Kitabı oxu: «Актер»

Сэйди и Отису

Не бойтесь отдаться любимому делу, но никогда не растворяйтесь в нем.

Акт I

Сцена 1

Тогда я этого еще не понимал, но призрака я пробудил сам, своими руками – в ту ночь, когда увидел висящее над нашей кроватью тело Луанны. Я несся через лес, не разбирая дороги, с одной только мыслью: если поторопиться, успею ее спасти. Споткнулся об узловатые корни, рухнул в сухие листья; легкие горели, как после марафона. Я распахнул дверь хижины, и из груди вышибло весь воздух. Не успел. Я понял это сразу, но все равно подскочил к кровати, выхватил нож и перепилил веревку, а потом долго держал тело на руках, тряс, пытаясь вдохнуть в нее жизнь, прятал лицо в подоле ее платья. Но Луанна умерла. Я опустил тело на пол, задрал голову на дыру в крыше, через которую виднелись звезды, освещающие хребет Уосатч, и заревел, взывая к Богу, в которого не верил. Потом рухнул на колени, но, хотя тело мое продолжало сотрясаться от рыданий, я уже понимал, что это безнадежно. Посотрясавшись у изножья кровати еще немного, я поднял глаза на своего учителя, Джонатана Дорса. Его лицо напоминало посмертную маску.

Я сел на корточки, и реальность приобрела четкие очертания, словно кто-то подкрутил линзу. Над головой нависла камера. Лампы на штативах, как осадные орудия, били в меня лучами света. За ними, занимая все свободное пространство хижины, толпилось без малого двадцать человек, одетых во все черное. Кульминационную сцену «Человека из леса» начали снимать в десять утра. Теперь была полночь. Джонатан буркнул что-то моему менеджеру, Ванессе, и та попросила съемочную группу выйти. Хижина быстро опустела, остались только Джонатан, Несс и я.

Джонатан медленно подошел к кровати – каждый шаг сопровождался отвратительным скрипом половиц, заставляя меня морщиться, – выволок из-под стола деревянный стул и сел; его лысая голова нависла над безжизненным лицом манекена, играющего Луанну.

– Та ночь в Консерватории, – сказал он.

– Знаю.

– Настоящий подарок для этой сцены.

Я посмотрел в его крабьи глаза.

– Так используй его, – сказал он, отсекая каждое слово, словно скальпелем. – Вернись туда.

Я зажмурился, даже дышать перестал от мысли, о чем он просит, и попытался вернуться в ту ночь двадцать с лишним лет назад, в темные залы моей альма-матер. Невидимые руки тянули меня по коридору, манили в открытые двери Зала № 1.

– Запах, – произнес Джонатан.

Пыль, растопленный воск. У меня затряслись руки – куда там фальшивым слезам, которые я только что давил на камеру. Хорошо. То что нужно.

– Музыка.

В ушах зазвучал хор, реквием из динамиков, закрепленных на бетонных колоннах главного репетиционного зала.

– Теперь смотри.

Я помотал головой.

– Надо.

Стоило мне представить полутемную сцену Зала № 1, как его голос куда-то уплыл; не открывая глаз, я повернулся к свисающему с потолка обрывку веревки, с которой срезал манекен.

– Для него это слишком, Джонатан, – сказала Ванесса.

– Не встревай! – прорычал я на среднезападный манер голосом своего персонажа, Харрисона.

– Капец, – выдохнула она и, шурша утепленной паркой, вышла из хижины.

– Перенеси его сюда, – сказал Джонатан. – Иначе ничего не получится.

Я распахнул глаза и увидел над кроватью тело – другое тело, тело из той ночи двадцать лет назад. В глазах защипало и отчаянно захотелось отвернуться, но Джонатан был прав: я должен был это увидеть.

– Вспомни, что ты сделал, – прошелестел он.

Я закусил губу, стиснул в руках пропитанные искусственной кровью простыни, и желудок скрутило от боли, словно лопнул какой-то орган. Джонатан задвинул стул на место. Где-то отрывисто прозвучала команда. В хижину хлынула съемочная группа.

