Kitabı oxu: «Горящий воздух»

Глава первая. Письмо в Тунис

Письмо в Тунис

Ууна увидела пальму и остановилась так резко, что идущий следом Бонвиль наткнулся на неё с тяжёлым мешком и выругался по-французски.

Это было в ноябре тысяча семьсот тридцать четвёртого года, на набережной Гулетты, порта Туниса, где «Сент-Клэр» бросил якорь после четырёх месяцев пути. За спиной у них остались Копенгаген, Ла-Манш, холодный Бискай, мыс Сент-Висент и узкие, пахнущие рыбой и смолой гавани Средиземного моря. Впереди, за низкой белой стеной таможни, раскинулся город: плоские крыши, купола мечетей, узкие улицы, по которым двигалась пёстрая толпа в тюрбанах, бурнусах и широких штанах. А над всем этим, на фоне ясного синего неба, покачивались верхушки пальм.

— Дерево, — сказала Ууна. Она сказала это по-английски, потом повторила на своём языке, как будто проверяя, не ошиблась ли. — Дерево с листьями наверху.

— Пальма, — ответил Мерсье. — Финиковая. Они дают плоды, тень и волокно. Здесь без неё нельзя.

— Я знаю про деревья. В сказках. Дед рассказывал, что за морем растут леса. Я не верила.

Она подошла к ближайшей пальме и положила ладонь на ствол. Чешуйчатая кора была тёплой, шершавой. Ууна провела по ней пальцами и вдруг рассмеялась, тихо, с удивлением, как смеются дети, получившие в подарок что-то давно желанное.

Прохожие оборачивались. Какой-то мальчишка-торговец, нёсший на голове поднос с лепёшками, остановился и уставился на неё: на меховую парку, которую она не хотела снимать даже в тридцатиградусную жару, на смуглое скуластое лицо, на костяные бусы в чёрных косах. Ууна встретила его взгляд и так же серьёзно, без улыбки, кивнула. Мальчишка поклонился и, смутившись, поспешно ушёл.

— Снимите парку, — тихо посоветовала Блэквуд. — Вы сваритесь.

— Мне не жарко.

— Это пока.

Консул Барклай жил на тихой улице у стен медины, в каменном доме с внутренним двором, где журчал фонтан и пахло жасмином и свежим хлебом. Это был невысокий круглый человек лет шестидесяти, с красным лицом, живыми голубыми глазами и привычкой смеяться над собственными шутками, не дожидаясь, пока засмеются другие. Двадцать лет назад он командовал фрегатом, потом получил консульство в Тунисе и, по собственным словам, прирос к этому месту, как лишайник к камню.

Он встретил Торна на пороге, широко раскинув руки.

— Реджи! Господи, да ты постарел, как моё вино!

— Ты тоже не помолодел, Томас.

— Это от жары. Входи, входи. И вас прошу, господа. — Барклай обвёл взглядом остальных: Блэквуд, Мерсье, Амару, Ууну, Финча, Инес. — Господи. Столько людей. Давайте, давайте во двор. Эй, Мустафа! Кофе! И сладкого, много сладкого!

Они расселись под навесом, на низких диванах, подложив под спины подушки. Слуга-африканец, молчаливый и величавый, внёс на подносе маленькие чашки с густым ароматным кофе и блюдо с липкими медовыми шариками. Барклай, не дожидаясь вопросов, рассказывал сам: о делах консульства, о тунисском бее, который то любил англичан, то терпеть не мог, о том, что в городе вспыхнула вражда между двумя претендентами на престол, и о том, что всякий иностранец, желающий выехать на юг, должен заплатить пошлину трём разным чиновникам, которые друг с другом не разговаривают.

— Но довольно обо мне, — сказал он наконец. — Я получил твоё письмо из Копенгагена, Реджи. Оно странное. Ты просишь найти проводника в пустыню для экспедиции, цели которой не называешь. Что за экспедиция?

Торн посмотрел на Блэквуд. Та едва заметно кивнула.

— Научная, — сказал он. — Мы ищем один объект в Ливийской пустыне. Древнюю обсерваторию. Сведения о ней есть в записях моего брата.

— Эдварда?

— Да.

Барклай замолчал. Улыбка исчезла с его лица. Он поставил чашку на низкий столик и несколько секунд смотрел на Торна, как на человека, вернувшегося с того света.

— Я думал, он умер, — тихо сказал он.

