Kitabı oxu: «За то, что дорого»

Моей непокорной дикарке, игреневой красавице Сайве, которая помогла мне почувствовать себя настоящим всадником и которой мне так не хватает.

Фотограф David Anderson

© Корней Азарофф, 2024

© David Anderson, фотографии, 2024

ISBN 978-5-0051-8314-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

I

МЕНЯ ОКРУЖАЛА ТОЛЬКО дикая прерия, без единого человеческого существа на многие десятки миль вокруг. Техасское седло с двумя подпругами хоть и было тонкой работы, все равно здорово оттягивало руки. Я снова был один, хорошо понимая, что человек только тогда и свободен, когда один.

Еще совсем недавно компанию мне составлял мой аппалуза – черно-белый красавец с гривой и хвостом цвета воронова крыла. Его копыта отбивали звонкую, уверенную дробь по просторной и вечной земле. На этой земле места хватало всем, но выживали здесь только сильнейшие. Те, кто мог противостоять капризам природы, подлости и мелочности людей и, если потребуется, самому себе. Я не был уверен, что мой Тогги все это понимал, но однозначно знал, что он любил эту землю точно так же, как ее люблю я.

Я поднимал пыль на этих бесконечных дорогах с тех пор, как мне стукнуло 16 лет. Вдвоем с Тогги мы повидали и хорошее, и плохое, вместе гоняли стада, ловили преступников и сражались с индейцами. Это была жизнь, которой мог наслаждаться каждый, и от которой я был без ума. Это был тот самый стиль существования, что подходил и мне, и моему неизменному другу и спутнику – лошади. Однако сейчас, когда я из-под полей черной, порядком запылившейся шляпы, осматривал горизонт, жизнь мне казалась тусклой и безрадостной. Может, именно поэтому в моей голове стали появляться какие-то грустные мысли. Обычно там бродят куда более веселые думы…

Как курьер почтовой службы, я держал путь в какой-то мелкий городишко под веселеньким двусмысленным названием Бут-Хилл¹. Сразу чувствовалось, что город окрестил (а то, может, и вовсе основал!) человек с тем еще чувством юмора. Ну и население, видимо, тоже состоит из таких же… комиков.

За время работы в «Пони экспресс»² я подкопил приличную сумму денег и решил, что, как только доберусь до почтовой станции, попрошу расчет. Потому и являлся этот перегон для меня последним. На самом деле мне здорово повезло, что я умудрился попасть в ряды восьмидесяти крепких, но не слишком рослых курьеров. А я их всех был выше на целую голову… Ребятам из «Руссель, Мейджор и Ваддель»³ я понравился своим отношением к лошадям и манерой носить револьверы.

Теперь хотелось просто вернуться к профессии ковбоя, перегонять беломордых и рыже-белых лонгхоронов, любить и ненавидеть их. Видеть непокоренную, первобытную красоту диких табунов и вдыхать по вечерам неповторимый запах дыма от походного костра, а утром, зябко ежась от холода, вылезать из-под одеял и готовить себе кофе. Я несколько раз спрашивал себя: «Не пора ли тебе осесть на одном месте? Построить дом, посадить дерево?..» Бывали моменты, когда я сомневался, но все сомнения моментально исчезали, стоило только потрепать рукой бархатную морду лошади, вскочить в седло, ощутить привычный напор ветра и увидеть позади аккуратный след примятой травы.

Мне оставалось всего несколько миль последнего перегона, и сумка с почтой была бы доставлена по адресу, но примерно в трех милях от того места, где я сейчас находился, случилось неожиданное и непоправимое.

Лошадь шла ровным, спокойным галопом, оставляя за собой легкое облачко пыли. Впереди, на неясной линии горизонта, были видны призрачные вершины гор. Высоко в небе на фоне ослепительно белых облаков парила какая-то крупная птица. Скорей всего стервятник, высматривающий добычу. Хорошо было ощущать себя молодым, полным сил и задора для встречи с неприятностями, если таковые ждали меня впереди. А, впрочем, я и не сомневался, что они меня ждут. Хотя, если честно, Дикий Запад учил ровно и спокойно воспринимать как неудачи, так и радости. Мои родители тоже учили меня этому и, вне зависимости от того, что происходило, говорили, что надо шагать по жизни с гордо поднятой головой. Я всегда так и делал. Даже сейчас, когда приходилось тащить в руках тяжелое седло и чувствовать, как солнце с каждым шагом, постепенно отнимает у тебя энергию. Это происходило сейчас. А раньше…

Раньше аппалуза неожиданно споткнулся и, низко нагнув голову, зарылся носом в землю. Перед тем, как вывалится из седла, я машинально выдернул ноги из стремян и бросил поводья. Через долю секунды, потеряв шляпу, я кубарем покатился по сухой, жесткой траве. Падение на мгновение оглушило меня, но, когда я наконец принял сидячее положение, пыль еще не успела осесть. Я несколько раз чихнул, встал на ноги, поднял шляпу и сбил с нее грязь, похлопав своим весьма непрезентабельным на вид головным убором по колену. Надевая шляпу, я услышал, как за спиной пытается подняться с земли моя лошадь. Я обернулся, и у меня упало сердце.

Перепачканный в грязи аппалуза тяжело и безнадежно бился в попытках встать на ноги. Лежа на боку, Тогги приподнял голову и посмотрел не меня долгим, терпеливым взглядом. Его три копыта вновь стали скрести твердую, горячую от солнца поверхность дороги. Четвертого копыта я не видел, но, только сделав один шаг в сторону лошади, уже знал, что произошло. Когда я подошел поближе, моя надежда на чудо не оправдалась. Угодив в нору суслика, аппалуза сломал переднюю левую ногу.

Я стоял и просто смотрел на него, а где-то внутри у меня бушевали злость и жалость, ибо я очень хорошо знал, что ничем не могу помочь своему лучшему другу… И от этой мгновенной беспомощности хотелось выть. Я проклинал самого себя, работу и того дурацкого суслика, который вздумал вырыть себе здесь нору. Сыпал проклятиями, понимая, что просто оттягиваю неизбежный момент.

Я медленно опустился возле Тогги на колени и погладил его по шелковой пятнистой шее. Я прощался с товарищем…

Здесь, на Западе, для любого человека лошадь означала абсолютно все. Здесь могли простить убийство женщины, но без каких-либо разговоров вешали любого конокрада. Сложно было вообразить себе трагедию большего масштаба, чем потеря или утрата лошади, и понимающий человек, человек Запада, никогда не обвинил бы меня в излишней сентиментальности. А эта лошадь была дорога для меня вдвойне, потому что красавца-аппалузу мне подарила Кэрол. И как же схожи оказались их судьбы!

Кэрол, красивая креолка, самая красивая девушка Техаса, умерла защищая меня от пуль наемного убийцы. И теперь, лошадь, которую она мне подарила, погибала, помогая мне.

Я распустил подпруги, вытянул седло из-под Тогга и снял с него оголовье. Он не понимал, что я делаю и зачем, не понимал, почему я не могу ему помочь.

– Извини, дружище… – я отвернулся, мне не хватало мужества смотреть ему в глаза. – Ты пойми, что сейчас я делаю все так, как поступил бы ты, будь ты человеком. Выше моих сил оставлять тебя на растерзание койотам.

Я был уверен, что он меня прекрасно понял. Понял и простил.

