаных куртках, один с короткой седой бородой. Увидели Вову и засмеялись.

– Кто-то подходит под описание?

– Безусловно, – я огляделся, – вот прямо здесь человек пять.

Вова метнулся обратно в парилку и заперся там на засов, а один из стрелков, тот, что с бородой, подошел к двери и выстрелил через окошко. Тут и сработал, что называется, эксцесс исполнителя: пуля только скользнула по черепу Вовы над ухом и вырубила его ненадолго, а киллер увидел очередное точное попадание в голову, брызнувшую на стену кровь, рухнувшего без чувств Вову и ушел в уверенности, что тот убит наповал, хотя в итоге дело обошлось только легкой контузией и одним швом. Через несколько минут Вова очнулся, выбрался из парилки и позвонил в скорую. Если бы не эта случайность, то о стрельбе мы бы не узнали еще долго, потому что баня была арендована до утра.

– Нашли что-то на месте?

– Света собрала все девять гильз от патронов девять-девятнадцать «парабеллум». Вова утверждает, что нападавшие использовали классические «Беретты-92», и этому можно верить: ему сорок лет, и он по жизни поплавал, – но без баллистической экспертизы, возможностей для которой у нас нет, проверить это невозможно. Такие патроны используются во множестве пистолетов, от «Глока» до «Ярыгина».

Собрав гильзы, Света добросовестно сняла отпечатки с них, а еще с ручки входной двери. Ингрид вместе с участковым и двумя экипажами патрульных – весь дежурный состав полиции Метасити – до глубокой ночи пыталась отыскать хоть каких-то свидетелей, но в итоге получила только размытое описание некоего красного автомобиля, умчавшегося в направлении Старого тракта. В силу чрезвычайности происшествия я разбудил Леонидыча, начальника нашего ГУВД, который, не выбираясь из продавленной его двухсоткилограммовой тушей кровати, поставил в известность о случившемся Службу безопасности Метафоры. Там ответили, что подождут подробного рапорта до утра, но никому из нас, изрядно потрясенных внезапной кровавой бойней, не могло и привидеться того кошмара, что произошел утром.

Около девяти часов соседка главы Старгородского сельского поселения, отправившись выгулять своего веселого шпица, заметила, что кованая калитка, ведущая к Каёкиным на участок, открыта. Она решила, что их девочки, белокурые близняшки двенадцати лет, так торопились в школу, что не закрыли калитку. Соседка заглянула во двор и увидела, что входная дверь подперта снаружи тяжелым металлическим креслом, одним из тех, что стояли у столика на террасе. Это было странно, и соседка поступила так, как поступает обычно человек, не привыкший в странности видеть опасность: отправилась рассмотреть эту странность поближе. В доме была тишина. Она обошла дом по узкой тропинке между кирпичной стеной и кустами черноплодной рябины, прошла на задний двор с мангальной площадкой и качелями, посмотрела на заднюю дверь – та оказалась безжалостно выбита, замок вылетел прочь, косяки ощетинились щепками. Тут уже стало ясно, что случилось неладное, и соседка позвонила в полицию. Прибывший патрульный был молодой, впечатлительный, так что примчавшейся еще через десять минут Ингрид пришлось приводить его в чувство, и, даже когда приехал я, он все еще был зелено-бледным, как хорошо полежавший покойник. Впрочем, винить его не приходится: почти за двадцать пять лет службы я повидал всякое, но внутри дома даже мне стало не по себе.

Судя по всему, злодей сначала запер при помощи кресла переднюю дверь, чтобы отрезать жертвам возможный путь к спасению, потом высадил прикладом ружья заднюю и вошел в кухню. Первым погиб карликовый пудель, которого выстрелом разбросало в клочья по плиткам пола и мебели. На шум выбежала Серафима, жена Каёкина, женщина статная и высокая. Первый заряд картечи угодил ей в живот, отбросив из кухни в холл; она рефлекторно перевернулась, попыталась ползти, а убийца перезарядил ружье – две латунные гильзы упали на пол, – подошел и добил ее выстрелом в затылок. Тело одной девочки лежало на лестнице: судя по его расположению, она бежала наверх, когда картечь угодила ей в спину, и оставалась жива еще примерно минуту. Ее сестру злодей вытащил из шкафа в их общей спальне, швырнул на кровать и выстрелил в лицо. Все изголовье со спинкой и подушками были полностью красными от крови.

– Соседи не слышали выстрелов? – спросила Алина.

– Там толстые кирпичные стены, дома на участках стоят не вплотную, так что кое-кто слышал только что-то похожее на хлопки, и это никого не встревожило. Последнее, о чем у нас в городе будут думать, услышав странные хлопки поутру, так это о выстрелах.

Как только выяснилось, что самого Каёкина в доме нет, а телефон его не отвечает, я послал Ингрид с патрульным в администрацию, будучи при этом уверенным, что чудовищная бойня – его рук дело: в таких случаях муж и отец всегда является первым подозреваемым. Уверенность продержалась ровно столько, сколько потребовалось резвой Ингрид, чтобы добежать до его рабочего места и обнаружить там застреленного вахтера, а потом и Каёкина, со снесенной головой распростертого в собственном кабинете.

Сменившийся с суток, а потому уцелевший охранник здания администрации показал, что Каёкин появился минут за десять до того, как пришел сменщик, то есть примерно без десяти восемь. «Что это вы так рано, да еще и в субботу, Алексей Валерьевич?» – спросил охранник. «Забыл кое-что, надо доделать», – ответил тот. Кроме этого свидетельства, Ингрид удалось найти только неуверенное воспоминание еще одной соседки о некоем плотного сложения мужчине, который быстро шел по пустынной улице, держа в руках продолговатый предмет, да и все.

Я закончил рассказ и взялся за остывающие блины. У входа в кинотеатр жужжали аттракционы и звучал детский смех. За стойкой с бургерами какая-то женщина громко спорила с долговязым и апатичным молодым продавцом. Алина задумчиво смотрела в окно; едва пробивающееся сквозь пасмурную дымку осеннее солнце коснулось ее волос, и они тут же ярко зазолотились. У меня снова появилось странное чувство, что я уже ее где-то видел, и даже почти решился спросить ее об этом, но она меня опередила:

– Чем занимались потерпевшие, которых перестреляли в бане?

– Бадри был старостой рыболовецкой артели в Демидовке, – ответил я. – Коля Вязьма и Вова Якорь тоже крутились вокруг Верфи и рыбного промысла.

– А девушки?

Попастая, крупная Ира и маленькая блондинка Валя состояли в штате заведения под названием «Малинка», скрытого от глаз в переулках Верфянки, которое вело свою человеколюбивую деятельность под началом мадам Полины и куда я периодически наведывался – нет, не затем, чтобы воспользоваться предлагаемыми услугами, но исключительно в деловых целях: по случаю, если получал жалобу от очередной возмущенной падением нравственности жены и матери семейства, и два раза в месяц за розовым плотным конвертом. О последнем Алине знать было необязательно, так что про «Малинку» и род занятий убитых Иры и Вали я рассказал в двух словах.

– Насколько я знаю, Демидовка как раз входит в состав того сельского поселения, главой которого был Каёкин? Значит, убитые связаны между собой?

«Начинается», – подумал я, глотнул кофе и сообщил:

– Все население Острова, если сложить Новый город и Старый город с Демидовкой, сейчас составляет 12 370 человек. Тут почти все так или иначе друг с другом связаны.

– Да, но в данном случае связь непосредственная, – упрямо сказала Алина. – Думаю, что мотив и причины нужно искать в каких-то общих делах или, быть может, переделе бизнеса? Иди за деньгами, знаете такой принцип?

Честно говоря, Алина мне понравилась. Я видел в своей жизни разных людей, в том числе самоуверенных, нахрапистых, наглых от осознания, что за ними стоит начальство или статус служебного удостоверения, но Алина была другая. В ней была спокойная уверенность, происходящая от внутренней силы; это вызывало уважение, а еще очень шло к ее как будто холодной внешности, в которой чувствовались стиль и характер. Поэтому я не стал хамить, а спросил:

– Что вам известно про Остров?

– Давай на «ты», так проще, – вдруг предложила Алина.

– Хорошо, – согласился я. – Итак, что ты знаешь про Остров?

– Особая экономическая зона, в которой расположен инновационный научно-производственный кластер Метафора, а также город Метасити, практически выстроенный с нуля и являющийся на сегодня городом с самой высокотехнологичной инфраструктурой в стране, а также много лет уверенно возглавляющий рейтинги качества жизни, экологичности и безопасности. Основатель и генеральный директор Метафоры, Шафаревский Станислав Олегович, входит в первую двадцатку русского «Форбс»…

– Это текст с главной страницы сайта и из рекламных буклетов, – перебил я.

– А на самом деле не так?