– На исходные!

Несколько секунд – и меня вновь окружили люди; мне поправили грим, Луанну снова подвесили над кроватью. Но сам я оставался в Консерватории и, до крови закусив губу, пытался удержать боль внутри в ожидании нужного момента. Кто-то – должно быть, ассистентка Несс – подвел меня к двери. Пришлось собрать все силы, чтобы не броситься ей на шею, умоляя увести меня отсюда. Но шестеренки уже завертелись, и машина, моя возлюбленная и мучительница двух последних десятилетий, пришла в движение.

– Звук.

– Звук идет.

– Камера.

– Камера идет.

– Начали.

Спустя несколько часов я все еще был в хижине. Мне разрешили остаться на ночь – провести свои ритуалы, попрощаться с персонажем. Я вытер с пола искусственную кровь, сложил костер, чтобы сжечь манекен. Потом сбрил фронтирную бороду Харрисона, и в облупленном зеркале в углу хижины проступило незнакомое лицо – лицо Адама. Юноши, с которым мы, возможно, когда-то были знакомы.

Финальный дубль Джонатан оставил без комментариев, из чего я заключил, что справился. Когда мы закончили, вся команда, не сговариваясь, разразилась аплодисментами. Это была моя последняя сцена в фильме. Брайс, режиссер, обнял меня за плечи и выдал целую речь. Радостные возгласы, свист. Я словно стоял перед расстрельной командой. От меня ждали реакции – слов благодарности, ответных аплодисментов, да хотя бы улыбки. Но после возвращения в Зал № 1 изображать радость было все равно что ходить со сломанной ногой. После съемок я всегда дарил съемочной группе какие-нибудь памятные подарки, чтобы расстаться с коллегами по площадке на хорошей ноте, показать, как ценю нашу совместную работу. Это не могло загладить моего поведения на съемках, когда, вжившись в роль, я напрочь игнорировал их существование, но мне важно было, чтобы они понимали: что бы я ни делал ради подготовки к роли, каким бы странным или отталкивающим ни казалось мое поведение, мы собрались с одной целью: создать выдающееся кино.

Избавившись от бороды и укоротив волосы, я подумал, не залезть ли в металлическую ванну, все еще наполненную водой, но вместо этого завернулся в плед и вышел, сел у костра и начал впитывать лес в последний раз, пока во рту не появился привкус древесного сока. В груди уже сгущалось чувство утраты; в пространстве, которое прежде заполняла жизнь Харрисона, теперь зияла дыра. Манекен в костре издал высокий протестующий писк. Я вгляделся сквозь дым в огромные, как у диснеевской принцессы, глаза и инопланетные скулы – точная копия, снятая с лица моей коллеги по площадке, Эмми Рид, – и осознал, как сильно буду по ней скучать.

Эмми была на целых пятнадцать лет моложе, но тоже окончила Консерваторию и применяла в работе те же методы, что и я, благодаря чему между нами образовалась связь, какую редко встретишь на площадке. Бо́льшую часть съемочного периода мы не выходили из ролей: делали упражнения, охотились, чистили снег, а как-то раз две ночи кряду после целого дня съемок чинили крышу хижины под проливным дождем. Постепенно между нами зародилась та особая близость, которую актеры, бывает, упоминают в интервью, но не могут как следует описать: не то брат и сестра, не то бывшие любовники, решившие остаться друзьями. Но съемки закончились. Теперь мне предстояло снова стать собой, и пускай я знал, что на совместных интервью огонь нашей дружбы вспыхнет с новой силой, мы понимали, что к тому времени для нас обоих это будет просто очередная роль.

Воздух стал плотнее, как будто опустился туман, хотя ночь стояла ясная. Холодный ветер пощекотал шею; я знал, что вокруг никого, но у меня вдруг возникло чувство, что за мной наблюдают. Тело отяжелело, словно придавленное камнями, и меня потянуло в сон.

Из хижины раздался негромкий рык. Я заглянул внутрь. Животных в доме не было, но звук не прекращался. Это вибрировал мой телефон, забытый в ящике стола; будь это и впрямь какой-нибудь койот, я бы удивился меньше. Мой номер был только у Ванессы, а она не станет звонить, пока я пытаюсь выйти из роли.