Только вот я, вытягивая из кобуры револьвер, почему-то так и не почувствовал себя прощенным.

II

ЭТОЙ НОЧЬЮ Я УСТРОИЛСЯ на ночлег в небольшой рощице карликовых дубов недалеко от ручейка, в котором текла холодная ключевая вода. Ни один житель пустыни или Запада не станет устраивать лагерь прямо рядом с водой. Пустыня или прерия полна живых существ, и они точно так же, как и человек, хотят пить.

Я развел небольшой костер из сухих веток, чтобы не было дыма, сварил кофе и, зажав кружку между ладонями, сел подальше от огня. Теперь мой силуэт не будет заметен на фоне пламени, как бельмо на глазу. Хотя мою стоянку и не было видно, благодаря окружавшим ее со всех сторон кустам и деревьям, я давно научился не доверять никому и ничему.

Когда костер стал догорать, я, чтобы все таки поддержать огонь, подбросил в него несколько веточек. Потом расстелил постель, расстегнул пояс с двумя «смит-и-вессонами» так называемого русского производства и положил их рядом с постелью. Из оружия всегда предпочитал точные, сделанные по заказу русской армии, промаркированные загадочной кириллицей, револьверы.⁴ Правда, в пьяном виде с такими лучше не гулять – можно остаться без ног.

Вынул из седельного чехла новенький блестящий винчестер⁵ и провел по нему рукой. В этого малыша вмещалось 17 патронов – шестнадцать в магазине и один в патроннике. Славная штучка. Кажется, с самого рождения любил хорошие ружья.

Положив винчестер рядом с револьверами, я опустил седло в изголовье постели, туда, где вообще-то, по моим соображениям, должна находиться подушка. Но, путешествуя, приходится лишать себя некоторых удобств цивилизации. Оставалось только стянуть сапоги и, завернувшись в одеяла, долго лежать и просто смотреть в темное небо, считая мерцавшие в вышине звезды. Где-то в кустах трещали цикады, было слышно журчание ручья и малейший шорох листьев на деревьях. Ночь была наполнена таинственными и необъяснимыми звуками. Лежа на спине, я чувствовал каждый сучок, который находился под одеялами.

– Дикая прерия Территории Юта желает мистеру Фоксу Дарранту приятных сновидений. Спокойной ночи, сэр.

Я хмыкнул и поворочался немного, устраиваясь поудобней. Ничего, не привыкать, к тому же на жесткой постели сон более чуткий. Спится хуже, зато безопасней. Я подбросил в огонь еще хворостинок и, убаюканный хором цикад, заснул.

…Меня разбудило осторожное, негромкое ржание и тихое похрапывание. Я открыл глаза и минуту лежал неподвижно, разведывая обстановку ушами. Я прислушивался к робким песням птиц, встречавших зарождавшийся день, и хрустальному плеску воды в ручье. Сквозь ветви деревьев пробивались косые лучи восходящего солнца. Где-то треснул сучок, и снова послышалось похрапывание. Лошади…

Лошади?! Мысль о том, что с лошадьми могут быть и люди, пулей пронеслась в моем мозгу, и я моментально проснулся. Это могут быть и бандюги с большой дороги, которые спокойно перережут вам глотку и не спросят даже, как вас зовут, и конокрады, пригнавшие сюда угнанный табун на водопой… Да и какая разница! И те, и другие посмотрели бы на человека без лошади, как на потенциального покойника и сумасшедшего. Здесь безлошадных так и называют. В этом месте человек без лошади – псих. Впрочем, кажется, я уже рассказывал об этом…

Я, стараясь не производить шума, нахлобучил шляпу на голову – настоящий ковбой делает это перво-наперво, проснувшись по утру, – натянул сапоги, выдернул револьвер из кобуры и медленно поднялся. Взвел курок и постепенно, шаг за шагом, стал пробираться сквозь кусты к ручью. Оставалось надеяться, что мои шпоры будут звякать не слишком громко.

Еще не сделав и пяти шагов, я уловил слабый запах лошадей. Этот запах невозможно спутать ни с каким другим. Не возникало никаких сомнений в том, что животные узнали о моем присутствии намного раньше, чем я – об их. И, судя по растаявшим и не повторившимся звукам, это были дикие мустанги. Больно тихо они сейчас себя вели. Я решил проверить свою догадку и, словно шпион или лазутчик, раздвинул ветки кустов и заглянул в образовавшийся просвет. Заглянул и тут же вернул курок на прежнее место.

Конечно, мустанги. Крошечный табун голов на двадцать и одни кобылы. У меня дыхание перехватило от подобной красоты. Мечта для любого мустангера. Продай он хотя бы трех лошадей из этого табуна, денег хватило бы черт знает на сколько! Поверьте мне на слово, в этих благородных животных я разбирался получше иного ранчера, и, если глаза не выкидывали со мною злую шутку, некоторые красавицы табуна стоили не меньше 400 долларов. Это когда нормальную, выносливую лошадь можно купить за долларов тридцать. А тут! Сказка для любой юной леди, что любят так высоко задирать нос. Сколько мастей! Нарядные серые и таинственные вороные, строгие мышастые и золотистые соловые, точенные каурые и безупречные серые в яблоко.

Подняв головы и навострив уши, они стояли и смотрели на меня, а я – на них. Я боялся дышать, чтобы не испугать их. Немного привыкнув ко мне, некоторые снова принялись щипать траву. Значит, глава табуна не выказывает признаков беспокойства.

Слева от меня опять раздалось похрапывание, и копыто ударило о камень. Я повернул голову в направлении звука. В нескольких десятках ярдов от того места, где я находился, стояла еще одна лошадь.

– Вот, значит, кто их ведет, – прошептал я. – Настоящая красавица…

Это была самая крупная кобыла табуна редкой игреневой масти. Она рыла землю копытом и фыркала. С темно-шоколадным окрасом мустанга очень красиво сочетались густые грива и хвост песочного цвета. В лучах восходящего солнца хорошо были видны небольшие «яблоки» на ее крупе. Аккуратные, почти белые носочки на всех четырех ее ногах усиливали произведенный эффект и придавали красавице особую грациозность. Природа одарила ее яркой звездочкой, от которой вниз спускалась легкая, местами чуть прерывающаяся проточинка. На бархатном носу лошади, между нежными ноздрями, было видно небольшое розовое пятнышко, напоминающее силуэт летучей мыши. Красавица еще раз ударила копытом и, вскинув голову, заржала.

Где-то в глубине памяти шевельнулось какое-то легкое воспоминание. Я неловко переступил с ноги на ногу, звякнули шпоры. Миг! – и мустанги, сорвавшись с места, понеслись наперегонки с ветром. Вскоре о них напоминало лишь полупрозрачное облако пыли. С досады я выругался, тяжело вздохнул, развернулся и зашагал обратно к едва тлевшим углям костра.

Весь день после утренней встречи этот табун не выходил у меня из головы. Во-первых, потому что в его главе стояла кобыла – обычно верховодит всем жеребец. А, во-вторых, потому что мне нужна была лошадь, и это, похоже, стало ясно даже моему седлу и грязным сапогам. Правда, для того, чтобы поймать дикого мустанга, мне нужно дойти до Бут-Хилла. Не знаю, сколько еще миль оставалось, но железная решимость добраться до него не ослабела ни на минуту. Воды у меня была полная фляга, а пока есть вода, немного вяленого мяса и хлеб – жить можно.

