Kitabı oxu: «Неприкаянные вещи. Объект»

Часть первая

Порой диву даёшься, как легко изувечить человека. Стоит поскользнуться на гололедице, споткнуться на лестнице, оступиться на проезжей части – казалось бы, всего секунда свободного полёта, но вспоминать о ней будешь до самой смерти. Некоторые травмы проходят без следа, другие остаются лишь неприглядными отметинами на коже, а третьи могут напрочь расчеловечить, сделать овощем, заставить умолять о смерти: была нормальная жизнь – и нет её. Бывают и шрамы, которые выжжены на подкорке мозга, но от этого они не менее глубоки.

Перелётные птицы, затянувшие с отбытием до позднего октября, с высоты своего полёта могли увидеть, как с “каширки” на МКАД съехала маленькая синяя точка. За рулём “вольво” был молодой человек двадцати с лишним лет. Справа от него на переднем сиденье, будто отходя от наркоза, вяло шевелил лапами здоровенный чёрный кот.

Глядя на тёмно-серый асфальт и куда менее серое небо, Артём Смирнов старался думать только о хорошем. О новой машине, о нажитых деньгах, о том, что вышел сухим из воды. Жизнь-то налаживается, упрямо твердил он сам себе. Но в глубине души понимал, что нет, не налаживается. Просто поделилась на “до” и “после”. Тот Тёма, робкий и готовый пускать жизнь на самотёк, сгинул в подмосковном захолустье. Сейчас из глубинки под названием Пеплово Поле в Москву возвращался совершенно другой человек.

Если верить навигатору, до дома оставалось полчаса езды. Парень прищурился и подозрительно посмотрел на приборную панель. Стрелка уровня топлива показывала четверть бака. В последний раз “вольво” заправляли, когда Кабан подогнал машину к дому Вяземского, да и от Каширы до Москвы путь был неблизкий. Вдобавок к этому Артём понимал, что через пару дней ему предстоит поездка обратно – на пепелище. И одному богу было известно, поедет Смирнов в тишине и покое, либо же под чужим надзором и впопыхах.

Сейчас, впрочем, торопиться было некуда. Да и деньги у молодого человека пока водились. Он сбавил скорость перед съездом и свернул на заправку.

— Девяностого полный бак, будьте добры, — Тёма улыбнулся потёртому заправщику в синей куртке с блестящими отражателями. Судя по двухдневной щетине и огромным кругам под глазами, работяга безнадёжно недосыпал, но нашёл в себе силы вымученно улыбнуться в ответ.

“Надо бы на чай ему оставить”, в Артёме проснулась минутная щедрость, посещающая только внезапно наживших денег людей. В кармане толстовки напомнила о себе плотная кубышка хрустящих рыжих “Хабаровсков”, слишком толстая, чтобы уместиться в кошельке. “Только сперва разменять.”

Молодой человек еле слышно хмыкнул, отстегнулся и вышел. Бегемот проводил хозяина сонным взглядом из-под полусомкнутых век. Вспомнилась едкая присказка коллег, проевшая ему уши в годы работы таксистом: “Без отца рос, что ли, раз так дверью хлопаешь?” Рос парень и правда без отца. Но дверь закрыл мягко и почти неслышно: с машинами он всегда обращался бережно и чуть ли не полюбовно.

Заправка была из приличных. Пахло средством для мытья полов, по обе стороны от входа стояли стеллажи с журналами, снеками, канистрами антифриза и бутылями дистиллированной воды.

— Третья колонка, — ещё из дверей Смирнов приветственно махнул девушке, но, подойдя ближе, замешкался. Уже у кассы сквозь запах бытовой химии пробился манящий аромат выпечки.

— Это, ещё, пожалуйста… Улитку с корицей, — Артём постучал пальцем по застеклённой витрине, — и американо, самый большой. С собой.

Кассирша кивнула и поставила под носик кофе-машины немалых габаритов стаканчик, а потом потянулась стальными щипцами за румяной булочкой. Власть над обонянием парня безраздельно захватил запах свежего кофе, рот Тёмы едва наполнился слюной. Молотый, душистый, чёрный — когда он в последний раз закидывался дозой кофеина? Точно до приезда в Пеплово Поле. Там были только дедовы ветхозаветные пакетики “Майского”, да и спал он последние пару дней урывками, как попало. Может, горечь напитка ритуально смоет привкус дерьма, которым его накормили в той дыре? Мечтать не вредно, Тёма усмехнулся себе под нос. От такого не отмываются. Но хуже точно не станет.

Сдачу с пяти тысяч ему дали почти полным набором банкнот. Одной рукой Смирнов крепко зажал стакан с кофе и бежевый бумажный пакет, а в другую взял сотку с видами Москвы. Ага, будь Москве цена сто рублей, не перебивался бы он уже который год бич-пакетами по однокомнатным халупам. С другой стороны, суть столицы как никогда удачно отражали ржавый цвет и Большой театр.

— Спасибо, — молодой человек отогнал упаднические мысли и протянул заправщику сотню с самой искренней улыбкой, на которую был способен. Тот на секунду растерялся, а потом взял купюру с таким видом, будто не знал простой человеческой благодарности последние лет эдак десять.

Ну, хотя бы чей-то день ему удалось сделать лучше, подумал Тёма, пристегнулся, завёл машину, отхлебнул кофе и тут же обжёг себе язык.

— Тварь, — прошепелявил парень, ставя стакан в подстаканник у правой коленки. Ну и как радоваться мелочам, если даже они с подвохом? Вдобавок пакет с булкой оказался не вощёный, а хрен пойми какой, и улитка отпечаталась масляными пятнами на и так уже замызганной толстовке.

Так, стоп. Артём вцепился было в руль до белизны костяшек, но тут же одёрнул себя. Вдох, выдох. Нашёл из-за чего зубами скрипеть. Вчера в него стреляли, а не далее как пару часов назад пытались скормить обледенелому мертвецу и заколоть столовым ножом. А что до Давыдова… лучше пока не вспоминать про Давыдова.

Наверное, мозг просто начал переваривать всё пережитое. Кофе скоро остынет, а толстовку он кинет в стирку через полчаса-час. Въехать на взводе кому-нибудь в задницу после того, как отделался синяками и ссадинами, будет пиком чёрной комедии.

С пассажирского сиденья раздался не то протяжный стон, не то урчание барахлящего бензогенератора. Это был самый осмысленный звук Бегемота с тех пор, как Давыдов упаковал его в нынешнюю форму, компактную, смирную и пригодную для перевозки. Сейчас кот либо поощрял ход хозяйских мыслей, либо толкал двуногого в спину — чего, мол, залип невесть где, до дома рукой подать. Тёму устраивали обе трактовки. Погладив кота по чёрному боку, он плавно нажал на газ и выехал на трассу.

Пара светофоров, десяток поворотов, и вот уже показались знакомые, выцветшие виды восточного округа. Бетонные пятиэтажки, слишком серые по сравнению с аляповатыми новостройками, но, к счастью, недостаточно высокие для того, чтобы загораживать предполуденное солнце. Из-за облаков светило являло собой мутно-белый размытый диск, но сейчас даже этот свет исправно отгонял осеннюю хандру.

В нынешнюю квартиру Артём въехал в августе и тогда порадовался, что район был довольно зелёным. Порой под летним солнцем даже было приятно погулять. Сейчас же от обрамлявших дорогу газонов остались лишь жёлтые клочья жухлой травы, над которыми корчились костлявые пальцы облысевших ветвей. Да и хрен с ними, подумал Смирнов и сосредоточился на кремово-белой сплошной полосе слева от колёс. Природа не зачахла, просто переодевается. Нечего глазеть, пока она в неглиже.

Ехать до дома оставалось всего ничего. Самое время было привести мысли в порядок, поставить задачи и расставить приоритеты.

Деньги с карты надо было снять, возможно — прямо сейчас. Налички на руках у него была шестизначная сумма, но не меньше лежало на пластике. Неудобно хрустеть бумагой в цифровой-то век, но иначе с компенсацией всей своей нервотрёпки Смирнов рисковал попрощаться: счёт могли запросто арестовать или заморозить.