Я с трудом открыл заклинивший ящик и увидел вибрирующий телефон. Стены хижины задрожали от порыва ветра. Я принял звонок. Несколько секунд тишины. Щелчок. Потрескивание.

А следом – голос, которого я не слышал двадцать лет. Голос, который никак не мог раздаваться в трубке, потому что мертвые не разговаривают.

– Как ты мог?

Я посмотрел на веревку над кроватью. Показалось или и впрямь покачивается, потревоженная невидимыми пальцами? Я выдавил: «Что?» – закашлялся: в горле было сухо, словно я наглотался пыли. Потрескивание. Щелчок.

– Как ты мог?

Те же слова, тот же знакомый, невозможный голос.

– Я… – Я пытался подобрать слова, ответить на вопрос, которого никогда не задавал. Звонок прервался.

Я выронил телефон; все чувства обострились до предела, обрушились на меня, как волна. В глазах потемнело.

Следующее, что я помню, – как ассистентка Ванессы, Эмбер, вытаскивает меня из ванны девятнадцатого века.

– Пожалуйста, – бормотала Эмбер. – Адам, ну пожалуйста.

Одной рукой она поддерживала меня под мышкой, другой молотила по груди. Я был в одежде, по рубашке лилась вода. Когда я пришел в себя, Эмбер, не помня себя от облегчения, плюхнулась на пол и завертела головой, соображая, что делать дальше.

– Позвоню Ванессе, – наконец сказала она.

– Не надо. Пожалуйста, не рассказывай ей.

Она глянула на меня зелеными глазами, в которых еще плескался адреналин, и кивнула. Случившееся останется между нами.

– Что это было, Адам? – помолчав, хрипло спросила она.

Я вспомнил про звонок. Что сказать человеку, который подносит мне бутылки с водой? Этой девушке, которую я едва знаю?

– Заснул, наверное, – сказал я. – В ванне.

Она опустила глаза, вздохнула, борясь с недоверием. Вода была холодная, за окном брезжил рассвет. Я оглянулся на стол, где оставил мобильный. Ящик был задвинут.

– Это ты закрыла?

– Что?

– Мой телефон у тебя?

Эмбер нахмурилась. Заправила за уши выбившиеся медно-рыжие прядки, подошла к столу. Чтобы вжиться в роль, последние шесть недель я ночевал в хижине и не хотел иметь дела с современными технологиями, но Ванесса настояла, что у нее должна быть возможность со мной связаться. Эмбер попыталась открыть ящик, но он оказался заперт. Она достала из шкатулки ключ, повернула.

– Он тут.

– Что?

– Телефон твой, говорю, тут. Где и всегда.

Я зажмурился, вслушался в тишину – не прозвучит ли снова голос, который показался мне таким реальным? Но я ничего не услышал. Открыв глаза, я увидел, что веревка над кроватью неподвижна.

Ни тела, ни голоса. Только веревка над старой кроватью.

Я проходил курс лечения в «Ганимеде», реабилитационном центре на холмах в окрестностях Фресно, когда Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Я был в изгнании – актер, в своей приверженности методу зашедший слишком далеко, позор киноиндустрии. Перспектива когда-нибудь вернуться к съемкам представлялась туманной.

Лет до тридцати я играл сплошь несчастных травмированных юношей; в немалой степени этому способствовали ежик грязно-русых волос и бледная кожа, которую журналисты называли не иначе как «прозрачной». Сперва была второстепенная роль малолетнего убийцы, которая привлекла ко мне куда больше внимания, чем задумывалось режиссером, потом – историческая драма про мятущегося поэта, пока не случился мой звездный час – главная роль в «Касагемасе», где я сыграл лучшего друга Пикассо, страдающего от импотенции, а еще через год меня пригласили в «Кауарда» на роль самонадеянного солдата, который проник в Освенцим, чтобы спасать женщин и детей. Выходили бесчисленные статьи о том, как я готовлюсь к роли, о моем невероятном стремлении перевоплотиться в своих персонажей. Я превратился в бурлящий источник интереса. Меня номинировали на «Оскар» за «Касагемаса» и «Кауарда» – в случае с последним все считали, что премия у меня в кармане. Но «Оскара» мне не дали. Неудача выбила меня из колеи, но в Консерватории учили, что преодолеть трудности и добиться желаемого для себя и своих персонажей можно только одним способом: работать еще усерднее, копать еще глубже.

