Kitabı oxu: «Военное просвещение. Война и культура во Французской империи от Людовика XIV до Наполеона»

Name: Военное просвещение. Война и культура во Французской империи от Людовика XIV до Наполеона
Author: Кристи Пичичеро
ISBN: 978-5-907767-49-2

Кристи Пичичеро

Şrift:

Моей семье

Современная европеистика» = «Contemporary European Studies

Изображение на обложке: Гравюра Жана Батиста Морре «Гуманность Авраама Фабера д’Эстернэ» (1790).

Предоставлено Национальной библиотекой Франции

Перевод с английского Юлии Гиматовой

Christy Pichichero

The Military Enlightenment

War and Culture in the French Empire from Louis XIV to Napoleon

Cornell University Press

Ithaca / London 2017

Благодарности

Я благодарна многим людям и организациям за их поддержку в написании этой книги.

Под благодатным солнцем «Фермы» мои научные руководители и наставники из Стэнфорда стали главными сторонниками этого проекта. Я в огромном долгу перед Хансом Ульрихом «Зеппом» Гумбрехтом, Дэном Эдельстайном и Китом Майклом Бейкером за их ценные советы, поддержку и наставничество – начиная от моей докторской диссертации и ранних публикаций и заканчивая серьезным исследованием, которое превратилось в эту книгу. Роберт Харрисон, Джошуа Лэнди, Джон Бендер и Роланд Грин также были потрясающими собеседниками и моими союзниками в работе, как и сотрудники, преподаватели и постдоки программы Стэнфорда «Введение в гуманитарные науки». Стипендии на исследование, писательскую работу и поездки от Фонда Жоржа Люрси, Центра гуманитарных наук Стэнфорда, Королевского колледжа Кембриджского университета, Высшей нормальной школы в Париже, а также Стэнфордская премия имени Джеральда Либермана позволили реализовать этот проект и поддержали мои архивные исследования во Франции. Премия для младшего преподавательского состава от Университета Джорджа Мейсона и стипендия Тайри-Лэмб от Общества Цинциннати обеспечили финансирование и время для завершения второго этапа архивных исследований, благодаря которому акцент книги сместился с Европы на весь мир. Особая благодарность Джону Гарригесу за советы по архивным источникам на тему Сен-Доминго и сотрудникам Исторической службы обороны в Венсенском замке, Национального архива в Пьерфите и Париже, Национальной библиотеки Франции, а также Люку Форливези из замка Шамбор за содействие в моей работе. Участники семинара Блумингтон 2015 года Университета Индианы, посвященного теме заботы, помогли отточить мои доводы. Члены Группы старого порядка в Вашингтоне предоставили полезную обратную связь по проекту и третьей главе книги.

Множество людей прочитали отрывки или черновую рукопись книги: Джек Сенсер, Дженнифер Хойер, Говард Браун, Клиффорд Роджерс, Джон Линн, Алан Форрест и Дэн Эдельстайн. Я навсегда в долгу перед ними за их внимательное прочтение рукописи и комментарии, которые улучшили финальный текст. Я очень благодарна Гаю Роулендсу, Рейфу Блауфарбу и Дэвиду А. Беллу за наставничество, поддержку, проницательные наблюдения и советы в отношении моей работы за последние годы. Я также хочу поблагодарить двух анонимных читателей рукописи за подробную и конструктивную критику, которая во многом сделала книгу лучше. Бесконечная благодарность Майклу Макгенди из «Cornell University Press», который поверил в этот проект с нашей первой встречи в Американской исторической ассоциации. Его комментарии помогли превратить эту книгу в научный труд, во многом превосходящий мою работу на момент создания. Я также благодарю Бетани Васик, Сьюзан Барнетт, Сару Фергюсон и остальных членов команды Корнельского университета, Мишель Витковски из Westchester Publishing Services и составителя алфавитного указателя Кей Бэннинг за доброту и качественную работу по публикации этой книги.

Ранее части второй и третьей глав были опубликованы в формате статьи под названием «Бе Soldat Sensible: военная психология и социальный эгалитаризм во французской армии эпохи Просвещения» в журнале French Historical Studies (2008. Выпуск 31, № 4. С. 553–580); и «Морализация войны: Военное просвещение во Франции XVIII века» в книге “France and Its Spaces of War: Experience, Memory, Image” («Франция и ее военные пространства: опыт, история, образы»), редакторы Дэниел Брюер и Патри – ша Лорейн (Нью-Йорк: Palgrave Macmillan, 2009).

Задолго до того, как я задумалась об аспирантуре и профессуре, учителя в моей старшей школе «Питтсфорд Сазерленд» и преподаватели в Принстонском университете призывали меня стремиться к знаниям и мыслить в научной работе широко. Я безмерно благодарна своим научным руководителям по сравнительному литературоведению в Принстоне: Роберту Холландеру, Сандре Берман и Эйприл Эллистон. Они посоветовали мне заняться амбициозными междисциплинарными проектами. Слова поддержки и удивительные творческие возможности, предложенные Корнелом Уэстом и Тони Моррисоном, помогли мне обрести свой голос, ощущение личной значимости и смелость найти свое место в роли студентки, творческой личности и позже профессора.

Мои коллеги, работающие в области современных и классических языков, истории и истории искусств, женских и гендерных исследований, а также в Центре истории и новых медиа Университета Джорджа Мейсона, вместе с моими потрясающими студентами твердо поддерживали меня в работе и карьере. На протяжении многих лет мой родной город Рочестер, штат Нью-Йорк, и места, ставшие родными, – университет Принстон, Истменовская школа музыки, Стэнфорд, Кембридж, Высшая нормальная школа, Париж, залив Сан-Франциско и Вашингтон – помогли мне обрести целую плеяду выдающихся, креативных и щедрых друзей. Они делились советами, дарили мне возможности общения, совместного музицирования и хорошего времяпрепровождения, которое помогло пережить стресс при написании моей первой книги.

Самую большую благодарность я хочу выразить своей семье: родителям Анжеле Блай Пичичеро и Майклу Пичичеро, моему брату Дэвиду Пичичеро, родственникам в США и Франции, моему мужу Томасу Эскурру и нашим двум дочерям. Томас, ты моя опора, мой партнер и лучшая половина во всех смыслах. Без тебя я бы ни за что не написала эту книгу. Клеа, хотя тебе всего четыре, у тебя в два раза больше силы духа и упорства, чем у меня. Я учусь у тебя каждый день и мечтаю увидеть, куда заведет тебя твой жизненный путь. Марион, ты родилась в год выхода этой книги. Спасибо за то, что остаешься таким милым младенцем, – много спишь, мало капризничаешь, много улыбаешься. Благодаря этому твоим родителям немного проще заниматься карьерой и воспитывать тебя и твою старшую сестру. Наша маленькая семья дарит мне поддержку, надежду, радость и смысл жизни каждый день. Спасибо. Эта книга посвящается вам.

Введение
Что такое Военное просвещение?

Философы! Моралисты! Сжигайте свои книги… война – неизбежная кара.
Вольтер. Война. Философский словарь, 1764

В XVIII веке никто не нуждался в Вольтере, чтобы узнать, что война несет разрушения, ужасы и трагедию. Признание и осуждение ужасов войны ожидалось даже от солдат. Иное мнение не одобрялось. В битве при Фонтенуа в 1745 году, которая принесла французской армии не только одну из величайших побед XVIII века, но и почти 20 000 жертв, шестнадцатилетний сын и наследник короля Людовика XV, дофин Франции Людовик Фердинанд (1729–1765), подвергся осуждению за равнодушие к бойне. Рене-Луи де Войе де Польми, маркиз д’Аржансон (1694–1757), служил министром иностранных дел и с недовольством отмечал, что дофин «спокойно смотрел на обнаженные трупы, страдающих врагов и прижженные раны». В откровенном и душераздирающем письме к Вольтеру (псевдоним Франсуа-Мари Аруэ, 1694–1778) маркиз выражал тревогу по поводу того, что некоторые юные герои Франции так и не научились презирать военные расправы. Д’Аржансон называл это inhumaine curée – нечеловеческой борьбой за трофеи. Со своей стороны он признавал, что его сердце не выдержало устрашающего зрелища поля боя. В тот момент, не в силах сдержать свои чувства и ужас, он отвернулся и его вырвало. «Победа – самая прекрасная вещь в мире, – писал маркиз. – Крики “Vive le Roi”¹ и размахивание треуголками на острие штыков, похвала королем своих солдат, королевские визиты в окопы, деревни и редуты, уцелевшие после битвы. Радость, слава, триумф. Но цена этого – человеческая кровь и обрывки человеческой плоти» [d’Argenson 1825: 21–22].

Отношение д’Аржансона к войне отражает Военное просвещение, противоречивый на первый взгляд термин¹^². Разве война и его участники – то, что Вольтер называл финансируемым государством массовым убийством и разбоем организованных групп убийц, – не являются противоположностью понятий просвещенного пацифизма, космополитизма, гуманизма и прогресса человеческой цивилизации? Однозначно нет. С конца XVII и на протяжении XVIII века эти на первый взгляд абсолютно противоположные феномены были неразрывно связаны. Война, военное дело и просвещение слились воедино в одну из главных проблем столетия, предмет споров и сражения за прогресс.

Значение Военного просвещения становится понятным в контексте исторического смысла Просвещения³. Дать определение Просвещению, также известному как Lumieres, Aufklarung, Illuminismo или Ilustracion, сегодня так же сложно, как и в XVIII веке, хотя люди того времени считали его феноменом французского происхождения [Edelstein 2010: 21, 28]. Просвещение можно считать исторически локальным явлением в силу ряда открытий, сделанных историками. В первую очередь, как утверждает Дэн Эдельстайн, Просвещение развивалось как нарратив, в рамках которого люди конца XVII – начала XVIII века считали себя «просвещенными» по сравнению с представителями Античности и предыдущих исторических эпох. Согласно этому нарративу, зародившемуся в «споре о древних и новых» во французских академических кругах, «текущая эпоха (siecle) была “просвещенной” (eclaire), так как “философский дух” научной революции проник в образованные слои, учебные заведения и даже правительственные сферы» [Ibid.: 2]. Участники Военного просвещения считали себя творцами истории прогресса и были убеждены, что работу армии и условия ведения войны следует улучшить. Ради прогресса в этих сферах деятели Военного просвещения применяли критический философский дух, или esprit philosophique, чтобы лучше понять войну и военное дело. Они также предлагали и внедряли множество реформ.

Кроме того, деятели Военного просвещения участвовали, а также сами создавали то, что Клиффорд Сискин и Уильям Уорнер считают еще одной особенностью Просвещения. Речь идет о «новых или переосмысленных» формах коммуникации, протоколирования и посредничества, которые становились популярными в XVIII веке: газетах, журналах, справочниках, тайных обществах, научных академиях, кофейнях, почтовой системе и др. [Siskin, Warner 2010:12–18]. Эти средства, наряду с обозначенным выше общим нарративом, способствовали развитию того, что Джон Покок, Доринда Аутрем и другие считают дискурсивным контекстом Просвещения как «серии взаимосвязанных и порой противоречивых проблем и дискуссий» или «очагов, в которых интеллектуальные проекты изменили общество и правительство в глобальном масштабе» [Schmidt 2013: 3].

Самый значимый из таких очагов – по своему масштабу, субъективной важности в XVIII веке и последствиям для современного общества – касался войны и военного дела. Как отмечает Мэдлин Доби, этот период ознаменовал «появление первого настоящего метадискурса о целях и последствиях войны» [Dobie 2009]. Этот метадискурс был отчасти философским: размышлениями о природе войны и ее правильном ведении, идеальных боевых характеристиках, отношениях между военной службой и гражданством, военных издержках с экономической, политической, моральной, физической и эмоциональной точки зрения. Метадискурс был также практическим и техническим – собственно военным – стремлением ощутимо изменить менталитет и практики, касающиеся обмундирования, оружия, тактик, подготовки и медицины. Эти диалоги и дискуссии не ограничивались резиденцией монарха в Версале, армией, военно-морским флотом и его управлением. Они привлекли гораздо более широкую публику: philosophes (публичных интеллектуалов того времени), литературную элиту, драматургов, поэтов, прозаиков, художников, политических теоретиков, историков, врачей, математиков и инженеров. Эти дискуссии были важны для членов аристократического noblesse depee (дворянства шпаги), чье культурное самосознание и социально-экономическая привилегированность были связаны с военным делом⁴. Они имели значение и для простого народа Франции, который провожал сыновей на войну, впускал солдат на ночлег в свои дома и нес налоговое бремя, за счет которого финансировались многие войны XVII–XVIII веков. В самом распространенном и глубоком смысле война и армия были сферами национального интереса.