В Пепловом Поле парень особо не наследил, но приплести его к пропаже нотариуса ещё как могли. Если Давыдов не соврал о загруженном рабочем дне, то его должны были хватиться уже пару часов назад. Более того — даже если гад сгорел дотла, исчез он не с концами. Пломб у пожилого и состоятельного мужчины не могло не быть — опознают по слепкам зубов. К тому же его машина осталась у пепелища.

А если принять во внимание солидные переводы некоему Артёму Эс, то картина и вовсе складывалась весьма любопытная. Да что там, за день до смерти нотариус машину местного бандита на Тёму переписал. Кабан, к слову, тоже пропал без вести. И Вяземский по бумагам погибшим до сих пор не значился…

Артём поморщился. А ну как следаки грешным делом подумают, что мутный мужик вместе с плешью на голову поймал беса в ребро. И у сопляка наркоту брал, а то, чего доброго, и интим-услуги заказывал. Это, впрочем, было лучше, чем если ему пришьют убийство… Нет, ну нахер такие мысли! Аж самому противно стало.

Тут в голове всплыла фраза Давыдова: “Менты у Отдела с рук едят.”

Стоп, а ведь и правда. Если заинтересованные в авторитетном положении Седого узнали о его смерти за считанные минуты, то нотариус также был кому-то интересен, а молва в таких кругах летит быстро. За ним как пить дать велась слежка, и может, след Артëма уже взял какой-то оккультный воротила. Вот прямо сейчас. Пока он тут думы думает, баранку крутит и поворотниками на перекрëстках подмигивает.

В этом случае все назревшие дела будут решаться не при дневном свете и не по людскому закону. И разбираться на пепелище приедет совсем не рыхлый участковый с потными подмышками. Кому надо, те уже в курсе. И они явно не сидят сложа руки.

Ехать в Пеплово Поле надо завтра спозаранку, а то и сегодня вечером. Но сперва — до банкомата. Кто знает, за какие ниточки могут потянуть выходцы из Отдела, но если они могут надавить на кого надо, то карту ему заблокируют самые обычные приставы или банкиры. А то и в розыск объявят до кучи — по внешности или по номерам машины.

Так что надо в оба глаза пасти каширские новости. И перед поездкой пробить в сети, закончил ли нотариус волокиту с передачей “вольво”. Может, дарственную он ни в какую базу так и не занёс. Или занёс, но её ещё не обновили. Такие дела быстро в любом случае не делаются.

Далее. Подвал. Люк в архив Вяземского вёл самый обыкновенный и вполне себе горючий, но длинный коридор, стены и потолок — забетонированы на века. Хотелось бы верить, что, поддав тогда жару, Тёма ненароком не предал пламени Алёшеньку и бог знает сколько ещё разумных аномалий, которые могли прятаться на бесконечных полках Петра Ильича.

Защитный крест Смирнов выключил под угрозами Давыдова, а потому в барьере на пару дней образовалась брешь. Спуститься в кунсткамеру Петра Ильича сейчас мог кто угодно, стоило только дождаться, пока закончат тлеть головешки. Что коллекция могла сделать не в тех руках, было страшно даже вообразить. Но воображать не пришлось. От раздумий Артёма отвлекла знакомая бело-зелёная вывеска. Точно. В “Перекрёстке” был банкомат, а в холодильнике дома — шаром покати.

Оставив кота в машине, парень двумя глотками допил едва тёплый кофе и живо умял ненавистную жирную булочку. Пустой стаканчик отправился в мусорку вместе со скомканным промасленным пакетом. Затюканный тревогой мозг будто только и ждал отмашки, чтобы переключиться на мирское и насущное. “Вольво” покорно подмигнула кнопке брелока, а Тёма уже мысленно прикидывал список покупок.

Цены в “Перекрёстке” в среднем были выше типичных супермаркетов, но по какой-то необъяснимой причине во всех магазинах сети, где и когда бы в них ни заходил Смирнов, был феноменально дешёвый “нескафе-три-в-одном”. Химозные пакетики с неизменно жёлтым ценником парень выгребал целыми охапками, дома заливал их кипячёной водой из-под крана и таким образом поддерживал на ходу базовые функции своего тела. С желтовато-бежевой жижей пришлось нехотя завязать лишь однажды, когда Артём устроился охранником в ночную смену и отрастил себе на сухих сливках брюшко. Сейчас он мог позволить себе любой нормальный кофе — в корзину по одной банке отправились “Картнуар”, “Бусидо” и “Эгоист”.

И тем не менее. Парень собрался было уйти из отдела напитков, но стыдливо оглянулся, будто готовился к преступлению, и всё же зацепил вдогонку упаковку длинных красных пакетиков. Он что, виноват, если это так быстро и вкусно?

Корзина меж тем наполнялась провизией, на которую в иное время Тёма мог только облизываться издалека. Свежие овощи, ярко-красная говядина, зерновой хлеб, даже пакет замороженных креветок — с таким рационом, глядишь, и лицо вновь обретёт здоровый цвет. Оставалась лишь одна последняя остановка. Артём прищурился, как ковбой на дуэли. На вывеске красовались белые буквы “Алкоголь”, но он упорно читал их как “Товары для животных”.

Каким крепкачом готов перебиваться Бегемот, парень не имел ни малейшего понятия, но факт оставался фактом: затариться спиртом в розницу у него возможности не было. “Разве позволил бы я себе налить даме водки,” — вспомнилась цитата. Ну, хмыкнул Смирнов, дам в их сугубо мужской компании не водилось. И наливать будет не кот, а коту. В корзине одна за другой с бодрым и безошибочно алкогольным звяканьем перекочевали шесть бутылок “Финляндии”.

Себе же Тёма присмотрел бутылку приличного французского коньяка. Сперва какой-то выдержанный изыск в гостях у Давыдова, потом фунфырик “Арарата” из бардачка Кабана — по вкусоароматическим качествам это были небо и земля, и всё же за эти пару дней молодому человеку удалось распробовать этот конкретный сорт яда. Сейчас он мог позволить себе радости жизни, даже должен был — после всего-то пережитого. Да и основательно спиться для него было непозволительной роскошью. Деньги, хоть сейчас их и было в достатке, на данный момент были невосполнимым ресурсом, и Артём не понаслышке знал, что средства у запойных алкашей улетучиваются с неимоверной скоростью.

На кассе Смирнов расплатился двумя пятитысячными купюрами. После этой транзакции тугая кубышка будто бы не изменилась в толщине, но парень знал, что эта видимость — самая большая и подлая иллюзия в мире. Сгрузив провиант в пару плотных пакетов, он подошёл к банкомату.

Деньги машина отсчитывала ощутимо дольше, чем Тёма вводил “пин” и набирал сумму. Уже вторая пачка красных “Хабаровсков” настолько оттопырила карман, что молодой человек испытал лёгкий приступ паранойи, и не то чтобы безосновательной. Дверь магазина вяло открылась, и внутрь шаркающей походкой вошёл сутулый чёрный силуэт.

Сосед сверху — щетинистый синяк в дутой куртке, драных ботинках и чёрных трениках за пять рублей. На пунцовом крапчатом лице широкими штрихами была написана вся история его жизни — пить начал лет в двадцать, выглядел на шестьдесят, детали несущественны. На своём не слишком долгом, но насыщенном веку Тёма повидал таких немало и имён нарочито не запоминал. Пропойца парня тоже узнал и прошкандыбал к нему.

— Слышь, эта, — алкоголик окинул соседа взглядом, и Смирнову показалось, что тот задержался на пухлых карманах толстовки, — харэ по ночам барагозить.

— А? — смысл слов был понятен, но не временные рамки.

— Ага, — смазанно гыкнул забулдыга, — я в пять утра со смены вернулся, а ты там долбёжку закатил. Чинил, чтоль, чего? Завязывай.

В горле пересохло, кулаки сжались, ногти непроизвольно впились в ладонь. Чинил до утра. В квартире. Пока его там и не было. Хозяин приезжал? Но не среди же ночи.

— Ладно, извините, — что бы ни было в квартире, а от пропитого собеседника надо было отвязаться, — больше не буду.

— То-то же, — синяк по-голубиному дёрнул тонкой шеей и цокнул через щель между передними зубами, будто упиваясь мелкой обиходной победой. А затем — пошёл своей дорогой.

Тёма побрёл к машине на ватных ногах. Ручки тяжёлых пакетов ощутимо врезались в пальцы.