– Все так, но есть, как всегда, нюансы. Во-первых, Остров не только экономическая, но и особая административная зона. У нас есть все стандартные государственные структуры: полиция, налоговая служба, городская администрация, даже мэр имеется, которого, впрочем, мы не видим и не слышим неделями, но реальная власть полностью принадлежит Метафоре и Шефу… в смысле Шафаревскому. В принципе это правильно и справедливо: на момент его появления на Острове в 90-х тут был обезлюдевший, развалившийся город посреди пустырей, вместо которых у нас теперь Парк от северного до южного берега, между Новым и Старым городом. Конечно, вот это – про «самую высокотехнологичную инфраструктуру» и «качество жизни» – в большей степени относится к Новому городу, рядом с Гаванью и Метафорой: там новые, аккуратные домики в три этажа, дорожки для электровелосипедов, ну, ты видела…

Алина кивнула.

– Там живут те, кто работает непосредственно на центральный офис, а еще руководство завода. У нас здесь, как ты могла заметить, все проще, но тут уж смотря с чем сравнивать. Полно городов, для которых наше «попроще» – это, так сказать, роскошный максимум. Вся экономика Острова держится только на Метафоре: понятия не имею, что они там разрабатывают и что производят, но другого крупного бизнеса здесь нет, и сам город ничего не зарабатывает. На Верфи стоят три заржавленных сухогруза и один списанный ледокол, которые то ли ремонтируют, то ли разбирают на части, да только все никак не отремонтируют и не разберут. Кто-то работает в Порту: не в Гавани, куда прибывают гости Шефа, а на севере, рядом с Верфью и деревней Демидовкой, где разгружаются грузовые суда снабжения. В остальном все заняты в инфраструктуре: школа, колледж – тоже, кстати, при Метафоре с возможностью проходить практику, – больница, общепит, транспорт. И Метафора платит или доплачивает всем, и не только бюджетникам, врачам и учителям, но и шоферам, и даже официантам и продавцам. Шеф, по сути, лично содержит весь Остров, а заодно и контролирует все связанное с безопасностью.

– В том числе камеры наружного наблюдения, насколько я поняла?

– Да, которые у нас висят на каждом углу, как и громкоговорители – заметили их? Вся информационная система Острова тоже создана и управляется Метафорой, а вернее, ее Службой безопасности, в распоряжении которой вооруженные бойцы, интеллектуальная система видеонаблюдения с распознаванием не только лиц, но и жестов с походкой и сотни дронов, с помощью которых можно контролировать Остров там, где нет камер, например, болота, озера и лес на востоке. В Метасити всего четыре экипажа патрульных, трое участковых и мой отдел, не считая Леонидыча, с трудом перебирающегося с домашнего дивана в кресло в своем кабинете, и даже этого много. Никогда не было повода думать, что мне придется вести расследование тяжких преступлений, не говоря уже про массовые расстрелы и убийство детей и женщин. У нас действительно безопасный город, практически с нулевой преступностью. Здесь нет угонов машин – их некому продавать. По той же причине не бывает квартирных краж – негде и некому сбывать краденое. Ни разу не случалось изнасилований или чего-то подобного: слишком гнусное преступление для замкнутого сообщества, и есть риски, что справедливость в лице родственников потерпевшей настигнет быстрее, чем правосудие. В основном вся преступность сводится к хулиганству, вандализму, пьяным дебошам и семейным скандалам. На Верфянке есть места, куда благоразумный человек не пойдет ночью, но и там все ограничивается драками – как правило, дерутся портовые с заводскими, – но это уже часть ландшафта, и свои противоречия они решают там сами. Один раз случился ночной гоп-стоп, и в итоге грабитель сам пришел к нам в отдел, когда проспался, и принес отжатый телефон и тысячу рублей. Когда я появился тут три года назад, то в местной бесхитростной криминальной жизни разобрался за две недели: бордель «Малинка», никому не причиняющий беспокойств, да нелегальная рыбалка с контрабандой левого алкоголя, которой занимаются маргиналы из рыболовецкой артели в Демидовке со своими двумя баркасами и пятью-шестью лодками.

– Ну а кроме алкоголя? – спросила Алина. – Ты сказал про контрабанду, как насчет того, что нельзя называть?

– Насколько мне известно, то, что нельзя называть, сюда все же привозят, но у нас очень небольшой рынок. Тут не столица, люди придерживаются традиционных ценностей и предпочитают бухать, так что только очень немногие изредка употребляют то, чего нельзя называть, или то, чего нельзя называть. Его продают в «Последнем причале», баре на окраине Верфянки, в совершенно ничтожных количествах.

– А то, чего нельзя называть?

– Нет, такого на Остров никогда не попадало, я бы знал. Так что экономической основы для бойни, которая случилась вчера и сегодня, у нас просто нет. Ну сколько могли зарабатывать Бадри с его ребятами на мутных схемах с поставками рыбы и мелкой контрабанде? Точно не столько, чтобы убивать за это, а если кто-то вдруг и решился бы перебить их из-за пары тонн салаки и кильки – во что я категорически отказываюсь верить, – то просто по-тихому прирезал где-то в лесу, а не устраивал стрельбу в центре города. То же с Каёкиным: глава Старгородского сельского поселения – это не вице-губернатор области по строительству, все, что у него есть, – бюджет на текущий ремонт пары улиц и нескольких десятков домов. Не говоря уже про очевидные различия в образе совершения убийств: ты верно заметила, что в бане киллеры стреляли, как в тире, функционально, точно, словно просто выбивали мишени, еще и смеялись при этом. А вот убийца Каёкина точно не смеялся, он был в ярости, когда убивал женщину и двух малолетних детей, разносил кабинет, дробил прикладом пальцы на руках, а под конец засунул жертве в рот оба ствола и нажал на спуск. В этом есть беспредельная личная ненависть, которая привела к страшным последствиям, потому что у бурных чувств неистовый конец…

– Читал Шекспира? – спросила Алина, прищурившись.

– Да, – ответил я и тут поймал себя на мысли о том, что понятия не имею, когда читал его, при каких обстоятельствах, читал ли вообще и откуда, черт побери, взялись в моей голове эти строчки. Наверное, застряло что-то со школы.

Блеснувший сквозь дымку луч солнца, преломившись в стекле, брызнул мне в глаза золотистым, как волосы у Алины, сверканием так, что я на секунду зажмурился.

– Что ж, – продолжала она как ни в чем не бывало, – я согласна, что картина преступлений отличается по образу действия, но тогда можно предложить еще одну версию: предположим, что глава поселения по какой-то причине, пусть личной, заказал убийство Бадри Седого с его ребятами, а их друзья узнали об этом и отомстили, что объясняет жестокость содеянного. В любом случае я уверена, что нам нужно начать с рыболовецкой артели.

Похоже, Алина была из тех на редкость упрямых людей, кому, если уж что войдет в голову, выбить это оттуда уже невозможно.

– У нас хоть и Остров, но точно не Сицилия, – сказал я, – случаев вендетты не отмечено. Как говорится, давай посмотрим, что вскрытие покажет. В морге наверняка уже все готово.

Мы спустились на первый этаж и вышли на улицу. Несколько женщин, собравшись в кружок у входа, что-то обсуждали вполголоса, встревоженно кивая друг другу. Одна держала за руку мальчика лет пяти, который скучающе переминался с ноги на ногу; у другой в коляске сидел малыш в ярком комбинезончике и шапке с помпоном. Подходя к машине, я обернулся: меня провожали взглядами.

Морг находился в больнице, а больница – на юго-восточной окраине, у самой границы Старого города, там, где Третий проспект обрывался, уперевшись в неширокое, заросшее сорной травой поле, за которым темнела граница первобытного леса, протянувшегося на десятки километров. Рельеф Острова понижается с запада на восток, от стометровых скал на Рунном мысе до восточной оконечности, изрезанной узкими фьордами, похожими на длинные каменные пальцы, поросшие зеленой шерстью лесов; однако там, где стояла больница, имелась небольшая возвышенность, так что вытянутое вверх серо-зеленое здание с узкими, как бойницы, стрельчатыми окнами, высокой крышей и остроконечными башнями господствовало над местностью, будто готический замок. Было безлюдно и тихо. Я остановил джип рядом с высокими коваными витыми воротами; за ними к крыльцу больницы вела аллея из тисов и вязов.

– Невероятно! – выдохнула Алина вместе с легким облачком пара. – Как будто в кино.

Я пожал плечами. Лично я ничего особенного не видел, больница как больница. Или просто привык.

За массивными двустворчатыми дверями, куда вполне мог бы въехать небольшой грузовик, нас встретил обширный холл с высоким сводчатым потолком и шахматной плиткой пола. Шаги отдавались гулким эхом. В конце холла имелась массивная деревянная стойка, за которой сидела молоденькая дежурная медсестра в накрахмаленном белом халате и шапочке. Рядом мыкался неряшливого вида пожилой человек, в стоптанных башмаках, с сизым носом и густыми седыми усами, свешивающимися до щетинистого подбородка. Это был Кондратьич, наш хирург, который, как выяснилось буквально вчера вечером, был оформлен еще и на ставку патологоанатома. Увидев нас, он насупился.

– Привет, Алиса, – кивнул я медсестре. – Здорово, Кондратьич.

– И вам не хворать, – пробурчал Кондратьич, смерив взглядом Алину. – Стало быть, Гедеон Батькович решил, что никуда я не годен, сам не справляюсь…

– Распоряжение Шефа, – веско сказал я, совсем как Чурилов пару часов назад, и Кондратьич, ворча, будто старый обиженный пес, повел нас больничными коридорами, заполненными звонкой пустой тишиной, мимо приоткрытых застекленных дверей и железных носилок на колесиках. Откуда-то сверху донесся громкий, протяжный крик и оборвался так же внезапно, как прозвучал.