После Консерватории мы с Джонатаном продолжили работать вместе.

Он читал сценарии и помогал выбирать фильмы, а после составлял план подготовки к каждой роли. Это было плодотворное сотрудничество, но после второго упущенного «Оскара» я начал выбирать еще более травмированных протагонистов: казалось, если в процессе подготовки я буду выжимать себя досуха, доводить мастерство до крайности, то Академии ничего не останется, как вручить мне заветную статуэтку. Арктический исследователь, который два года живет затворником, чокнутый виолончелист Бьёрн Свельтет, серийный убийца Пол Деттинс. Теперь, спустя годы, я понимаю, что сценарии были слабоваты, но в то время был убежден, что сумею возвысить их одной своей великолепной игрой, до того мне хотелось заполучить «Оскар» и вписать свое имя в пантеон великих актеров.

Когда все эти фильмы проваливались в прокате – а иначе и быть не могло, – репутация делала меня удобным козлом отпущения. От режиссеров сыпались обвинения в перегибах и бескомпромиссности, словно это мое серьезное отношение к делу, а не слабый сценарий и миллионы допущенных ими ошибок тянуло их шедевры на дно. Но публике нравилось думать, что дело во мне. Журналисты, которые прежде превозносили мою самоотдачу, начали изображать меня претенциозным чудаком, а то и открыто высмеивать. Удивительно, что через десять лет после второго фиаско с «Оскаром», когда в глазах общественности я был уже не кинозвездой, а скорее юродивым, продюсеры пошли на огромный риск и предложили мне роль в «Декомпрессии», крупнобюджетной романтической драме о профессиональных дайверах. Сценарий был сильный, с прицелом на несколько наград, а бюджет на рекламу такой, что нас не могли не заметить. Мы с Ванессой возлагали на этот фильм большие надежды.

Месяцев за шесть или семь до начала съемок умер отец, и хотя мы никогда не были особенно близки и его смерть не стала для меня потрясением, Несс предложила на этот раз поумерить пыл при подготовке к роли. Посоветовала держаться общепринятого порядка, делать как все и «не терять связи с реальностью». Месяц я учился нырять с инструктором по дайвингу Пауло, но этим моя подготовка и ограничилась: я просто заучил реплики, не углубляясь в анализ персонажа. Поначалу все шло хорошо. Исполнительные продюсеры, художественный отдел, Несс – все были очень мною довольны.

Но когда начались съемки, я понял, что играю поверхностно, бесцветно – на такое был способен любой дурак. Я все ждал, когда режиссер отведет меня в сторонку и попросит приложить больше усилий, что кто-нибудь – та же Ванесса – назовет мою игру халтурой. Но никто и слова не сказал. Всех приводило в восторг мое умение поворачиваться в нужную сторону и вставать в нужном месте, позволяя съемочной группе бойко вычеркивать из списка одну сцену за другой. Я ничего не понимал. Чувствовал, что играю плохо, но, кроме меня, этого словно никто не замечал.

Я стоял в павильоне и смотрел на горы оборудования, на сотни профессионалов, которые посвятили себя кинематографу, на то, как тысячи долларов утекают сквозь пальцы с каждой секундой съемок и как оператор любовно выстраивает кадр, словно произведение искусства, и сознавал, что все это не имеет значения, потому что моя игра – пустышка, которая сотрется из памяти зрителя спустя несколько секунд. И всем вокруг было плевать. Постепенно я свыкся с этой мыслью и почти убедил себя, что просто делаю свою работу и, если продюсеры довольны, мои сомнения и стандарты не имеют значения, но однажды вечером, когда мы вернулись в отель, режиссер спросил, каково было учиться у Джонатана, и тогда до меня дошло, что этот позор когда-нибудь попадется ему на глаза. Это стало последней каплей, после которой я погрузился в черную депрессию.