Бегемот, казалось, заслышал перезвон бутылок в багажнике и вяло засучил лапками, как перевёрнутый на спину жук. В ином случае Смирнов бы его погладил, но сейчас воздержался. Только провернул ключ в зажигании, сдал назад и поехал дворами к своей хрущёвке.

Припарковавшись перед подъездом, парень окинул окна своей квартиры холодным аналитическим взглядом. Свет не горит, стёкла целые, на кухонном — паршиво содранная картинка-переводка с Дедом Морозом. Всё так, как и должно быть. Как он и оставлял.

Артём осторожно положил податливое тело Бегемота в капюшон своей толстовки — ворот оттянулся и неприятно надавил на горло, но это были лишь временные трудности. Потом молодой человек надел рюкзак, вышел, открыл багажник и, сдавленно выдохнув, взял оба пакета в левую руку. Скособоченной походкой Тёма поднялся к подъезду и ввёл код. Тот подошёл.

Теперь сумки можно было взять в обе руки, но подъём на четвёртый этаж стал не сильно проще. Слабо тянуло мочой и соседским жирным супом, но парню было не привыкать. Слабым утешением сейчас было то, что в клоповнике у пропащего Голицына воняло куда сильнее. Сейчас мысли Артёма были почти всецело заняты другим. И накалились до предела, когда перед ним предстала его убогая, обитая клёпаным дерматином дверь.

С первого толчка ключ вошёл только наполовину, а войдя, провернулся с хрустом и неохотно. Шпильки внутри были будто в разладе, как после нерадивого взлома силой. Или это разыгралась его разгорячённая фантазия, и ключ просто зазубрился после всей его недавней акробатики.

Держа ладонь на дверной ручке, Смирнов ещё раз перебрал варианты. Бегемот недееспособен, подглядывать в телескоп не за кем, имён и лиц он не знал. Товарищу Майору некого допрашивать, а игрушечный паровозик Седого, казалось, вообще ни на что не годился, если рядом не было рельс. Как Тёма ни старался, он не мог придумать применения ни одной из своих вещей. Казалось, будто из дома Вяземского он уехал ни с чем. Даже ключи от унаследованной дачи теперь были ни к чему. Хотя нет, уж они-то как раз пригодятся.

Парень осторожно опустил сумки на пол рядом с дверью и зажал связку ключей между пальцами на манер кастета. А затем резко потянул ручку на себя.

За дверью ничего не было.

Ну, ничего необычного. Дочерна исчирканный кроссовками линолеум, коридор-прихожая, кухня со столом и парой стульев, дверь в ванную, напротив — дверь в гостиную, то есть спальню, то есть единственную жилую комнату. Воздух спёртый, запах человеческий, не подъездной мочи, а пропотевших простыней и нестираного белья. Квартира не проветривалась, да.

Не разжимая кулака с ключами, Артём переступил порог. Огляделся. Осторожно спустил кота на пуфик возле полочки с обувью, медленно занёс внутрь сумки одну за другой. Закрыл дверь и заперся изнутри.

Помимо тихих мерных вздохов Бегемота в квартире царила абсолютная тишина, но расслабляться было рано. Тёма разулся, перетащил пакеты с едой на кухню и распахнул холодильник, молясь всем мыслимым богам, что не увидит там аккуратно расфасованный по полочкам расчленённый труп. Нет. Ничем не запятнанная, не считая чесночной шелухи и полупустого пакета с кетчупом, и на сей раз как никогда желанная пустота.

Закон жанра, впрочем, гласил, что после такого минутного облегчения сюрприз должен был найтись в морозилке, но обошлось и с ней. И с ванной — лепестки облезшей краски и плесневелая штукатурка были страшнее любых неприкаянных вещей, но с этими ужасами у Смирнова уже устаканилось шаткое перемирие.

Оставалось проверить гостиную. Всё те же грязно-кремовые обои, сиротливый журнальный столик, распахнутый настежь гардероб — помимо белья внутри пусто, любой саспенс был убит на подлёте. Диван со скомканными простынями и слежавшейся подушкой в слишком большой наволочке. Дверь на балкон, пыльные занавески.

Стоп. За одной из плотных, но всё же пропускавших свет штор отчётливо виднелся непримечательный тёмный квадрат.

Парень сделал пару шагов поближе. Это что, хозяйская фотография в рамке, всеми забытая и слившаяся с пейзажем? О её существовании он, хоть убей, вспомнить не мог. Как бы то ни было, предмет был прислонен к стеклу за шторой, а потому Тёма должен был увидеть его тыльную сторону с улицы. Но, наверное, это нечто было чем-то настолько неприметным и обычным, серой мышью от интерьерного дизайна, что подсознание не распознало его как отдельный элемент комнаты. В конце концов, всё в этой квартире было убогим и служило общей целью смазать её в единое белое пятно. Запоминать здесь лишние детали было мусорной информацией.

Ну, была не была. Сколько можно мяться на полу своей жилплощади и бояться какой-то злосчастной фоторамки?

Смирнов резким движением отдёрнул штору. На подоконнике стояла картина.

Желтовато-белое полотно, на нём — тёмный, насыщенный, бескомпромиссно красный крест. Правильный и вроде бы симметричный, но не как на каретах скорой помощи. Непропорциональный и будто бы громоздкий, с перекладинами-обрубками и слишком острыми углами. Вдобавок — неуклюже смещённый относительно центра полотна.

И нахрена хозяева это сюда поставили, подумал Тёма. И тут понял, что не может оторвать взгляда от креста. А крест — от него.

Из алой бездны вырвались десятки тонких гибких рук и закрыли ему глаза.

Артём сразу понял, что ему не нужно было видеть, чтобы прочувствовать их глубокую, всеобъемлющую красноту. В длинных жгутах с отростками-пальцами не было ни единой кости, они больше походили на лозы, стебли или извивающихся змей. Аморфные плети обвились вокруг Тёминого горла тугим ошейником, облепили ладонями щёки, скулы и лоб, оплели ноги, бережно оторвали от пола и подняли вверх, как язычники — почётного покойника. Парень только и успел подумать, что теперь знает, каков на ощупь красный цвет — как мармеладные червячки. Вишнёвые, вязкие, корчатся, тянутся, но не рвутся. А потом — провалился в забытье.

И тут же поднял веки, судорожно хватая ртом воздух. Измотанный мозг не сразу осознал, что вокруг — знакомая придорожная заправка, а перед Артёмом — замызганный пыльный столик. При этом всё вокруг было каким-то мутным, будто глаза смотрели сквозь туман или затроганную жирными пальцами линзу. Веки слипались, в висках отдавался мерный гул, шея затекла от сна в неудобной позе. Похоже, он ждал заказ и не заметил, как задремал. Верный признак, что стресс последних дней вымотал не только его психику, но и весь организм. Да уж…

Недурственными его снами прошибло, притом что проспал он не больше пяти минут. Неужто такие приходы его до конца жизни будут мучить? Кресты, удушье, неловкий диалог с мерзким алкашом, опасность в его же доме — теперь возвращаться в квартиру решительно не хотелось. А ну как сон окажется вещим? Да и более того, опасность его могла подстерегать вполне реальная. Если у вас нет паранойи, это ещё не значит, что за вами не следят.

Смирнов поднял руки, чтобы протереть рукавами глаза, и тут же брезгливо отдёрнул их от лица. Едва ткань коснулась кожи, на лице остались сальные прогорклые следы. Рассматривая осевшие на толстовке пятна, парень понял: даже в самых убитых харчевнях таких грязных столешниц быть не должно. Тут же, как по команде, туман перед его глазами начал рассеиваться.

Наваждение спало, сейчас с его глаз будто сорвали невидимую штору. Заправку было не узнать. Вокруг будто прошёл ураган, повыбивал часть ламп, покрыл полки тонким слоем не то пыли, не то пепла. На полу блестели разводы бурой, сальной и явно органической грязи — будто запёкшуюся кровь смешали с солевой смесью для заснеженных дорог. В сумраке было плохо видно, но в канистрах с антифризом будто бы плавало нечто — всматриваться Артём не стал, себе дороже. Но мозг сразу дорисовал заспиртованных младенцев. И запах. Он больше походил на ацетон пополам со скисшими фруктами, будто какой-то санитар размашистыми взмахами швабры отдраил полы морга после особенно буйного вскрытия.