Город я увидел, когда было уже далеко за полдень. Ну, определение «город» я привел чисто условное. Если вы хотите называть городом десяток-другой домов, маленький отель, салун, почтовую станцию, магазин и конюшню, то – пожалуйста. Я вам не запрещаю. В принципе, город можно создать из обыкновенного сарая, стоит только начать там что-нибудь продавать. Я знал один город, который появился из пустого места. Шел путник, увидел дерево, а в дереве – дупло, вокруг которого кружат пчелы. Захотелось путнику полакомиться медком. Он выкурил пчел, набрал меда, сидит и ест. Съел то, что достал, и решил остаться на этом месте до тех пор, пока не слопает весь мед. Вот так и возник городок Голд Ривер. Наверняка, Бут-Хилл появился тоже случайно, когда этого никто не ждал.

Не знаю, как насчет возникновения Бут-Хилла, ждали его или нет, а моего появления на единственной улице городишки никто не ждал, это точно. Около самого въезда в город меня обогнал какой-то грозный парень верхом на высокой гнедой лошади. Под ним была чистокровный верховой скакун. Ковбой на подобной лошади ездить не может. Слишком дорогое удовольствие, такое ему не по карману. Я сразу же обратил внимание на необычное клеймо, изображающее значок маршала – звезду. Парень попридержал своего жеребца и, бьюсь об заклад, хотел что-то сказать по поводу моей манеры передвижения. Я сдвинул шляпу на затылок и, небрежным жестом отодвинув в сторону полу куртки, продемонстрировал ему один из «смит-и-вессонов». Потом почти ласково улыбнулся. Он очень быстро сообразил, что у револьвера есть брат-близнец, потому что пришпорил гнедого и резвой рысью въехал в город. Чуть от него поотстав, я решительно переступил городскую черту.

Я знал, что в Бут-Хилле неочищенный виски в салуне будет таким же крепким, как в любом другом городке Запада, а клопы в отеле столь же кровожадны, как и в самом забытом уголке страны. И что здесь, как и везде, не любят чужаков, я тоже знал. Ну что ж, тот, кому я не понравлюсь, пусть перейдет мне дорогу, бросит вызов и… пусть будет проклят!

Я шел по улице, крепко сжав седло и едва передвигая ноги, а жители с явным недоверием на лицах оглядывали чужака. Я прекрасно знал, что они видят: высокого темноволосого симпатичного парня с голубыми глазами и бронзовым загаром ковбоя, одетого в легкую с бахромой куртку из оленей кожи, клетчатую рубашку и запылившиеся джинсы. Естественно, они заметили оба револьвера на поясе и винчестер в седельном чехле. Обычно люди замечают это прежде всего.

В свою очередь я успел рассмотреть их и понять, кто есть кто в Бут-Хилле. Это были обыкновенные горожане, которые зарабатывают себе на жизнь честным трудом.

Обогнув груженную какими-то свертками повозку, я направился в конюшню, не забыв сосчитать привязанных у салуна оседланных лошадей. Их было пять, на трех стояло клеймо – «Звезда маршала». Да, необычное, даже очень.

Городская конюшня находилась на другом конце поселения и стояла чуть в стороне от последних домов. Рядом с конюшней, в просторном коррале ходили девять лошадей. Я окинул их оценивающим взглядом – так, по холмам покататься еще куда не шло, а вот для серьезной работы они не годятся. Хотя, кто знает, какие невиданные четырехногие сокровища жуют овес, стоя под этой крышей.

Из ворот постройки вышел высокий и худой, как щепка, старик. Он нес в руках охапку душистого сена и направлялся аккурат к корралю. Я подошел поближе, подождал, пока он задаст животным корм, и, когда конюх повернулся, спросил:

– Я могу оставить здесь ненадолго седло?

Он ответил не сразу. Не торопясь, внимательно меня разглядывая, он свернул и закурил самокрутку. Не стесняясь, я тоже разглядывал его: одежду, манеру держаться, носить шляпу и даже курить. Это был настоящий lobo⁶, который привык все делать и решать сам, не спрашивая ни у кого совета. Он спокойно продолжал курить, ничем не показывая того, что слышал мой вопрос. Я же по глазам видел, что слышал, поэтому так же спокойно ждал, стоя у корраля.

Крепкая пегая лошадь принялась тыркать меня носом, выпрашивая сахар или еще что-нибудь в этом роде. Лошади – они все такие попрошайки. У меня был один приятель, который ездил верхом на вороном мерине слепом на правый глаз. Так этот мерин любил лазить по карманам и вытаскивать оттуда что-то съестное. Ну, а когда ничего вкусного не находил, «воровал» перчатки. Причем выполнял это каждый раз как само собой разумеющуюся процедуру, обыскивая все своими на удивление жесткими черными губами.

Молчанка продолжалась минут пять. Наконец он докурил свою самокрутку, бросил окурок на землю и втоптал его каблуком в пыль. Мне показалось, что в его теплых карих глазах мелькнули удовлетворение и уважение.

– Ты умеешь ждать, сынок, – у него был грубоватый, низкий голос.

– А ты умеешь держать язык за зубами.

Он добродушно хохотнул и протянул мне руку:

– Том Вандер.

Я с удовольствием пожал его сильную, крепкую руку, ощутив пальцами мозоли на его ладони. Он мне явно понравился, просто даже потому, что жать руку Вандер умел.

– Даррант. Фокс Даррант.

Он нахмурил густые брови и окинул меня взглядом.

– Даррант? Тот ненормальный техасец с ранчо «Ландо»?

Я молча кивнул. На Западе, кажется, подобные вещи вообще нельзя сохранить в тайне. «Сейчас он еще вспомнит все остальное…» – с горечью подумал я.

– Слыхал о тебе. И о том, что ты потом из Техаса доскакал до Канзаса, где располагалась ставка Красавчика Джонни, в одиночку почти разгромил ее и устроил с ним самим поединок.

«Ну вот, началось», – мелькнула мысль, но вслух, даже заставив себя криво улыбнуться, я произнес:

– Все врут. Я был с другом. А Красавчик сам вышиб себе мозги – в порыве искреннего раскаяния.

Он прекрасно понял меня. Человек Запада до мозга костей, он был одним из первых, кто пришел сюда, на эту дикую землю. Он был как Кит Карсон, Дядя Дик Вуттон, Джим Бриджер и как многие другие⁷.

– Есть хочешь?

– Зверски.

– Оставляй седло здесь и пошли.

Он подождал, пока я повесил тяжелое седло на стенку корраля и вынул винчестер из чехла. Едва заметная улыбка, скользнувшая по его губам, была знаком того, что мои действия одобрены.

Рядом с конюшней располагался маленький уютный домик. В нем было всего две комнаты: кухня и спальня, которая одновременно выполняла и роль гостиной. Мы расположились на кухне и, сидя на высоком табурете, лицом к окну, чтобы все было видно, я наблюдал, как колдует над едой Вандер.

– За то время, что я работаю в конюшне, у меня случалось много всяких историй, – рассказывал он, и речь его была неторопливой и обстоятельной. – Приводили лошадей диких, необъезженных, с седлом и без, просили подержать у себя. Прибегали просто лошади, без всадников и хозяев. Один раз всю зиму ко мне приходил кормиться целый табун мустангов. Разное бывало, но вот чтобы кто-то пришел с седлом в руках и спросил, можно ли его ненадолго оставить, такое вижу впервые. Ты оригинал, единственный в своем роде.