– Что это? – удивленно спросила Алина.

– Из психиатрического, – буркнул Кондратьич. – На третьем этаже.

– И что же, много там пациентов?

– Хватает.

Морг находился в подвале. Мы долго спускались вниз по узкой лестнице с вытертыми каменными ступенями; вокруг сгущалась тьма, холод и сладковатые запахи тронутой тлением плоти. Мне тут еще не приходилось бывать, и не могу сказать, что этот визит был приятен, зато Алина как будто бы оживилась, словно спуск в эту обитель смерти и предстоящее вскрытие наполняли ее радостным предвкушением. Удивительная все-таки женщина.

Кондратьич с натугой потянул толстую железную дверь, и мы ступили через порог. За дверью оказался просторный зал с кирпичными стенами, выкрашенными белой краской, залитый ярким неживым светом и ледяным холодом. Посередине располагался широкий прозекторский стол под хирургической лампой, а слева и справа аккуратными рядами по пять стояли десять высоких носилок, покрытых синими пластиковыми простынями, из-под которых торчали босые ноги с бирками на больших пальцах: две пары нежных женских стоп с темным и ярким лаком, суровые заскорузлые ступни, прошедшие непростой жизненный путь, здоровенные ножищи с желтыми кривыми ногтями и белые маленькие детские ножки. От вида последних невольно заныло в груди. Моя Света, в зеленом халате, маске и колпачке, стояла рядом со столом, как отличница в ожидании педагога.

– Прислуга понадобится? – саркастически осведомился Кондратьич. – Инструменты подать, поднести?

– Нет, – спокойно отозвалась Алина, – просто покажите, где тут можно переодеться.

Мы договорились, что я отправлюсь к себе в отдел, а Алина, когда закончит, приедет ко мне, если будет что рассказать.

Я оставил Алину в компании Кондратьича, Светы и трупов и уехал. Рядом с отделом, на Девятой улице, располагалась аптека, и я купил там плоскую бутылку дешевого виски и карамельный батончик.

В небольшом общем кабинете отдела уголовного розыска меня встретила Ингрид: она сидела у себя за столом расстегнув куртку, под которой белоснежную футболку туго натягивала упругая грудь, положив на стол длинные ноги в тяжелых ботинках и глядя в смартфон. Форменную кепку она сняла, и светлые волосы, сбившиеся кое-как, падали ей на плечи.

– Какие новости в мире? – спросил я.

– Ничего нового, одна скука, – отозвалась Ингрид. – Стабильность.

– Про нас что-нибудь пишут?

Ингрид покачала головой:

– Только с утра в двух словах про «трагически погиб вместе с семьей», и все, а о бане вообще ни слова.

– Наш у себя?

– Куда же он денется.

Леонидыч сидел в своем маленьком кабинете, окутанный синеватыми клубами табачного дыма, вросший в кресло, как тролль в скалу. Бутылку коньяку он по привычке успел убрать со стола на пол, когда услышал стук в дверь, но я точно знал, что она вернется на стол, едва я выйду. Рядом со стаканом ощетинилась окурками исполинская пепельница; в углу мерцал экран квадратного телевизора, ровесника моего «Гранд Чероки», где блондинка в ярко-синем костюме, ведущая нашего местного телеканала, рассказывала о том, какие новые перспективы откроет для Острова визит делегации потенциальных инвесторов.

– Ну, как там наши дела? – прогудел Леонидыч, впрочем, без особого интереса.

У него вышла выслуга восемь лет назад, и тут он работал уже на пенсии, пусть даже работой пребывание в кабинете с сигаретами и коньяком назвать можно было с определенными допущениями. Наверное, у него тоже были какие-то свои особые причины приехать на Остров и сидеть тут в ожидании скорого апоплексического удара. Имелись такие причины и у меня, вот только я после выслуги лет, которая наступит через два года, не собирался тут оставаться ни дня.

Я коротко рассказал Леонидычу, как наши дела. Тот рассеянно слушал, кряхтел, а потом сказал:

– Бадри жалко, хороший мужик был. Ты там присмотри, чтобы в Демидовке без него все как-то обошлось… Да и в городе, знаешь ли, неспокойно. Люди напуганы.

– Непременно присмотрю, – заверил я и вышел.

За окнами кабинета сгущались ранние осенние сумерки. Тяжелые, набрякшие темной влагой кроны деревьев поблескивали в свете уличных фонарей. Мне был виден козырек над входом, узкий тротуар и часть улицы. Какой-то человек в длинном пальто и с зонтом медленно прогуливался вдоль противоположного дома. Проехал автобус, похожий на ярко освещенный аквариум. Я с хрустом скрутил пробку с горлышка бутылки, сделал большой глоток и стал размыш-лять.

В том, что стрельба в бане и предельно жестокое убийство семьи главы сельского поселения не имеют никакого отношения к мелким преступным махинациям вокруг рыбной ловли или микроскопическим партиям того, что нельзя называть, у меня не было никаких сомнений. Я слишком хорошо знал, какие суммы там крутятся и что представляют собой фигуранты, например, ныне покойный Бадри Константинович Елисабедашвили, он же Бадри Седой, который два раза в месяц аккуратно передавал мне конверт, содержимое которого я делил пополам с Леонидычем. Не то чтобы мы в этом сильно нуждались – зарплаты на Острове, как я уже говорил, у всех были более чем приличные, и сотрудники не являлись исключением, – но существуют традиции, и не нам их нарушать. Общую сумму, которая за один раз набиралась в конвертах от Полины из «Малинки», от ребят из артели в Демидовке и от бармена Гоши, барыжащего немаркированным алкоголем и тем, что нельзя называть, в «Последнем причале», можно было при известной сноровке пропить за вечер, поэтому я ни при каких обстоятельствах представить не мог, что какие-то терки вокруг столь скромной теневой экономики способны привести к настолько чудовищным последствиям.

Однако в тезисе Алины о том, что нужно следовать за деньгами, резон был, да и у меня имелась уже своя версия, пусть даже пока я не стал озвучивать свои соображения ни Чурилову, ни моей загадочной и нежданной напарнице. Я скорее готов был поверить, что мы все живем в матрице или что при помощи сотовых вышек нас облучают иллюминаты, чтобы превратить в покорных их воле марионеток, чем в случайное совпадение во времени визита многочисленной делегации инвесторов, пожаловавших в Метафору, и двух эпизодов резни, чрезвычайной даже для неблагополучного мегаполиса. Все это выглядело как следствие какой-то игры, затеянной высоко наверху. Если ты презентуешь собственный город как самое благополучное и безопасное место в стране, то массовые убийства вряд ли положительно скажутся на инвестиционной привлекательности. Учитывая возможную цену вопроса, тут действительно могли быть на кону такие деньги, ради которых не пощадили бы ни детей, ни женщин и могли нанять профессионалов, способных устроить в городе смертельный хаос. Похоже, что против Шефа готовился заговор на самом высоком уровне, и эта неприятная догадка объясняла и открытую дверь в бане, и то, зачем вдруг Каёкин в выходной день спозаранку рванул на работу, а еще то, почему я до сих пор не получил от Чурилова записи с камер.

Но как с этим связана Алина? Наличие судебно-медицинского эксперта в составе делегации инвесторов высокотехнологичного проекта было таким же уместным, как появление буддийского монаха в «Малинке», и тоже явно не походило на случайность. Правда ли, что ее пригласил сам Шеф? И если да, то зачем?..

Бутылка опустела наполовину, когда мне позвонила Света и сказала, что они все закончили и едут в отдел. Голос у нее был звонкий и радостно-возбужденный.

– Я даже не представляла, что наша лаборатория на такое способна! И Алина Сергеевна просто огонь! Сейчас приедем, все покажем и расскажем тебе!

Подумав, я набрал Кондратьича. Кажется, он тоже успел накатить, а потому был благодушен и подтвердил, что Алина Сергеевна – баба мировая, а уж как грудину ловко взрезала, так это просто мое почтение!

Что же, по крайней мере, она действительно профессиональный судмедэксперт, хотя это ничего не объясняло, но запутывало еще сильнее.

Света появилась в кабинете с потоком прохладного воздуха, сияющая, словно после удачной сессии; Алина шла следом с папкой для бумаг в руках. Я быстро спрятал бутылку в ящик и повернулся к ним.

– Вот! – торжествующе сказала Света и положила мне на стол прозрачный пластиковый пакетик для улик с каким-то обмусоленным обрывком бумаги внутри. Я уставился, пытаясь понять, что это; Ингрид подошла и тоже стала рассматривать, склонившись у меня над плечом. Ее дыхание щекотало мне ухо, а волосы – шею.

– Я обнаружила это в желудке Каёкина, – сообщила Алина. – Фрагмент деформированной целлюлозно-бумажной массы, проще говоря, рваная и пережеванная бумага, всего примерно один лист, который он разорвал и проглотил за пару минут до смерти. Большая часть текста восстановлению не подлежит, клочки были пережеваны очень тщательно, но вот тут сохранилось несколько букв…

Я присмотрелся – действительно, на смятом неровном обрывке хорошо различалось «… мидовка…».