Обнаружив, что не могу заставить себя выйти из трейлера, я попытался представить на своем месте бывшего наставника: как бы поступил Джонатан? Вот почему, когда мы снимали одну из последних сцен, в которой мой персонаж, Эндрю, едва не тонет, вытаскивая дочь из потерпевшего крушение биплана, перед самым погружением я отстегнул страховку. Я знал, что не смогу достоверно изобразить панику и ужас человека на грани медленной и неминуемой гибели: все должно быть по-настоящему.

Не знаю, сколько времени пробыл под водой, пока до них не дошло, но перед глазами уже вовсю плясали звездочки, когда я, словно в тумане, почувствовал, что кто-то нырнул следом и потянул меня из воды. Наверное, все дело в кортизоле – я ведь совсем не агрессивный человек, – но, едва очухавшись, я набросился с кулаками на инструктора Пауло, который меня и спас. Перед глазами стояла кровавая пелена, так что я ни разу не попал – оно и к лучшему, одолеть на кулаках Пауло мне точно не светило. Меня вышвырнули со съемочной площадки, а история о том, как я чуть не утопился ради сцены, просочилась в прессу. Если прежде во мне видели актера, одержимого своим ремеслом – настолько, что порой заходит слишком далеко, – то теперь эта громкая характеристика упростилась до одного коротенького ярлычка: псих.

Сезон охоты на меня продлился несколько месяцев. Постановщики боевых сцен травили байки о том, как я просил пнуть себя в горло; коллеги-актеры рассказывали о моих ночных упражнениях в окопах под дождем; Анаис – актриса, с которой я, идя на поводу общественного мнения, недолго встречался, – поведала журналистам, что я «трахался как ягуар», когда играл наемника в «Севернее Бамако», а во время съемок «Касагемаса» у меня даже член не стоял.

Инцидент на съемках «Декомпрессии» и привел меня в клинику «Ганимед». Я провел там четыре месяца, а потом Ванесса привезла мне сценарий «Человека из леса». Она ждала у бассейна, в зоне для восстановительных упражнений, где росли юкки и пахло мокрым газоном. Коралловый костюм, гладкие темные волосы убраны в хвост и перекинуты через плечо, у бедра, как спрятанный в ножны меч, – рукопись. Я говорил ей, что не хочу возвращаться к актерству, и даже убедил в этом себя, но, увидев сценарий, обрадовался, как ребенок при виде елки с подарками, так что стало ясно: все мои заверения гроша ломаного не стоят. Несс, разумеется, знала это и так.

Выпускать из рук сценарий она, впрочем, не спешила.

– Скажи мне вот что, – начала она с нехарактерной серьезностью. – Эта история со страховкой в бассейне… Ты точно не пытался… Это ведь было ради роли?

– На что ты намекаешь?

Она прокашлялась.

– Ты не пытался… что-то с собой сделать?

– Нет, я ведь уже говорил. Конечно нет.

С тяжелым вздохом она села напротив и разгладила складочки на брюках. На секунду ее взгляд задержался на титульной странице сценария, после чего она пододвинула стопку листов ко мне. Следующие два часа, что я читал, она клацала коралловыми ногтями по экрану смартфона и потягивала какую-то коричневую бурду, которую ей принес персонал больницы, изо всех сил делая вид, будто не следит за каждым моим движением.

В Консерватории Несс училась в одной со мной группе – двадцать восьмой, но после выпуска с головой ушла в семейное дело. Ее отец, Аласдер Никсон, был учредителем актерского агентства «Джи-эн-эм» – когда я к ним присоединился, о нем не слышал только ленивый; с тех пор Несс фактически стала моим менеджером. В театральном мы не были близки, по крайней мере до выпускного года, но после она стала одним из столпов моей жизни. Товарно-денежная природа наших отношений вощила ниточку, которая протянулась между нами двадцать лет назад и давно бы растрепалась и порвалась, связывай нас простая дружба.