Он протянул мне тарелку с беконом и жареными яйцами. Рядом на стол поставил чашку горячего, ароматного кофе. Он был таким крепким, что, казалось, в нем могла увязнуть подкова. Настоящий ковбойский кофе. Том опустил на стол блюдо с яблочным пирогом, сел напротив меня и принялся задумчиво ковыряться вилкой в своей тарелке.

– А тот табун я до сих пор забыть не могу. Несколько раз видел его в прериях, к востоку отсюда. Проходил довольно близко, но не так, как хотелось бы. Ты бы видел эту красоту.

– Я видел ее, эту красоту, – пробубнил я, с трудом передвигая челюстями. – Одни кобылы, верно? У них во главе игреневая красавица?..

– Точно, – кивнул он и отправил в рот кусок зажаренного до хруста бекона.

– Я собираюсь ее поймать.

– Кого? Игреневую? И думать забудь! Я пробовал. Как полагаешь, почему ее нет в коррале?

– Ты ей не понравился, – пожал я плечами. – Женщины, они…

– Тебе сколько лет, сынок? – с наигранной злостью в голосе поинтересовался он.

– Двадцать четыре. Страшное дело…

– А мне почти в три раза больше. Понимаешь?

– Конечно, понимаю, – кивнул я. – Но могу сказать тебе только одно по этому поводу…

– Что? – грозно спросил он.

Я сделал большой глоток из своей чашки и почувствовал, как разливается по всему телу божественное тепло ароматного напитка.

– На меня девушки внимания явно будут обращать больше, – сказал я.

На долю секунды он опешил, а потом хлопнул себя ладонью по колену и весело захохотал. Он смеялся до тех пор, пока на его глазах не выступили слезы. Я воспользовался моментом и перетащил себе на тарелку еще один кусок пирога – он был чертовски хорош. Том вытер слезы и, стараясь восстановить дыхание, воскликнул:

– Дерзкий мальчишка! Однако так я давно не смеялся.

– Смейся. Кто тебе не дает?

Он откусил от своего пирога кусочек, задумчиво пожевал, словно пробуя его на вкус, а потом неожиданно спросил:

– Давно в «Пони экспресс»?

– Где-то полгода, но мне этого хватило вот так.

Я провел ладонью воображаемую линию у себя над головой.

– Сейчас пойду на почтовую станцию, отдам сумку с почтой и попрошу расчет. Мне достаточно одной пристреленной лошади. Черт, а! Надо же было этому проклятому суслику подвернуться на последнем перегоне, когда я ехал на своей лошади, а не на индейском пони⁸! Я не собираюсь губить второе животное. Да, кстати, у вас тут никому ковбой не нужен?

Я чего-то слишком много стал болтать и откровенничать с совершенно незнакомым мне человеком, поэтому и поспешил перескочить на другую тему.

Хозяин дома чуть усмехнулся и покачал головой:

– Только на ранчо «Звездное», но с ним я бы не советовал тебе связываться. Клинт Айелло подобрал себе команду с гнильцой: грабители, убийцы, ганфайтеры…

– А шериф?

Вандер издал звук, отдаленно напоминающий сухой смешок.

– Какой шериф⁹! – он махнул рукой. – У нас здесь нет закона, мой мальчик.

– И я почему-то совсем не удивлен… Хотел бы я посмотреть на того дурака, который захотел бы работать полицейским в месте под названием Бут-Хилл!

– Никто бы не стал так называть городок, если бы не Айелло, – возразил Том. – Вся земля в округе принадлежит ему. Не дай Бог ему чем-то не угодить! Так считаю не я, а городские жители. Человек для него ничто, мусор. Остальные ранчеры живут на этой земле только из милости. Но я знаю одного человека, которому действительно нужна пара рабочих рук. Он платит 30 долларов в месяц, плюс все готовое.

Я допил свой кофе и довольно потянулся. Первый раз за весь перегон я позволил себе расслабиться.

– Но пока тепло я буду спать на сеновале, – это было мое единственное условие.

– Идет.

И мы ударили по рукам.

III

ПОСЛЕ КОРОТКОГО ОТДЫХА у своего нового работодателя я едва ли хотел куда-то тащиться. Однако пришлось. Прихватив почтовые сумки, я помахал Тому шляпой и направился в город. Не знаю, почему я сразу не пошел на станцию. Устал, наверное, поэтому и пошел не в том направлении.

Закинув сумки на плечо, я довольно бодро шагал к станции, но и не забывал поглядывать по сторонам. На улице царило оживление: ездили взад-вперед фургоны и повозки, проезжали всадники. Некоторые из них спешивались около салуна «Заходи, приятель!», быстро туда входили и весьма медленно выходили. При этом их так шатало вправо и влево, что комментариев не требовалось. Сколько раз я видел подобные картины и каждый раз удивлялся вместительности человеческого желудка и несовершенству человеческого рассудка.

Один из этих выпивох, уже дойдя до нужной кондиции, стоял сейчас перед коновязью и нежно целовал в нос ближайшую к нему лошадь. Причем я совершенно не был уверен, что это именно его лошадь.

Я хмыкнул и прошагал дальше.

К маленькой деревянной хибарке, в которой располагалась станция «Пони экспресс», была прилеплена кузница и что-то вроде пары-тройки крытых стойл. В них, похрустывая сеном, стояли ухоженные индейские пони, а из кузницы доносились звуки ударов стали о сталь.

Я поднялся по ступенькам крыльца конторы и, толкнув дверь, вошел в тесную комнатушку с большим окном. Здесь стояли стол и несколько стульев, в углу валялось чье-то старое седло. За столом сидели трое рослых парней и яростно шлепали замусоленными картами по обшарпанной поверхности столешницы. Они были настолько увлечены игрой, что не услышали, как скрипнула несмазанная дверная петля.

– Привет, ребята.

Один из них, которому, судя по красной физиономии, сопутствовала удача, отложил карты в сторону, уперся одной рукой в стол и посмотрел на меня.

– Тебе чего? – спросил он, и эта фраза сразу же дала понять, что парень отнюдь не дипломат.

– А ты что тут, главный, чтобы задавать вопросы?

В наших краях церемониться не стоит – хорошие манеры тут редко, кто оценит.

Красномордый побагровел еще больше и вылупил на мою скромную персону и без того немаленькие глаза. Потом почесал затылок и абсолютно миролюбиво ответил:

– Вообще-то, нет.

Он заметил мой взгляд и поспешно добавил:

– Сэр.

Я наградил его самой милой улыбкой, на какую был только способен, и проинформировал:

– Люблю вежливых людей.

Парни, сжимавшие в кулаках карты, тихо захихикали. Пучеглазый посмотрел на них соответствующим образом, и те притихли.

– Так кто у вас за главного?

Я услышал, как кто-то поднимается по ступенькам крыльца, и чуть отошел от входа. Как раз вовремя. Дверь снова скрипнула, и в комнату шагнул маленький человек в высокой коричневой шляпе. Редко кто отваживался носить высокие шляпы в те времена – вокруг было слишком много желающих пострелять по ним. Я имею в виду шляпы.

В вошедшем я моментально и, как оказалось, абсолютно безошибочно признал начальника станции.

Холодные глаза смотрителя скользнули по кожаным сумкам.

– Почта? Хорошо.