– Это фрагмент официального документа, явно имеющего отношение к Демидовке, – продолжила Алина, – который Каёкин пытался уничтожить перед своей гибелью.

– Видимо, поэтому он так торопился к себе в кабинет утром субботы, – заметила Ингрид.

– И сломанные пальцы теперь уже свидетельствуют не о проявлении ненависти, но, скорее, о пытках, возможно, как раз с целью получить этот документ, – добавила Света.

Все трое молча посмотрели на меня. Я сжал челюсти. Алина, словно какая-то магнитная стрелка, упрямо указывала в сторону Демидовки, а теперь еще и утянула за собой моих девчонок. Однако отрицать весомость улики в виде полупережеванной служебной бумаги было невозможно, и я спросил:

– Есть что-то еще?

– Да. – Алина достала из папки и положила передо мной листы с какими-то таблицами. – Это расшифровка анализа следов химического вещества с запястья убитого.

Я посмотрел на Свету. Она кивнула:

– Результаты однозначно указывают на масло на основе сульфоната кальция. Оно довольно специфическое, используется в корабельных двигателях и судовом ремонте.

– И что в связи с этим ты предлагаешь?

– Навестить в Демидовке Вову Якоря и его еще живых приятелей. Полагаю, оснований у нас достаточно. Или у тебя есть другая версия?

Версия у меня была, и никакие жеваные бумажки из желудка покойника и масляные следы не ставили ее для меня под сомнение, но делиться своими идеями я не собирался – во всяком случае, пока не пойму, какую роль во всем этом играет сама Алина. Выходило, что у нее есть аргументы, а у меня – нет, так что не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Добро, – сказал я и встал. – Поехали.

В джипе стекла тут же предательски запотели. Алина покосилась, принюхалась, но ничего не сказала. Вот и вы тоже не говорите. Движение у нас не московское, ехать десять минут, а мою машину знают все патрули, и уж точно никому не придет в голову меня тормознуть. Я выехал на Северный тракт, узкий и длинный, обозначающий восточную границу Старого города; слева проплывали оранжевые, желтые, красноватые окна однообразных серых домов, справа во тьме тянулась черная резная кромка близкого леса.

– Сначала заедем в «Последний причал», – сказал я. – Сегодня суббота, Вова запросто может быть там, отмечать второй день рождения.

– Считаешь, я не права? – спросила Алина.

«Считаю, что ты что-то скрываешь», – подумал я и ответил:

– Просто не могу поверить, что дело действительно в каком-то разделе местного убогого бизнеса – ну, предположим, он неожиданно масштабировался, что маловероятно, – но все равно уровень насилия и степень жестокости неадекватные. Никто не совершает массовые убийства, например, ради двух лотков с цветами у метро.

– Люди способны убить и за меньшее, – заметила Алина.

– Да, кто-то может пырнуть ножом за кривое слово, но ты же утверждаешь, что дело в бизнесе. И даже если предположить, что ты права, я не знаю никого в Метасити, кто был бы на такое способен. Сотворить подобное могли только люди со стороны, специально для этого приехавшие на Остров. Но даже в этом случае им, во-первых, негде было бы спрятаться: весь Остров двадцать пять километров в длину, от мыса до фьордов, и семнадцать в поперечнике, в самом широком месте. Можно укрыться в лесах, спрятаться в развалинах церкви в конце Старого тракта, что неподалеку от восточной вышки, но и там долго не просидишь. А во-вторых, все равно придется как-то выбираться на материк, что после всего происшедшего станет проблематично.

– Тогда, наверное, стоит выяснить, кто в последнее время приехал сюда? И взять выезд с Острова под контроль? Ведь как-то ведется учет прибывающих? Как вообще сюда приезжают люди и как они уезжают?

Разумеется, я все это знал и уже собирался ответить, но тут произошло что-то странное. Не знаю, как объяснить, но вдруг, в один момент, я как будто забыл всё – и про учет прибывающих, и о том, как здесь появляются люди и как и на чем они отбывают, – больше того, попытавшись вспомнить о том, как сам явился сюда, не смог этого сделать. Это было похоже на мгновенно исчезнувший из памяти сон – вот ты помнишь его во всех подробностях, а вот, только собрался о нем рассказать, как уже ничего не осталось. Я напрягся, но испытал только растущее раздражение, какое бывает, когда не можешь вспомнить имя прекрасно известного тебе актера или актрисы – крутится что-то в голове, мозг напрягается почти ощутимо, но на язык слова не поймать. Странно, но Алина не стала меня переспрашивать, словно уловила мое состояние, только смотрела пристально, и зеленые глаза блестели во тьме, как монеты на дне пруда.

Наверное, всему виной стресс, виски и бессонная ночь.

Говорили, что здание, в котором расположился «Последний причал», было самым старым на Острове: длинное, вытянутое, приземистое, со стенами, сложенными из камней, и узкими прямоугольными отверстиями под самой крышей вместо окон. Его воздвигли куда раньше, чем советская власть начала строить тут первое производство, верфь и дома для рабочих, даже, быть может, раньше появления первых организованных рыболовецких артелей времен царской империи – в былинную эпоху поморов и легендарного колдуна Демида. Наверное, тогда тут был какой-то амбар или склад; сейчас строение покрывала ржавая железная крыша, над низкой деревянной дверью в толстой стене светилась голубая, словно выведенная корявым почерком, вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», а ниже мигающим красным было подписано: «б а р».

Густой полумрак внутри пах потом, застоявшимся дымом и пивом. На полу из толстых некрашеных досок кое-как были постланы длинные полосы истоптанных, грязных ковровых дорожек. Из колонок под перезвон электрогитары тянулось что-то хрипло-тоскливое, то ли наш инди-рок, то ли их ковбойское кантри; доносились звуки ударов бильярдных шаров и громкие голоса. Прямо перед нами находилась длинная и широкая барная стойка, испещренная царапинами и сигаретными ожогами; за ней пара светящихся сине-зеленых пивных логотипов и елочная гирлянда освещали не слишком богатый выбор спиртного на грубо сколоченных полках, и я был уверен, что примерно каждая третья бутылка тут без маркировки. Когда мы вошли, бармен Гоша грязной тряпкой протирал стойку; у него были выбритые виски и длинные волосы, стянутые с темени в подобие жидкой косицы, коричневая сигарета в зубах и кожаная безрукавка, вся в значках и нашивках, открывавшая забитые татуировками бледные тонкие руки. Гоша увидел меня, зыркнул и ушел в дальний угол: он меня недолюбливал, на что имелись причины, а для конверта время было неурочное. Поэтому нас встретила Ксюша, второй бармен, с толстыми, свалявшимися в липкий войлок дредами; она носила их, сколько я себя помню, так что не были лишены оснований опасения, что оттуда скоро начнет сыпаться всякая мелкая живность.

– Привет, шериф! – подмигнула Ксюша. – Решил заскочить на огонек к старым друзьям?

Я покачал головой и уселся на высокий ободранный табурет. У дальнего конца стойки сидел седовласый старик с длинной спутанной бородой. Он повернулся и уставился на меня бледно-голубыми глазами.

– Ты же знаешь, что у меня нет тут друзей, Ксюша. Ну, разве что кроме тебя.

Она хихикнула, блеснув золотыми коронками:

– Познакомишь со своей подружкой?

Алина стояла уверенно и со спокойным любопытством оглядывалась по сторонам, словно для нее не было ничего естественнее, чем пребывание в сомнительном баре, полном маргинальной публики: на диванах вокруг массивных столов сидели здоровенные сумрачные бородачи, в толстых пальцах которых шоты казались кукольными наперстками; несколько крепких мужчин в форменной одежде рабочих Верфи и рыбацких штормовках; немолодые женщины, чью усталость от жизни не могли скрыть ни сумрак, ни боевой макияж; сновали группами и по парам совсем юные девчонки, красотки Верфянки, в коротких юбках и с разноцветными волосами, а вокруг пары бильярдных столов собралось общество игроков в кожаных жилетках и клетчатых толстых рубахах. Меня, разумеется, заметили и узнали, но старались в мою сторону не смотреть.

– Она от Шефа, – ответил я.

– О-о-о-о, – значительно протянула Ксюша. – Ты бы предупредил, я бы хоть голову вымыла.

– Не стоит, подожди, пока там возникнет разумная жизнь, – ответил я. – Мы ищем Вову Якоря с его ребятами, нужно задать пару вопросов.

– Расскажи мне свою историю, Гедеон, – вдруг произнес старик.

В водянистых глазах блестели безумные искры. Только этого не хватало. И откуда он меня знает?

– А Вовы нет, – отозвалась Ксюша. – Ты же знаешь, с ним такое случилось, такое случилось!

Она делано округлила глаза.

– И главное, полиция никого найти не может, представляешь! На Острове-то!

– Ксюша, не надо со мной шутить, иначе я тоже начну, а у меня скверное чувство юмора.

– А ты вот у деда спроси, он тут сутками за баром сидит, все видит и знает. Да, дед?

Старик величаво кивнул:

– Видал я на своем веку парочку перестрелок!

