Kitabı oxu: «Девочка-Зеркало, или О котёнке, которому подарили себя»
Глава 1. Ливень

На маленьком хуторе случилось трагедия, похожая на чудо.
Хутор стоял над лугом. Внизу шумела речка, название которой знали только местные, и всё равно каждый называл её по-разному; за лугом темнели стога. Дым над трубой пах грибами и сушёными яблоками — так пахнет лето, которое готовилось смениться осенью.
А в стороне от дома, у амбара, стояла псарня деда Павла: две будки, навес и столб с цепью, на которой жил старый пёс Полкан.
На чердаке дома, в старом плетёном коробе, у кошки Дымки жил один котёнок — рыжий, с белой грудкой, будто кто-то пролил на него каплю молока и забыл стереть. Дымка была серая, тихая, как вечер над лугом: она умела ходить так, что даже половицы забывали скрипеть. Котёнок только-только открыл глаза и уже был уверен, что весь мир — это тёплое лежбище, запах молока и мамина шёрстка. Когда научился ходить — пошёл сразу в дальний угол чердака. Когда запутался в мамином хвосте — выпутался сам. А когда все спали, он ещё долго сидел и смотрел в щель между досками, где в квадратике летнего света ходил огромный, недоделанный мир.
В ту летнюю ночь дверь на чердак была приоткрыта. Дымка спустилась на крыльцо — к блюдечку молока, которое Тома, хозяйка, оставляла там на ночь. Котёнок шевельнулся. И рыжий, не спросив ни у кого разрешения — потому что ещё не знал, что есть у кого спрашивать, — шагнул к порогу.
Ступенька была мокрая. Небо наливалось свинцом, и первая капля упала ему на нос — холодная, чужая, незнакомая. Он потянулся понюхать новый мир поближе — и ступенька ушла из-под лап.
Он поскользнулся, покатился, стукнулся о ступеньку боком, ещё раз — лапами — и кубарем скатился с крыльца в самое сердце летнего ливня.
Ливень обрушился разом, как будто стоял за облаками и ждал именно его.
Ливень был не просто водой. Он был стиральной машиной для личности. Он смыл с котёнка его кошачий паспорт — запах матери, молока, родной пыли. Смывал медленно и деловито: сначала молоко, потом дым чердака, потом тёплый бок Дымки. Оставил его стерильным чистым листом, на котором чужая стая вот-вот напишет свою, иную историю.
Он звал маму — так, как зовут котята, не зная слова: тонко, изо всех сил, всем тельцем. Но ливень не позволял — заливал голос в горло, глотал звук, и мир не слышал ничего, кроме дождя. Вода несла его по борозде, как несёт щепку. Он цеплялся за травинку — травинка уходила из лап. Он карабкался на камень — камень был скользкий. Вода протащила его мимо поленницы дров, под воротами, через лужу — для него с океан, — вынесла на чужой двор и оставила там. Хутор, который днём был квадратиком света на чердаке, оказался огромным: дворы, заборы, канавы, стога — и нигде ни одного знакомого запаха. Он был потерян.
А потом вода ушла в землю, небо выдохло, и стало тихо. Тихо так, как бывает только после больших дождей. Первой очнулась птица — попробовала один звук, второй и завела свою песню с того места, где оборвала. За ней откликнулась вторая. Дрогнула трава: стрекозы смахнули с крыльев капли и поднялись над полями, стеклянные, светлые, — мир оживал медленно, как ни в чём не бывало, будто ничего и не терялось.
Котёнок лежал в чужой мокрой траве — крошечный, продрогший и совершенно безымянный. Ничто вокруг не пахло им. И он не пах ничем.
А на чердаке не спали. Дымка носилась по саду вдоль и поперёк, звала тем единственным голосом, который у кошек для этого есть, — тонким, режущим, как проволока. Утро не отвечало. Она обнюхала каждый куст, каждый камень, каждую доску крыльца. Ступенька была мокрая. След был горячий и короткий — и дальше обрывался, как нитка.
С той ночи Дымка начала каждый вечер нюхать воздух. Но это было потом. А тем утром она сидела на мокром крыльце, и вода на её усах не могла быть дождём, потому что дождь давно кончился.