— Он умер. Но оставил письмо.

— Ты нашёл его?

— Нашёл.

Барклай медленно кивнул. Потом встал, подошёл к фонтану, опустил в воду ладонь и долго стоял, глядя на струю. Когда он заговорил, голос его был глухим:

— Прости, Реджи. Я не знал. Я много раз хотел тебе написать. Но ты был при деле, при Совете, при адмиралах, а я здесь, на краю света, и мне казалось, что тебе не до меня.

— Мне было до тебя всегда, Томас.

— Знаю. — Барклай обернулся. — Что ж. Если Эдвард писал про Ливийскую пустыню, дело серьёзное. Я скажу вам всё, что знаю.

Знал он немного, но и этого оказалось достаточно, чтобы Мерсье, слушавший с блокнотом на коленях, почувствовал знакомый холодок между лопатками.

Пустыня, объяснил Барклай, начинается за горами к югу от Туниса и тянется на тысячу миль. Дальше к востоку идёт Ливия, ещё дальше Египет, а к югу от них лежит земля, которую арабы называют Бильад-эс-Судан, страна чёрных, и которую никто не мерил по-настоящему. Дорог нет. Есть караванные пути, от колодца к колодцу, и всякий, кто с них сходит, умирает. Все торговые маршруты идут через два города: Гадамес на западе и Мурзук на юге. Оттуда караваны уходят в Судан, за золотом, рабами, слоновой костью и страусовыми перьями.

— А к востоку? — спросил Мерсье. — К границе Египта?

— Туда не ходят. — Барклай покачал головой. — Там нет воды. Говорят, на сотни миль ни одного колодца. Одни камни и песок. Туареги зовут эту землю «Тенере». Не просто пустыня: пустота внутри пустоты.

Мерсье развернул на столике карту. Это был большой лист, который он чертил на «Сент-Клэре» всю дорогу от Копенгагена: береговая линия Средиземного моря, поправленная по лоциям Финча, и на ней одиннадцать точек, соединённых тонкой дугой. Четыре точки были отмечены крестиками. Пятая, далеко на юго-востоке от Туниса, светилась красным кружком.

— Вот здесь, — сказал он. — По моим расчётам, станция лежит на двадцать втором градусе северной широты и двадцать втором восточной долготы от Парижа. Приблизительно. Это около пятнадцати дней пути от Мурзука.

Барклай долго смотрел на карту. Потом снял с пояса короткую трубку, повертел её в пальцах и положил обратно.

— Это Ливийская пустыня, — сказал он. — Самое сердце. Там есть горы, невысокие, чёрные, как обожжённые кирпичи. Туареги называют их Тибести, но это дальше к югу. А здесь... — Он ткнул пальцем в красный кружок. — Здесь только песок. И то, что арабы называют «ард-эс-самум», земля горячего ветра. Ни один караван туда не идёт.

— Значит, нужен проводник, который пойдёт, — сказала Блэквуд.

— Или сумасшедший. — Барклай усмехнулся без веселья. — Но у меня есть на примете один.

Все замолчали. Он помедлил, наслаждаясь паузой.

— Идрис бен Салем. Каравановод из Триполи. Шестьдесят лет, ходил в Судан двадцать семь раз, дважды терял караван, один раз выжил, когда остальные умерли. Говорят, он видит воду сквозь песок. Люди его уважают и боятся: он никому не лжёт и никого не прощает. Вы найдёте его в Триполи, в караван-сарае у Старых ворот. Скажите, что вас прислал Барклай. Он вам не поверит, но выслушает.

— Почему не поверит? — спросил Мерсье.

— Потому что три года назад я не дал его сыну разрешения отплыть на английском корабле. Мальчик хотел стать моряком. — Барклай вздохнул. — Идрис мне этого не простил. Но он честный человек. Он вас выслушает.

Вечером они сидели во дворе, и над белыми стенами медленно темнело южное небо. Звёзды здесь были другими: крупнее, ближе, с тем особенным мерцанием, которое бывает над горячим воздухом. Финч вышел с квадрантом и сверялся с атласом, Инес сидела рядом, диктуя цифры. Амара, привыкшая к небу над океаном, вглядывалась в созвездия, которых Мерсье не мог назвать, и тихо напевала.

Блэквуд подсела к Мерсье.

— Вы что-то мрачны, — сказала она.

— Я считаю.

— Что?