– Ладно, – сказал я и прищурился. – Дай-ка мне с полки вот эту бутылку виски, еще вот эту и вот ту, крайнюю, с водкой.

Ксюша поджала губы.

– Выпьем за даму в обуви белой! – предложил старик.

– Да чего ты докопался! – выкрикнул из угла Гоша, с ненавистью протирая пивной стакан. – Вова с пацанами если придут, то к ночи. Они у себя в артели сейчас. Есть, наверное, что обсудить.

– И что именно?

– Мне не докладывают, – огрызнулся Гоша.

Из динамика гнусавым речитативом понеслась какая-то уже совершенная дичь то ли про четыре, то ли про пять миллиардов. Пора было уходить. Мы подошли к дверям, как вдруг старик окликнул меня неожиданно звучно:

– Гедеон!

Я обернулся.

– Не все мы умрем, но все изменимся! Завтра мы все изменимся!

Старик поднял руку в странном, как будто благословляющем жесте, и глаза его засверкали, как у ветхозаветного пророка.

Я вообще мало чего боюсь по жизни, но вот сумасшедших все-таки опасаюсь.

Северный тракт заканчивался почти у самого моря, в сумраке осеннего вечера казавшегося черною пустотой, в которую обрывался каменистый пологий берег, из которой уже начинал наползать на Остров белесый ночной туман. Ветра не было, не слышалось даже вечного дыхания прибоя. Я повернул направо; улица была узкой, с разбитым колесами большегрузов асфальтом и походила на ущелье между отвесными, как скалы, серыми громадами Верфи и Порта слева и заброшенными корпусами Судостроительного завода справа. Немногие уцелевшие в огромных окнах треснувшие и разбитые стекла тускло поблескивали в свете фар и редких уличных фонарей. Известно, что развитие Большого Совиного острова, который теперь все зовут просто Остров, началось в конце пятидесятых годов прошлого века: тогда здесь выстроили завод, верфи и дома большей части Старого города. Потом все это пришло в упадок, и даже Шеф, ожививший Остров, не спешил восстанавливать старый завод. Возможно, не видел в том смысла.

Асфальт сменился грунтовкой – начиналась Демидовка, деревня из нескольких десятков домов, большая часть которых давно стояли пустыми, вросшими в землю, с заколоченными окнами, просевшими темными крышами и провалившимися ступеньками крылец, поросших сорной травой. Те, что оставались жилыми, богатством тоже не отличались, и только на одном я заметил совсем новенькую ярко-красную крышу. Тут обитали в основном старики, родившиеся на Острове и не пожелавшие или не захотевшие уезжать. Покойный Бадри и большинство его ребят жили на Верфянке, но тусовались здесь, в старом лодочном сарае. Это был высокий ангар, сколоченный из посеревших от времени досок, который использовался и как склад, и как ремонтный док, и как штаб-квартира рыболовецкой артели. За ним у трех искрошившихся пирсов швартовались баркасы, а большие моторные лодки, некоторые с кокпитом и даже подобием каюты, обычно хранили в сарае. Сейчас его двустворчатые ворота были приоткрыты, и оттуда на бетонный пандус лился яркий свет.

– Приехали, – сказал я. – Говорить буду я. У нас тут как бы свои паритеты, понимаешь? Главное, держись поближе ко мне.

Алина усмехнулась и молча вышла из машины. Предчувствие у меня было дурное.

Мы вошли в ворота. Я шел первым.

Слева вдоль стены тянулись высокие стеллажи с каким-то металлическим хламом, железными банками, крепежом и прочим в таком же духе; под стеллажами располагались грубо сколоченные верстаки с инструментами. Справа пространство занимали рыболовецкие лодки, стоявшие на высоких стапелях; сверху свисали цепи с монтажными крюками. Пахло деревом и корабельной смазкой – возможно, той самой, которую Алина нашла на запястье у обезглавленного Каёкина. Откуда-то взвыла «болгарка» и полетели фонтаны искр. Я подождал, пока визгливый вой стихнет, и крикнул:

– Эй! Есть кто дома?

За лодками загремело, и оттуда, бесшумно ступая, вышел Индеец: он и правда был похож на какого-то крайнего из могикан – длинные черные сосульки волос вокруг горбоносой, смуглой физиономии, бесстрастный взгляд, а сам молчаливый, как вождь.

– Привет, Индеец! – поздоровался я. – Мы к Вове, он здесь?

Индеец посмотрел на меня, на Алину, повернулся и молча ушел. Капала вода. Алина как будто бы невзначай прошла мимо меня чуть дальше, в сторону ведущих к причалам лодочных ворот. Прошло с полминуты, и Индеец вернулся, на этот раз не один: с ним был Верещагин, немолодой уже здоровенный мужик с короткими седеющими волосами, выше меня на полголовы и весом под полтора центнера. Верещагин был в тельняшке и вытирал замасленные ручищи ветошью. На одной из них не хватало пальца.

– Моя милиция меня бережет! – прогудел он. – Какими судьбами к нам?

– Надо с Вовой Якорем пообщаться, – ответил я.

– Вот как! – удивился Верещагин. – А Вовы нет, приболел. А это кто с тобой?

– Это от Шефа, – сказал я, с тревогой заметив, что Алина и не думала держаться ко мне поближе, а понемногу, шаг за шагом, двигалась вдоль стеллажей. Индеец тоже сдвинулся за ней на полшага. Верещагин прищурился:

– От Шефа, значит. Сван! Тут к нам делегация, Вову требуют.

Из-под носа ближайшей лодки прямо перед Алиной вынырнул долговязый и тощий Сван с нечесаной копной светлых волос.

– Оп-па! А куда это мы идем?

Сван хищно осклабился. Алина остановилась и посмотрела на него в упор так, что Сван на мгновение растерялся. Сзади мелькнула тень – я обернулся: со стороны открытых ворот вразвалочку подходил Сева Чахотка. Он остановился в трех шагах от меня и недобро смотрел исподлобья. В первый месяц моего пребывания на Острове у нас с Севой вышло недоразумение на почве различных трактовок его прав и моих полномочий, в связи с чем он лишился правого премоляра и про этот факт не забыл. В сарае становилось тесно.

– Парни, не нагнетайте. – Я приподнял ладони. – Просто пара вопросов по случившемуся инциденту в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Поговорим и уйдем.

– Я же рассказал уже про все, что видел. Чего еще надо?

Голова у Вовы была забинтована, а левый глаз заплыл свинцово-зеленым: даже по касательной удар пули – это не кот начхал. Руки он держал за спиной, а ноги расставил пошире. В принципе я понимал и его, и ребят: стрельба в бане была событием настолько экстраординарным, что ни одно предположение не казалось невероятным, в том числе и такое, что я пришел довершить начатое неизвестными киллерами накануне. Чувствовалось, что парни немного на взводе, не говоря уже про самого Вову, и я обдумывал следующую фразу, как вдруг заговорила Алина:

– Меня зовут Алина Назарова, я здесь по личному поручению Станислава Олеговича Шафаревского. Нам нужно пройти к баркасам.

Я удивленно вытаращился на Алину, и Сван удивленно вытаращился на Алину, и Верещагин удивленно вытаращился тоже, а Вова, вытаращившись на меня, спросил:

– Гедеон, что за херня?

Система паритетов, выстроенных на принципах взаимной выгоды и невмешательства, угрожающе заскрипела. Баркасы являлись территорией артели, и меня не должны были интересовать ни они, ни то, что там хранилось.

– Вова, спокойно, дай объяснить… – начал я, одновременно мысленно трехэтажно ругая Алину, которая, похоже, решила взять инициативу на себя и шагнула к воротам, ведущим на пирс.

– Не надо так спешить, дамочка. – Сван положил ей на плечо руку, и все мои дурные предчувствия разом превратились в ощущение неминуемой катастрофы, хотя, конечно, последующего я представить себе не мог.

Алина резко толкнула Свана обеими руками в грудь, а потом звучно и хлестко пробила классическую «двойку», слева и справа. Сван вытянулся, замер и повалился, как столб, удачно разминувшись лбом с железной опорой стапеля. Я даже рот приоткрыл, но долго удивляться мне не пришлось, потому что Сева Чахотка, бросившись сзади, сдернул мне куртку с плеч на руки и заорал:

– Пацаны, бейте!!!

Я врезал головой назад, с удовольствием почувствовав, как под затылком хрустнула переносица, добавил в колено ногой, а когда Сева, теперь вопящий от боли, отпустил руки, то развернулся, нагнул и ударом колена отправил его под верстак. Верещагин, взревев, бросился на меня, схватил в охапку и прижал к стеллажам, стиснув ребра до скрипа и оторвав от земли. Алина все еще стояла ко мне спиной, и я увидел, как Вова Якорь, сжимая в руке обрезок толстого армированного шланга, налетел на нее сзади, замахнулся – и вдруг застыл в неподвижности. Это было так внезапно, так нелепо и странно, что я на секунду даже перестал лупить локтями по голове Верещагина, который сжимал меня, как горилла. Вова, натурально, замер, словно замороженный, с поднятой вверх рукой со шлангом, будто какой-то солдатик, и тут Алина, развернувшись, подхватила с верстака длинный разводной ключ, размахнулась и врезала ему по скуле. Вова рухнул на колени, каким-то чудом не потеряв сознание, и в попытке защититься поднял руку, по которой тут же получил еще один страшный удар ключом. Громко хрустнула, ломаясь, кость. Вова взвыл, осев на пол. Я вдруг с ужасающей отчетливостью понял, что сейчас произойдет, поэтому выхватил пистолет и принялся бить им Верещагина по голове без всякой жалости и стеснения, раз, другой, третий, пока он наконец не разжал свою хватку и не повалился, ткнувшись физиономией в пол, а Алина уже замахивалась, перехватив разводной ключ двумя руками, и я в этот момент точно знал, что она собирается добить Вову, что ей уже случалось вот так добивать, это ни с чем не спутаешь, когда видишь человека в деле, – но нет, черт побери, не в мою смену.