Когда я переворачивал последнюю страницу, у меня тряслись руки.

– Черт, у тебя опять этот шизанутый взгляд, – сказала она, когда я поднял голову. – Как у матадора.

– Это… идеально.

– Боже, вот давай без этого… Я думала, ты откажешься.

– Думаешь, не потяну?

– Я знаю, что потянешь, я же не дура. Просто не уверена, что тебе стоит за такое браться.

– Зачем тогда привезла?

– Ты актер, Адам. Ты, блин, больше ничего не умеешь. – Она подцепила с блюда сухофруктов ягодку годжи. – Я планировала дать тебе больше времени, но второго такого сценария у нас не будет.

Я подался вперед, сердце бешено стучало в груди от осознания, что она сейчас скажет.

– Момент, оптика, метанарратив! Будешь у нас фениксом, восставшим из пепла. Академия на такое всем составом дрочит.

– Но «Оскара» мне точно не видать. После того, что я сделал.

– Скажешь тоже, грандиозные провалы отлично вписываются в истории о творческом пути. А с правильным фильмом, при удачном стечении обстоятельств…

Я видел, как у нее подергивается правый глаз от мысли о той ночи в Консерватории.

– Я думаю, что это возможно. Но только с правильным настроем.

Я знал, что она права. Читая сценарий, я чувствовал почти физическую потребность сыграть Харрисона. За двадцать с лишним лет не было и дня, когда я не снимался или не готовился к роли, и вынужденный перерыв оказался слишком сильным ударом. В «Ганимеде» мне должно было «стать лучше», но лучше всего я чувствовал себя, когда становился другим человеком. Джонатан называл психотерапию ядом для актера, поэтому все четыре месяца в «Ганимеде» на групповых сеансах я сидел молча, упиваясь чужими историями (для будущих ролей) и литрами огуречной воды. Если от госпитализации и был положительный эффект, заключался он в том, что из клиники я вышел с безупречным водным балансом.

– Я должен его сыграть. – Я жадно втянул запах бумаги, словно держал в руках не пачку листов, а пучок благовоний.

Задрав лицо к небу, Несс разглядывала пальмы; вокруг, поправляя подушки на лежаках, сновал персонал клиники в бежевой форме.

– Если тебе придется вернуться в ту ночь… Адам… Я опасаюсь, что там ты и останешься.

Я хмыкнул и закинул в рот ягоду из горсти, которую Несс отсыпала мне на салфетку.

– Мы должны попытаться, – сказал я.

Она кивнула, не сводя глаз с пальм, не в силах смотреть в мою сторону.

– Это подарок судьбы.

Ее слова оказались пророческими, потому что через девять месяцев после съемки заключительной сцены «Человека из леса» Несс позвонила сообщить, что меня номинировали на «Оскар».

Через пару часов после этой новости я сидел за круглым столом в студии «Голливудского репортера» вместе с другими номинантами. До церемонии оставалось чуть больше месяца.

– Когда ты врываешься внутрь и видишь ее… – сказал Карл Диллейн, двукратный лауреат и шестикратный номинант на «Оскар», признанная душа Голливуда и краеугольный камень актерского бомонда, – этот кадр… твое лицо крупным планом… ей-богу, я увидел, как в тебе что-то умерло. Невероятно, просто невероятно. Никогда не понимал все эти методы-шметоды, но после этой сцены… Уф!

Я глотнул воды и покосился на других актеров за столом. Как легко им даются подобные интервью! У каждого свое амплуа, проработанный до мелочей имидж. Мне, напротив, всегда было трудно играть себя самого, и, несмотря на восторженные отзывы о «Человеке из леса», я до сих пор чувствовал себя изгоем.

Я откашлялся и попытался вспомнить, как звучит мой настоящий голос. В последнее время я активно ставил произношение для будущей роли советского диссидента и, хотя со съемок «Человека из леса» прошло несколько месяцев, то и дело бессознательно переключался на среднезападный говор Харрисона, так что Несс вечно приходилось меня одергивать.