— Дни. До лета. Станция откроется, если Эдвард был прав, в день солнцестояния, когда солнце стоит в зените над тропиком. Мы должны быть там двадцать первого июня. До этого семь месяцев. Две тысячи миль по морю и пустыне. И ни одного человека, который бывал там.

— Мы дойдём.

— Я не сомневаюсь. Меня тревожит другое. — Он понизил голос. — Барклай упомянул француза.

— Какого?

— Вы не слышали? Он сказал это Торну, когда вы ушли за водой. Месяц назад в Тунисе был человек из Парижа. Расспрашивал о караванах, о проводниках, об Идрисе бен Салеме. Назвался учёным, фамилия... Барклай не запомнил. Но описал: гладкий, ухоженный, вежливый, с тёмными внимательными глазами и привычкой слегка поднимать бровь.

Блэквуд замерла.

— Кремье.

— Я не уверен.

— Я уверена. — Она коротко выдохнула. — Он знает про Ливию. Откуда? Мы нигде не публиковали координат.

— Он умеет считать, Элеонор. Он сам учил меня проекциям. Если он получил копии моих таблиц до того, как они были опубликованы, а он мог, то мог дойти и до дуги, и до пятой точки.

— Но тогда он идёт впереди нас.

— На месяц. Может, на два.

Блэквуд ничего не ответила. Она долго смотрела на тёмный двор, на тусклый свет масляной лампы, на сидящих у фонтана людей, и Мерсье видел, как в ней перебираются и складываются новые расчёты.

— Что ж, — сказала она наконец. — Значит, нам нельзя тратить время на сомнения. Завтра выходим в Триполи.

— Мы не успеем подготовиться.

— Мы подготовимся в пути.

Позже, когда большинство ушло спать, Мерсье остался во дворе один. Он сидел на краю фонтана, опустив руку в тёплую воду, и слушал, как где-то за стеной тихо играет флейта. Это была странная мелодия, протяжная, с повторами, медленно перетекающая из одной ноты в другую. Он заслушался.

— Красиво, — сказал голос рядом.

Он обернулся. Ууна, босая, в одной лёгкой рубахе, которую одолжила ей Инес, стояла у колонны, обхватив себя руками. Лицо её в лунном свете казалось усталым и очень молодым.

— Вам не спится? — спросил он.

— Нет. Слишком тихо.

— Тихо? Здесь шумный город.

— Не такой тишины. — Она подошла и села на край фонтана. — Дома тишина была другая. Лёд молчит, но слышно. А здесь... — Она подняла руку, повела ей в воздухе. — Здесь воздух пустой. Нет звука. Как будто все спрятались.

— Это жара.

— Может быть. — Ууна помолчала. — Я боюсь, Огюстен.

Он вздрогнул. Она впервые назвала его по имени.

— Чего?

— Я не знаю, как слушать это. Лёд я знала с детства. Море вы с Амарой научили. А это... — Она посмотрела на небо, где крупные южные звёзды дрожали в тёплом мареве. — Здесь всё иначе. Цвета. Запахи. Люди. Я думаю: а вдруг я не смогу? Вдруг Дом не откроется, потому что я не пойму его?

Мерсье долго молчал. Потом тихо сказал:

— Я боялся то же самое. На льду. Когда провалился под тонкий снег и вы вытащили меня за капюшон. Я понял тогда, что могу не вернуться. И ещё понял, что не вернуться — это не самое страшное.

— А что самое?

— Не попробовать.

Ууна повернула к нему голову. Улыбнулась, коротко, уголком губ.

— Это ты от Ипиртука услышал.

— От вас. В ту ночь у костра, когда вы сказали, что страх — это ум.

Она тихо рассмеялась.

— Тогда пойдём.

— Пойдём.

Она встала, оправила рубаху и скользнула к дверям. На пороге обернулась:

— Тут пахнет цветами. Я такого запаха не знала.

— Это жасмин.

— Жасмин, — повторила она, как пробуя на вкус. — Хорошее слово.

Она скрылась в доме. Мерсье посидел ещё немного, слушая, как флейта за стеной медленно затихает, пока не остался только плеск воды. Над ним, над белыми куполами и тёмными пальмами, висели чужие, крупные звёзды, и где-то там, далеко на юго-востоке, в бескрайней пустоте, которую арабы называли землёй горячего ветра, ждала их пятая станция.