И посреди всего этого хаоса на столе перед ним стояли стаканчик с крышкой и бежевый бумажный пакет, подозрительно чистые, будто из другого мира. Кофе и злополучная улитка. Есть в этом антисанитарном аду не хотелось, пусть даже за еду он заплатил. Видимо, девушка на кассе не стала его будить и просто вынесла заказ за стол.

Кстати о кассирше. Смирнов прищурился и огляделся. За стойкой её не наблюдалось. Может, сбежала из этого свинарника? Так или иначе, больше здесь никого не было, и в помещении висела полная тишина. На грязной заправке парень остался один.

Так, нет. Какая бы засада ни ждала его дома, здесь оставаться было строго-настрого запрещено.

Но глаза всё равно предательски слипались, несмотря на мучительный колокольный звон в висках. В поле зрения опять попал стаканчик кофе. Парень окинул его пристальным взглядом сверху вниз, как сканером МРТ. Неестественная чистота картонной чашечки наводила на мысли о яркой наживке рыбы-удильщика. Главным, впрочем, было не то, что снаружи, а то, что внутри. И если кофе такой же мерзкий, как и всё вокруг — тем лучше. Лучше всего, как разряд дефибриллятора, ставил на ноги не душистый приятный напиток, а горькая едкая бурда.

Стараясь не касаться столешницы, Артём взял ещё вполне себе тёплый стаканчик, поднёс к губам, боязливо сделал сквозь зубы маленький глоток. И тут же сплюнул, скорчился, отшвырнул тару назад. Мгновенно слетела крышка, и по столу расплескалась мерзкая жижа, с кофе явно ничего общего не имевшая.

В детстве Тёма не раз видел, как цветёт вода. А ещё ясно помнил, как в мамином курином бульоне, неделями стоявшем на задворках холодильника, завелась плесень. Белёсая такая, студенистая, полуплесень, полугниль под плёнкой холодного мерзкого жира. Вот её-то он сейчас и хлебнул. А ещё — и тут он не знал, как это понял, но знал наверняка, — этих катышков гноя, которые копятся в уголках глаз и присыхают к ресницам после долгого сна. Их привкус ясно остался на его языке, прилип к нёбу и засел между зубов.

Артём рухнул со стула и упал на колени. Если бы было чем, его бы вырвало. Ещё полминуты он отплёвывался и давился, а когда перестал, то понял, что тишину на заправке нарушал не он один. Что-то шелестело на витрине — на уровне глаз, в полуметре от его лица.

Парень неверяще воззрился на продуктовый стеллаж. Перед ним, будто пытаясь лопнуть и спрыгнуть с полки, шуршал и корчился ярко-красный пакетик. Ну конечно. Тёма хлопнул бы себя по лбу, если бы ладонь не побывала на полу. Мармеладные червячки. За прозрачным полиэтиленом в полусвернувшейся комковатой слизи копошились гусеницы и опарыши, все как на подбор ядовито-алые, будто на обед могильным червям перепал гниющий труп торта “Красный бархат”.

Надпись на пакетике была такой издевательски знакомой: “Бон Пари”. Нет, присмотрелся парень, “Препари”. Как “препарировать”, мелькнуло в его голове. Расчленять.

На этих мыслях пакетик наконец извернулся так, что слетел с крючка на пол. Поверхность треснула, как переполненный мешок с мусором, осклизлое содержимое разлетелось по всей заправке. Поначалу рассеянные по полу черви потерянно корчились на заляпанной плитке, но затем сориентировались, синхронно дëрнули жирными головками и, будто учуяв Артёма, в едином порыве поползли к нему.

Тот мигом вскочил на ноги. Пара тварей даже попыталась заползти ему на кроссовки — Тёма тут же смахнул их обратно и яростно растоптал. За спиной раздался влажный шлепок. Бежевый пакет сполз со стола и тяжело плюхнулся на пол.

Улитка, чертыхнулся Смирнов. В бумажной обёртке скручивались, сокращались и двигались очертания мясистой спирали. В голове всплыл непрошеный факт: а ведь в человеческом теле есть орган под названием “улитка”, слуховой завиток из костей и плоти. Что было отвратнее, эта мясная улитка или обычная садовая, холодная и покрытая слизью, парень не знал и проверять не хотел. Хорошо хоть, из пакета эта тварь не выбралась.

В луже на загаженной столешнице плавали жиринки. В детстве Тёма видел, как пьют одеколон — разводят его водой, так что на поверхности пойла расплывались кляксы эфирного масла. Сейчас перед ним было примерно то же самое. Вот только те одеколонные кляксы не открывали белёсые глаза и не подмигивали ему в унисон.

Парень тряхнул головой и стиснул зубы. С безумной заправки надо было выбираться. То, что сейчас происходило, явно не было сном, потому что тогда красный крест в квартире был явью. Куда ни кинь, всюду клин, и явью, несомненно, было и то и другое. Вспомнилась старая восточная притча — мол, мудрецу приснилось, был бабочкой. А когда он проснулся, то подумал: может, это бабочка видит сон, что она — мудрец. Но сейчас на эту байку будто бы разворачивалась пародия в жанре “хоррор”.

Никакими бабочками вокруг и не пахло. Мир не мог так измениться в единочасье, а потому оставался один ответ. Это было подпространство внутри картины, как ледяной ад в снежном шаре Седого. И если они работали по схожему принципу, то этот кошмар можно было прорвать и уничтожить изнутри.

Оставив червей и улитку позади, Артём вышел к двери. Снаружи у бензоколонки виднелась его машина, но рядом с бензобаком согнулось в три погибели что-то отдалённо напоминающее человека.

Из сложенного, скрученного состояния, как дурацкая надувная фигура, распрямилось и расправилось странное создание. Нечто, похожее на долговязую человекоподобную гирлянду из туго скрученных вместе жгутов. Заправщик. Всё его тело было сплетено из напряжённых и раскалённых докрасна нервных окончаний, подобно ветвям плакучей ивы свисавших из рукавов не по размеру свободного синего комбинезона.

— Полный ба-а-ак, — проблеяло существо из клубка волокон, служившего ему головой, и вынуло из бензобака длинный полый хлыст — палец или другое ответвление собственного тела. Из отверстия бензобака капало что-то прозрачное и белёсое. Ликвор, не иначе, отрешённо подумал Артём, спинномозговая жидкость.

Осторожно пятясь вдоль стенки заправки, Тёма нащупал у ограждения кусок арматурины, но существо не выказывало признаков агрессии. Только покачивалось и слабо шевелило какой-то бахромой, свисавшей по кромке его узловатой головы. Смирнов сперва принял их за усики или щупы, как у уродливых кротов с мясистыми звёздами на мордах, но потом пригляделся и не сдержал вымученного смешка.

Это были измусоленные грязные сотенные купюры. Причём “сотки” эти явно были в раздражённой нервной системе несущими. Только эти жалкие чаевые держали кошмарного заправщика на ходу. Выдерни их, и он развалится.

— На ходу-у-у, — процедило-проклёкотало дерево нервов, влажной нетвёрдой походкой перетекло вперёд и откинуло капот “вольво”. Тёма издалека заметил, что капот машины в этом мясном мире был оторочен рядом ресниц, как огромное веко. И под этим веком, вздёрнутое на трубках и шлангах, билось огромное, размером с годовалого младенца, сердце. Шесть клапанов сокращались один за другим, разгоняя по венам машины одному дьяволу ведомые телесные жидкости.

Логично, блин, подумал Артём. Двигатель-то шестипоршневой.

Несмотря на услужливое раболепие заправщика куда-то ехать на этой машине не было ни малейшего желания. Через лобовое стекло было видно, что перфорированные тканые сиденья обрели странную губчатую структуру, и из пор в обивке сочилось нечто зеленовато-медикаментозное, как из абсцесса или вскрытого гнойника.

— Не подскажете, я так к городу выйду? — крепче сжав арматурину, Смирнов нашёл в себе силы спросить чудовище.

Заправщик не сразу ответил, но затем вскинул перед собой дрожащую кисточку нервов. Волокна из раздражённой плоти указывали куда-то вдаль, вниз по шоссе.