Это ведет к новому пониманию Военного просвещения и французского Просвещения в целом. Исследователи Просвещения во многом не осознавали или не уделяли достаточного внимания центральной роли войны и армии в философии и реформах этой эпохи. Это относится даже к “Cambridge Companion to the French Enlightenment” («Кембриджский компаньон. Французское просвещение»), междисциплинарному научному сборнику, опубликованному в 2014 году. Каждое эссе в нем содержит «краткий обзор важных аспектов французского Просвещения, обсуждение их главных характеристик, внутренней динамики и исторической трансформации»⁵. Несмотря на высочайшую интеллектуальную строгость, «Кембриджский компаньон» исключает любое упоминание войн. Это упущение потрясает: ведь величайшие умы в области философии, науки, литературы, экономики, искусства и политики того времени уделяли большое внимание столь актуальной теме. Схожим образом военные историки недооценивали масштаб и культуру Военного просвещения. Некоторые считали это лишь предметом обсуждения военных специалистов того времени. Другие просто упоминали его существование как данность без дальнейших пояснений. Культурные истории войны и армии Франции раннего Нового времени пролили свет на такие важные темы, как отношения между американскими индейцами и французами, гражданские армии, дисциплина и солдатская честь, отношение человека к войне⁶. Тем не менее эти исследования не затрагивают более общего движения, частью которого являются данные темы.

Таким образом, Военное просвещение было частью более широкого феномена Просвещения. Оно следовало его общей хронологии, участвовало в том же нарративе и медиа, отражало esprit philosophique, делая войну и военные начинания характерными для просвещенной эпохи⁷. С точки зрения философии и политики его участники привнесли широкий спектр точек зрения: одни были атеистами, другие деистами; кто-то провозглашал христианскую мораль, в то время как другие придерживались концепций светской моральной философии. Одни выступали за механистический esprit de systeme («дух системы») или geometre («дух геометрии») и стремились к универсальным принципам, другие следовали esprit de finesse («духу утонченности»), признающему склонность людей совершать ошибки при бесконечных непредвиденных обстоятельствах. Кто-то продвигал классический республиканизм, другие были поборниками абсолютной монархии. Такое разнообразие не помешало возникнуть всеобъемлющему течению Военного просвещения, которое охватывало двоякие устремления. Первая цель – не начинать войну без крайней необходимости. Нужно воевать эффективно и рационально, чтобы достичь военных целей, при этом сократив издержки и сэкономив ценные ресурсы, особенно человеческие. Вторая цель – вести войну гуманно, в манере, которая отражает сострадательность, нравственность, разумность и достоинство человечества.

Эти ключевые цели и конкретный исторический контекст, при котором оно развивалось, позволяет называть течение, исследуемое в этой книге, Военным просвещением. Тем не менее важную роль также сыграл трансисторический процесс, который начался в рамках «долгого XVIII века» и продолжался на протяжении последующих веков. В то время как участники Военного просвещения старались изменить поведение и политику немедленно, в свою эпоху, их теории, практики и вокабуляр создали парадигмы мышления и действия в военной сфере, которые продолжают действовать и сегодня. Таким образом, Военное просвещение отражает важный этап в истории того, что Дэвид А. Белл называет «культурой войны» и военного сектора⁸.

Некоторые аспекты культуры войны и отношения к ней сделали военную сферу главным очагом французского Просвещения. Эти факторы имеют объяснение. Первым было всеобщее убеждение, что война является неизбежной частью человеческой природы и общества. XVIII век известен планами вечного мира, предложенными Шарлем-Ирене Кастелем, аббатом Сен-Пьер (1658–1743), в 1713 году и Иммануилом Кантом (1724–1804) в 1795 году. Их надежды были разбиты массовостью и глобальным характером, которые отличали войны в десятилетия после публикации их трактатов, начиная Войной за австрийское наследство (1740–1748) и Семилетней войной (1756–1764) и заканчивая Революционными и Наполеоновскими войнами (1792–1815). Но если исключить Сен-Пьера и Канта, маловероятность всеобщего мира не удивляла многих представителей «долгого XVIII века». Как и Вольтер, люди считали войну не просто скверной, а «неизбежной скверной». Вольтер, как и многие современные приматологи, считал, что человечество агрессивно по природе и это качество объединяет нас с животными:

Все звери постоянно ведут войну; каждый вид рожден, чтобы уничтожить другой. Нет никого, даже овец и голубей, кто бы не поглощал огромное число мелких животных.
Мужские особи одного вида ведут войну за самок, словно Менелай и Парис. Воздух, земля и вода – места уничтожения. Кажется, что Бог наделил людей разумом, и этот разум должен научить их не унижать друг друга, подражая животным, особенно когда природа не дала им ни оружия, чтобы убивать собратьев, ни инстинктов, заставляющих сосать кровь. Но в кровожадной войне участвует такое множество людей, что, за исключением двух-трех наций, нет таких, чья древняя история не отражала их воюющими друг против друга⁹.

Исторические и этнографические труды эпохи подтверждали убеждение, что война присуща человеческой цивилизации везде и во все времена в истории [Lemay 1985]. Даже Жан-Жак Руссо (1712–1778), выступавший против видения Томаса Гоббса, согласно которому человечество ведет «войну всех против всех», соглашался, что люди, живущие в обществе, находятся в состоянии войны.

Будучи неотъемлемой частью человеческой цивилизации, война считалась необходимостью для суверенных государств на протяжении «долгого XVIII века». Она получила название Второй столетней войны (приблизительно 1689–1815). Лишь в период с 1672 по 1783 год Франция находилась в состоянии войны в течение 50 из 110 лет и участвовала в шести масштабных конфликтах. В течение этого периода вопросы колониальной власти и династической gloire («славы») в качестве главного мотива международной войны превзошли религию. Французский министр иностранных и военных дел Этьен-Франсуа де Шуазёль (1719–1785) отмечал: «Колонии, торговля и морская мощь, которую можно извлечь из них, определят соотношение сил на континенте»¹⁰. Джеймс Уитмен утверждает, что в этом соотношении сил война была «разновидностью формальной легальной процедуры, используемой лишь суверенными государствами, чтобы заявить о своих правах через победу» [Whitman 2012:17]. Юристы, работающие в рамках jus victoriae, закона победы, пытаются ответить на главные вопросы: «Откуда мы знаем, кто победил?» и «На какие права может претендовать победитель благодаря победе?» [Whitman 2012:10]. Ставки на jus victoriae, были высоки, а нагрузка на глобально ориентированные военно-фискальные государства экстремальна. К началу эпохи Войны за испанское наследство (1701–1714) ежегодные военные расходы Франции в два раза превосходили показатель во время Голландской войны (1672–1678). Военные расходы в Европе резко выросли, так как государства несли все большую ответственность за найм и содержание солдат, а также финансирование наращиваемой морской экспансии, армейских казарм, расширенных фортов и другого военного оснащения, цены на которое значительно выросли [Scott H. 2009: 29–30]. Под сокрушительным финансовым давлением из-за массивного дефицита, связанного с войнами, возник определенный паттерн: фазы интенсивных конфликтов (1688–1714, 1739–1763, 1787–1815) чередовались с периодами мира, во время которых государства пытались восстановить свои внутренние финансы и подготовиться к новой войне¹¹.

Многие полагали, что война, помимо своей необходимости в эпоху меркантилизма и колониализма, полезна для репутации правителей и их государств. Историки Жоэль Феликс и Фрэнк Таллетт утверждают, что

…правительства и правящая элита совместно с важным, хотя и непостижимым, сектором общественного мнения признавали, что престиж Франции требовал превентивных и реактивных военных действий. Это относилось к Людовику XIV (1638–1715) и Наполеону Бонапарту (1769–1821), а также к правлению Людовика XV (1710–1774) и Людовика XVI (1754–793). <…> В итоге война предоставляла самый красноречивый вердикт о национальной ценности и лидерских качествах правителя [Felix, Tallett 2009: 151]¹².

Как утверждает Джон А. Линн, королевская династическая и аристократическая культура gloire — желания славы и почета – стала могучей силой, поглотившей Людовика XIV и бушевавшей на протяжении XVIII века¹³. Геополитика и парадигма gloire совместно подкрепили убеждение, что война никогда не закончится, и, возможно, на то были причины.

Метадискурс о войне становился все более убедительным, по мере того как росло число солдат, сражавшихся на военных фронтах по всему миру. В ту эпоху большинство европейских государств увеличили масштаб военных сил в четыре-пять раз по сравнению с периодом двумя веками ранее [Scott H. 2009: 29]. Во Франции число военных сил при правлении королей из династии Валуа и Людовика XIII (1601–1643) выросло с 50 000 до 80 000, затем утроилось до 253 000 во время Голландской войны и достигло 360 000 в период Девятилетней войны (1688–1697) при правлении Людовика XIV¹⁴. Министр финансов «короля-солнца» Жан-Батист Кольбер (1619–1683) подготовил для страны огромный военный флот: к 1695 году у нее имелось 93 боевых корабля водоизмещением более 1000 тонн, которые соперничали с английским и голландским флотом по качеству, если не по количеству [Felix, Tallett 2009: 154–155]¹⁵. В течение «долгого XVIII века» военные действия человечества при больших издержках, чем ранее, вовлекли большее число людей в большем числе мест. С учетом этих высоких ставок неудивительно, что сфера военных действий привлекала пристальное внимание мыслителей и реформаторов эпохи Просвещения.

Ведение «хорошей войны»

Удручающее ощущение неизбежности, необходимости и ошеломляющего масштаба войны не вело к отказу от нее и не вызывало апатию. Армия, интеллигенция и заинтересованная общественность избрали активный, даже оптимистичный подход, в основе которого также лежало их понимание войны. Словарные и энциклопедические определения войны того периода весьма показательны в этом смысле. Запись о войне, “Guerre”, в первом издании “Dictionnaire de ГAcadёmie franchise” («Словарь французской академии», 1694) гласила, что это конфликт между монархами или суверенными государствами, чей исход определяется при помощи оружия. Среди первых примеров употребления этого понятия встречается faire bonne guerre — «вести хорошую войну»: сохранять в военных действиях «всю человечность и гуманность [honnestete], разрешенную законами войны». Война, как говорилось в “Dictionnaire”, может быть занятием, отражающим человеческое достоинство и нравственность или, напротив, уподоблявшем людей кровожадным хищным зверям. Запись о войне в “Encyclopédie, ou dictionnaire raisonne des sciences, des arts et des metiers” («Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел»), публиковавшейся во Франции в период между 1751 и 1772 годами под редакцией философов Дени Дидро (1713–1784) и Жан-Батиста Лерона д’Аламбера (1717–1783), повторяет это определение¹⁶.

Данные описания подчеркивают ключевые принципы Военного просвещения. Во-первых, они доносят онтологию войны как феномена, принципы, условия и ведение которого зависят от человеческого участия и поиска смысла. По мере того как крестовые походы и религиозные войны уходили на второй план, то же самое происходило с концепцией божественно предопределенной «праведной войны»¹⁷. Война стала деятельностью, мотивы, процессы и итоги которой определяет человек. Такой гуманистический подход брал начало в эпохе Возрождения. Историк Эрве Древийон предполагает, что «военный гуманизм» эпохи Возрождения «утвердил не только человеческий характер войны, но и способность человека определять ее принципы и исследовать рациональность» [Drevilion 2013: 16].

Призыв к разумному ведению военных действий – вторая основная характеристика, рожденная в предыдущих столетиях и развиваемая участниками Военного просвещения. В контексте эпохи Возрождения и мысли начала XVII века военные теоретики полагали, что рациональный подход позволит достичь желаемых боевых и моральных результатов. Люди могут использовать способность к рассуждению, чтобы определить универсальные принципы войны, таким образом превратив ее в науку, конечным исходом которой станет стратегическое и тактическое «совершенство»: науку боевой победы. Армия может менять контуры военных действий, чтобы поддерживать человеческое достоинство и возводить человеческий дух к божественному. Рационализм в данном контексте означал неостоическую доктрину ограничения в военных действиях, которая подчеркивала ценность человеческой жизни и предлагала логические объяснения ужасов гражданской войны, которая захлестнула Францию во время Религиозных войн (1562–1629), и беспорядочных и жестоких армий во время Тридцатилетней войны (1618–1648)¹⁸.

И все же ведение «хорошей войны» в XVIII веке требовало превзойти рационализм и создать науку военного гуманизма в духе эпохи Возрождения. Возникла потребность в новом «просвещенном» подходе. Как гласит определение войны в “Dictionnaire” от 1694 года, ведение войны в правильной и «хорошей» манере предполагало «гуманность» и «цивилизованность». Эти понятия и их лексические компаньоны – восприимчивость, социальность и общество – приобрели огромное значение: они необратимо изменили и модернизировали отношение к войне и военному устройству. Эти термины стали взаимосвязанными благодаря сенсуалистической моральной философии, которая привела к появлению новых определений и изменила значение существующих терминов. Понятие гуманности, ранее обозначавшее человеческую природу, приобрело более конкретную нравственную составляющую и соответствующее значение. По данным “Dictionnaire” от 1694 года, «гуманность» означает «мягкость, цивилизованность, доброту и чуткость к бедам других» (douceur, honnestete, bonte, et sensibilité pour les malheurs dautrui). Понятие «учтивость», или honnestete, сохранило свое значение вежливых манер и общения, но также приобрело новый смысл, став неотъемлемой составляющей подлинных человеческих отношений.