Глава вторая. Караванный город

Караванный город

В Триполи они пришли в начале декабря, и город встретил их запахом, который Мерсье потом не мог забыть всю жизнь: смесью морской соли, жареной баранины, верблюжьего помёта и специй, которые продавались здесь на каждом углу в плетёных корзинах, красных, жёлтых, зелёных, как цветочные клумбы.

Это был не такой город, как Тунис. Тунис умел притворяться европейским: у него были консулы, кофейни, торговцы с французскими и английскими вывесками. Триполи не притворялся. Он стоял на краю огромной пустоты, и все его улицы, узкие, пыльные, с низкими арками и плоскими крышами, были обращены к югу. Каждая из них заканчивалась воротами. А за воротами начиналось то, чего не называли: просто «юг».

Ууна стояла на крыше дома, который им отвёл портовый чиновник, и смотрела туда.

Был вечер. Солнце опускалось за море, и в его косых лучах далёкий горизонт на юге казался горячим и слегка колеблющимся, как поверхность воды над костром. Там, за городскими стенами, за плантациями фиг и олив, за последними деревнями, начиналась жёлтая равнина, перерезанная длинными тёмными тенями. Она шла до самого края неба.

— Это что? — тихо спросила Ууна.

— Пустыня, — сказал Мерсье, поднявшийся к ней. — Это только начало. Дальше дюны, камни, плато. Потом совсем ничего.

— Вода где?

— Нет воды.

— Совсем?

— Колодцы. Раз в несколько дней пути. Между ними ничего.

Ууна молчала так долго, что Мерсье уже собирался уйти. Потом сказала:

— Это лёд.

— Лёд?

— Без холода. Смотри. — Она провела рукой над горизонтом. — Те же волны. Гребни. Каждый смотрит в одну сторону. Ветер положил. Как иллуит. Только жёлтый. — Она повернулась к нему, и в глазах её горело странное, жадное любопытство. — Я думала, что боюсь. Но это то же самое. Другой цвет. Другое слово. Читать можно.

— Вы уверены?

— Нет. — Она улыбнулась. — Но хочется попробовать.

Караван-сарай у Старых ворот оказался огромным четырёхугольным двором, окружённым двухэтажными галереями, где в каждой нише, как соты в улье, жили торговцы со своими товарами и верблюдами. Верблюдов во дворе было несколько сотен: они лежали, подобрав ноги, жевали жвачку и смотрели на людей высокомерно и сонно. Пахло пылью, сеном и сыромятной кожей. Из тёмных проёмов доносились голоса на десятке языков: арабском, берберском, итальянском, турецком, а где-то в глубине, кажется, и на языке хауса.

Идриса бен Салема они нашли в самом дальнем углу двора, под навесом из пальмовых листьев.

Он сидел на кошме, скрестив ноги, и чинил верблюжью упряжь, ловко орудуя костяной иглой. Это был сухой, жилистый старик, с лицом цвета обожжённой глины и белой бородой, подстриженной коротко, по-бедуински. На нём был простой синий бурнус и тюрбан того же цвета, закрывавший половину лба, а глаза под ним, чёрные, узкие, глубоко посаженные, казались старше его самого. Он не поднял головы, когда они подошли.

— Мир вам, — сказал Мерсье по-арабски. Он выучил это приветствие на борту, по самоучителю, купленному в Тунисе. — Нас прислал консул Барклай.

Старик чуть повернул голову.

— Барклай, — сказал он, по-французски, хриплым голосом. — Знаю такого. Он не дал моему сыну уйти в море.

— Он сожалеет, — сказал Торн.

— Он сожалеет. — Идрис усмехнулся. — Все сожалеют. Садитесь.

Они сели на кошму, кто на корточки, кто просто на землю. Идрис продолжал шить. Прошла минута, другая. Верблюд за соседней стеной тяжело вздохнул. Мерсье ждал, и ждал, и наконец понял, что старик проверяет их: сколько они выдержат, не заговорив.

— Нам нужен проводник, — сказала наконец Блэквуд. — Для долгого перехода. В Ливийскую пустыню.

— Вы не первые.

— Знаю.

— Месяц назад приходил француз. С золотом. Много золота. Просил провести его туда, куда вы хотите идти. — Идрис не поднял головы. — Я отказал.

— Почему?