— Спасибо, — слабо кивнул парень, осторожно завернул за угол и, едва тварь скрылась из виду, побежал. Побежал вниз по серому дорожному полотну, держась выцветшей пунктирной линии, спиной чувствуя липкую холодную испарину и молясь, что никто из жителей адской заправки не увязался за ним.

Дорога тянулась куда-то вдаль без начала и конца, не хватало только жёлтого кирпича. Через пять минут суетливой пробежки в боку начало покалывать, а по сторонам, куда ни глянь, исчезли все следы цивилизации. Вокруг раскинулись бескрайние поля колосьев — зрелище не менее знакомое, чем заправка, и успевшее набить оскомину за время Тёминых разъездов по Подмосковью.

Но, как и в случае с заправкой, сходство с недавно пережитыми воспоминаниями было лишь поверхностной обёрткой. Сперва Артём увидел, что колосья припали к земле, будто под гнётом ветра, но сам ветра не почувствовал. А затем вместо шелеста по всему полю раздался хруст и костяной перестук.

Смирнов перестал бежать, сошёл на обочину и присмотрелся к сорнякам.

Вместо стеблей у колосьев были тонкие хребты из позвонков и нервных тканей, а вместо зёрен — гроздья маленьких глаз, все как одни направленные вперёд, немигающие и воспалённые. Минимум нервной системы. Организмы, годные лишь на то, чтобы смотреть и воспринимать.

Какие-то из глаз моляще посмотрели на Артёма, и парень хотел верить, что ему мерещится. Но во всех этих взглядах читалась просьба закончить это, выпустить их, убить их. Но тут неосязаемый ветер усилился, и под его яростным напором все взгляды вновь устремились вперёд.

Голова Тёмы против его воли повернулась в сторону, его глаза невольно поднялись вверх. Он понял, что это был не ветер, а сила притяжения, импульс чьей-то воли, приказ хозяина этого кошмара преклонить пред ним колени. И этот хозяин сейчас воплощался в небе над полем из костяных колосьев.

Посреди туманного серого полотна проступил огромный красный крест, осклизлый от блестящих плёнок и лоснящийся идеально гладкими поверхностями слизистых мембран. Гигантский плюс из плоти, поработивший множество глаз, обрёкший своих пленников смотреть на совершенную симметрию кровавых граней и углов.

— Смотри, — гулкий грозный голос раздался одновременно из креста и со всех сторон, будто костяное поле служило ему акустической системой, — смотри не моргая.

Парень попытался отвернуться, но ему в подбородок будто вцепилась невидимая рука, а бестелесные пальцы оттянули ему веки.

— Да кто ты такой?! — крик раздался не то вслух, не то в голове. Но крест всё равно ответил.

— Гений, — мерные слова звучали будто удары огромного сердца, — пророк. Принёс правду. Показал превосходство красного цвета. Но они не смотрели. Смеялись, сговорились, сжили со свету. Зато здесь… Здесь смотреть будут все.

Во все стороны от креста по небосводу начали расползаться красные ветвистые линии — не то подтёки краски, не то кровеносные сосуды.

Смирнов чувствовал, как цвет наполняет его глаза, как он прогибается под властью голоса, как с каждым новым словом его колени врастают в землю и дают слабину, как его воля в едином порыве сливается с немыми зрителями… но его подсознание сопротивлялось из последних сил.

— Тварь, рисовать научись!

Не отрывая взгляда от кровавого креста, Артём замахнулся куском арматуры и ударил по костяным стеблям. А затем ещё и ещё, с тем же остервенением, с которым пятнадцать лет назад лупил палкой крапиву. По всему полю разнеслась волна стонов — не то боли, не то облегчения. Углы и мышцы креста сократились в судороге, заходили ходуном. В скопище его почитателей воцарился разлад.

Тёма шагал и бил, шагал и бил, оставляя за собой след переломленных хребтов и навеки поблекших глаз. С каждым новым ударом всё поле пронизывала вспышка боли, власть креста неумолимо ослабевала. Над полем поникших костяных колосьев разнёсся рёв бессильной ярости.

Секунды ударов слились в минуты, а слились ли минуты в часы — сказать Тёма наверняка не мог, да это его и не волновало. Забрызганный сукровицей, слезами и стекловидным месивом лопнувших глазных яблок, он бил и бил, всецело посвятив себя одному исступлённому порыву. Так яростно он не работал палкой даже в детстве. Вот, наверное, как себя чувствовали скандинавские берсерки, подумал он, и тут понял, что в созданный картиной кошмар вторглась некая сила извне.

На гневно корчащийся крест опустился погребальный саван из атласной ткани — кремовой с бурыми пятнами. Казалось, будто кто-то накрыл клетку с беспокойно бьющейся птицей. В тот же миг над безумным театром опустился занавес, и тьма поглотила сперва небо, затем колосья, затем самого Артёма, и…

— …Намалевич, сука, — раздался низкий мужской голос.

— Крепче держи, он же вырываться будет, — полушёпотом откликнулся другой, более мягкий и слабый.

— Кто… я? — спросонья пробормотал Смирнов. Ещё до того, как открыть глаза, под головой он почувствовал до боли знакомую подушку дивана, а по всему своему телу — тонкую плёнку пота. Сложно было сказать, то ли он так взмылился из-за кошмара, то ли из-за физических усилий, приложенных внутри него.

— Нет, я, — рявкнул первый говоривший, — вставай давай, раз в себя пришёл!

Тёма поднялся на локтях, продрал глаза и огляделся. В центре его спальни в поте лица трудились двое незнакомых парней примерно его возраста. Первый — пониже, бритоголовый, широкоплечий и крепко сбитый, — пеленал картину в атласную ткань, а другой, щуплый, бледный, с тёмно-синими дредами, оплетал свёрток тонкой металлической цепью.

— А вы ещё кто? — Смирнов поднялся и убедился, что ноги его держат.

— Спасать тебя приехали, — прошелестел тонкий, — молодец, что сумки не разбирал.

— Не стой столбом, пакуй манатки, — устало зыркнул явно вымотанный широкий, — пять минут на сборы. Все вещи первой необходимости — по сумкам и к машине выноси. У подъезда чёрная “нива”.

— Э…

Если бы его подняли среди ночи и надавали хороших пощёчин, Артём и то лучше бы понимал, что происходит. А сейчас…

— Кот в порядке? — только и смог выдавить из себя Смирнов.

— В порядке твой кот, лежит где лежал, — кивнул щуплый, — давай не тормози, тут правда небезопасно. По дороге объясним.

— И, это… — невысокий качок неожиданно смешался и добавил будто бы с ноткой вины, — у тебя там, походу, заморозка какая-то потекла.

— Зараза, — почему-то это было последней каплей. Тёма вскочил на ноги, выглянул в коридор. Входная дверь стояла нараспашку, по-видимому, вскрытая снаружи. А на кухне — да, действительно, под одним из продуктовых пакетов растекалась лужа. Да чтоб их. Парень сплюнул сквозь зубы — сраные креветки!

Часть вторая

Все вещи первой необходимости были у Артёма в ещё не разобранном рюкзаке. Парень наспех затолкал туда остатки одежды из шкафа, снова положил млевшего кота в капюшон толстовки и, звеня бутылками, вынес сумки с провизией на лестничную клетку. Всë — больше в однушке его вещей не было.

— Можем двигать, — он бросил через плечо. — Хотя секунду…

Повинуясь давно приобретённому инстинкту, Тёма забежал внутрь, проверил все краны, перекрыл воду и газ. Шумиху явно слышали соседи, но реши кто из них звонить хозяину — ничего страшного. Смирнов сработал на опережение и был готов сдать квартиру хоть сейчас. Адрес всё равно засвечен. Оставаться здесь было смерти подобно.

Незваные гости тем временем заканчивали возиться с картиной: с тихими матюками перетягивали её какой-то ржавой цепью, от которой сильно пахло плесенью и свежевскопанной землёй. Как следует спеленав свёрток, широкий взял его под мышку, а тонкий быстро вышел за дверь, огляделся и махнул рукой, как спецназовец в “контр-страйке” — мол, всё чисто. “Гоу-гоу-гоу!” — двое махнули вниз по лестничным пролётам, сжимая картину так, будто грабанули квартиру какого-то художника.