– Стоп!!! – заорал я и наставил на нее пистолет.

Она опустила ключ, посмотрела на меня и усмехнулась. Похоже, что и оружие на нее тоже наставляли не впервые.

– Ух ты, – сказала она, – «Кольт-911», ничего себе.

Вова тихонько плакал, баюкая сломанную руку. Я подумал, что теперь он может дважды праздновать второй день рождения. Так, знаете ли, везет не каждому. В тишине зазвенело: Индеец уронил на пол обрезок арматуры, поднял руки и молча ушел за лодки.

– Где тут у вас можно выпить? – спросила Алина. – Только не в «Последнем причале».

– Есть «Светлячок и реторта», – ответил я, – но сегодня суббота и может не быть мест.

Алина положила ключ на верстак:

– Давай попробуем, вдруг повезет и для начальника уголовного розыска место найдется?

И нам действительно повезло.

«Светлячок и реторта» располагался на углу Пятого проспекта и Первой улицы, совсем рядом с Парком и набережной, во Втором микрорайоне, считавшемся пристойным и благополучным. Это был классический паб с угловым входом, стильным интерьером – темное дерево, зеленый декор, блестящая медь и латунь, – уютной обстановкой, маленькими лампами под абажурами на столах, хорошим алкогольным меню и персоналом с чистыми волосами. Соответственно, и публика собиралась тут поприличнее, которая, что бы ни произошло – война, массовое убийство или государственный переворот, – до последнего предпочитает этого не замечать.

За столами мест не было, и мы устроились на углу барной стойки. Я взял двойной виски – Алина была права, выпивка сейчас пришлась как нельзя более кстати, – а она сама заказала «блу блейзер». Я никогда о таком не слышал и был уверен, что в «Светлячке и реторте» о нем тоже не имели понятия, а потому удивился, когда молодой подтянутый усач-бармен, в белой рубашке и черном жилете, что-то смешал, поджег и принялся переливать огненные струи из одной железной кружки в другую. Я засмотрелся, да и многие тоже.

– Бурбон, вода, мед и лимон, – сказала Алина. – Все дело в приготовлении.

Мы со звоном соприкоснулись стаканами и сделали по глотку.

– Извини, что наставил на тебя пистолет, – сказал я.

– Ничего, это не в первый раз, – и она снова усмехнулась, как-то очень знакомо. – Ты тоже прости за этот спектакль, мне следовало быть сдержаннее. Кстати, тебя не удивляет, что ты вооружен в качестве табельного старым армейским «кольтом»?

Лично я ничего удивительного в этом не видел и так и сказал Алине. Тогда она начала спрашивать про мое имя: не кажется ли оно мне необычным – и нет, мне не казалось, и никому, кто мне знаком, тоже, зато ей, похоже, представлялось все удивительным: и мой пистолет, и наша больница, и то, как меня зовут. Я решил, что пора перехватывать инициативу в разговоре, и спросил, чем она занимается.

– Ну, как ты уже знаешь, я судебно-медицинский эксперт, этим и занимаюсь почти всю жизнь. Раньше работала в Петербургском бюро, а полтора года назад открыла свой бизнес, провожу частные исследования.

Я был готов поручиться, что вскрытием трупов исследования ее не ограничиваются.

– Наверняка есть еще какое-то хобби, – предположил я, – судя по тому, что ты продемонстрировала в ангаре.

– Ах, ерунда, – Алина легко махнула рукой, – так, занимаюсь немного боксом для себя.

Отправленного в глухой нокаут Свана это еще могло объяснить, но готовность раскроить человеку череп разводным ключом не относится к навыкам, вырабатываемым на боксерском ринге. Становилось все интереснее. Мы выпили еще, и я спросил:

– Ты приехала с делегацией? Просто это необычно: судебно-медицинский эксперт в составе группы инвесторов.

– Вместе, но не с ними. Я сама по себе. Просто так совпало, а Станислав Олегович, когда узнал о моем роде занятий, попросил помочь, вот и все.

– А с какой целью ты вообще прибыла на Остров?

– С туристической.

Она смотрела на меня поверх бокала, и в ее зеленых глазах плясали огненные змейки.

– Ну, а что насчет тебя? Ты не похож на человека без амбиций, который просто хочет спокойно досидеть до ранней пенсии. Как ты оказался здесь? В чем твоя история?

И опять мне показалось – нет, на мгновение возникла уверенность, что мы были знакомы, и сидели вот так же, и разговаривали. Я не из тех, кто выворачивается наизнанку при каждом удобном случае перед незнакомцами; собственно, и Алине я ничего рассказывать так и не стал. Но то ли это промелькнувшее чувство того, что не такие уж мы незнакомцы, то ли Армстронг из колонок, всколыхнувший что-то далекое и забытое, или сумасшедший день, или виски, но я стал вспоминать, почему и как приехал на Остров.

Я где-то читал, что внутренний мир человека похож на средневековую крепость: вокруг нее деревушки посада, которые сразу сдают противнику при набеге, – то, что можно рассказать любому случайному знакомому, пусть даже для него рассказ ваш будет казаться очень откровенным. Затем внешние стены, за ними внутренние, куда пускают только очень близких людей, а в центре находится цитадель, в которую и близким чаще всего вход запрещен. Если продолжить метафору, то в самом потаенном схроне моей цитадели есть тайник, где хранится кристалл памяти, на котором записана эта история. Некоторые люди берегут, как реликвию, разные вещи, какие могут показаться мелочью, хламом: выцветший бумажный цветочек, в шутку преподнесенный первой школьной любовью, елочная мишура, которой касалась дорогая рука. У меня ничего подобного не было, так что оставалось только изредка, время от времени, доставать свой волшебный кристалл и рассматривать его грани.

И вот моя история.

Моя история

Все началось четыре года назад, когда мой сокурсник Миша Эфрос пригласил меня поехать на отдых с ним и его семьей. Мы учились в одной группе пять лет, проходили практику вместе, приятельствовали, а после выпуска я пошел работать в уголовный розыск, а он по экономической части. Мы продолжали поддерживать довольно близкие отношения; Миша быстро обзавелся нужными контактами, удачно ушел со службы до того, как по нему успели назначить внутреннее расследование, и продолжал успешно решать вопросы уже в статусе гражданского лица. В последнее время по ряду известных причин решальный бизнес начал резко сдуваться, Миша немного подсдал, стал налегать больше обычного на алкоголь и от безделья, как мне показалось, чуть тронулся умом или просто приобрел страсть к постоянным рассуждениям о глобальных проблемах и философствованию, хотя по-прежнему жил с семьей в доме с бассейном, мог выглядеть прилично и не сдавался, пытаясь встроиться в какую-нибудь цепочку. Мы иногда перезванивались, изредка встречались, и в том, что он предложил составить компанию в поездке на курорт в Черногорию, ничего странного не было. Вроде бы сначала собиралась поехать какая-то подруга его жены, но потом не смогла, ну и вот – не пропадать же путевке. Я незадолго до этого второй раз развелся, детей у меня не было, так что почему бы и нет.

Был август. Мы поехали вчетвером: я, Миша, его жена Фаина и дочь Эстер, в том году окончившая десятый класс: ей предстоял последний год обучения в школе, и поездка была в том числе подарком для нее за аттестат, в котором имелась всего одна «четверка» по домоводству. Миша все время пил: оказалось, что он принадлежит к тем людям, у которых отдых заключается в постоянном употреблении и которые, отправляясь, к примеру, в морской круиз, даже не сходят на берег, предпочитая выпивку красотам Неаполя и Барселоны. На завтрак он не вышел ни разу, более или менее просыхал к обеду, потом мы с ним сидели в баре, после чего он шел в номер, и ужинали мы снова втроем. Я Мишу не осуждал, но вышло так, что мне чаще приходилось общаться с Фаиной и Эстер, чем с ним. Может, он так и задумывал, чтобы спокойно уйти в запой.

Общение выходило странным: Фаина бросала на меня взгляды с томной поволокой, приоткрывала сочные влажные губы и крутила на пальце попеременно то волосы, то цепочку с кулоном. Эстер показалась мне веселой, живой и смышленой девочкой; в семнадцать лет у нее были женственные, широкие бедра, гибкая талия, небольшая девичья грудь, а еще длинные темно-каштановые волосы и большие голубые глаза, которые оставались грустными, даже когда Эстер смеялась. На то были причины. Фаина вела себя с дочерью повелительно, громко и с удовольствием обсуждала мнимые недостатки ее фигуры: «Всегда все девочки были стройные, и только Эсти с этой своей попой, я так за нее стыдилась!» – и в первый же вечер поведала мне, что все знакомые удивляются, как у такой красивой мамы могла родиться такая страшненькая девочка. Эстер краснела и принужденно смеялась; я понимал, что всю жизнь она останется под влиянием матери, которой будет доказывать, что она хороша, но никогда не заслужит доброго слова и не станет для нее достаточно хорошей.