— Потому что он платил золотом. Я знаю таких людей. Тот, кто платит золотом, не любит возвращаться с водой. — Он затянул последний стежок и перекусил нитку. — Он нашёл другого. Мансура, моего соперника. Глупого, жадного, хорошего человека, который умеет считать деньги, но не умеет считать дни. Они ушли три недели назад. Я думаю, что они уже мертвы.

Блэквуд и Торн переглянулись. Мерсье почувствовал, как у него сжалось сердце.

— Три недели назад, — повторил он. — Куда?

— На юго-восток. По дороге на Мурзук. Потом, говорит Мансур, сворачивать на восток, в Тенере. — Идрис впервые поднял глаза, и Мерсье увидел в них тёмный, холодный свет. — Я сказал ему: там нет воды. Он сказал: француз знает. Я сказал: француз знает, как умирают другие. Он засмеялся.

— Вы не попытались его остановить? — спросила Амара.

— Я не нянька, девушка. — Старик отложил упряжь. — Каждый человек сам решает, где ему умереть. Но вы... вы пришли ко мне. Значит, вам нужно то же самое, что и ему. Скажите, зачем.

Они рассказали ему.

Не всё, но достаточно. Мерсье говорил о древних обсерваториях, о картах из переплёта, о станциях, которые лежат по всему миру. Он рассказал про остров в Карибском море, про прилив в Индийском океане, про лёд Гренландии. Идрис слушал молча, не перебивая, и лицо его оставалось неподвижным. Когда Мерсье замолчал, старик минуту сидел, глядя в пространство.

— Дом Света, — сказал он наконец.

— Что?

— Мой дед называл его Дар-эн-Нур. Дом Света. Он рассказывал, что в юности, когда водил караваны в Фезан, он видел его. Далеко на востоке, в самой глубине пустыни, там, где днём воздух горит. Стоит, как корабль на воде. Блестит. Но подойти нельзя: чем ближе идёшь, тем дальше он уходит.

— Мираж, — сказал Мерсье.

— Так говорят все. — Идрис кивнул. — Но дед не был дураком. Он говорил: если смотреть прямо, Дом исчезает. Если смотреть чуть в сторону, виден. Это не мираж, сказал он. Это дверь.

Все замолчали. Мерсье почувствовал, как у него по рукам побежали мурашки. Ровно так, подумал он, как говорил Эдвард: «Там, где воздух горит».

— Вы возьмётесь? — спросила Блэквуд.

— Не знаю. — Идрис встал, разминая спину. — Я стар. Мой сын хочет, чтобы я сидел дома. Жена говорит, что я уже достаточно похоронил людей. Я им верю. — Он помолчал. — Но есть одна причина, по которой я пойду.

— Какая?

— Француз. — Старик посмотрел на небо. — Он берёт то, что ему не принадлежит. И воду, и людей. Если он дойдёт до Дома первым и будет там хозяином, он убьёт его, как убивает всё, до чего дотрагивается. Я не хочу, чтобы дед ошибся. — Он повернулся к ним. — Условия мои.

— Слушаем, — сказала Блэквуд.

— Первое: никакого оружия. Только ножи для еды. Мы не воюем с пустыней. Она всегда сильнее. Второе: я решаю, когда идти и когда стоять. Если я скажу «лечь», вы ляжете, даже если над вами будет падать небо. Третье: вы слушаетесь моего сына Амина. Он пойдёт с нами, потому что я не оставлю его дома одного. Он знает пустыню лучше многих. И четвёртое. — Он обвёл их всех тяжёлым взглядом. — Каждый, кто пьёт больше своей меры, остаётся в песке.

— Согласны, — сказала Блэквуд.

— Не торопитесь соглашаться. Вы ещё не слышали цену.

— Цену?

— Пятнадцать тысяч пиастров. Половина вперёд. Верблюдов и воду покупаете сами.

Бонвиль, стоявший сзади, закашлялся. Блэквуд даже не моргнула.

— Договорились.

Идрис протянул ей сухую жилистую руку. Она пожала. И в этом рукопожатии Мерсье вдруг почувствовал то, что чувствовал когда-то в Гавре, когда Дюпон сказал: «На борту решаю я»: что этот человек не торгуется и не колеблется, и что отныне все они принадлежат ему.

Следующие две недели ушли на сборы.