Культ чувства, вытекающий из слова sensibilité («чувствительность», «чуткость» или «чувство»), также был ключевым компонентом военной и элитарной культуры данного периода¹⁹. Основанная на философии сенсуализма, предложенной Джоном Локком (1632–1704), Дэвидом Юмом (1711–1776) и Этьеном Бонно де Кондильяком (1714–1780), концепция sensibilité стала ключевой человеческой чертой. Для врачей она легла в основу знаний о человеческой природе и идентичности; для философов-моралистов, например Руссо, Дидро и Адама Смита (1723–1790), она отвечала за формирование общности между людьми²⁰. Быть человеком чувства – âme sensible («чувствительной душой»), тем, кто переживает о других, – стало признаком высшего физического и морального облика и превратилось в новый тип социального капитала. Как утверждал Дэн Эдельстайн, дворяне и буржуазные элиты стремились стать noblesse du coeur («аристократией сердца») [Edelstein 2009: 15].

Нравственные чувства и их лексикон – sensibilité, humanité, bienfaisance («доброжелательность»), sociabilité и social (последние два неологизма появились в XVIII веке) – отражали отход от традиционных тем военного гуманизма и показывали подлинное развитие в этот период. Эпистемический сдвиг от рационального к чувственному проходил в рамках того, что Джоан Дежан называла «аффективной революцией» [DeJean 1997:82]. Эта революция отразилась на ценностях Военного просвещения. Рыцарский кодекс – в понимании средневековых рыцарей он был гораздо более безжалостным, чем полагают немедиевалисты, – уступил место мягкости, уважению, социальности, благожелательности и состраданию в ходе ведения войны²¹. Эти идеи впервые проявились в полноценном и осознанном виде в эпоху Просвещения.

Данные нравственные чувства не были просто идеалами. Они имели серьезные последствия для физических и психологических аспектов военной медицины и лечения гражданского населения, солдат и моряков во время кампаний, военнопленных и ветеранов. Определенные основы этих практик появились ранее, в XVII веке, перед тем как расцвести, трансформироваться через культ чувства и стать нормой в XVIII веке²². Голландский юрист и неостоик Гуго Гроций (1583–1645) написал “De jure belli ac pacis” («О праве войны и мира», 1625) – текст, ставший основой Вестфальского мира как «первого общего мирного соглашения современности» [Bull 1990; Ford 1996]. Он говорил о необходимости моральных принципов ограничения, поскольку государственные законы допускали беспорядочное уничтожение, мародерство и захват собственности, порабощение пленных и убийство людей независимо от возраста, пола или статуса мирного жителя (кн. 3, 3–9). Гроций говорил о temperamenta belli (кн. 3, 10–16), или сдержанности в ходе ведения войны, заявляя, что если законы войны являются разрешающими, имеются также естественные законы (законы гуманности) и моральные законы (законы христианства), которые должны побудить солдат выбрать ограничение. Швейцарский юрист Эмер де Ваттель (1714–1767) переформулировал temperamenta belli в светском ключе в своей работе от 1758 года “Droit des gens; ou, Principes de la loi naturelie appliqués à la conduite et aux affaires des nations et des souverains” («Право народов, или Принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов»), продвигая humanite в качестве стимула для ограничения.

Гроций и Ваттель признавали, что международные законы войны всегда будут ущербными. Но несовершенства международного права можно устранить через выбор и действия человека. Это означало, что «легально-политический» аспект метадискурса о войне уступал место научному дискурсу, и самое главное – «гуманитарно-филантропической» системе, основанной на моральной философии чувства [Dobie 2009: 1853]. Это переосмысление сместило цепочку изменений от государств в сторону индивидов. Офицеры-дворяне могли выразить свои нравственные чувства в ситуативных «джентльменских картелях», или соглашениях, содержащих условия передачи и обмена военнопленными, а также лечения раненых и обращения с медиками. Подобные договоры не стали новшеством XVIII века. Однако они становились все более многочисленными, подробными и публичными, по мере того как военные офицеры публиковали свои картели с целью сообщить о своих благих поступках. Картели и их авторы напрямую ссылались на чувство гуманности. Действия на индивидуальном уровне в «гуманитарно-филантропическом» измерении влияли на «легально-политический» аспект. К концу века картели перестали быть ситуативными индивидуальными договоренностями и закрепились в государственной политике, став прообразами таких институтов, как Женевская конвенция и Международный комитет Красного Креста.

Культура нравственного чувства также имела важные последствия для отношений между людьми, служившими вместе в армии. Война была особенной ситуацией, в которой оказывались мужчины и немногочисленные женщины и в которой они развивали отношения с самими собой и друг с другом. Военные и моральные философы верили в природную способность человечества к социальности и формированию отношений. В то время как честь в традиционном понимании вела к социальной конкуренции между дворянами и пренебрежительному отношению к рядовым солдатам, социальность объединяла людей. Humanité, sensibilité и honnêteté объединялись с социальностью и естественным правом, формируя близкие отношения, товарищество, уважение и признание заслуг в разных воинских чинах²³. Считалось, что формирование гуманных социальных связей в армии поддерживает воинскую эффективность, найм и удержание солдат. По мере угасания внутреннего разлада росли esprit de corps («воинская честь») и сплоченность основного состава. Фокус солдат сдвигался в сторону общего esprit de métier(«профессионального духа»), дополненного улучшенной подготовкой и образовательными возможностями. Подобные связи также укрепляли физическое и психологическое здоровье, которое было признано и проанализировано в военной сфере впервые. Развитие внутреннего аспекта – изучения собственного «я», самосознания и чувств по отношению к физической силе – активно проявилось в философии сенсуализма, медицине и литературе XVII века. В то время был опубликован первый современный психологический роман “La Princesse de Clèves” («Принцесса Киевская», 1678), написанный Мари-Мадлен Пиош де Ла Вернь, графиней де Лафайет (1634–1693). Эти перемены виделись весьма современными. Как отмечал писатель Шарль Перро (1628–1703), сторонник современности в «споре о древних и новых», «точно как анатомия обнаружила в сердце каналы, клапаны, волокна, движения и симптомы, о которых древние ничего не знали, так и моральная философия открыла влечение, отвращение, желания и антипатию, о которых древние никогда не знали» [Perrault 1692: 30]. Подобные точки зрения стали фундаментом растущего понимания влияния войны на человеческие тела, разум и сердца.

Динамика и практическое применение нравственных чувств не были лишь проявлением деликатности. Их считали стратегически важными для армии и имеющими широкие последствия для общества. С их помощью можно было выиграть войну, укрепить международный авторитет, сформировать национальное самосознание и воспитать новых героев, наделенных человеческим великодушием и готовностью умереть за родину. Нравственные чувства помогали офицерам формировать боевые альянсы с культурными, лингвистическими и этническими «Другими» на колониальных и торговых постах, содействуя империи и в каком-то смысле уменьшая ее гегемонистский евроцентричный характер. Более того, ведение «хорошей войны» в подобной просвещенной манере также могло в некоторой степени сделать войну менее разрушительной и губительной для настоящих и будущих поколений. Для представителей армии, правителей стран и невоенных интеллектуалов это была достойная цель.

Военное просвещение вовлекало человеческие ценности, но в то же время было практичным, техничным и эффективным. «Просвещенная» война означала принятие esprit philosophique того времени: познающего, оспаривающего, подвергающего сомнению и пробующего новое. В этих экспериментальных попытках, зачастую проявляя собственную волю, а не по королевскому указанию, военные мыслители и деятели переходили в область того, что Кант называл «частным» применением разума, которое «осуществляется человеком на доверенном ему гражданском посту или службе». Кант настороженно относился к данному типу процесса просвещения и напрямую ссылался на военную сферу, утверждая:

Было бы, например, крайне пагубно, если бы офицер, получивший какой-нибудь приказ от своего начальства, стал бы, находясь на службе, вслух рассуждать относительно целесообразности или полезности этого приказа; он должен повиноваться. Однако, по справедливости, ему, как ученому, нельзя запретить делать свои замечания об ошибках в воинской службе и предлагать их для обсуждения своей публике [Кант 1994: 133].

Субординация и подчинение были и остаются необходимыми для работы армии. Таким образом, сомнения Канта вполне оправданны. Тем не менее источники, датируемые XVIII веком, показывают, что представители армии по всей военной иерархии ставили под сомнение получаемые ими приказы или правила, идущие из Версаля, в своей попытке вести «хорошую войну». Приступая к экспериментальному и «философскому этосу, который можно было бы определить как постоянную критику нашего исторического бытия» [Фуко 2022: 348–349], участники военных действий воплотили идеи Мишеля Фуко, который определял Просвещение как

…некое поступательное движение, в котором люди участвуют совместно, и отважный поступок, надлежащий совершить лично. Люди выступают здесь и как стихия, и как действующие лица одного и того же процесса. Так что в той мере, в какой они в нем участвуют, они могут выступать в нем в качестве действующих лиц, а сам процесс осуществляется в той мере, в какой люди решают быть его добровольными участниками [Там же: 339].

По сути, эти реформаторы воплотили в армии на практике просветительскую мысль, превращая теории в реальность, по мере того как зоны военных действий на континенте и за его пределами становились лабораториями или мастерскими, в которых проверялись новомодные теории.

Хотя Древийон рассматривает военный гуманизм как длительный процесс, начавшийся в эпоху Возрождения и продолжавшийся до падения Наполеона и появления военного романтизма, не вызывает сомнений, что в этот период возник и другой уникальный феномен: военное просвещение, точка отсчета, определившая Просвещение, от истерзанных войной приграничных городов и городов-портов за рубежом до интеллектуальных центров в парижских салонах и королевской резиденции в позолоченных коридорах Версаля.

Процессы и системы ценностей, о которых идет речь, можно рассматривать как общеевропейский и, вероятно, даже глобальный феномен²⁴. Это неудивительно, с учетом транснационального движения людей и материальной культуры той эпохи. Военнослужащие зачастую были самыми мобильными жителями своих стран: они переезжали в различные регионы Европы и на далекие континенты, расширяя и защищая политические амбиции, торговые пункты и территориальные претензии своих государств. Если солдаты не всегда могли поддерживать дружеские отношения с иностранцами, то офицеры часто вступали в подобные контакты. Во Франции и других европейских странах офицеры были благородными людьми, разделяющими транснациональную культуру дворянства. Когда их королевства не воевали между собой, многие из них поступали на службу в зарубежные армии. В результате офицеры вражеских стран ужинали вместе накануне великих сражений, проявляли учтивость друг к другу, общались, вступали в одни и те же масонские ложи, одалживали друг другу деньги и вещи и демонстрировали общую социальную и культурную солидарность. То же самое в силу своей профессиональной связи и общей приверженности науке делали медицинские работники. Таким образом, сражения и походная жизнь необязательно вели к враждебности и затрудненному общению. Напротив, они укрепляли связь и межграничные контакты, воплощая в жизнь понятие космополитизма и социальное взаимодействие на основе гуманизма и человечности.

Этот наднациональный контекст неоспорим; однако национальные версии Военного просвещения отличались своими особенностями в силу местных условий, ограничений и культуры. Германское Военное просвещение сформировалось лишь спустя поколение после французского и в большой степени подкреплялось Революционными и Наполеоновскими войнами, которые вызвали общественную дискуссию о войне, героизме и военной культуре²⁵. Военное просвещение в Австрии развивалось еще медленнее и обрело форму лишь на рубеже веков, после публикации трудов эрцгерцога Карла (1771–1847)²⁶. Различные страны обладали собственными военными потребностями в зависимости от естественных границ своих территорий. Так, в островной Британии бо́льшая часть военных расходов приходилась на морской флот, а Франция, чьи земли и прибрежные границы распростерлись на многие километры, больше нуждалась в сухопутных войсках в дополнение к флоту. Франция также столкнулась с особыми проблемами из-за действующей налоговой системы²⁷. Кроме того, вместе с распространением универсализма и космополитизма развивался национальный дух и национализм. Франция и другие страны стремились подчеркнуть собственную национальную идентичность и определить военный механизм, наилучшим образом подходящий под genie, или врожденные таланты, своей нации. По этой причине Военное просвещение следует считать не только трансисторическим и транснациональным, но и национальным феноменом. Выделение ряда сугубо национальных историй – необходимый шаг к формулированию эмпирически обоснованной транснациональной истории Военного просвещения.