Если подумать, происходившее и правда походило на миссию по спасению заложника. Удалось ли бы ему выбраться из картины самому, Тёма не знал, но проверять не хотелось. А на вопрос, как эти двое из ларца его выследили, ответ висел буквально на поверхности — так же, как и те, кто подбросил картину ему домой.

Артём запер дверь на три оборота и начал спускаться нарочито медленно. Капюшон с тяжёлым котом мерно стучал ему по лопаткам и вдобавок оттягивал толстовку назад, из-за чего застёжка молнии врезалась парню в шею. Оставалось верить, что Бегемотик скоро очухается. Неудобно, конечно, было как кенгуру таскать пять килограмм недееспособной кошатины, но бросить его Смирнов бы не согласился даже под дулом пистолета.

Котом Тёмины спасители отягощены не были, а потому выбежали из подъезда заметно раньше. И когда парень, чертыхаясь и звеня пакетами, наконец отжал локтем кнопку домофона, то чуть не уронил челюсть от увиденного.

Средь бела дня двое, как ни в чём не бывало, склонились над бампером его вольво. Щуплый подавал болты, а широкий знай себе орудовал шуруповёртом и перебивал на машине номера!

— Ребят, вы чего…

При мысли о том, из скольких окон на них сейчас могли смотреть, у Тёмы, что называется, в зобу дыханье спёрло. Вломились в квартиру, что-то вынесли, сейчас машину угоняют — и он в этом всём не то потерпевший, не то соучастник!

— Да не сцы, — не отрываясь от дела, бросил качок, — лучше разок сейчас рискнуть, чем тебе со старыми светиться. Как свалим отсюда, концы в воду, о тебе даже не вспомнят. У нас по этой части всё схвачено. Сандро, прыгай к студенту, в курс дела введёшь.

— Угу, — тихо буркнул тонкий и направился к переднему сиденью “вольво”.

— Да куда введёшь? Куда свалим? Вы кто такие вообще? — не прошло и полудня с тех пор, как его кинул Давыдов, и запас доверия у Смирнова, мягко говоря, был исчерпан на полгода вперёд.

— Так-с… — широкий загнал в номерной знак последний болт, аккуратно отложил шуруповёрт, неспешно встал и посмотрел Тёме в глаза.

Коротко стриженый, в хаки и с бицепсом размером почти с астраханский арбуз, может, он и был на полторы головы ниже Артёма, но взгляд у него был стальной и какой-то хищный. Не корыстный бессердечный, как у Давыдова, не мёртвый выцветший, как у Седого, и не борзый жестокий, как у Кабана. Осмысленный и такой, будто его с детства мотало из огня в полымя.

— Твоя правда, не с того начали. Но не до этого было. Меня Каз звать, а это — Сандро, — тонкий с дредами кивнул и вымучил улыбку. — Юлить не буду, нам тоже до твоего деда дело есть. Мы с ним, можно сказать, знакомы были… почти. Но это потом. Пока Седой с Давыдовым живы были, в их тени волчары шкерились. А как ты обоих пришил — так зубы показали. На говно изойдут, но тебя со свету сживут. И уж не сомневайся, у них для этого целый арсенал. Живьём тебя не взяли, так что чёрт их знает, что дальше будет.

На этих словах Каз осторожно осмотрелся, как на пешеходном переходе, будто высматривал угрозу.

— Я ещё долго могу языком чесать, и как на дно заляжем — буду. Но сперва надо машину твою спрятать, а потом тебя.

— А вы сами-то не из этих волчар?

— Будь оно так, тебя бы сейчас та мазня до сих пор переваривала, — широкий почти беззаботно улыбнулся и протянул руку. Тёма промедлил секунду — и пожал. По ощущениям Каз мог одной рукой гнуть подковы, но силу рассчитывал осторожно.

— Кидай хабар в багажник и езжай за мной, — качок указал на припаркованную чуть поодаль чёрную “ладу-самару”. Через тонированные окна на заднем сиденье виднелись очертания свёртка с неприкаянной картиной. — Ехать нам часа полтора. Даже час, если по платке. Наличка есть?

— Есть. Я заплачу, — прошелестел из-за спины Сандро.

— Супер, — Каз пошёл заводиться, — не отставай.

Смирнов проводил невысокого “шкафа” взглядом, как вдруг Сандро едва ощутимо потянул его за рукав.

— Откроешь?

Парень вышел из транса и нащупал в кармане брелок. “Вольво” послушно отозвалась, в унисон щёлкнули замки. Дредастый пошёл садиться вперёд, а Артём поставил сумки в багажник.

Креветки безнадёжно оттаяли, и есть их было уже, наверное, небезопасно, но выкидывать душила жаба. Каким-то чудом на задворках багажника оказался серебристый термопакет, и Тёма переложил в него потёкшую заморозку. Хуже, наверное, уже не будет.

Закрыв крышку и усевшись за руль, парень повернулся к Сандро спиной, демонстрируя свисавший едва ли не до поясницы растянутый капюшон.

— Ребёнка возьми, будь добр?

Ярковолосый пассажир подхватил кота под лапы с каким-то замогильным выдохом, будто поднял пудовую гирю, и едва не уронил Бегемота на костлявые колени. Зверь вяло прищурился и, наверное, зашипел бы, если бы хватило сил.

Артём нервно покосился — шерсть у Бегемота встопорщилась, как от статического электричества. Волоски потянулись к Сандро как стрелки компаса или железная стружка — к полюсам магнита. Может, к нему в машину и правда сел призрак или мертвец?

Так, все вопросы потом. Ключ как влитой вошёл в зажигание, мотор заурчал, аккурат когда тронулся Каз. Чёрная “лада” выехала со двора на дорогу, в точности в обратном порядке повторяя путь, проделанный Тёмой с утра.

— Секунду… — пока водитель выруливал с парковки, Сандро расстегнул поясную сумку и по очереди выудил оттуда шнур с разъёмом для прикуривателя, кусок двустороннего скотча и маленькую чёрную рацию. — Не против, что приборку чуть заляпаем?

Смирнов хмыкнул и кивнул, не теряя “ладу” из виду. Когда дредастый пассажир закончил подключать агрегат, из динамика раздался хриплый, но узнаваемый деловитый голос Каза.

— Молодцы, — похвалил он сквозь треск помех, — а то мало ли что.

— Контакт замкнут, — Сандро обратился к водителю, — так что говори спокойно. Нажимать ничего не надо.

За окнами уже в который раз мелькал северовосточный округ, разве что молочное небо стало светлее — к полудню распогодилось. Тёма ехал без навигатора, а потому пункт назначения был для него сюрпризом. Но учитывая, что его новым знакомым было дело до Вяземского, парень уже предвкушал, как вновь увидит злополучную “каширку”.

В какой-то мере шоссе М-4 уже стало ему роднее любой московской квартиры. В конце концов, при всех выпавших на его долю бедах именно там, в глухом южном Подмосковье, с ним успело приключиться хотя бы что-то хорошее. В столице по части радостей уже много лет был голяк.

Глазеть на загребущие ветки облетевших деревьев Артёму надоело ещё в первый раз, поэтому для разнообразия он уставился в задний бампер “лады”. По правде говоря, ехать за кем-то хвостом парню ещё не приходилось — для него было новым опытом подстраиваться под чужие скорость и езду. Каз вёл умело, но как-то настороженно, точно был готов в любой момент развернуться на сто восемьдесят, и тютелька в тютельку не превышал. Похоже, им и правда было куда спешить, но не настолько, чтобы нарваться на доблестных сотрудников ГИБДД.

Сандро тем временем пытался гладить кота, чесать ему вдоль шеи и за ушами. Реакцию Бегемота опознать на глаз было сложно: он не шипел и не урчал, зато странно высовывал наружу кончик языка и шевелил ушами в разные стороны, как антеннами. Может, подумал Тёма, Давыдов сбил ему заводские настройки? Время покажет.

— А вот “Сандро”, — Смирнов наконец решил нарушить тишину, — это от “Александр”? Саня, то бишь?

— А? Не совсем, — костлявый собеседник сухо улыбнулся, — ты в “Героев” играл?

— Чуть было дело, — перед глазами Артёма всплыли разноцветные флаги, панорамные замки, драконы и солдатики на лошадях, — но мимо меня прошло. Я как-то больше пострелять любил. “Хало”, “Ка-Эсочка”, “Пейнкиллер”. А что?