Он строго глянул на своих курьеров:

– Собирайте карты и идите седлать лошадей. Сейчас будете у меня работать.

Пучеглазый сгреб в охапку замызганные прямоугольники, сунул их как попало в нагрудный карман рубашки, и трио торжественно удалилось.

Смотритель снял шляпу, бросил ее на стол и протянул мне руку:

– Джим Баррет.

Я во второй раз за сегодняшний день представился и обменялся с ним рукопожатием. Затем передал ему сумку с письмами и, сев на один из стульев, стал терпеливо ждать, пока Баррет внимательно изучит имена и фамилии тех, кому предназначались бумаги.

– Слава Богу, ничего срочного. Местная почта, – сказал он и вдруг добавил: – Мы тут пробуем немного поменять систему.

– То есть? Как это – поменять?

– На удаленные ранчо мы сейчас письма доставляем сами, а не ранчеры приезжают к нам. А те, кто поближе живут, те, да – свою корреспонденцию по-прежнему забирают лично.

Он сложил все письма в аккуратную стопочку и, словно спохватившись, поинтересовался:

– Поменяете пони и снова в путь?

И вот тут я поведал ему грустную историю о том, как один парень всадил пулю в голову своей самой лучшей лошади, потому что та сломала ногу.

– Понимаю, – он кивнул. – Но пони у нас есть, так что будет, на чем добраться обратно…

– Я думаю, не стоит беспокоиться, мистер Баррет, – перебил я его и вытащил из кармана куртки еще один конверт. – Я хочу попросить расчет. Здесь, – я протянул конверт ему, – соответствующие распоряжения.

Он опять кивнул, но на этот раз медленней. Потом снял пояс, в котором носил деньги, расстегнул его и стал отсчитывать доллары, заработанные мною за этот перегон. В золотых монетах, ровной стопочкой выраставших на столе, было все: и снежные дни, с морозом, пробиравшим до костей, и ледяные дожди, от которых было не менее холодно, и страшные грозы, когда в ослепительных всполохах молний ты ощущал собственную ничтожность, и неуправляемые разливающиеся реки, оставлявшие после себя снесенные постройки и вывороченные с корнями деревья, и неистребимая пыль, намертво въевшаяся в одежду, и выматывающее солнце прерий, обжигающее полуденным зноем… Все было здесь, в этих долларах. Все это и многое другое.

Я не стал пересчитывать деньги – и так видел, что здесь их столько, сколько надо.

– Жаль терять хорошего курьера, – сказал Баррет на прощанье и снова пожал мне руку.

– Наверно, не знаю.

Я открыл дверь и, чувствуя себя окончательно свободным, шагнул на крыльцо.

Если я собирался оставаться в этом городишке, то стоило разведать обстановку. Поэтому я прямиком направился в «Заходи, приятель!». Любой салун в любом западном городке был не только своеобразным клубом и местом сбора разных, иной раз весьма подозрительных, личностей, но и главным местом сбора всякого рода информации. Чтобы узнать, как обстоят дела там, где вы решили остановиться, первым делом следовало идти в ближайший салун.

Я так и сделал. «Заходи, приятель!» представлял из себя длинную узкую комнату, вдоль одной из стен которой протянулась деревянная стойка. Заведение насквозь провоняло едким дымом самокруток, запахом пороха и перегаром. Машинально я отметил про себя, что не мешало бы здесь проветрить. Дурацкая идея в подобной ситуации.

За стойкой главенствовал здоровый, похожий на индейца, мужик с кулаками размером с пол моей головы. Надо заметить, что моя голова мне всегда нравилась, чего, впрочем, не скажешь о кулаках бармена.

Я оседлал высокий табурет, положил руки на стойку и, продолжая исследовать бар, заказал чашку кофе. Громила смерил меня тяжелым взглядом и спустя несколько минут пододвинул ко мне чашку пальцем, толщиной напоминавшим дуло револьвера.

Я принялся не спеша потягивать напиток и, прислушиваясь к разговорам, печенкой чувствовал, как все, кто присутствовал в салуне, меня изучают. Наверное, это было единственным развлечением для собравшихся здесь горожан, скотоводов, ранчеров, шулеров и бандитов. Ладно, пускай народ хоть чем-то займет свои головы.

Но оказалось, что занять они хотят не только головы.

– Эй, ты! – обращались явно ко мне. – Ты, в черной шляпе!

Бьюсь об заклад, что в баре находилось, по крайней мере, полдюжины людей в черных шляпах. Но обладатель столь приятного пьяного голоса, конечно же, имел ввиду именно меня. Послышался грохот упавшего стула и грузные, неуверенные шаги. В салуне все притихли, наблюдая за представлением. Я повернулся к приближавшемуся человеку лицом, держа в левой руке чашку с недопитым кофе.

– Это вы мне, мистер Эй? – поинтересовался я самым вежливым тоном.

Мистер Эй, невысокий коренастый ковбой, остановился и принялся с трудом вникать в смысл сказанных слов. На его широкой физиономии отразился весь процесс восприятия произнесенной фразы. Причем, как мне показалось, произнесенной не только мной, но и им самим.

– Не понял… – признался он спустя минуты три.

Я пожал плечами и посмотрел на него так, как смотрят на пушистенького желтенького цыпленка.

– Очень жаль, – в голосе у меня была только умилительная доброжелательность.

Я поднес чашку к губам, ни на минуту не сводя с него глаз. Его сдвинутая на бок шляпа придавала ему глуповатый вид, а сурово сведенные вместе брови и строгий, требовательный взгляд едва не заставили меня рассмеяться. В душе я давно уже умер со смеху, который и так постепенно начинал меня душить.

В воздухе опять повисла тишина, были слышны только уличные звуки да как муха бьется об стекло.

– Я тебя где-то видел, – заявил во всеуслышание коротышка.

– Я там бывал, – кивнул я.

Наблюдавшая за нами публика не выдержала и грохнула со смеху. Народ, действительно, развлекался. Да ради Бога! Я бы сам с ними с удовольствием похохотал, но продолжал спокойно стоять, наблюдая за вконец озадаченным ковбоем.

Вскоре смех стих, и кто-то окликнул малыша:

– Фрэнки! Поди сюда! Оставь ты его! Давай лучше выпьем!

Его дружок, судя по заплетающемуся языку, был такой же пьяный, как и Фрэнк, но малыш отреагировал на приглашение без какого-либо заметного умственного усилия. Пошатываясь из стороны в сторону, он вернулся на прежнее место. Я снова сел на табурет, невольно усмехаясь. Ну и денек! Ни секунды покоя.

На улице послышался бешеный топот конских копыт и испуганные вскрики прохожих. Лихорадочная дробь стихла у коновязи салуна, и я внутренне приготовился встретить еще трех-четырех посетителей. Нет, определенно, для одного дня знакомств многовато.

Двустворчатая легкая дверь с шумом распахнулась, и на чистый дощатый пол бара ступил крупный красивый человек лет пятидесяти с револьвером на поясе и хлыстом для верховой езды в руке. У него за спиной стояла пара высоких, примерно моего роста парней, которые держали по винтовке марки «генри». Приглядевшись повнимательней, я узнал в одном из них того грозного всадника, что ехал тогда на гнедой лошади и который хотел мне что-то сказать, да передумал.