Содействующие факторы

Во Франции расцвет Военного просвещения был связан со структурами ее военно-фискального государства, общим ощущением военного кризиса и очевидным упадком военного лидерства. Кроме того, он был связан с культурными трендами в политической и военной сферах, например с язвительной критикой войны и солдат философами, растущим расколом между монархами из династии Бурбонов и военной деятельностью и сопутствующим ростом того, что Дэвид Белл называет «культом нации» – явления, в центре которого лежат понятия патриотизма и гражданской принадлежности [Bell 2003; Dziembowski 1998; Smith 2005]. Эти факторы являются важным контекстом для понимания Военного просвещения во Франции.

Военно-фискальное государство Франции медленно развивалось с конца эпохи Средневековья и на протяжении XVIII века. Регулярная армия и система постоянного налогообложения существовали во Франции с Первой столетней войны (1337–1453), и последние короли из династии Валуа взимали военный сбор (taillon) и нанимали интендантов, чтобы контролировать военные усилия против Габсбургов [Felix, Tallett 2009:152–153]. В XVII веке государство могло возмещать большую часть военных расходов через обычные фискальные поступления, состоящие из прямых и косвенных налогов, например таможенных пошлин и дохода с земельных владений государства. Министр при дворе Людовика XIII Арман Жан дю Плесси, кардинал Ришельё и герцог де Фронсак (1585–1642), расширил уже существующие проекты и увеличил обычные государственные доходы с 25 миллионов ливров в 1620-х годах до 60 миллионов ливров в 1640-х годах. Людовик XIV и его министры превзошли это достижение²⁸. Реформы Кольбера легко обеспечили рост с 58 до 68 миллионов ливров в год (70 % обычных годовых доходов короны), требуемых Голландской войной в 1670-х годах. Несмотря на бремя долгосрочной войны и неурожаев в конце XVII века, «король-солнце» во время Девятилетней войны смог получать более 100 миллионов ливров в год, с пиковым значением 113 миллионов в год [Ibid.: 155]. Людовик XIII и Людовик XIV руководили важным – и все более проблемным – развитием финансирования войн Франции, в том числе дополнением обычных доходов чрезвычайными. Последние поступали от прямых налогов, таких как capitation (подушная подать, 1695) и dixième (десятина, 1710), девальвации валюты и, что наиболее характерно, продажи должностей и привилегий, принудительных займов и субсидий, а также широкого использования кредитных средств инвесторов, банкиров, коммерческих организаций и общественности.

Несмотря на непомерные военные расходы, Франция оставалась в экономическом отношении лидирующей державой в Европе на протяжении большей части XVII и XVIII веков. Французское население было крупнейшим на континенте и почти в три раза превышало население главного соперника – Британии. В ходе так называемой демографической революции население Франции за период с 1715 по 1789 год выросло с 21 до 28 миллионов. Кроме того, экономика Франции процветала за счет оживленного сельскохозяйственного сектора и стремительно развивающихся отраслей торговли и производства²⁹. Она могла приносить больше доходов, чем экономики каких-либо соперников (включая Британию): налоговые поступления Франции составляли 285 миллионов ливров по сравнению с 229 миллионами в Англии, 140 миллионами в Соединенных провинциях и Испании, 92 миллионами в монархии Габсбургов и 48,6 миллиона в Пруссии [Ibid.: 151–152]. Однако, как поясняет историк Хэмиш Скотт, «международная мощь основывалась на способности добывать ресурсы, а не на объеме самих ресурсов» [Scott H. 2009: 41]. Людовики XIII и XIV относительно успешно добывали ресурсы в первые три четверти XVII века, что подтверждает налаживание их растущего военно-фискального государства. В XVIII веке все изменилось, поскольку корона была вынуждена заключать финансовые сделки с «опасными и нечестными людьми», как описывает Гай Роуленде, и применять менее эффективные налоговые инструменты, например самоамортизирующиеся кредиты с высокими процентными ставками [Rowlands 2014]. Это вело лишь к долгам. В 1760-х годах долг Франции оценивался в размере не менее 2 миллиардов ливров – шести годовых доходов короны. К тому времени 60 % годовых доходов короны уходили на погашение долгов. В 1788 году издержки обслуживания долга Франции составляли почти 62 % налоговых поступлений короны и половину ее расходов [Scott H. 2009: 39, 45]³⁰.

Два важных аспекта военно-фискального государства Бурбонов напрямую поддерживали Военное просвещение Франции. Первый был связан с налоговой зависимостью короны от меркантилизации получения дворянского титула и проблемами, которые это вызвало в офицерском корпусе. Как объясняет историк Дэвид Бьен, Французское государство не имело возможности полагаться на английские конституционалистские или восточно-европейские феодальные механизмы, чтобы взимать высокие налоги или применять низкопроцентные кредиты для финансирования войн XVII и особенно XVIII века. Со временем корона больше не могла позволить себе займы у кредиторов, которые устанавливали грабительские ставки. Вместо этого она нашла уникальное, хотя и несовершенное, решение получать доход от французских подданных через продажу должностей, а затем навязывание кредитов officiers (должностным лицам), которые, в свою очередь, брали кредиты, обеспеченные другими officiers или собственным служебным аппаратом. Такая финансовая зависимость от продажи должностей и службы вынуждала корону создавать и защищать особые привилегии, или privilèges³¹.

В военной сфере система privilèges вела к переполнению офицерских корпусов, состоявших из anoblis (людей, недавно возведенных в дворянство) или состоятельной придворной знати. Эти люди могли заплатить за офицерское звание и считали его социальным капиталом. Но зачастую им не хватало реального военного опыта, физической подготовки, воинской культуры и какого-либо подобия профессионализма. Маршал Виктор Франсуа, герцог де Брольи (1718–1804), жаловался на «абсолютное непонимание, от младших лейтенантов до генерал-лейтенантов, своих служебных обязанностей и всех сопутствующих нюансов» [Felix, Tallett 2009:158]. Число и некомпетентность этих офицеров, особенно в армии, были катастрофическими. К 1750 году офицеров в отставке было столько же, сколько и на активной службе, и общее жалованье за службу 60 000 офицеров в период Семилетней войны превышало расходы на остальную армию (47 миллионов ливров против 44 миллионов ливров). Реформаторы считали кризис лидерства во французской армии – кризис, ставший прямым последствием королевского покровительства и механизмов военно-фискального государства, – главным фактором плохой военной репутации Франции на протяжении большей части XVIII века.

Огромные издержки военных конфликтов и опасно высокие долги, которые наращивала французская корона, сделали актуальным явлением «ограниченную войну»³². Стало необходимым сохранение ценных военных ресурсов Франции, особенно человеческих. Жертвы и смерти, связанные с войнами и болезнями, означали серьезные снижения инвестиций. Еще более чудовищной стала эпидемия дезертирства. Дезертирство было вечной проблемой всех воюющих стран, и для борьбы с ним европейские государства предпринимали разные меры, но, как правило, безуспешно. Историк Андре Корвизье полагает, что около четверти всех солдат французской армии дезертировали во время Войны за

испанское наследство [Corvisier 1964,2: 737]. Живший в XVIII веке сир Гарриг де Фроман утверждал, что во время Войны за австрийское наследство каждый год дезертировали более десяти тысяч солдат, составив в итоге от 60 до 70 тысяч человек. Сир ла Бальм, лейтенант констебулярии Санлиса, в 1761 году во время Семилетней войны насчитывал от восьми до девяти тысяч дезертиров [Ibid.: 736].

По мнению французских реформаторов, причинами этих проблем были неразвитая военная система, отсутствие системы мотивации и, самое главное, ошибки руководства. Результатом стали военные поражения. Между последними войнами Людовика XIV и войнами эпохи Французской революции Франция пережила серьезный военный упадок, который потряс не только армию, но и всю нацию. Во время Войны за испанское наследство не были достигнуты важные политические цели. Франция терпела военные поражения по всей Западно-Центральной Европе, в то время как Джон Черчилль, герцог Мальборо (1650–1722), и принц Евгений Савойский (1663–1736) направили свои армии к Парижу, успешно одолев французов в Ауденарде, Лилле, Мальплаке и Монсе³³. Не считая редких побед, неумелость и неэффективность также серьезно повлияли на французское военное положение в Войне за австрийское наследство. Во время Семилетней войны военно-морской флот Франции был практически полностью уничтожен, а армия пережила огромные потери в Европе, Индии, Африке, Северной и Южной Америке, уступив Пруссии, занимавшей крошечную долю континента, и потеряв почти все зарубежные форты. Для крупнейшей, богатейшей и самой населенной страны Западной Европы, страны, которая добилась великой военной славы в далеком и недавнем прошлом, эти потери расценивались как настоящая «национальная катастрофа» [Bien 1979].

Поражение в Семилетней войне стало не только усугубляющим фактором, но и важным мотивом для критики, а также реформ Военного просвещения. Серьезные поражения наряду с общим военным кризисом и неудачным руководством развязали критикам языки. Бессмысленный милитаризм, боевая несостоятельность и неудачные дипломатические усилия привели Францию к вынужденному вступлению в войну, военным неудачам и невыгодным условиям Версальского мирного договора. «Государство потеряло свою самую цветущую молодежь, более половины денег в обороте королевства, свой морской флот, торговлю, репутацию», – писал Вольтер. Сравнивая Семилетнюю войну с Войной за австрийское наследство, он язвительно отмечал, что «несколько амбициозных мужчин, желавших стать ценными и незаменимыми, вогнали Францию в эту фатальную войну. То же самое произошло в 1741 году. Самолюбия [amour propre] двух-трех человек оказалось достаточно, чтобы разрушить всю Европу» [Voltaire 1843: 407].

Философы, журналисты и другие голоса общественности безжалостно порицали войну и солдат, усугубляя критику, которая появилась еще до 1763 года. Людовик XV пытался контролировать общественное мнение, а реакционеры из аристократических кругов громко настаивали на сохранении прежнего господства в военных начинаниях и щедрых выплатах impôt du sang (налога кровью), который оправдывал их привилегии³⁴. Тем временем дискурс о патриотизме и процесс, который историк Джей М. Смит назвал «национализацией чести», все больше трансформировали интеллектуальный и политический ландшафт³⁵. Национализация чести означала ее демократизацию в социальном смысле и утверждение, что, возможно, настоящими героями войны были не состоятельные и известные офицеры, стремящиеся получить финансовую, общественную и политическую выгоду от участия в войне. Возможно, ими были простые солдаты и младшие офицеры, которые так любили свою страну и короля, что пожертвовали жизнью без надежды на общественное признание, продвижение по службе благодаря заслугам или серьезное денежное вознаграждение. По мере все большего осуждения войны и утраты доверия к королю и аристократам в обществе распространялись новые представления о героизме, гражданстве и военной деятельности, что придало особый тон французскому Военному просвещению в десятилетия до Французской революции.

Помимо этих культурных факторов наука и математика стремилась улучшить боевую эффективность на суше и в море. Во время «долгого XVIII века» корона занялась вопросами профессионализма вооруженных сил, учреждая королевские и местные военные академии, учебные программы которых базировались на научном и математическом знании. В 1748 году корона основала королевскую военную инженерную академию – École royale du génie de Mézières. В 1679 году Людовик XIV основал первое артиллерийское училище, а к 1789 году их было уже семь: в Ла-Фер, Дуэ, Балансе, Осоне, Меце, Безансоне и Страсбурге. Морская академия (Academic de marine) в Бресте была основана в 1752 году и достигла статуса королевской академии в 1769 году. Королевская военная школа (École royale militaire) была основана в 1750 году (хотя ее двери распахнулись на несколько лет позже). Также открывались многочисленные региональные и местные школы. Хотя за Ла-Маншем и на Европейском континенте военные академии также возникали на протяжении всего века, во Франции специализированные военные школы появились намного раньше, чем в большинстве других стран. Например, британская Королевская военно-морская академия при верфи в Портсмуте была основана в 1733 году, но Королевский военный колледж появился лишь в 1801 году, а Школа кораблестроения в 1811 году. Королевская артиллерийская школа (прежде Школа обучения королевской конной и полевой артиллерии) появилась лишь в 1915 году.

Французские специализированные академии способствовали росту знаний в морском и сухопутном военном деле, но еще одна цель была связана с ростом профессионализма офицерских корпусов. Для этого академии установили новый критерий боевого профессионализма, основанный на формальных профессиональных и научных навыках. Дэвид Бьен показал центральную роль математики и других наук в военном образовании, отдельно отметив учебную программу École royale militaire [Bien 1971]. Поступить в элитную военно-морскую академию, обучение в которой позволяло стать officier rouge Большого корпуса (в отличие от резервного корпуса с officiers bleus), было крайне сложно. Прием проходил по результатам конкурсного экзамена, во время которого кандидаты должны были показать значительные математические навыки. Французские власти признавали, что помимо теоретических знаний ключом к боевому успеху является практический опыт. Корона применила этот подход в тренировочных лагерях, утвердив новые учения в армии и escadre d’évolution (учебной эскадрилье), в которых морские офицеры могли получить ценный практический опыт в мирное время.