— Ну вот был там такой Сандро. Сандро, точнее.

— Сандра? Как Сандра Буллок? — Тёма вспомнил популярную актрису и тут же об этом пожалел.

— Булок? Каких булок? — сквозь помехи рации раздалось сальное гыгыканье.

— Да веди давай, ради бога, — тощий закатил глаза и отмахнулся в сторону рации, даром что жеста масляно хохочущий Каз увидеть никак не мог. — В общем, скелет-маг, за город мёртвых воевал. Лич. Кощей то бишь, если по-нашему. На портрете синюшный и тоже с дредами. Я как с щенячества на форумах начал светиться, прилипло как влитое. А по паспорту я вообще Иннокентий.

Попутчик беззлобно усмехнулся, и Артём окинул его косым взглядом. Лицо парня было белым как мел, будто от малокровия или ещё какой чахотки. Да и шелестел он как мертвец — самый что ни на есть кощей.

Дальше расспрашивать стало неловко. Тема подвернулась сама собой.

— А Каз почему Каз?

— А тут всё просто, — вновь ожила рация, — Казанцев. Но ты фамильем особо не швыряйся, позывные — они неспроста. Наше счастье, что рации не прослушиваются. И на ус, кстати, мотай. Это сейчас тебя каждая собака знает, пусть имя у тебя и самое простецкое, но как поутихнет — и тебе кликуху подберём. “Гривач” — как тебе, а? Или “Пудель”?

— Да отстань ты от него, — Сандро зашёлся тихим сиплым смехом, похожим на попытки завести бензопилу. Тёма же сжал зубы и тряхнул волосами. Двигаться нестриженые за неимением денег космы отказались — слишком свалялись и засалились за бурную ночь. Да уж, душ ему сейчас был жизненно необходим.

Запоздало снизошло осознание, что с этих слов двое уже будто бы записали его в своего. Вроде бы и грело, а вроде бы и нет. Ещё одно напоминание, что всё уже не будет как раньше — рано или поздно придётся к кому-то прибиться. Но, как до того дойдёт, стаю он себе присмотрит повнимательней.

Десять минут ехали молча, и вскоре догадка подтвердилась: показался съезд на М-4. Тут же за окном промелькнула давешняя заправка — на сей раз всамделишная, прозаично серая и без кровавых чудищ. Ну, кроме цены на девяносто второй.

Вспомнив шевелящихся красных червей и дрянь, которой он хлебнул вместо кофе, Артём поморщился. В сравнении со снежным шаром Седого кошмар внутри картины потрепал его куда меньше, но был в разы более отвратительным. На мармеладки без рвотных позывов смотреть он не сможет ещё долго.

— Кстати… А что это за картина такая? Вы-то явно знали, с чем дело имеете и как её выволакивать.

— “Превосходство красного цвета”, — без запинки, но мрачно ответил Сандро. — Был у Малевича один ученик, который из всего этого супрематизма “выкупил” только фигуры да бескомпромиссную жажду внимания. Пытался позерствовать и повторить финт учителя, но с красным. Вот только вторичность — она в любой стране вторичность, и на мазню его всем быстро стало плевать. А внимания пачкун хотел любой ценой. Последнее полотно намалевал своей кровью, тогда же над холстом и истёк. Картина бы и из тебя кровушку чинно-мирно пиявкой посасывала, не спеленай мы её вовремя.

— Эвона как, — только и вырвалось у Артёма, — а как спеленали?

— Саваном из безымянной могилы, — вклинился по рации Каз, — в нём кто-то умер забытым и никому не известным, так что неприкаянным картинам это как чёрту ладан. Они ж магниты для эмоций и внимания. В Третьяковке таких, вон, целое закрытое крыло. Туда эту и сплавим, у нас кураторша в кармане.

— Видел бы ты, какие сиквелы у “Последнего дня Помпеи”. И у “Девятого вала”, — зловещим голосом подытожил Сандро.

— Дай угадаю, — Смирнов не сдержал едкой ухмылки, — “Десятый вал”?

— Слышь, а ты в стендап, часом, не пробовался? — подколола рация.

Москва осталась позади, “лада” ускорилась, следом за ней поддал газу и Артём. Уж что-что, а с ребятами он хотя бы чувствовал себя на одной волне, и, учитывая встряску сегодняшнего утра, это было достижением. Может, сейчас они и усыпляли его бдительность, как в своё время Давыдов и Седой. Но, хоть убей, на местечковый комитет по захвату мира эти два неформала точно не тянули.

— Скоро съезд на платку, — протрещал Каз, — готовьте три сотки.

Сандро нырнул в подсумок и начал звенеть монетами. “Лада” первой проехала шлагбаум, и только Тёма начал опускать стекло, как вдруг активизировался Бегемот.

Кот начал извиваться и кататься с боку на бок, как очень вялый уж на очень холодной сковородке, и вдобавок зашёлся низким утробным воем. С чего это вдруг? — задумался Смирнов. До марта было далеко, и вряд ли Сандро отдавил коту своими поглаживаниями нечто жизненно важное. Похмелье его, что ли, настигло…

— Кота пристегните или в переноску, ребят, — мужик в будке кинул в лоток червонец сдачи, — штрафануть могут.

Но сдачу Артём не забрал и на слова не ответил. Всё его внимание было сосредоточено на боковом зеркале.

“ОБЪЕКТЫ В ЗЕРКАЛЕ БЛИЖЕ, ЧЕМ КАЖУТСЯ”, — гласила английская надпись. И объектом в данном случае была маленькая чёрная точка, будто оставленная тонкой кистью на монотонном сером небе.

— Слышь, — обомлевший Тёма дёрнул Сандро за рукав и буквально ткнул пальцем в стекло, — видишь?

Парень отстегнулся, перегнулся через ручник к зеркалу, прищурился. Растерянно мотнул дредами.

— Что там у вас? — зашлась шорохами рация, — Двигайте!

Зашлась не только рация, но и кот — запрокинул морду, и взвыл ещё громче, на низкой ноте, как сирена воздушной тревоги. В мифах народов мира Артём не то чтобы разбирался, но во всех, что он помнил, кошки первыми чуяли неладное. Его взгляд метался от Бегемота к зеркалу, от зеркала к Бегемоту, и… он выжал газ ровно тогда, когда перед “вольво” поднялся шлагбаум.

— Каз, в небе сзади, — догнав “ладу” и следя за дорогой вполглаза, Смирнов подался к рации чуть ли не вплотную, — видишь чего?

— Нет. А ты видишь?

— Точку. Которая вроде растёт.

Точка и вправду росла — не столько двигалась, сколько увеличивалась, будто кто-то увеличивал масштаб прифотошопленного на небе пятна. Вместе с размером повышался и фокус двухмерной неживой картинки. Тёма разобрал четыре винта, почувствовал на себе взгляд холодного залитого кровью глаза… нет, объектива.

— Это дрон! — он моментально отрапортовал Казу. Рядом всполошился Сандро, а вой Бегемота, кажется, нарастал вместе с приближением квадрокоптера.

— Сука, — гаркнула рация, — идол, как пить дать идол! Газуй! Рви дистанцию!

“Вольво” пошла на обгон. “Самара” со своим движком-полторашкой ожидаемо начала сдавать позиции. Машин на платке было кратно меньше, и Смирнову открывался простор для манёвра, но вдруг те, что сзади, начали тонуть в мутной угольной дымке, глохнуть, съезжать на обочину с вензелями тормозных следов. Прямо под чётким контуром дрона на шоссе из чёрного тумана начало формироваться нечто. Мурашки на загривке, холод на кончиках пальцев, внезапно запотевшие зеркала — эти признаки Тёма знал слишком хорошо. В сотнях метров позади машины воплощался призрак.

Камера дрона служила своего рода проектором, и в ракурсе её объектива, кубарем катясь по асфальту и проносясь сквозь машины, набирал массу огромный бесформенный ком. Не такой бесформенный, как поначалу казалось — даже издали в нём были видны обугленные дочерна руки, ноги, искорёженные лица, скрученные в неразлучный клубок части тел. Огромное перекати-поле из трупов обрастало всё новыми запчастями, как свалянное в липком снегу тулово снеговика. Пролетая над заглохшими машинами с невероятной скоростью, дрон неуклонно приближался, и вместе с ним сокращала дистанцию чёрная лавина смерти. Полкилометра, четыреста метров, триста пятьдесят…

Само собой включилось радио, и судя по тому, как Сандро зажал уши, слышал его не один Артём.