Идрис не терпел суеты, но и не терпел медлительности. Он вставал до рассвета, обходил двор, осматривал верблюдов, щупал им ноги, смотрел зубы и отбраковывал одного за другим: слабый, больной, ленивый. Остались сорок два: крепкие, рыжие, с мощными шеями и недобрыми глазами. Мерсье сперва боялся к ним подходить. К концу первой недели он научился различать их по голосам.

Бонвиль занялся припасами. Он закупил двадцать мешков фиников, десять мешков муки, ящики сушёного винограда и миндаля, бочки оливкового масла и огромные связки вяленого мяса, перевязанные верёвкой. Идрис, осмотрев закупки, поморщился и велел выбросить половину.

— Вы собираетесь жить, а не пировать, — сказал он. — Пустыня любит скромных.

— А как же тогда готовить? — возмутился Бонвиль.

— Лепёшку на камне. Кашу из проса. Финик. Всё.

— И это всё?

— Если хотите жить.

Бонвиль, к общему изумлению, не стал спорить. Он только вздохнул, взял новый список и ушёл, бормоча что-то про «кулинарное искусство в условиях ограниченных ресурсов».

Де Мело купил новых голубей и клетки поменьше, чтобы удобнее было везти на верблюдах. Вальдес приобрёл у местного мастера два бурдюка из козлиной шкуры и лично проверял швы на каждом. Инес часами просиживала с Амином, сыном каравановода, невысоким весёлым парнем лет девятнадцати, который, как выяснилось, мечтал о море и знал о звёздах гораздо больше, чем можно было ожидать от пустынного жителя. Они сравнивали карты, спорили о созвездиях, и к вечеру Инес призналась Блэквуд, что узнала от него больше, чем за три года в Королевской школе.

— Он говорит, что в пустыне небо читается иначе, — сказала она. — Не так, как на море. Нет горизонта. Нужно смотреть на звёзды, но ещё и на песок, потому что каждая дюна ориентирована по ветру. Это как ваши иллуиты, Ууна.

— Конечно, — сказала Ууна. — Всё читается.

Финч, оставшийся на корабле, приходил к ним каждый вечер. Он принимал грузы, подписывал бумаги и всё время поглядывал на юг. На третий день он сказал Блэквуд:

— Я не хочу оставаться здесь.

— Кто-то должен.

— Я знаю. — Финч сжал губы. — Но вы идёте туда, где никто не бывал. Без меня.

— Томас. — Блэквуд положила руку ему на плечо. — Вы капитан «Сент-Клэра». Это самое важное, что у нас есть: путь домой. Если мы не вернёмся, вы будете ждать. Если вернёмся, вы будете первым, кого мы увидим.

— А если вы не вернётесь?

— Тогда вы сообщите остальным. — Она улыбнулась. — Это тоже работа.

Финч опустил голову. Потом вдруг выпрямился.

— Я буду ждать, — сказал он. — До последнего дня.

Накануне выхода Мерсье не спал.

Он сидел на крыше, закутавшись в плащ, и смотрел, как над Триполи гаснут огни. Город затихал: умолкали голоса, перестали лаять собаки, улеглись в своих загонах верблюды. Остался только ветер, тёплый, с юга, несущий запах пыли и далёкой пустоты.

Рядом возникла Амара. Она села рядом, подобрав ноги, и некоторое время они молчали.

— Я слышала сегодня, — сказала она наконец. — Песок.

— Как?

— Он звучит. Не как море, и не как лёд. Тоньше. Выше. — Она подняла руку, поводила пальцами в воздухе. — Как будто миллион маленьких бубенчиков. Только очень далеко.

— Это слышно отсюда?

— Слышно. Только если очень тихо.

Мерсье вслушался. Ветер шелестел в карнизах, где-то хлопала ставня. Больше ничего. Но когда он закрыл глаза и сосредоточился, ему показалось, что под этими звуками, под самым их краем, дрожит едва уловимая, высокая, прозрачная нота.

— Я слышу, — прошептал он. — Или мне кажется.

— Тебе не кажется. — Амара улыбнулась. — Ты научился.

— От вас.

— От нас всех.

Они сидели рядом, пока не посветлело небо. Потом снизу, со двора, раздался хриплый голос Идриса:

— Подъём! Верблюды ждут!

Мерсье поднялся. Рядом встала Амара. Внизу, в сером утреннем свете, двигались люди, ревели животные, звенели медные бубенцы. Караван собирался в дорогу.

А на юге, за городскими стенами, за последними оливковыми рощами, медленно поднималось над краем пустыни красное, огромное солнце.