Впрочем, это было не мое дело.

Я не знал, симпатизировала мне Эстер тогда или нет: я был старше ее более чем в два раза, она была дочерью моего приятеля, так что я даже не думал в ту сторону. Когда мы ненадолго оставались одни, она заводила со мной разговор о работе: как я ловлю преступников? а что я делаю с ними, чтобы признались? а если нет, то тогда что? стрелял ли я в людей? – один раз посетовала, что лето почти прошло, а мы так и не покатались на велосипедах, и еще однажды спросила, считаю ли я ее красивой. Я сказал, да.

Вокруг нас крутился местный то ли инструктор, то ли аниматор по имени Марко, типичный такой южный пляжный плейбой лет тридцати, загорелый, с подкачанным торсом и удлиненными черными волосами. Он очаровал Фаину, которая немедленно стала приоткрывать свои роскошные губы, и даже пару раз посидел вместе со всеми за столом во время обеда. Мне он почему-то постоянно подмигивал, косясь то на мать, то на дочь, и на неплохом русском поддерживал разговор с Мишей о геополитике и мировой закулисе. То, что он психопат, я определил сразу, насмотрелся на них, но, к сожалению, не оценил насколько.

Как-то ранним утром, пока все спали, Эстер одна отправилась к морю: в это время действовали скидки, и покататься на аквабайке можно было всего за два евро. Я это утро хорошо помню: прозрачное небо, солнышко пока не жаркое, приятный ветерок с моря. Она оплатила байк, села, и в этот момент на сиденье сзади прыгнул Марко. Тогда Эстер еще не поняла, что это нападение: ведь это был не какой-то незнакомый левый мужик, а инструктор отеля, которого знали папа и мама. Она решила, что даже здорово будет покататься с умелым пилотом; и вот Марко обнял ее сзади, взялся за руль и направил байк в море. Неладное она почувствовала, когда он вдруг остановился и спросил, хочет ли она его поцеловать. Эстер сказала, что нет, и тогда Марко снова завел аквабайк и отвез ее на небольшой скалистый островок – его, кстати, было видно из окон отеля. Он выдернул ключи, спрыгнул на берег и еще раз спросил, не хочет ли она поцеловать его теперь, а когда Эстер опять ответила «нет», схватил ее за волосы, сунул голову под воду и держал до тех пор, пока она почти не потеряла сознание. В материалах уголовного дела такое обычно называется «подавить волю к сопротивлению». Потом он изнасиловал ее, бросив спиной на камни, и все время, пока он делал это, она плакала. Но этим дело не кончилось. Как я уже сказал, Марко был психопат, и после акта насилия, когда Эстер, полуживая от шока, лежала на камнях, у него случилась истерика: он обвинял ее в случившемся, кричал, что она его спровоцировала, после чего взял камень и принялся бить им в промежность. Удары были такими, что отбили часть клитора. Я уверен, что он в итоге убил бы Эстер там же, а потом выбросил подальше в море, но тут вдруг материализовался ее ангел-хранитель, если вы верите в такие вещи. Ангелом оказался еще один инструктор на аквабайке: он выехал поутру покататься, увидел байк рядом с островом и подплыл узнать, в чем дело. Опытный уголовник убил бы и его, но Марко был просто больным подонком, а не преступником. Он сказал, что у них кончился бензин; Эстер была настолько потрясена, что не могла произнести ни слова. Наверное, этот другой инструктор подумал, что все здесь произошло по взаимному согласию, или предпочел вообще ничего не думать и не замечать, поделился бензином, и они вместе вернулись назад, причем Эстер весь путь обратно была вынуждена сидеть позади Марко и обнимать его. Он высадил ее и тут же исчез из отеля. Может показаться, что самое страшное для нее на этом закончилось, но, как по мне, нет.

Эстер кое-как добралась до номера, переоделась и остановила кровь. Ей повезло: у молодого организма свертываемость крови оказалась очень высокой, а гематомы способствовали тромбированию сосудов. Теперь нужно было решить, что делать дальше. Идти с этим к матери представлялось немыслимым, и Эстер пошла к отцу. Миша пребывал в полусонном блаженном похмелье; Эстер не смогла выговорить, что ее изнасиловали, и произнесла «чуть»: «Папа, на меня напали и чуть не изнасиловали». На это отец ответил дочери в том смысле, что не нужно связываться, это чужая страна, обращение в полицию может принести только проблемы, и вообще, все ведь обошлось?

И тогда она пришла ко мне. Не знаю почему, наверное, просто было некуда больше. Я открыл на стук в дверь, и Эстер, с рыданиями, вся в горячих слезах, бросилась мне на шею, а потом полчаса в голос рыдала в душе, пока стекающая вода с мыльной пеной перестала быть красной. Обращаться к врачам и в полицию она отказывалась категорически, и я ее понимал. Это вообще характерно, увы, для многих, если не для большинства жертв насилия, даже если тебя искалечили. Особенно если искалечили. Я напоил ее чаем, оставил ключ от своего номера и попросил предупредить родителей, что ненадолго уеду.

Оказалось, что Марко свалил поблизости, буквально в соседний курортный город. Это было несложно узнать, он сам сказал об этом кое-кому из своих коллег. Я прошелся по пляжам и барам и довольно скоро нашел его; он сначала напрягся, но я был так дружелюбен, так рад его видеть, что он расслабился, особенно когда я сообщил, что мне надоело сидеть в отеле вместе с этой скучной семейкой и желаю по-настоящему отдохнуть. Я спросил, не знает ли он, как нанять какой-нибудь недорогой домик поближе к морю, что-то совсем простое, без претензий. Разумеется, Марко знал и с удовольствием взял денег в два раза больше, чем могло стоить похожее на сарай бунгало с удобствами в виде сортира на улице и душа с холодной водой, но меня все вполне устроило, ибо место было уединенное, а два таких же соседних сарая пустовали. Я предложил вечером отметить удачную сделку, а сам сделал кое-какие приготовления. К полуночи, изрядно накидавшись текилой, Марко уже был уверен, что я его лучший друг, а потому без вопросов принял приглашение продолжить веселье в том самом бунгало с девчонками и дозой-другой того, чего нельзя называть. Тут его ожидало разочарование, ибо сознание он потерял, едва переступив порог, а очнулся совершенно голым, лежа на широком крепком столе, застеленном толстой клеенкой, с руками и ногами, прикрученными прочной металлической проволокой к ножкам того же стола. Я передал ему привет от Эстер и показал внушительный камень, заранее выбранный днем на пляже. Марко прошел все типичные в таких случаях стадии: отрицания того, что он сделал, обвинения во всем Эстер, которая, по его словам, флиртовала с ним всю неделю, попытки умолять, подкупать и просить, – но все закончилось, когда я засунул ему в рот его же трусы, замотал покрепче рот скотчем и первый раз врезал камнем по яйцам. Я опасался, что он может умереть от шока до того, как я с ним закончу, но Марко, себе на беду, оказался исключительно крепок здоровьем, так что оставался в сознании даже тогда, когда раздувшаяся, как волейбольный мяч, почерневшая мошонка лопнула, а из ран в разорванной коже полезло и потекло что-то иссиня-багровое. Темный скрюченный член едва держался на измочаленном лоскуте кожи, бедра и низ живота посинели, глаза стали красными, как помидоры, и слезы текли из них пополам с кровью. Все это время я оставался совершенно спокоен и собран, моя ярость была ледяной и голову не кружила. Через четверть часа я с некоторым сожалением отложил камень и показал Марко фотографию Эстер у меня на смартфоне: она как-то попросила снять ее на фоне моря, и тот самый островок тоже попал в кадр. Надеюсь, что он в состоянии был ее разглядеть. После этого я взял заранее подготовленную веревку, задушил его, перекусил пассатижами проволоку и осторожно спустил тело Марко со стола на расстеленное одеяло. Эмоций у меня было не больше, чем при манипуляции с манекеном на следственном эксперименте. Потом протер камень, позаботился об отпечатках на всех поверхностях, каких мог касаться, убедился, что стол не запачкан кровью, завернул труп в одеяло и перевязал веревками. Предстояла самая рискованная, но неизбежная часть предприятия. Я выволок сверток из бунгало и потащил к морю. Уже светало, дикий пляж был пустынен, и, окажись кто-то сейчас поблизости, одинокий силуэт, с натугой тянущий к воде нечто продолговатое, не остался бы без внимания. Но бог бережет дураков и пьяниц, так что ко мне он благосклонен вдвойне: я благополучно пересек берег со своей ношей, к тому же поднялся прибой, и волны, пару раз деликатно отказавшись от предложенного им дара, в итоге все же приняли его и унесли в глубину.