Значение математики и других наук в армии того периода вышло за рамки военного образования. Роберт Куимби изучает геометрические тактические системы и связанную с ними дискуссию между боевыми порядками ordre mince (максимизацией огневой мощи) и ordre profond (оптимизацией ударной силы) [Quimby 1957]. Джон Линн отмечает преобладание науки и инженерного дела в военных статьях “Encyclopédie” [Lynn 2001]. Азар Гат изучает влияние и веру в науку вообще и математику в частности как основу для установления «универсальных принципов войны» [Gat 2001]. Другие ученые, такие как Дж. Б. Шэнк, Кен Алдер и Ален Бербуш, исследуют, как ньютонианство и другие научные подходы повлияли на военно-морские практики, военно-инженерное дело и артиллерию, включая весьма важную систему Грибоваля³⁶. Медицинская наука, рассматриваемая в этой книге, также расцвела и добилась важных успехов в области гигиены, профилактической и лечебной медицины в отношении физического и эмоционального состояния солдат. Эти исследования подтверждают значительный рост и разнообразие математических и научных изысканий, связанных с Военным просвещением и технологической гонкой вооружений XVIII века, в особенности в военно-морском флоте.

Дополняя эти научные подходы, продвигаемые специалистами, в Военное просвещение во Франции внес культурный вклад и гораздо более широкий круг мыслителей. Мода на философию подтолкнула многих людей на участие в процессе «совершенствования» войны и военного механизма во всех аспектах: стратегическом, тактическом, логистическом, культурном и нравственном. Энциклопедисты фиксировали самые последние знания о военном деле; женщины в парижских салонах выступали за отмену смертной казни для дезертиров; военные министры внедряли новую политику; офицеры писали трактаты, мемуары, путевые дневники, романы и эссе о войне и цивилизации дома и за границей. Будучи родиной повсеместных военных проблем и эпицентром интеллектуального очага esprit philosophique, Франция обладала всеми ингредиентами для собственного процесса военного просвещения, который развернулся на континенте и по всему миру.

Военное просвещение и морская империя

В период «долгого XVIII века» Французское государство считало главным приоритетом военный успех на Европейском континенте и лишь разрабатывало концепцию империи и «колониальные механизмы»³⁷. Тем не менее в контексте Военного просвещения глобальные перспективы отражали важную область интересов. Это не вызывает удивления с учетом того, что изучение и межкультурный контакт также были ключевыми чертами Возрождения. Международные экспедиции были все в большей степени нацелены на сбор информации о природе и человечестве. Научные институты отдельных стран вступали в международное сотрудничество, чтобы определить и решить медицинские и геофизические задачи [Outram 2013: 54]. Литература о путешествиях, этнография и сравнительная история были в эпоху Великих географических открытий важными и популярными жанрами³⁸. Читатели во Франции и за рубежом с увлечением читали трактаты о путешествиях, например “Description dun voyage autour du monde” («Описание путешествия вокруг света», 1771) военного офицера и позднее мореплавателя Луи Антуана де Бугенвиля (1729–1811) и литературный отклик на него Дидро “Supplement au voyage de Bougainville” («Дополнение к “Путешествию” Бугенвиля», 1772). Исторические, этнографические работы и энциклопедии, например “L’histoire philosophique et politique des etablissements et du commerce des еигорёепз dans les deux Indes” («Философическая и политическая история о заведениях и коммерции европейцев в обеих Индиях», 1770) аббата Гийома-Тома Рейналя, также завоевали большую популярность. В период между 1770 и 1787 годами во Франции вышло более 30 разных изданий “L’histoire des deux Indes”; более 50 изданий были опубликованы за рубежом, также вышел ряд сокращенных версий³⁹. Наполеон Бонапарт брал книгу с собой в Египетскую кампанию.

К концу XVIII века Франция путешествовала, отправляла миссионерские и научные команды, учреждала торговые посты, колонизировала земли на шести из семи континентов (за исключением Антарктики) и отправлялась в плавания по трем из пяти мировых океанов (обширному освоению Северного Ледовитого и Южного океанов мешал лед). Торговцы активно работали в пунктах работорговли в Западной Африке, на плантациях сахарного тростника и в исправительных колониях стран Кариб-ского бассейна, в пунктах торговли рыбой и пушниной в североамериканских колониях, comptoirs⁴⁰ на Индийском субконтиненте и в Китае, военно-морских форпостах на Мадагаскаре и Маскаренских островах, а также в экономических центрах в Средиземном море⁴¹. В ту эпоху меркантилизма французская корона инвестировала и утверждала монополии для частных компаний, например Ост-Индскую компанию, а также стремилась завоевать главную роль в мире глобальной торговли. Французская колония Сен-Доминго, современное Гаити, была главным производителем сахара в мире. Людовик XV, Людовик XVI и их министры сосредоточились на колонизации и контроле французской части острова, заселении плантаций рабами и защите ценного человеческого и материального груза, перевозимого на кораблях на остров и с острова. Военно-морские и наземные подразделения, носившие название compagnies/ranches de la marine (отдельных рот морской пехоты), а также столичные регулярные армейские части входили в колониальную и торговую диаспору. Их задачей было охранять и защищать интересы Франции, обосноваться в качестве колонистов (эта практика получила название военной колонизации) и помогать частным военным, нанятым торговыми компаниями, особенно в военное время, когда торговые пути и пункты становились магистралями и местами военных действий.

Глобальные театры военных действий имели большое значение для европейских сил, стремящихся сохранить и расширить свои интересы. Соперничество между Францией и Великобританией было особенно ожесточенным, и Британия под руководством Уильяма Питта (1708–1778) переняла агрессивную национальную стратегию изъятия, или ослабления всей Французской империи. Окончание Семилетней войны ознаменовалось серьезным успехом для Британии. Французы уступили Испании Луизиану (к западу от Миссисипи), а также остальную Новую Францию, за исключением крошечных островов Сен-Пьер и Микелон. Франция вернула захваченные французские торговые посты в Индии, но все оборонительные сооружения были разрушены, чтобы не осталось прочного военного присутствия. Это позволило Британии доминировать на субконтиненте. Королевский военно-морской флот захватил все французские владения в Западной Африке, вернув по Парижскому договору 1763 года лишь остров Горе. Франция сохранила Гваделупу, Мартинику и Сент-Люсию, захваченные Британией в 1759 и 1762 годах соответственно, но уступила Англии Доминику, Гренаду, Тобаго, Сент-Винсент и Гренадины. Война за независимость США (1775–1783) стала тяжелым ударом для Великобритании: Франция вернула Сенегал и Тобаго. Позднее наполеоновские победы принесли Франции новые территории, хотя бы на время. Но финальное поражение Бонапарта в Ватерлоо 15 июня 1815 года положило конец более чем 20 годам коалиционной войны и завершило эпоху так называемой «первой французской колониальной империи».

Империя и диаспора во многом влияли на карьеру военных. Одни, например Шарль-Эктор, граф д’Эстен (1729–1794), служили одновременно в армии и военно-морском флоте и участвовали в сражениях по всему миру, начиная с Европейского континента во время Войны за австрийское наследство и Индии во время Семилетней войны и заканчивая странами Карибского бассейна и Северной Америкой во время Войны за независимость США. В подобных случаях военные офицеры, помимо своих военных должностей, занимали ряд важных позиций. Они становились губернаторами колоний, дипломатами, исследователями, картографами и псевдоэтнографами, которые делились ценной информацией об иностранных землях, лидерах, культурах и армии. Они писали заметки о путешествиях, навигационные журналы, работы по этнографии и мемуары (эссе об изучаемых объектах, а не биографическое повествование) о культуре, политике и торговле различных групп коренного населения. Помимо опубликованных трудов, бесчисленные отчеты, дневники и предложения хранятся в архивах Исторической службы обороны (Service historique de la défense), Национальном архиве (Archives nationales) и Национальном зарубежном архиве (Archives nationales d’outre-mer), а также в местных и национальных архивах в Канаде, Британии и других странах по всему миру. Потрепанные и рваные, в следах морской воды, пота и плесени, эти документы рассказывают историю Военного просвещения, которая включала разделение между центром и периферией, между метрополией и колониями.

Французские военные находились в неоднозначных и во многом невнятных отношениях с империей. С одной стороны, они по определению поддерживали империю, поскольку были посланы за границу исследовать и защищать территории, поддерживать торговлю и альянсы. С другой стороны, многие выступили против европейской культурной и колониальной гегемонии, став частью движения, которое не было в ней заинтересовано и иногда оказывалось критически настроено по отношению к империи⁴². Их сочинения отражают обе точки зрения. В то время как некоторые военные, служившие за рубежом, погрязли в евроцентричных стереотипах, принижавших культурных и этнических «Других», многие militaires philosophes (военные-философы) настаивали, что культурное сознание и компромисс важны как со стратегической, так и с этической, человеческой точки зрения. Эти люди в ходе взаимодействия с властями и коренными жителями не только оценили и переняли континентальные рамки Военного просвещения, но и сформировали новое понимание и новые темы. С точки зрения этой группы, французские военные, служившие по всему миру, не должны были «просвещать» других: их задачей было просвещаться самим благодаря релятивистскому пониманию и признанию местных особенностей и норм цивилизации.

Это последнее мировоззрение преобладает в рукописных источниках, используемых для написания данной книги. Они отражают лингвистическое, культурное и военное смешение, которое происходило по мере того, как французы вели переговоры, вступали в союзы и войны с различными коренными народами. Эти архивные открытия подкрепляют ревизионистский нарратив европейского колониализма раннего Нового времени. Все больше ученых признают, что триумфалистская «испанская модель» тотального завоевания с помощью ружей, микробов и стали, продвигаемая испанцами и позднее Джаредом Даймондом, в историческом образе колониализма преобладала, но в значительной степени она неточна для всего, кроме конкистадоров⁴³. Она «не всегда и даже не бо́льшую часть времени была историей прямого “завоевания”, а скорее это история убеждения, уговоров и принуждения коренных жителей с целью завладеть их ресурсами и продемонстрировать силу по имперскому приказу или хотя бы в интересах империи», – пишет Уэйн Ли [Lee 2011: 2]. Документы из Французского военного архива подтверждают, что

…местные жители стали ключевыми факторами успеха или поражения империи. Отнюдь не простые жертвы, эти люди поняли, как извлечь выгоду из имперских маневров: они могли найти работу и получить прибыль в роли союзников или воспользоваться интересами и силами империи против своих традиционных врагов. В действительности имперская «экспансия» зачастую была иллюзорной, и способность европейцев осуществлять военное присутствие полностью зависело от локального сотрудничества. В свою очередь, этот кооперативный процесс влиял на военные действия и дипломатические практики, разработанные с целью определить и установить суверенитет и контроль как локально, так и в Европе. Новые культуры власти и культуры войны родились в ходе многочисленных суровых столкновений по всему миру [Ibid.: 1].

В целом эти столкновения XVIII века нельзя расценивать как аккультурацию евроцентрического, империалистского типа: высшее европейское «мы» против коренных «их» или «Других», оправдывающее цивилизаторскую миссию, или «бремя белого человека». Вместо того чтобы придерживаться подобных структуралистских противопоставлений, ученые-ревизионисты подчеркивают прочную взаимосвязь и кросс-аккультурацию в постоянно меняющемся мире взаимных потребностей. Эта герменевтическая точка зрения описывает столкновения, в которых ни одна сторона, будь это французы, америнды, индийцы и другие, не обладала достаточной силой, чтобы полностью принудить другую. Свидетельства из первых рук, оставленные французами, которые служили в Северной Америке и Индии, поддерживают эту точку зрения и говорят о присутствии того, что Ричард Уайт в своем классическом сочинении называл «средней почвой»: промежуточного пространства, в котором индианизация и франкизация происходили одновременно и сопровождались значительным непониманием и ошибочным толкованием, что отражало характерные черты и разногласия альянсов⁴⁴.

Рассматривая эти условия, важно понимать различные политические интересы, которые касались вопросов Военного просвещения. Например, в Северной Америке (Канаде и Луизиане), Индии и Африке никогда не стоял вопрос о том, чтобы коренные жители стали гражданами Франции. Индия и Африка никогда не были колониями как таковыми, а в североамериканских поселениях альянсы (или рабство) и боевые заслуги коренных жителей никогда не приводили к дискуссиям о военной службе и гражданстве. В Сен-Доминго сложилась абсолютно другая ситуация. Военная и политическая служба там находилась в конфликте с вопросами расы, экономического статуса и гражданства⁴⁵. Жители Сен-Доминго и континентальные офицеры, служившие на острове, сформировали конкурирующие определения тем Военного просвещения, таких как sensibilité, чтобы повлиять на политику короны и общественное мнение.

Методы, источники и мотивы

Автор этой книги стремится очертить образ Военного просвещения и методологию его изучения, создав плодородную почву для продолжения исследования темы во Франции и за ее пределами.