Ранчер обвел помещение глазами собственника. Видели бы вы, как люди словно ссутуливались под его взглядом. Все разговоры смолкли в один миг, наступила тишина. Только Фрэнк что-то продолжал бормотать, но его моментально протрезвевший приятель ткнул коротышку кулаком в бок, и тот притих.

Вновь прибывший засмеялся, будто услышал безумно смешной анекдот, и сделал несколько шагов по направлению к стойке. Ребята с винтовками следовали за ним, как привязанные.

– Джо… – начал было он, обращаясь к бармену, но, увидев меня, осекся.

От его взора, каким он проткнул меня насквозь где-то в области горла, свалился бы самый большой бык из любого стада. Но у меня еще оставался кофе, и я не был намерен бросать его на произвол судьбы.

Ранчер придвинулся поближе ко мне и громко спросил:

– А ты здесь что потерял? Тебя сюда разве звали? Я что-то не припомню…

– Я еду, куда хочу, и останавливаюсь, где мне нравится.

Ему явно не пришлось по душе то, что я сказал. Ничего, пускай привыкает, если собирается жить со мной на одной территории.

– Ты, видать, не знаешь, с кем разговариваешь, – продолжил он. – Меня зовут Клинт Айелло, а это, – он указал на парней, – мои сыновья.

Он, наверное, думал, что его имя прозвучит для меня, как грохот барабанов. Мне стало жаль его, – он ошибся.

– Очень интересно. Спасибо, что познакомил меня со своей семьей. Надеюсь, мы подружимся. А как поживает твоя супруга?

Он стал белее, чем лист бумаги, на котором было нацарапано меню. Мгновение спустя его лицо покрылось красными пятнами. Он стал похож на чайник, слишком долго стоявший на огне. Казалось, еще немного и из его ушей повалит дым.

– Слушай, ты! – он быстро обрел утерянный на время дар речи. – Ты что, не понял?! Я спрашиваю, как твое имя?!

– А, может, тебе заодно назвать и номер стойла, в котором стоит моя лошадь? – поинтересовался я, нагло глядя на него.

Такой поворот вещей Айелло не устраивал. Это было заметно не только по выражению его глаз. Еще чуть-чуть и до конца недели точно, а то, может, и дольше, воспоминания обо мне отзывались бы у него в голове острой болью. Все карты перепутал один из его сыночков, мой давний знакомый.

– Па, да он врет! Он безлошадник.

Этому бесхребетному слизняку повезло, что я не привык лазать за словом в карман.

– Я выпустил свою лошадку на волю, – парировал я. – Пускай немного порезвится.

Они мне наверняка верили с трудом, пожалуй, даже вообще не верили, но челюсти у них поотвисали. У всех троих.

– Скоро мой конек вернется, и я снова оседлаю его.

Клинт быстро смекнул, что голыми руками меня не возьмешь, и применил другую тактику.

– Слушай, – намного спокойней заговорил он, – ты не понимаешь, куда суешь свой длинный нос…

– Да? А что, я разве его уже куда-то сунул? – удивился я и заверил: – Значит, пойму… со временем. А пока просто посмотрю, что за карты мне выпали и, скорей всего, сяду за тот же стол, за которым сидите и вы.

Пока я расплачивался за кофе, Айелло больше не пытался узнать ни моего имени, ни того, что я здесь забыл.

– До свиданья, джентльмены, – я чуть приподнял шляпу и направился к выходу.

Но меня остановило восклицание сынка ранчера.

– А лошади у тебя все равно нет! – голос у него был, как у обиженного маленького ребенка, который сам себе доказывает свою же правоту.

– Господи! Да не расстраивайся ты так из-за этого. Честное слово…

Я толкнул дверь и вышел на улицу.

IV

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО, после чересчур раннего завтрака, я снял с луки седла свое лассо и направился к корралю. Утро выдалось довольно прохладное, и холодок самым бессовестным образом забирался под куртку и рубашку. Небо к востоку окрасилось в лимонный цвет, и над линией далекого горизонта показалось солнце.

Услышав звяканье моих шпор, лошади заволновались и принялись тревожно бегать рысью вдоль задней стенки корраля. Я вытряхнул петлю, чуть размотал веревку и посмотрел на животных, выбирая себе лошадку. Сегодня мне была нужна быстрая лошадь, привыкшая работать на пару с ковбоем. Хотя, по заверениям Тома, у него все такие. Что ж, мне представился шанс поймать его на слове.

Я остановил свой выбор на крепком рыжем мерине с тонкими ногами и звездочкой во лбу. Рыжий моментально смекнул, что ему сегодня придется увидеть родную прерию не только из-за стенки корраля, и принялся втискиваться в самую середину табуна. Ага, значит, голова у него точно – не только для того, чтобы оголовье носить…

– Не, дружок, от меня так просто не отделаешься.

Уловив момент, я бросил лассо. Петля скользнула на шею мерина, и я почувствовал, как натянулась веревка. Рыжий еще немного подергался для проформы, а потом покорно подошел ко мне. Я привязал его к жерди загона, взял оголовье и хотел погладить конягу по широкой груди, но едва протянул к нему руку, как он неожиданно повернул голову, и мощные зубы лошади щелкнули в паре дюймов от моих пальцев.

Я отскочил от него, как ошпаренный. Нет уж! Благодарю покорно! Хватит с меня того, что как-то раз, когда я был еще мальчишкой, одна такая же милая лошадка цапнула меня за предплечье. Именно тогда я понял, что испытывают животные при клеймении – руку жгло как огнем. Синяк был огромных размеров и сходил долго и упорно, а последствия укуса оставались заметны спустя четыре месяца.

– Отомстить хотел, да? Ага, как только, так сразу, – пообещал я ему, связывая вместе концы поводьев. – Ладно, сейчас…

Вернувшись на исходную, я заглянул в его хитрые, немного подленькие глаза, потом пошевелил у него перед носом пальцами и, когда он снова потянулся за ними, набросил поводья ему на шею, схватил его за морду и впихнул трензель мерину в рот. Застегнув подборочный ремень, я снял с рыжего лассо, открыл ворота корраля и вывел его наружу. Кусака стал смирный, словно ягненок, но я ему еще все же не доверял.

Он насторожился, скосив глаза, и я обернулся. Прислонившись спиной к загону и попыхивая сигаретой, за нами наблюдал хозяин конюшни.

– Хорошая лошадь. Горячая, и скорость у него приличная, – зачитал он характеристику.

– Да? Он меня едва не укусил, – поспешил я его разочаровать.

Вандер усмехнулся и сдвинул шляпу на затылок:

– Это он только в коррале такой, а когда взнуздаешь и оседлаешь Хулигана, можешь ехать хоть на край света.

– Так его зовут Хулиган… – протянул я, положив на ровную спину рыжего одеяло, которое служило вальтрапом. – Я думал, имя этого подлеца звучит несколько иначе. Например, Карающая Молния или Пожиратель Кактусов.

Я затянул подпруги, свернул лассо и повесил его на луку. Затем подобрал поводья, вставил ногу в стремя и сел в седло.

– Ты уверен, что я не должен ехать с тобой? – спросил меня Вандер.

Я отрицательно мотнул головой и поправил шляпу. Он тяжело вздохнул:

– Поверь мне, Фокс, из-за игреневой красотки у тебя могут возникнуть неприятности. Айелло считает, что табун принадлежит ему.