Инстинкт тем временем вёл котёнка сам, без его ведома. Нос уловил из темноты что-то тёплое — так утопающий ловит соломинку. Он пополз на это тепло, как мотылёк на свет.
Тепло привело его к старой собачьей будке у амбара, откуда веяло молочным запахом щенков. Он вполз внутрь и прижался к живому, сопящему клубку, став его немой, дрожащей частью. Он протиснулся в самый центр клубка, нашёл ямку между чужих боков и исчез в ней, как камешек в гнезде.
Он уснул там, где спать ему было не положено. А утром псарню ждало открытие — и вместе с ним первое имя.
Глава 2. Будка

Ночь после ливня пахла мокрой землёй и молоком.
Внутри будки было темненько, тесненько и очень сонно. Щенки спали в куче, дышали вразнобой, и от этой разноголосицы по будке шла волна тепла — та самая, которую котёнок поймал носом ещё в траве.
Найда, мама щенят, проснулась один раз за ночь. Она лежала на страже — как лежала всегда, сколько себя помнила, — и вдруг ощутила носом лишнее тепло. Она принюхалась: дождь, трава, щенки... и что-то ещё. Что-то, чего здесь не было утром и что не влезало ни в один собачий порядок. Найда долго смотрела в темноту. Потом вздохнула — и заслонила найдёныша своим боком от холодной стены.
Так решаются собачьи вопросы: сначала тепло, потом категория.
Наутро щенята, проснувшись, обнюхали странного, мокрого, в рыжей шёрстке, не похожей на собачью, но такого маленького и беззащитного «брата». Он пах дождём и... ими. И они приняли его.
Найда приняла его не сразу. Она обнюхала его долго и внимательно, как нюхают всё, что влезло в будку без спроса. Он пах её щенками, их молоком — и ещё чем-то, очень старым, знакомым ей с самого раннего детства, чем она не нюхала уже много лет. Найда долго молчала. Потом произнесла:
— Наш, — таким голосом, что подслеповатые щенята сели. — Раз наш — будем воспитывать.
А когда щенки отошли, он снова почувствовал холод — солнце ещё не встало как следует, — и сделал то, что делал на чердаке каждое утро: свернулся в шарик. Он поджал все четыре лапки, накрыл хвостиком нос и стал почти идеально круглым.
— Глядите! — закричала Бусинка первая. — Шар!
— Это не шар, это клубок, — важно сказал Гром.
— Шарик! — Кузя обрадовался так, будто придумал что-то великолепное и уже навсегда. — Пусть будет Шарик!
Так у него появилось имя — из собачьей радости, из круглого холода, из утренней возни. Собаке нужно имя, как ошейник: надел — и живи. И он стал Шариком.
К полудню на псарню пришёл дед Павел — с ведром, с кастрюлей, с вечным своим «накормить, напоить, проверить». Он заглянул в будку, перестал улыбаться и прищурился.
— Кот? — сказал он так, будто слово было ругательным. — В псарне?
Он потянулся к будке — таких у крыльца не держат, — но Найда встала между. Не рыкнула — просто встала, и это было страшнее рыка, хоть и Найда не рычала никогда.
Дед Павел посмотрел на неё, на шарик-комочек, снова на неё. Тёр свои колени, которые ныли после дождя, и думал о чём-то своём, охотничьем.
— Пусть, — сказал он наконец. — Но пусть тоже служит. Пока мышей ловит. Мыши в амбаре — это не служба, это беспорядок.
Старый Полкан на своей цепи фыркнул так, что в мисках зазвенело. Он был самый старший, седой в морде, с цепью, потёртой до благородного блеска, и говорил редко, но так, что все слушали.
— Кот в псарне, — сказал Полкан. — Ну и ну.
— Воспитаем, — сказала Найда.
Воспитывать начали в тот же день. Найда собрала щенков перед будкой, как учитель собирает класс, и произнесла слова, которые знал наизусть весь хутор, все собаки хутора и, наверное, все собаки на свете:
— Вера без дел мертва. Докажи веру — принеси палку.
Котёнок не понял ни слова. Но щенята слушали, навострив уши, — и он тоже, слушался.
Так началась его жизнь в плену добрых намерений.