– О Лоренсе Оливье ходит пара историй, – начал я, закатывая рукава вельветового пиджака. Нас всех одели на один манер, в черное – как будто группа лицедеев, обсуждающих актерское ремесло, сама по себе смотрелась недостаточно претенциозно. – Первую вы все знаете: про то, как они с Дастином Хоффманом снимались в «Марафонце». Хоффман пришел на съемочную площадку страшно измотанный: он всю ночь бегал по городу, накручивая себя перед сценой пыток. Оливье спрашивает, какого черта он заявился на площадку в таком виде, на что Хоффман отвечает: «Я вживаюсь в роль». Оливье смотрит на его измученное лицо и говорит: «Мальчик мой, а вы не пробовали просто играть?» Знакомая история, да?

– Конечно. – У Карла заблестели глаза. Остальные согласно покивали.

– Вторая история про то, как Оливье играл в Вест-Энде Отелло. А может, Макбета, не помню. Так вот, в один из вечеров он выдает просто невероятную игру. Из тех, что остаются в памяти до конца жизни. Он чувствует – и другие актеры чувствуют тоже, – что превзошел самого себя. Конец спектакля, овации на десять минут. Но Оливье, ни на кого не глядя, бросается за кулисы и запирается в гримерке. Он в бешенстве. Остальные ничего не понимают. Кто-то из актрис подходит к гримерке, стучит в дверь. «Ларри, ты чего? – говорит она. – Это было великолепно, даже по твоим меркам». Оливье распахивает дверь, хватает ее за руки, аж белый от отчаяния. «Знаю, – говорит он. – Но я понятия не имею, как я это сделал».

Остальные номинанты обменялись кривыми улыбками, слегка разочарованные концовкой.

– То, что я делаю… – продолжил я, – знаю, звучит банально…

Карл саркастично хохотнул.

– …Но мне невероятно повезло, что я могу заниматься любимым делом. Это большая ответственность – не только перед зрителями, но и перед другими актерами, которые многое бы отдали за те возможности, что были у меня.

К горлу подкатил ком; я вспомнил о призраке, который явился мне в хижине, – теперь, зная, что телефон все это время оставался в ящике, я понимал, что это была игра воображения. Лица номинантов смягчились: должно быть, решили, что меня обуревают эмоции.

– Я просто стараюсь, чтобы в тот момент, когда камера наводится на мое лицо, в нем не было ничего случайного.

Наверное, я забуксовал из-за слов Карла о том, что во мне что-то умерло, потому что байки о Лоренсе Оливье пускал в ход не впервые. Это была часть моего образа. Выдающийся актер, умудренный опытом перфекционист, парнишка из рабочей семьи, который выбился в люди, а теперь с триумфом вернулся на сцену. В других интервью я рассказывал о своем детстве на улицах индустриального Киппакса, крошечного городка в пригороде Лидса, и о том, как в семнадцать лет заворачивал конфеты на фабрике «Нестле». Все эти трогательные истории, приправленные щепоткой сурового соцреализма, были детищем Несс и Делайлы Кейрош, нашей великой пиарщицы.

– Все эти истории… – Карл Диллейн взял на себя роль модератора дискуссии. – Ты их узнал от Джонатана Дорса?

Я глубоко вздохнул и стыдливо усмехнулся.

– Не только их, но и все, что я знаю.

Ванесса, стоявшая сбоку от камеры, едва заметно кивнула, одобряя этот жест скромности.

– С момента вашего воссоединения он прямо нарасхват. – Карл подмигнул с едва заметной ехидцей. – Насколько для тебя важно было вернуться к работе с прежним наставником?

Я с улыбкой опустил глаза. В «Человеке из леса», когда Луанна, спасаясь от черствости родных, приходит к Харрисону, беременная от его брата, она не знает о мире ровным счетом ничего – ее всему приходится учить. Утром, когда объявили номинантов, я сказал своей команде, что воссоединение актера-перфекциониста с наставником должно стать частью нашей пиар-кампании.

– Положа руку на сердце, – сказал я, горло пересохло, словно забитое опавшими листьями, – если бы не Джонатан Дорс, я бы здесь сейчас не сидел.