Военное просвещение было обширным и эклектичным феноменом. Его эклектизм также требует разнообразной методологии, которая выходит за рамки границ «войны и общества» и объединяет аналитические и доказательные парадигмы разных дисциплин: литературы (философские притчи, поэзия, романы) и исполнительских видов искусства (театр и комическая опера); изобразительного искусства (живопись); философии (сенсуализм, моральная философия); истории (военной, интеллектуальной, культурной, гендерной, расовой, медицинской, колониальной)⁴⁶. Необходимо одновременно изучить множество первоисточников, таких как военные трактаты, мемуары и переписки (архивные и опубликованные); королевские законы и постановления; труды по моральной философии и политической теории; газеты; произведения живописи; популярные пьесы; и песни. Техники внимательного чтения позволяют обнаружить взаимосвязь языка и тем в различных медиа, особенно в рукописях мемуаров и переписке, хранящейся в военных архивах Исторической службы обороны⁴⁷.

Исследования в этой книге затрагивают военную мысль и распоряжения Версаля, а также практики, которые применялись в зонах боевых действий исходя из личных решений, экспериментов и нарушенных указов. Многие люди и группы – женщины-военнослужащие, свободные цветные люди, служившие в качестве chasseurs d’Amérique Сен-Доминго, тысячи солдат – не имели голоса и в некоторых случаях оставались «невидимыми» в иерархическом обществе ancien régime (Старого порядка). Отразить их опыт – сложная задача и приоритет этой книги. Были предприняты все усилия, чтобы учесть этих людей через посредников, которые отчасти дали им голос и сделали заметными для короны, общества и потомков. Информация о тех, чьи имена и биографические данные известны, добавлена в книгу.

Хронологические и географические рамки этой книги препятствуют полномасштабному изучению всех аспектов Военного просвещения во всей французской диаспоре и трансисторического процесса военного просвещения сквозь пространство и время. Подробное изучение западноафриканских форпостов, форпостов Маскаренских островов и других мест не включено в это исследование. Глубокий анализ культуры реформ в кавалерии и артиллерии также был исключен, а содержание и результаты военно-морских реформ освещены другими историками. Источников о религии в вооруженных силах в архивах крайне мало, поэтому эта благодатная тема раскрыта не полностью. Хотя подобные источники редки и разнообразны по качеству – некоторые похожи на сухую сводку, другие подробно описывают разговоры и точки зрения, – записи коренных жителей о взаимодействии с французами включены в исследования Индии и Северной Америки. Записи французских офицеров, служивших за рубежом, особенно в Индии и Сен-Доминго, также немногочисленны и разнообразны по качеству. Небольшое количество документов этой группы образует основу наблюдений и рассуждений об опыте и идеях, возникших в ходе службы в этих географических областях. Чтобы избежать спекуляций, подобные документы были проанализированы наряду с другими первичными и вторичными источниками, чтобы лучше понять их значение.

Некоторые архивные серии, первоисточники и историко-географические труды сыграли важную роль в осмыслении идеи Военного просвещения во Франции, которой посвящена эта книга. Основную часть архивных открытий составляют серии IM, Al, Xi, Xk, Xb и 1YD Исторической службы обороны в Венсенском замке. Для исследования Сен-Доминго особенно важны две серии из Национального архива в Пьерфите и Париже: Фонд адмирала д’Эстена (Fonds amiral d’Estaing, 562АР/1-562АР/55) и Коллекция Моро де Сен-Мери (Moreau de Saint-Mery, подсерия F3 [1492/1818]-MCOL/F/3/l-297). Фонд Ростена (Fonds Rostaing, 100АР/1-100АР/5) и Фонд д’Эпремениля (Fonds d’Epremesnil, 158АР/1-158АР/82) в Национальных архивах снабдили автора главными источниками об Индии.

Многие первоисточники известнейших военных мыслителей XVIII века, таких как граф Мориц Саксонский (Hermann Moritz Graf von Sachsen, известный во Франции как Maurice de Saxe, 1696–1750) и Жак-Антуан-Ипполит, граф де Гибер (1743–1790), опубликованы и вполне доступны, как и дневники людей, участвовавших в Войне за независимость США, и множество медицинских публикаций. Кроме того, более специализированные труды, словари, энциклопедии, политические эссе, стихи, песни, пьесы, картины и гравюры философов, писателей и художников также широкодоступны и стали важными источниками для этой книги. Глубокое погружение в тему Военного просвещения во Франции требовало оценки широкого ряда первоисточников и не менее широкого ряда вторичных источников, порой с привнесением разных точек зрения. Эта книга опирается на богатую историографию французской армии «долгого XVIII века», особенно на труды Р. Блауфарба, Ж. Шаньо, А. Корвизье, А. Гинье, М. Хьюза, Дж. Линна, Б. Мартина, Дж. Османа и К. Тоцци. Работа А. Гата о военной мысли, исследование Ж.-Л. Куа-Бодена, посвященное военному франкмасонству, работы Э. Джембовски, Д. А. Белла и Дж. М. Смита сыграли ключевую роль. Работы Дж. Гарригеса о Гаити, Р. Уайта и С. Крауча о Канаде, а также исследование С. Стайнберг о женщинах и гендере также были важнейшими источниками. Эти и остальные источники приводятся в примечаниях, а полную библиографию можно найти на сайте автора: www.christypichichero.com. На сайте автора также можно найти оригинальные французские версии многих песен и литературных произведений рядом с переводами.

Основная цель этой книги – определить место войны и военной мысли в нашем понимании Просвещения. В ней представлены доказательства, которые должны опровергнуть или по меньшей мере усложнить классический нарратив западной цивилизации. Этот нарратив преподносит Просвещение как культуру пацифизма, космополитизма и универсализма, которая во многом противостояла и была отделена от войны и военной сферы. Военное просвещение показывает, что война, военная мысль и политика вовсе не были несовместимы с ним, а, напротив, являлись главными сферами, в которых разворачивалось Просвещение. Этот нарратив одновременно освещает важные грани XVIII века и также более долгую генеалогию. Он в долгосрочной перспективе способствует пониманию истории войны, общества, людей и культуры войны, затрагивая права человека, травму сражений и важность товарищества и гуманных чувств, как в законах войны, так и в проявлении отдельных солдат. Общее наследие Военного просвещения обсуждается в эпилоге этой книги, и один из ключевых выводов стал главной причиной для ее написания: если война неотъемлема для человеческого общества, то понимание разнообразных издержек войны и стремление сделать ее как можно более гуманной должны оставаться достойными элементами нашего сознания и действий.

Глава 1
Военное просвещение во Франции
Личности, силы и формы

Поначалу эти изображения не казались вызывающими, но было что-то провокационное, даже бунтарское в цветных гравюрах работы Антуана Луи Франсуа Сержана (1751–1847) для его “Portraits des grands hommes, femmes illustres, et sujets mdmorables” («Портреты великих мужчин, выдающихся женщин и памятных предметов», 1786–1792). Сержан создал этот сборник изображений великих мужчин и женщин французской истории, чтобы разжечь в своих соотечественниках патриотические чувства. Казалось, он следовал давней традиции, выбрав для своей портретной галереи довольно предсказуемую группу французов и француженок: королей, королев, духовных лиц, министров и множество военных.

Несмотря на кажущуюся предсказуемость, Сержан тщательно работал над портретами последних – офицеров армии и флота, чтобы передать важные послания о меняющемся облике войны, воинов и героизма. Сержан следил, чтобы акцент этих портретов был не на торжестве храбрости и стойкости в бою. Он восхвалял военных героев за другие, более гуманные и человеческие поступки как на поле боя, так и за его пределами. Художник прославлял Жан-Шарля, шевалье де Фолара (1669–1752), не только за его службу в армии Людовика XIV, но и за роль военного мыслителя и учителя. Сержан решил изобразить де Фолара сидящим за столом и обучающим маршала Морица Саксонского, главного генерала Франции во время Войны за австрийское наследство, принципам войны. Сержан превозносил шевалье Баярда (1473–1524) за его сдержанность по отношению к заключенной, над которой он сжалился и избавил от ожидаемого изнасилования или смерти. Схожим образом его гравюра графа д’Аркур (1601–1666), известного по прозвищу cadet à la perle (жемчужный кадет), отражает действия графа после победоносной осады Турина (1640), когда он проигнорировал жесткие условия капитуляции и принес вино и продовольствие больным и голодным итальянским жертвам осажденного города. Д’Аркур стал героем, потому что ослушался приказов (рис. 1).

Рис. 1. Антуан Сержан. Жест человечности графа д’Аркура. Portraits des grands hommes, femmes illustres et sujets memorabies de France (1786–1792). Предоставлено Национальной библиотекой Франции

Портрет Авраама Фабера д’Эстернэ (1599–1662), изображенный на обложке данной книги, идеально отражает эту схему восхваления. Сержан восславлял маршала за его гуманное решение пощадить жизни раненых вражеских солдат. И все же, в отличие от остальных, эта гравюра наталкивает на более глубокие размышления о войне и мире. На ней вражеская армия справа покидает поле боя, все еще объятое дымом, в то время как два французских солдата на переднем плане собираются убить двух вражеских солдат, лежащих на земле и согнувшихся от боли из-за полученных ран. Слева на белоснежном жеребце сидит Фабер. В момент, когда один из его солдат заносит шпагу, чтобы нанести смертельный удар поверженному врагу, Фабер поднимает свое оружие, блокируя удар. Кавалеристы слева и солдат справа с изумлением видят, что время и жестокость боя внезапно исчезли. Остановленный Фабером, солдат в голубой форме замирает в позе, вызывающей мысли и эмоции: вместо того чтобы убить своего врага, солдат берет его за руку.

Для Сержана, либерала, выросшего в Шартре с будущими революционерами Жаком Бриссо де Варвиллем (1754–1793) и Жеромом Петионом де Вильнёвом (1756–1794), эти солдаты были героями, потому что их действия соответствовали ценностям Военного просвещения. Они были литераторами и философами, людьми, преданными своей профессии и товариществу, гуманными и человечными по отношению к другим солдатам и мирным жителям. Они приняли личное решение просвещать других и относиться к людям с достоинством, даже если подобные действия означали нарушение официальной политики. Портреты Сержана не скрывали, что «конечный факт военной истории – это сражение, реальный бой с присущей ему опасностью и тяжелыми последствиями» [Lynn 2003: XV]. Решающие или нет, битвы и осады были жестокими, и люди сражались за победу. Но гравюры Сержана также показывают, что в XVIII веке фундаментальная цель победы осложнилась новым рядом этических и идеологических опасений в отношении военных действий. Могло ли в войне, несмотря на ее жестокость и разрушения, и в армии, несмотря на ее полномочия на агрессию, появиться место гуманности и человеческому достоинству?

Участники Военного просвещения не считали этот вопрос парадоксальным. Они искренне верили в утвердительный ответ. В этой главе рассматриваются личности, пространства и средства французского Военного просвещения. В ней показан глубокий интерес к осмыслению процессов, проявлений и значения войны в истории человеческой цивилизации и в истории XVIII века. Различные участники толковали эту тему по-своему. Короли, их фаворитки и военные министры изучали пути улучшения боевой эффективности и обучения посредством внедрения новой политики и учреждения организаций. Военные офицеры, зачастую дворянского происхождения, но из разных социоэкономических, политических и географических кругов, взяли на себя роль philosophy применяя критическое мышление к своему боевому опыту. Одни составляли расчеты для правильного марша и строевой подготовки, другие задумывались о средствах моральной и общественной поддержки в офицерских корпусах армии или выступали в роли картографов и исследователей, размечая на картах далекие земли и судоходные пути. Эти люди знали, что являются ключевыми каналами ценной информации как по военным вопросам, так и по вопросам взаимодействия с иностранцами за рубежом. Они предлагали изменения в политике, исполняли требования Версаля или выступали против них, отказываясь применять методы наказания или практики, которые считали несправедливыми. Офицеры делились своим опытом и мнением с другими через личное общение, письма, рукописные мемуары (в данном контексте под ними понимаются очерки по изучаемой теме) и опубликованные работы по литературе, истории, псевдоэтнографии, философии и военному делу. Эти militaires philosophes стали видными деятелями в различных сферах дискурса Просвещения. В то же время невоенные мыслители, писатели, ученые, врачи, художники и представители читающей публики были хорошо осведомлены и участвовали в осмыслении, обсуждении и представлении войны и воинов. Они открыто осуждали несправедливость военной системы, но в то же время помогали развивать и распространять военные знания, будь то кораблестроение, баллистика, тропическая медицина или тактики, наилучшим образом соответствующие национальному характеру Франции. Как и Сержан, эти люди комментировали и продвигали новые военные ценности через произведения искусства и оспаривали повсеместное влияние войны через энциклопедии, романы и пьесы. Все эти агенты Военного просвещения приняли esprit philosophique, или критический философский дух, превратив войну и военные вопросы в одну из главных общественных дискуссий и очагов перемен во Франции и Французской империи XVIII века.