Через сутки после того, как Эстер появилась у меня в номере, я вернулся в отель. За обедом мы снова сидели вместе, Миша нес что-то про иллюминатов, а я ненавидел его так, как, наверное, никого в жизни. Фаина закатывала глаза и выпячивала губы, а мы с Эстер почти не сводили взгляда друг с друга.

Я не сказал ей, что сделал, и мы никогда об этом не говорили, но я точно знал, что она поняла. Вечером она даже засмеялась какой-то моей шутке, и если вам кажется это странным, то вот что: я не склонен к мистике и всему такому, но точно знаю по опыту, что, когда умирает насильник, его жертве становится легче. Точно знаю.

Моя акция обошлась без последствий, хотя всю неделю, которую мы после этого провели в Черногории, я был готов ко всему. Мой расчет был на то, чтобы успеть уехать до того, как иностранные коллеги начнут отрабатывать версию какого-то русского, с которым Марко видели в баре последний раз, и он, судя по всему, оправдался. Сначала море должно было выбросить тело: это минимум дня два или три, и то если сразу найдут. Потом бы время ушло на опознание и установление личности, а что-то подсказывало мне, что пропавшего бывшего аниматора вряд ли немедленно принялась бы разыскивать встревоженная жена. Точно так же я был уверен, что у Марко раньше уже имелись проблемы с законом: то, что он сделал с Эстер, наверняка не было единственным эпизодом, да и вообще у всей этой публики, болтающейся вокруг курортных отелей, обычно полно сомнительных связей – только на то, чтобы их отработать, ушли бы месяцы. Как бы то ни было, мы благополучно вернулись домой, а через две с половиной недели Эстер пришла ко мне снова.

У произошедшего оказались последствия, и помощи она могла попросить только у меня. Здесь и дальше нам придется прибегать к эзопову стилю, чтобы память мою не начали вымарывать черными плашками, так что обойдемся намеками и иносказаниями. Но главное тут не в подробностях произошедшего, а в том, что из всех близких людей у Эстер были только полусумасшедший отец на дешевых понтах и самовлюбленная токсичная мать.

Я помог тем, чем был должен, проводил, а потом встретил из клиники, и этот день до вечера мы провели вместе, у меня дома.

Так начались шесть месяцев безумия, самые счастливые шесть месяцев моей жизни. Я где-то читал, что любишь по-настоящему всего один раз в жизни, просто необязательно первый, и совершенное, чистое доверие и такую же любовь Эстер преподнесла мне искренне, как подарок. Наша память несовершенна, и если мы хотим сохранить в ней самое дорогое, то нужно сжать это в эпизоды и образы, чтобы, извлекая один за другим, вспомнилось все остальное. И вот я поворачиваю свой кристалл и рассматриваю его грани.

Обычно она приходила ко мне по утрам, прогуливая первые уроки, а если получалось, то и весь день: целовала меня в прихожей, стаскивала на ходу джинсы, сбрасывала одежду куда попало, что-то рассказывала, бросалась поперек на кровать, не переставая болтать, а носочки с нее я снимал сам, и они всегда были разного цвета. Иногда я ждал ее, чтобы вместе отправиться на пробежку. Она была спортивной и сильной, и на финишном ускорении мне приходилось даже стараться, чтобы не отставать, но при этом забавно неловкой в быту: все время натыкалась на что-то, наступала в лужи и врезалась в углы. У меня дома она перебила половину посуды, дважды опрокинула лампу на тумбочке у кровати и свернула со стены домофон и, смеясь, называла себя «вредитель с косичкой».

Вот еще грань: тут Эстер танцует мне японские танцы – она любила мангу и аниме, и, как ни смешно сейчас это звучит, я тоже стал их читать и смотреть, и вместо «доброе утро» писал «охаё» и выучил, что «ай шито рю» значит «я люблю тебя». Она называла меня Элиасом, а себя – Чисе, это такие персонажи из одного аниме, и считала, что мы очень на них похожи: я суровый и страшный для всех, кроме нее, а она моя девочка. Я посмотрел вместе с ней совершенно бестолкового «Берсерка», еще и хвалил, чтобы сделать приятно, и подарил очень редкую коллекционную куколку ее любимого персонажа Макима-сан из мультфильма «Человек-бензопила».

Мы редко выходили куда-то: наша связь была тайной, оба осознавали это, да и время приходилось выкраивать – мне от работы, которой не становилось меньше, а Эстер от школы. Она продолжала отлично учиться, могла даже рассчитывать на медаль, но иногда поражала незнанием элементарного: однажды мы говорили о космических перелетах, о том, зачем вообще летать к звездам, и она не вполне уверенно, но как будто бы на всякий случай спросила: «Ведь если космический корабль сядет на звезду, он сгорит?»

Это казалось мне совершенно очаровательным, как и ее непосредственность, и неловкость, и разные носочки, и родинки – три, как будто созвездие, под правым ухом, и одна крупная, высоко на правом бедре.

Мир стал какого-то жемчужного цвета, вот так это ощущалось. И продолжаться долго, конечно же, не могло.

Однажды Эстер заболела и осталась дома. С утра мы созвонились, как всегда делали, когда не встречались, и я слышал, как она капризничает и спорит: «Почему я должна мыться! Мам, где мыло?!» Днем она прислала мне кружочек: сидела в ярких заколочках, с аппетитом ела котлетку, смотрела мультики и шепотом сообщила, что ей уже лучше.

А вечером написала, что рассказала про нас маме.

Фаина своим обостренным чутьем матери, вечно ревнующей к дочери все окружающее пространство, давно понимала, что у Эстер в жизни что-то происходит, и это что-то, скорее всего, роман. Просто так оставить это было нельзя, ибо восхищение и любовь могла получать лишь она, а дочери выдавать оные только дозированно, под контролем и с разрешения, однако до поры не имела достаточно фактуры для разговора: мы были осторожны, и Фаина замечала только невинное вранье да мелкие несостыковки. Но когда Эстер, оставшись на весь день дома, то запиралась в комнате и долго говорила по телефону, то расцветала, отправляя или получив сообщение, терпение лопнуло, и Фаина приступила с расспросами. Надавить на дочь она умела не хуже, чем опытный опер на наркодилера. Шансов у Эстер не было; может быть, выдавая нашу тайну, она в глубине души надеялась на понимание, но ее сообщение о том, что секрета нет больше и мама все знает, стало последним в нашей истории. О том, что творилось после этого у них дома, чего это стоило Эстер и что ей пришлось пережить, я мог только догадываться, но уже на следующий день увидел, что заблокирован во всех мессенджерах и социальных сетях.

Через пару дней меня выдернули к начальству прямо с места происшествия: разгневанный Миша нашел какие-то старые контакты, и его заявлению о моей связи со школьницей дали ускоренный ход. Формально ничего криминального в этом не было: возраст согласия у нас наступает в шестнадцать, Эстер исполнилось семнадцать, а некоторые ОЧЕНЬ УВАЖАЕМЫЕ ЛЮДИ в этом возрасте уже женятся, однако я был не в том звании и положении. Со стороны все это выглядело сомнительным, а сейчас чувствительность на такие истории повышенно болезненная. Ирония в духе времени: мне сошло с рук убийство, но не роман с семнадцатилетней дочерью бывшего друга.

Дело шло к увольнению без выслуги, но неожиданно появилась альтернатива: должность начальника отдела уголовного розыска в знаменитом Метасити. Мою кандидатуру утверждал лично Шеф: единственный раз я видел его во время нашего собеседования и спросил, знает ли он про мою ситуацию и не опасается ли репутационных издержек, принимая меня на работу. Он улыбнулся и ответил, что здесь это не имеет никакого значения. Я честно предупредил, что уволюсь, как только подойдет выслуга лет, и Шеф заверил, что это тоже не проблема. «Сколько вам осталось? Три года? Ну, их еще нужно прожить», – сказал он.

Так я оказался на Острове. Мой кристалл памяти бережно хранится в тайнике, тайник в цитадели, а цитадель укрыта за тройным кольцом стен, обнесенных рвом с крокодилами. Я редко обращаюсь к нему, и единственное, что меня связывает с ним, – это привычка проверять каждый вечер и утро, не исчез ли блок в мессенджерах.

Конец моей истории

– Ничего особенного, – ответил я. – Просто стечение личных и служебных обстоятельств.

– Я бы предположила какую-то драматическую историю любви, – сказала Алина, – и почти наверняка с девушкой, значительно тебя младше. Возможно, она манипулировала тобой, а потом бросила и разбила сердце, или ты пытался, но не смог ее спасти.

И снова этот странный взгляд, любопытный, чуть насмешливый и немного печальный.

– Неплохо для предположения, – ответил я.

– Просто фантазии, не обращай внимания. – Она небрежно махнула рукой. – Что же, какие у нас планы на завтра? Лично я собираюсь вернуться в Демидовку и закончить начатый разговор.

Я уже понял, что спорить тут бесполезно и Алина не успокоится, пока не доберется в Демидовке до того, до чего явно так хочет добраться. Однако без меня ей вряд ли бы это удалось, сколько ни размахивай она разводным ключом, поэтому я предложил компромисс:

– Согласен, но у меня есть встречное предложение: можешь устроить мне личную встречу с Шефом?