“В двенадцать-тридцать на платном участке трассы Эм-Четыре “Дон” произошла катастрофических масштабов авария с десятками, сотнями, тысячами жертв,” — сквозь рокот и скрежет чеканил бездушный голос репортёра, — “многие из тел не поддаются опознанию, но свидетели утверждают, что видели, как разорвало в клочья синее “вольво” и Смирнова Артёма Валерьевича, как его останки окропили асфальт багровой моросью и мелким градом дроблёных костей…”

Безжалостный речитатив радиопередачи отдавался в ушах рваной резью, гул застилал глаза картинами рваного металла, кровавых луж и смятых в гармошку машин. Машину повело, руки едва держались за руль. Зеркало полностью затмила чернота скрюченных рук и раззявленных ртов — мертвецы тянулись вперёд, чтобы быть размазанными и пережёванными катящимся комом смерти…

— Поравняйся! — перекрикнул радио Каз, — тормози!

Тёма широко распахнул глаза и с размаху ударил себя кулаком по скуле — в ушах вновь зазвенело, но от отрезвляющей боли. По щеке побежала горячая кровь. Рядом, всё ещё скрючившись в три погибели, через силу поднял голову Сандро — крепко впился зубами в палец левой руки и смотрел в зеркало сквозь вымученный полуприщур. Между стеной воющей тьмы и “вольво” силилась не сдавать участок чёрная “самара”. Из водительского окна торчала крепкая рука, пальцы крепко сжимали что-то чёрное и блестящее.

Закусив губу и обе щеки, Артём начал с ювелирной точностью отжимать газ и тормозить. Тьма буквально дышала им в спину, в кабине завоняло горелым маслом, стёртыми тормозами, запёкшейся кровью. Когда водительское окно “лады” поравнялось с пассажирским, Сандро быстро, как змея, выбросил свободную руку, мёртвой хваткой вцепился в передачку Каза и, зашипев от боли, затащил её в салон.

— Оторвись и стреляй, — зарычала рация, — патрона всего два!

На колени Тёме легло что-то холодное и тяжёлое. Парень ухватился одной рукой, нащупал скобу, два курка, опустил взгляд — это был воронёный обрез двустволки. Ружья он в жизни не держал, но как они работают, имел представление.

— Выстрели ты, — он бросил Сандро, но тут увидел, что тот баюкает побелевшую, будто обмороженную руку.

— Не могу, меня заживо сожжёт! — прокричал пассажир поверх бормочущего кровавые пророчества радио.

И тогда Артём пошёл на разгон. Тьму и дрон видел только он, но радио и мороки затронули всех на участке. Где-то спереди, попав в радиус навеянного призраком наваждения, потеряла управление “тойота” — зигзагом понеслась к отбойнику, разминувшись с мордой “вольво” всего на полметра. Кто-то сигналил, из черноты пронзительно верещали чужие тормоза. Парень мысленно возблагодарил бога, что на участке не было фур, и продолжил разгоняться.

Чёрная пелена наконец начала отставать, на том конце рации замолк сгинувший в мареве Каз. Двести метров — хватит, прикинул Смирнов и, впившись в руль так, что побелели костяшки, виртуозным движением вывернул его влево.

Сандро тряхнуло в ремнях, в лобовуху едва не улетел Бегемот. Задние колёса очертили на асфальте широкую чёрную дугу. Оказавшись лицом к лицу с лавиной смерти, Артём вскинул дробовик, взвёл предательски тугие курки. За каких-то три секунды до столкновения оглушительно грянул дуплет, а следом — шипение гари и влажный хруст.

Пороха в патронах, похоже, было меньше обычного, потому что Тёма каким-то чудом не сломал запястье — только вывихнул его, когда отдача заломила кисть в суставе и впечатала стволы обреза ему в лицо. Но за секунду до пронзившей его плечо мучительной боли парень почувствовал себя Моисеем, раздвинувшим Красное море — вот только вместо моря была стена непроглядной клокочущей мглы во главе с катящейся горой чёрной плоти, а развеял её яркий сноп серебристых искр, вырвавшийся из двух стволов дробовика.

Вместе с тьмой, похоже, лишился силы и дрон — накренился и косой бессильной линией рухнул куда-то в лес. Дробь-то явно была с секретом, только и подумал Смирнов, провожая квадрокоптер взглядом. Подумал — и подскочил как ужаленный, когда ему яростно засигналила проезжавшая мимо “шкода”. Ну да, спохватился он, можно и посигналить. Какой-то долбоящер раскорячился на проезжей части. Ещё и габаритки не включил.

— Вести сможешь? — Сандро отжал уши и окинул Артёма оценивающим взглядом. Судя по его обеспокоенной физиономии, увиденное дредастому не понравилось.

— Попробую, — буркнул парень, схватился за руль пострадавшей рукой и тут же об этом пожалел. Запястье вновь отдалось мучительной болью, вдобавок болел и кровил нос. Конечно, на худой конец он мог бы осторожно вести одной левой, но кто сказал, что на неприкаянном квадрокоптере их дорожные происшествия закончатся?

Он кое-как вырулил на обочину, и тут в голове вспыхнула внезапная идея. Тёма почувствовал тонкий острый холодок в левом кармане джинс.

— Отвернись на секунду, — он обратился к Сандро и, видя недоумение тощего, добавил: — пожалуйста.

Едва в поле зрения Смирнова оказался лишь лиловый патлатый затылок, он достал из кармана андреевский орден с груди Седого, отогнул булавку и приколол его к футболке под толстовкой. Тотчас по телу волной пробежался сперва холод, а затем странное зудящее тепло. Под кожей, переплетаясь и выправляясь, едва слышно защёлкали кости и жилы.

Парень осторожно пошевелил пальцами повреждённой руки, сжал и разжал ладонь. Та всё ещё болела, но это была приятная боль, будто затёкшие мышцы хорошенько размяли в парилке. Нос неспешно, но сам собой встал на место, остановилось кровотечение. Похоже, побочным эффектом долголетия от ордена было ускорение восстановительных процессов.

— Можем ехать, — окликнул попутчика Тёма.

— А что ты сделал? — вопросительно наклонив голову, полюбопытствовал Сандро.

— Потом расскажу, — отмахнулся парень, про себя довольный, что и у него в загашнике есть свои фокусы.

Надрывно, но жизнеспособно тарахтя, с ними поравнялась “лада”.

— Мда, — вместо рации Каз попросту кричал в открытое окно, — кто ж знал, что они из пушки по воробьям будут шмалять. Погнали, недолго осталось!

Он поднял стекло, обогнал “вольво” и вновь возглавил процессию.

— А ты доедешь-то? — обратился в рацию Артём, трогаясь следом.

— Да норм, потроха под капотом нормально так просрались, но без долгосрочного ущерба. Радуйся лучше, что сам в порядке. Идол конкретно на тебя науськали, как ищейку с самонаводкой. Так что другие его не видели, будто бы на ровном месте глохли, но так без последствий. А догони эта дрянь тебя, ну, приятного мало было бы.

— А что за идол за такой?

— Вещь, впитавшая сразу множество смертей, — за Каза ответил Сандро. Его рука всё ещё была белой, цвета извести, и к ней не спешил возвращаться цвет (которого, впрочем, и так было немного). — Название прилипло, потому что им часто всякие сектанты поклонялись. Жертвы приносили, и идол только сильнее становился. Но вообще — видишь, дрону достаточно было страшную аварию заснять. Жертв было столько, что пропитали они его как цианистый калий.

Странно, подумал Артём, раньше вроде живьём пытались. А этой дрянью его абсолютно точно хотели убить, не иначе. Неужто терпение лопнуло?

— А с дробовиком что? — здесь парень не сдержал пристального взгляда на омертвелую руку Сандро.

— С самим — ничего, — протрещал в рацию Каз, — это патроны особенные. Мы в них рубим гвозди из закрытых гробов. Обычные пули и пламя неприкаянным вещам хоть бы хны. Погорят, помнутся, но потом склеятся, выправятся, из пепла восстанут. В них вся мякотка — это духовное ядро, нематериальное, а не физическая оболочка.