Фаворитки, министры и абсолютисты-реформаторы

Людовик XV и его внук Людовик XVI обычно исключаются из списка просвещенных абсолютистов (или просвещенных деспотов), в который входят король Пруссии Фридрих Великий (1712–1786), императоры Священной Римской империи из династии Габсбургов Иосиф II (1741–1790) и Леопольд II (1747–1792), российская императрица Екатерина Великая (1729–1796), король Швеции Густав III (1746–1792), король Испании Карл III (1716–1788) и несколько немецких князей. Английские и французские монархи XVIII века обычно не учитываются, поскольку британская конституционная система и сильный парламент делали страну недостаточно «абсолютистской» для этой категории. И наоборот: французская монархия была «слишком абсолютистской» и традиционалистской, чтобы подходить под критерий «просвещенной». Историк Мартин Фицпатрик утверждает:

Тот факт, что оба короля – Людовик XV и Людовик XVI – придерживались идеи божественного права королей, характеризует французские условия. <…> В целом французская монархия склонялась в сторону окостенелости. В то время как вокруг формировалась просвещенная обстановка, в которой шли серьезные и интенсивные дебаты о политических, социальных, юридических и религиозных вопросах, ее влияние на государственные дела было ограниченным. Попытки реформ возникали лишь периодически и в большинстве случаев заканчивались провалом [Fitzpatrick et al. 2004: 442]⁴⁸

Этот вывод попросту неверен в отношении французской армии. С момента окончания Войны за испанское наследство до Революции Французское государство постоянно пыталось реформировать армию. Хотя, возможно, Людовик XV питал большую страсть к женщинам, чем к войне, а Людовик XVI предпочитал государственным делам охоту и слесарное дело, оба монарха провели ряд амбициозных программ реформ, включая отмену крепостного права, попытки укрепить религиозную терпимость и полную модернизацию морского флота и системы. Для этого периода характерны примечательные реформаторские усилия и прогресс в организации военной системы, сфере образования, медицины и технологий благодаря королевской поддержке [Lynn 1997; Davies 1996: 627]. Людовик XV и Людовик XVI не всегда были инициаторами этих реформ, но они их поддерживали. С учетом этого обоих королей можно назвать абсолютистами-реформаторами, хотя и не просвещенными абсолютистами.

Военные реформы зачастую предлагались высокопоставленными королевскими чиновниками, особенно военными министрами, а также королевскими фаворитками. После превращения «армии Ришельё» в «гиганта Grand Siecle» («Великого века») при Людовике XIV реформы военного образования и национальной полиции (la marechaussee) начались после Войны за испанское наследство под эгидой Министерства Клода Ле Блана (1669–1728) [Parrott 2001; Lynn 1997]. Однако первые «просвещенные» чиновники из нового поколения заняли посты лишь в середине XVIII века. Марк-Пьер де Войе де Польми, граф д’Аржансон (1696–1764), военный министр в период с января 1743-го по февраль 1757 года, был наиболее типичным представителем этой группы. Он был непревзойденным политиком из семьи с хорошими связями, и его дружелюбность и талант к приспособлению позволили ему вступить в союз с самыми разными группами заговорщиков, например с королевой Марией Лещинской (1703–1768) и ее сторонниками и с группой фаворитки Людовика XV маркизы де Помпадур (урожденной Жанны-Антуанетты Пуассон, 1721–1764). В течение своей четырнадцатилетней службы д’Аржансон осуществил многочисленные программы военных реформ, на которые в равной степени влияли как военные потребности, так и течения «просвещенной» мысли.

Д’Аржансон был другом и защитником величайших philosophes Франции. Прежде чем стать военным министром, он руководил Королевской библиотекой, был историком, архивистом и philosophy заинтересованным в сохранении и распространении знаний. Дени Дидро и Жан Лерон д’Аламбер посвятили ему свою “Encyclopédie, ou Dictionnaire raisonne des sciences, des arts et des metiers”. Вольтер, служивший королевским историографом, выражал свою признательность д’Аржансону за изыскание документов и информации, важной для составления историй Людовиков XIV и XV. Д’Аржансон применял свой энциклопедический дух и практический опыт в роли архивиста, чтобы реформировать Depot de Guerre, созданный военным министром при «короле-солнце» Франсуа-Мишелем Ле Телье, маркизом де Лувуа (1641–1691), в 1688 году для сбора и сохранения исторического архива военных заметок (называемых здесь мемуарами) и карт. Д’Аржансон получил звание почетного члена Академии наук в 1726 году и Академии надписей и изящной словесности в 1748 году⁴⁹.

Вступив в должность, он привнес свои просвещенные убеждения и академический опыт в военную сферу. Д’Аржансон стремился сохранить знания для следующих поколений и улучшить военную службу и эффективность с научной и гуманистической точки зрения. Он был другом и собеседником по переписке маршала Морица Саксонского, по приказу которого д’Аржансон осуществил ряд реформ, основанных на недавних научных открытиях, прежде всего в артиллерии. Эти изменения сыграли важную роль во французских победах 1745 года во время Войны за австрийское наследство. После войны д’Аржансон продолжил работу и модернизировал фортификационные сооружения, артиллерию и строевую подготовку (под влиянием прусских методов). Он учредил Королевский гренадерский полк, систему военных лагерей и несколько королевских военных академий, включая инженерную школу (École royale du génie de Mézières, 1748) и Королевскую военную академию (École royale militaire, 1750).

Д’Аржансон также остро интересовался насущными для общества вопросами и вводил новшества, которые помогали улучшить жизнь тех, кто служил на благо государству. Он первым предложил реформы военных госпиталей и создал в министерстве обстановку, открытую для идей самих военных. Д’Аржансон также стремился обеспечить справедливость, социальную сплоченность и профессионализм в офицерских корпусах путем создания noblesse militaire (военного дворянства, 1750) и École royale militaire. Указ, затрагивающий военное дворянство, укреплял меритократию и гласил, что все roturiers (простолюдины), достигшие звания marechai de camp (лагерного маршала) и выше, получат дворянский титул. Этот титул переходил по наследству законным потомкам и наделял их всеми привилегиями второго сословия, в том числе освобождал от тальи, земельного налога. Офицеры без дворянского титула из нижних сословий, прослужившие в течение 30 лет (из которых 20 находились в ранге капитана или выше), а также те, кто удостоился звания chevalier de Ibrdre royal et militaire de Saint-Louis (рыцаря Королевского военного ордена Святого Людовика), также освобождались от уплаты тальи. Этот указ вновь подтвердил давнее французское определение дворянства как социальной категории, в основе которой лежали заслуги храбрости и готовности на самопожертвование в военной службе монарху⁵⁰.

По мнению Жан-Батиста Пари де Мейзье (1718–1778), второго интенданта École royale militaire и автора статьи “École militaire” («Военная школа») в “Encyclopédie”, король основал школу по просьбе своей фаворитки мадам де Помпадур. По имеющимся сведениям, монарх хотел не только ввести государственную программу обучения офицеров, но и оказать финансовую поддержку более бедных провинциальных дворян в их военной карьере. Чтобы претендовать на поступление, кандидаты должны были иметь достаточные средства для оплаты обучения или звание офицера, быть сыновьями давно служащих военных и подтвердить четыре поколения дворянства. Философ Сезар Шено Дюмарсе (1676–1756) утверждал в своей статье “Education” («Образование»), опубликованной в “Encyclopédie” в 1755 году, что «мы имеем в военной школе модель обучения, которой все люди, отвечающие за воспитание молодых людей, должны пытаться подражать; либо в отношении здоровья, питания, чистоты, порядочности и т. д., или в отношении всего, что касается воспитания ума»⁵¹. Историк Мари Джейкоб подтверждает блестящую оценку Дюмарсе и ставит школу в первые ряды образовательных учреждений эпохи Просвещения [Jacob 2008].

Д’Аржансон был ключевым участником в процессе создания École royale militaire; тем не менее, как сообщают Пари де Мейзье и раздел официального сайта об истории школы, «подлинной душой проекта» была фаворитка Людовика XV маркиза де Помпадур⁵². Будущая маркиза родилась в семье дворянки Луизы-Мадлен де ла Мотт (1699–1745) и отца-простолюдина Франсуа Пуассона (1684–1754). Она получила прекрасное образование в Урсулинском монастыре в Пуасси и по мере взросления бывала в самых известных центрах дебатов эпохи Просвещения – Club de I’Entresol и салоне мадам де Тенсен (1682–1749). Там Пуассон общалась со многими из великих мыслителей эпохи, такими как Шарль-Луи де Секонда, барон де ла Бред и де Монтескьё (1689–1755), Клод-Адриан Гельвеций (1715–1771) и знаменитый масон Эндрю Майкл Рэмзи (1686–1743). В 1745 году она стала официальной фавориткой Людовика XV, который наделил ее титулом маркизы де Помпадур. Интеллигентная и утонченная, Помпадур быстро освоилась при Версальском дворе и оказала серьезное влияние на короля, к огромному разочарованию других придворных, которые считали, что обладали более высоким социальным статусом и таким образом были более достойны королевского внимания (рис. 2).

Исследователи пытались точно определить, какую роль играла Помпадур в национальной и международной деятельности. Это сложная задача, поскольку Помпадур очень успешно себя рекламировала и приписывала себе и Людовику XV чужие идеи. Именно это произошло в отношении École royale militaire. В письме своей подруге, графине де Люцельбур, Помпадур хвасталась проектом военной школы, утверждая, что «Его величество работал над ним год, а министры вовсе не участвовали и даже не знали об этом, пока он не устроил все по своему вкусу» [Laulan 1974: 287]. Такое описание преувеличенно, если не ложно. Предложение основать École royale militaire подготовил основатель и первый интендант школы, финансист Жозеф Пари Дюверне (1684–1770). Но и ему не принадлежала эта идея, поскольку он лишь изменил план, который разработал его старший брат 25 годами ранее. Неоспорим и тот факт, что сама Помпадур сыграла в основании школы важную роль. Она выступила посредницей между Людовиком XV, д’Аржансоном и Пари Дюверне и усердно поддерживала проект, как и указ о военном дворянстве и другие проекты, связанные с социальной справедливостью.

Рис. 2. Морис Кантен де Латур. Портрет мадам де Помпадур. Лувр. Источник изображения: Scala/Art Resource, Нью-Йорк

«Мозговой центр», или силовая коалиция, стоявшая за этим указом и основанием Ecole, сочетала усилия нескольких «просвещенных» фигур – финансиста-интеллектуала, министра и фаворитки – и получила одобрение самого монарха. Хотя Людовик XV выступал в этих начинаниях «абсолютистом-реформатором», он с той же вероятностью мог предпринимать действия, опасные для военной эффективности и бюджета. Он с готовностью распределил военные посты среди всех любимцев своей будущей фаворитки мадам Дюбарри (1743–1793) независимо от их заслуг и связанных с этим расходов. Преемники д’Аржансона в Военном министерстве переняли эту игру в форме конкурентной борьбы между реформами и традициями. Они колебались между выбором в пользу наследия технических и социальных реформ д’Аржансона и сохранением статус-кво, отдавая предпочтение богатству, социальному статусу и привилегиям haute noblesse.

Министры Шарль Луи Огюст Фуке, герцог де Бель-Иль (1684–1761), и герцог де Шуазёль склонялись в сторону реформ. Они призывали военных делиться наблюдениями и предложениями с Военным министерством и старались сократить финансовые сложности, которые преследовали субалтерн- и младших офицеров. Бель-Иль повысил их жалованье, а Шуазёль утвердил спорную политику, согласно которой государство брало под контроль финансирование и присвоение капитанского чина. Это помогло пробить «стеклянный потолок», который мешал достойным, но менее состоятельным дворянам получить это звание. Однако реформа отяготила и без того обремененную долгами государственную казну и разозлила более состоятельных и традиционно мыслящих дворян, решивших, что государство узурпировало их власть и культуру. Луи-Николя-Виктор де Феликс д’Ольер, граф дю Мюи (1711–1775), внедрил систему старшинства, которая укрепляла продвижение в звании на основании заслуг, а Клод-Луи, граф де Сен-Жермен (1707–1778), значительно сократил количество продажных должностей и дорогостоящие церемониальные подразделения (maison militaire, мушкетеры и гренадеры), при этом повысив профессионализм через систему cadet-gentilhommes (годовой неоплачиваемой военной стажировки для дворян).