– Знаешь, Том, Айелло что-то больно много считает. Я не видел ни на одной лошади в табуне его клейма, так что он со своими претензиями пускай подождет. Спасибо, что пытался меня образумить, но я – закоренелый дурак. Этого уже не изменишь.

– Желаю удачи, упрямец.

Я развернул Хулигана и направился на восток, навстречу восходящему солнцу. Как здорово было снова оказаться в седле! А вот ехать против солнца было не очень здорово. Солнце, когда светит прямо в глаза, создает условия ограниченной видимости, как это не странно звучит по отношению к прерии. Однако табун Вандер видел к востоку от Бут-Хилла, поэтому я двинулся в том направлении. К тому же теперь, после того, как в салуне была брошена перчатка, поимка игреневой стала делом принципа.

Хулиган пошел охотно и, похоже, Том оказался прав. Но посмотрим, каков он будет в деле. Хорошая, маневренная лошадка для ковбоя лучше, чем новые сапоги со шпорами. Некоторые ковбои готовы скорей дать себя выпороть, чем выполнить работу, какую нельзя сделать, не слезая с лошади. Ну, по мне, так лучше поколоть дрова или принести воды, чем потом ходить, непрерывно постанывая, не в состоянии в это же седло сесть. Вы меня понимаете?..

Человек, путешествующий по прерии в одиночку, не должен забывать поглядывать по сторонам, а главное – назад. К тому же одинокий белый всадник, если он не дурак, будет готов к неприятностям в любое время дня и ночи. В те дни прерии были полны индейцев, хотя и не всегда воинственно настроенных.

Отъехав от города примерно на милю, я пустил Пожирателя Кактусов рысью. Этот аллюр не отличался у него ни медлительностью, ни резвостью.

Я внимательно изучал местность и механически отмечал места возможных стоянок и убежищ. Опытный путешественник всегда самым кропотливым образом изучает местность, по которой едет. Кто знает, может ему еще придется здесь побывать. Проходят годы, а он – так, словно это было вчера – спокойно может рассказать о любом ущелье и каньоне, где проезжал.

Я наблюдал за мерином, его поведением, потому что лошадь, благодаря своему чуткому отношению к окружающему миру, быстрей предупредит всадника об опасности. Я доверял лошадям, а они – мне. Благородные животные были единственными существами, помимо еще одного хорошего человека, кому я вообще доверял.

Солнце постепенно стало припекать. Еще немного и от жары никуда не спрячешься. Хулиган бежал довольно резво, но имел дурацкую привычку дергать головой из стороны в сторону. Его длинный жесткий хвост изредка хлестал мои ноги, в остальном же рыжий был неплохим сотоварищем.

Изучая следы, я мотался по прерии примерно до полудня. Их здесь было столько, сколько вам и не снилось. Отпечатки копыт диких мустангов, следы койотов, а изредка – волков, и чем дальше я забирался на восток, тем чаще встречал следы добротно подкованных лошадей. Отпечатки подков были четкими, животных подковали недавно, а вот всадники проезжали здесь на них довольно давно. Отлично подкованных лошадей можно встретить только на хорошем, крепком ранчо.

– Ну, Пожиратель Кактусов, что думаешь о следах?

Похоже, он ничего не думал, а только кивал головой в такт неторопливому шагу. Я же был уверен, что здесь проезжали ковбои «Звездного». Судя по веренице отпечатков, всадников было четверо, и один из них ехал на высокой лошади. Сказать, кто точно – сам Клинт или кто-то из его сыновей – было трудно. Они все гарцевали на высоких лошадях, и одно животное ничем не уступало другому. Я по достоинству оценил их чистокровок еще вчера – как раз выйдя из салуна после исторической встречи.

Отпечаткам копыт табуна было дня два. Здесь табун шел спокойным ровным галопом, и засохшие следы уже успели обвалиться по краям.

Внезапно Хулиган всхрапнул и, вытянув шею и раздувая ноздри, ускорил шаг. Я поднял голову и из-под полей шляпы увидел маленькую рощицу плакучих ив. Где ивы – там и ручей.

– Почувствовал воду? Что ж, давай попьем, – согласился я.

Рыжий вскинул морду, собираясь заржать, но я, разгадав его намеренье, соскользнул с седла и зажал ему нос. Он тихо хрюкнул и отступил назад.

– Спокойно, малыш, спокойно. Орать вовсе не обязательно.

Я постоял рядом с ним минуту, поглаживая его и разговаривая вполголоса, а мерин замер и слушал, поставив ушки на макушке. Потом я снова сел верхом и шагом направился в том направлении, куда тянул Хулиган. Сделав крюк, я объехал рощицу, перевалил через гребень ближайшего холма и достал из седельной сумки бинокль. Помнится, его я выменял на одном из пограничных постов, и, когда он стал моей собственностью, прикрепил к нему кожаные козырьки – чтобы не отсвечивало солнце. Да, хорошая штука, что уж тут говорить. Я поднес бинокль к глазам и стал постепенно обшаривать рощицу.

Я их увидел почти сразу же да так и замер с поднятой рукой, не в состоянии опустить бинокль. Дикая, непокоренная красота, замены которой нет нигде в мире. Сейчас я заметил то, что ускользнуло от меня вчера: по поляне, неподалеку от строгих мамаш носились четыре жеребенка примерно трех месяцев отроду. Легкие, игривые, подвижные, на стройный длинных тонких ножках, они резвились вовсю, а остальные кобылы относились к ним с неожиданной терпеливостью. Моя шоколадная красотка паслась чуть в стороне от других. Но я видел, как напряженно и чутко стригут воздух ее бархатные ушки. Прислушивается…

– Ну? Как тебе девочки, Карающая Молния?

Он переступил с ноги на ногу и потянул вперед, словно спрашивая: «Какие девочки?! Мне б водички…» И, надо заметить, по-своему он был прав – девочки не по части мерина.

– Ну-ка, погоди.

Я спешился, сунул бинокль обратно в седельную сумку и достал флягу с водой. Снял шейный платок, облил его водой, и когда ткань впитала влагу, выжал всю жидкость мерину в рот. Я повторил процедуру несколько раз, потом повязал платок обратно на шею, сел в седло и сжал в одной руке поводья, а в другой – лассо.

– Все, будем работать.

Ветер дул в мою сторону, но игреневая красавица жила в прерии с самого рождения и была ее частью. Не стоит надеяться обмануть дикого мустанга. Отдыхавшие животные быстро встали на ноги, жеребята оказались под боком у мамочек, и в мгновение ока табун снялся с поляны. Хулиган отлично взял с места в карьер, и мы помчались вдогонку. Я с радостью ощутил, как рыжий словно ожил подо мной. Черт возьми, как давно я так не носился! Я представил себе, как это выглядит со стороны. Табун необъезженных лошадей мчится по прерии, стремясь в свободном полете за горизонт, а вслед за ними, с безумным техасским воплем, скачет всадник.

Лошади, превратившись в неуправляемую стихию, взлетели на крутой холм и, взрыв землю, понеслись дальше. Хвосты и гривы развевались, бешено стучали копыта, ветер бил в лицо.

Я догнал лошадей, когда они живым потоком скользили вниз по склону холма, и теперь мы мчались так, словно все бесы преисподней разом выскочили из адского пекла и погнались за нами. Мне теперь нужно было достичь одного: нагнать голову табуна и отсечь игреневую от остальных животных. Сделать это на полном скаку – надо уметь, но я умел. Рыжий тоже вошел в азарт игры и теперь мчался вместе с остальными, выбрасывая передние ноги далеко вперед и почти касаясь брюхом высокой травы.

Я, наконец, нагнал игреневую красотку, и мы понеслись вровень, голова в голову. Теперь наступил черед Хулигана показать свое мастерство. Мне оставалось только сидеть в седле, поспевая за неожиданными движениями лошади.

– Давай, малыш. Задай ей жару, – едва успел выдохнуть я.

Мерин словно понял смысл произнесенных слов. С быстротою молнии он выбросил заднюю правую ногу вбок, и стальное копыто с подковой врезалось в ближайшую кобылу. Она шарахнулась в сторону, налетела на бежавшую рядом лошадь и, не переставая скакать, гневно кинула задом. Рыжий резко повернул небольшую голову и попытался укусить и без того напуганную караковую. Он винтом крутился, заставляя табун изменить направление. Копыта и зубы работали вовсю, и спустя несколько минут он добился своего: табун летел вслед за обезумевшей караковой в противоположную от нас сторону. Хулиган же продолжил преследование лошади, ради которой мы с ним затеяли эту погоню.

Не обнаружив рядом подруг, она пронзительно заржала, замедлила бег, и попыталась броситься в сторону, вдогонку за табуном, но мерин опередил ее, и его зубы щелкнули рядом с темной мордой. Кобылка снова поскакала резвей, и я с силой метнул лассо, решив не упускать шанс. Гул ветра не заглушил свиста летящей веревки, и я увидел, как петля второй раз за сегодняшний день туго затянулась на крутой шее лошади. Хулиган тут же встал как вкопанный, принимая на себя рывок заарканенного мустанга. Красавица взвилась на дыбы, почувствовав на себе лассо. Никогда прежде ей не наносили подобного оскорбления.

Не обращая внимания на ее тщетные попытки вырваться на волю, я наклонился вперед и похлопал взмыленного Пожирателя Кактусов. Пот стекал у него по бокам и из-за ушей, но он, наблюдая за пленницей, держал веревку натянутой.

– Ай, браво! Молодец, малыш. Ты просто молодец. Настоящий ковбойский норовистый бронкс.¹⁰ Умница!

Я соскочил с седла и медленно направился к дикарке. Хулиган не сдвинулся ни на дюйм, веревка была натянута как струна и казалась очень тонкой и ненадежной.

– Ай, хорошая… Красавица моя… – размеренно, успокаивая и себя, и лошадь, заговорил я. – Ай, умница…

Она замерла, услышав мой голос, и нетерпеливо фыркнула. В ее глазах горел злой огонек, она готова была драться за свою свободу, и я почувствовал бы разочарование, если бы не увидел этого огонька. Я подходил все ближе и ближе, и она пригнула голову, вся красиво «собравшись». Шаг… еще один… еще…

Внезапно я остановился.

Этот мустанг… Чертовски красивый мустанг, ровно стоявший передо мной и не спускавший с меня темных, умных глаз. И вдруг я вспомнил. Вспомнил эту лошадь.

Когда у хозяина ранчо, где я работал, конокрады угнали табун отменных, лучше, чем иная чистокровная лошадь, мустангов, ей было три года. Ее звали Рамона, это я ее так назвал, вспомнив имя знакомой девушки, которая как-то помогла мне и провела через заваленный снегом перевал. Отчаянная девчонка, тем более что тогда у меня на хвосте «сидела» банда серьезно настроенных преследователей.

Я не знаю почему, но из всех ковбоев Рамона выбрала именно меня. Сесть на нее мог любой, а вот ездить… Но я нашел с ней общий язык, потому что всегда любил непокорных. А она никогда не покорится до конца. На ранчо никто не испытывал к ней особой любви. Если ей что-то не нравилось, она делала одну «свечку» за другой, лягалась и изредка наступала на ноги. Это было довольно больно. Вам лошадь когда-нибудь наступала на ногу? Если нет, поверьте мне на слово.

– Рамона… – прошептал я. – Ну здравствуй, девочка.

Я сделал очередной шаг, и она больше не пыталась убежать. Не говорите мне, что лошади не помнят! Она помнила меня, это была моя лошадь, которая сейчас тыркалась теплым носом мне в ладони.

– Здравствуй, девочка. Здравствуй…

Я обнял ее за шею, прижался щекой к ее мягкой шерсти, и замер. Игреневая, словно почувствовав всю трепетность момента, тоже стояла не шелохнувшись. Я не верил, что такое может быть, что среди тысяч диких табунов возможно встретить лошадь, которую воспринимал когда-то не иначе, как друга. Не верил. И встретил.

Я вернулся к терпеливо ждавшему Хулигану, отвязал лассо от луки седла и почесал мерина за мокрыми ушами.

– Устал, Пожиратель Кактусов? Давай, пожуй травки.

Потом, постепенно сворачивая веревку, вернулся к Рамоне и отвел ее в тенек под деревья. Хулиган направился сюда же и стал пихать меня мордой в спину, требуя заботы и о его персоне. Я вынул из кармана куртки несколько длинных сыромятных ремешков – «свиную тетиву», которые ковбои всегда носят с собой: мало ли придется спутывать ноги бычку. Я выбрал два самых крепких ремешка, связал их вместе и стреножил Хулигана. Теперь далеко не удерет. Я снял с него оголовье и расседлал своего помощника. Его спина, как раз под седлом была темно-рыжей, почти коричневой от пота. Я растер его травкой, а он спокойно стоял на месте и только довольно жмурился. Отпустив мерина, я положил вальтрап на солнце, чтобы просох, а сам уселся неподалеку под кустами и принялся жевать кусочки вяленого мяса и аппетитные «медвежьи ушки» Тома. Рамона к этому времени совсем успокоилась, щипала траву и, кажется, больше и не вспоминала о подругах.

Когда вальтрап высох, я аккуратно сложил его и направился к мустангу. Она подняла голову от травы и, не выказывая никаких признаков беспокойства, понюхала протянутое одеяло. Так, это хорошо… Рамона никак не реагировала на мои действия даже тогда, когда я просовывал ее уши между ремешками оголовья и затягивал подпруги.

Хулиган стоял в стороне и смотрел на нас. На его коварной морде было написано что-то вроде удивления.

Рамона была подозрительно тихой, и я прекрасно понимал, что она приготовила мне сюрприз. Большим пальцем руки я опустил левое веко лошади на ее глаз, чтобы она не видела меня, и быстро сел в седло.

Существует огромная разница между первой и последующими объездками молодого дичка. В первый раз лошадь просто старается сбросить с себя седло и оголовье, во второй раз она становится умней и осторожней и уже пытается избавиться от самого седока. Рамона же знала, что такое и седло, и всадник. И еще она была умна.

Она разом сорвалась с места и понеслась легкими скачками, словно проверяя держусь ли я у нее на спине так же крепко, как и два года назад. Ей совсем не понравилось то, что за прошедшее время моя посадка если и изменилась, то только к лучшему. Мне уж стало казаться, что все пройдет мирно, как она вдруг «сломалась» надвое. Седло почти вывернулось из-под меня, и я чуть не потерял равновесия. Сильные прыжки пошли и вбок, и вверх. Я не препятствовал лошади и с каждым скачком все больше узнавал свою Рамону. Дикарка в прериях ничуть не стала хуже, даже наоборот.