Приверженцы традиций, министры Луи Франсуа, маркиз де Монтейнар (1713–1791), и Эммануэль-Арман де Виньеро дю Плесси де Ришельё, герцог д’Эгийон (1720–1788), активно выступали против реформ Шуазёля. Они либо отменяли их, либо продолжали присваивать старшие офицерские чины влиятельным дворянам и любимцам двора, несмотря на отсутствие бюджетных средств или военных заслуг. Александр Мари Элеонор де Сен-Мори де Монбаррей, граф Монбаррейский, затем принц Монбаррея (1732–1796), не смог добиться изменений, но его преемник Филипп Анри, маркиз де Сегюр (1724–1801), позже принял в своем постановлении от 1781 года решительно антиэгалитарную позицию, потребовав предоставлять для получения звания офицера доказательства четырех поколений дворянства по мужской линии. Цикл реформ и их отмен продолжался до Французской революции.

Архивы Secretaire detat de la marine et des colonies (Государственного секретаря по делам военно-морского флота и колоний) также подтверждают значительные реформаторские усилия в области технологических, медицинских и гуманистических инноваций⁵³. Это происходило вопреки большим трудностям, поскольку, несмотря на огромную ответственность, Морское министерство было зачастую ограничено в деньгах и обладало меньшим влиянием, чем военное. Морское министерство не только управляло французским военным флотом; оно также распоряжалось городскими портами и арсеналами, управляло колониальными правительствами и армиями, заведовало консульствами, регулировало и инспектировало зарубежные рынки и рыбные хозяйства, намечало лесные маршруты, отслеживало каналы и прочее. Объемная структура министерства и его постоянно перегруженные и недофинансированные условия были признаками нижестоящего статуса по сравнению с Военным министерством. Корона и ее министры уделяли первоочередное внимание континентальному господству и, как следствие, армии, чьи средства и результаты в военное время так или иначе были более осязаемыми. Всеобщее мнение наилучшим образом выразил Жан-Фредерик Фелипо, граф де Морепа (1701–1781), secretaire de la marine Франции, который провел в этой должности 26 лет – дольше, чем остальные министры в XVIII веке: «Что такое морской бой? Мы стреляем друг в друга из пушек, отдаляемся, и море остается таким же соленым, что и прежде» [Meyer 1992: 162].

За исключением периода до и во время Войны за независимость США, Морское министерство не могло преодолеть главные препятствия, в том числе сохранение своего флота и набор людских ресурсов. Численность боевого состава сохранялась на отметке 60 000 моряков на протяжении большей части XVIII века по сравнению с 100 000 моряков британского военно-морского флота. Туда входило около тысячи штатных офицеров главного корпуса (officiers rouges) и меняющееся число дополнительных офицеров (officiers bleus), которые распускались в мирное время. Это число ограничивало количество и размер судов, которые флот мог поддерживать, с учетом того, что судно с 74 пушками требовало 750 моряков, а трехпалубное судно с сотней пушек – не менее 1000 человек [Ibid.: 153]. Гибель всего состава в бою, кораблекрушении, а чаще всего от болезней становилась настоящей катастрофой.

Несмотря на эти ограничения, XVIII век был во Франции великой эпохой морских экспериментов – как в военных, так и в торговых целях. Последующие министры получили бесчисленное множество тактических и технических мемуаров на такие темы, как навигационные инструменты и техники, военно-морская артиллерия и новые проекты кораблей, оптимизированные по скорости, маневренности, грузоподъемности и зарядке. В эпоху регентства Морское министерство открыло в Рошфоре в 1722 году первую школу военно-морской медицины. Через год пост занял Морепа и за период своей службы постарался улучшить эффективность и профессионализм военно-морского флота через программу испытательных кораблей (navires dessai), более четкую систему званий и École des ingenieurs-constructeurs de la marine (Школу инженеров военно-морского флота), основанную в 1740 году Министр Антуан-Луи Руайе, граф де Жуй (1689–1761), находившийся в должности с 1749 по 1754 год, последовал его примеру и основал Французскую военно-морскую академию в Бресте (Academic de marine, 1752; в 1769 году стала Королевской академией).

Более широкая публика по-разному участвовала в развитии флота. Частные кораблестроители и торговые предприятия предлагали построить модели кораблей, и Шуазёль, который возглавил Морское и Военное министерства в начале 1760-х годов, прославился тем, что в 1761 году попросил состоятельную французскую общественность собрать деньги для строительства 18 судов. Таким образом, Франция смогла войти в разворачивающуюся гонку военно-морских технологий, в которой космополитические традиции эпохи уступили место конкуренции и промышленному шпионажу. В период между Семилетней войной и Войной за независимость США министры восстановили французский флот, чтобы противостоять британскому. Важные изменения были внесены в Кодекс Кольбера, который действовал с 1669 года. Шарль Эжен Габриэль Делакруа, маркиз де Кастри (1727–1801), маршал Франции и ministre de la marine et des colonies c 1780 no 1787 год, провел в десятилетие перед Французской революцией финальную серию реформ. Помимо вышеупомянутых реформ, затрагивающих науку и профессионализм, Кастри провел ряд гуманитарных реформ. Эти меры, которые обсуждаются в главе третьей, были направлены на улучшение условий найма и службы во флоте и поддержку семей моряков, которые зачастую оказывались в нищете, когда кормильцев их семей насильно призывали на службу.

В то время как 1780-е годы для французского Морского министерства обернулись одной из побед, с Военным министерством произошло обратное. Современники ощущали обреченность, разочарование и даже отвращение от раскачивающегося маятника реформ и контрреформ, исходивших от Военного министерства, от политики, которая словно сшивала и затем распутывала полотно французской армии. Такая непоследовательность мешала линейному прогрессу, но постоянное движение и попытки добиться изменений были заметны и отражали прожитый опыт разных военных министров. В рамках общей политики Людовики XV и XVI не препятствовали инициативам военных министров (хотя морским министрам пришлось сложнее), а скорее давали им некую свободу действий в качестве экспертов по военным делам, чтобы вносить множество изменений в военную систему, строевую подготовку и т. д. Хотя Помпадур преувеличила роль короля в основании École royale militaire, открытость Людовиков XV и XVI к внедрению военных реформ очевидна. С точки зрения армии и флота стереотип о том, что их правление было обращено в прошлое по сравнению с правлением «просвещенных деспотов», не выдерживает критики. Эти монархи, как и их фаворитки, министры и военные офицеры, о чем подробно говорится в следующем разделе, имели важный голос в дебатах и реформах, из которых складывалось Военное просвещение.

Militaries philosophes

В 1768 году было опубликовано скандальное сочинение с критикой религии “Le militaire philosophe ou difficultés sur la religion proposées au Reverend Père Malebranche” («Военный-философ, или Сложности религии, предложенные святому отцу Мальбраншу»). Анонимный автор называл себя офицером-ветераном, и несмотря на утверждение об отсутствии образования и какого-либо контакта с философами, утверждал: «Я читаю Священное Писание с размышлением: у меня скудные знания по истории, я своего рода физицист. У меня есть некоторые знания по математике, такие, что я понимаю все концептуально прочное, каким бы абстрактным ни было» [Le militaire philosophe 1768: 8]⁵⁴. Этот человек был не просто ветераном, а интеллектуалом; не простым militaire, a militaire philosophe.

В действительности эту провокационную работу написал вовсе не военный. Ее подготовили Жак-Андре Нажон (1738–1810), художник и философ-атеист, и Поль-Анри Тири, барон Гольбах (1723–1789), философ-атеист и автор материалистического мировоззрения в “Systeme de nature” («Система природы», 1770). Выбор офицера-ветерана в качестве вымышленного автора и голоса повествования дал идеям Нажона и Гольбаха определенные преимущества. К моменту, когда «Военный-философ» был опубликован, боевой офицер мог, а возможно, даже был обязан обладать знаниями во многих сферах: истории, физике, математике и религии. Считалось, что такое разностороннее образование, скорее всего полученное в военной академии и в ходе самостоятельного изучения, прививает мировоззрение, отмеченное честностью, здравым смыслом, вдумчивостью, интеллектом и реализмом. Идеальный авторский голос в тексте, целью которого было осуждение религиозных догм, выбор Нажоном и Гольбахом вымышленного автора и название работы отражает достоверность и нормализацию главной фигуры Военного просвещения: militaire philosophe.

В предыдущие столетия, особенно до личного правления Людовика XIV, представители noblesse depee славились дурными манерами и необразованностью. До недавнего времени историки поддерживали этот стереотип и во многом пренебрегали интеллектуальной жизнью в военной сфере Европы и Америки XVIII века. Кристофер Даффи, Армстронг Старки и другие утверждали, что прусская армия была исключением из нормы военного антиинтеллектуализма, поскольку обладала «динамичным интеллектуальным центром в лице короля, который призывал своих офицеров читать профессиональную литературу и бросал им вызов, предлагая решить тактические проблемы». Тем не менее в британской, французской, американской и других армиях того периода лишь маленькие «очаги интеллектуальной любознательности процветали в море обывателей» [Starkey 2003: 87].

Хотя эту сферу сложно определить и просчитать, ученые все больше проливают свет на военный интеллектуализм в армии и флоте XVIII века. Исследование личных библиотек британских офицеров XVIII века, проведенное Айрой Грубером, позволяет сделать серьезные открытия об их интеллектуальной вовлеченности и читательских привычках, затрагивающих широкий ряд военных и невоенных тем. Офицеры изучали искусство войны через основные тексты Античности – Вегеция, Юлия Цезаря и Полибия, – а также более поздние труды, например “Mes reveries” («Теория военного искусства») Морица Саксонского и “Essai sur l’art de la guerre” («Эссе об искусстве войны», 1754) Ланселота Тюрпена, графа де Криссе и де Санзе (1716–1793). Рядом с этими книгами стояли литературные произведения Гомера, Жана Расина, Джона Милтона, Лоренса Стерна и Руссо, а также более «легкое» чтение в виде порнографических либертинских романов [Gruber 2010]. Чарльз Ройстер и Сара Нотт показывают влияние культа sensibilité в американской армии. Кристофер Даффи отмечает, что некоторые прусские офицеры переняли чахнущий, меланхоличный вид, подражая героям вроде Сен-Прё из книги “Julie ou la Nouvelle Heloise” («Юлия, или Новая Элоиза», 1761), одного из бестселлеров столетия [Duffy 1974: 47–50]⁵⁵.

Наполеон Бонапарт, который посещал военную школу при École militaire de Brienne и позже École royale militaire, в свои ранние годы во Франции с увлечением читал и комментировал военные и невоенные тексты. Сборники его ранних сочинений показывают его интерес к широкому чтению и личное решение обработать свои размышления через писательский процесс. Среди многих тем записи Бонапарта включают рассуждения о его специализации (артиллерии), политике и способах ведения войны в Античности, об истории Корсики, а также философские дебаты о славе, дворянстве или относительных заслугах республик и монархий [Bonaparte 1907]. Наделенный литературной восприимчивостью, Наполеон также пробовал себя в литературе, написав «Диалог о любви».

И все же о военном интеллектуализме в XVIII веке, особенно во французской армии, следует сказать гораздо больше. Людовик XIV уже ввел повышенный уровень образованности в офицерских корпусах, особенно среди старших чинов. Будь то Версаль, парижские салоны или военные кампании, эти господа посещали званые обеды, музыкальные и театральные представления и участвовали в активном обсуждении войны и других тем. Ожидалось, что они свободно владеют языком и жестами politesse (учтивости), как и любой другой придворный, и одеваются в роскошные наряды, отражающие их статус и культуру, как и придворные «короля-солнца», который сам был умелым танцором. Под влиянием картезианского рационализма и ньютоновской науки военная культура при правлении Людовика XIV и министров Себастьяна ле Претра, маркиза де Вобана (1633–1707), и Франсуа Мишеля Ле Телье, маркиза де Лувуа, также придавала большее значение осадному и полевому ведению войны как процессам просчитываемым, предсказуемым и отточенным, отражающим аристократический кодекс войны Людовика XIV⁵⁶. Утверждение, что война является чем-то знакомым и поддающимся контролю людей (а не произвольным или управляемым Богом), привело к появлению системы кабинетных войн (guerre de cabinet) и растущему убеждению, что профессиональная подготовка необходима для военных. Один из генералов Людовика XIV, Антуан де Па де Фекьер (1648–1711), опубликовал свои “Mémoires sur la guerre où l’on a rassemblé les maximes les plus nécessaires dans les opérations de lart militaire” («Записки о войне, где собраны самые необходимые максимы в операциях военного искусства»), первый во Франции военный текст, подробно описывающий все роли и обязанности каждого чина и звания в усовершенствованной постоянной армии. Офицеры должны были понимать свои обязанности и готовиться к ним в финансовом, физическом и интеллектуальном плане.

Кодекс учтивости и mondanité (светскости), а также кодекс приобретенного профессионализма сохранялся в XVIII веке и трансформировался под влиянием налогового, военного и культурного давления. По мере того как военный кризис Франции становился все более очевидным, министры армии и флота использовали критические наблюдения или предложения для реформ [Guinier 2015с]. Однако мода философствования, на которую Дюмарсе жаловался в своей статье “Philosophe” в “Encyclopédie”, в военной сфере процветала. Военные офицеры разных рангов, внедрив новую политику, записывали подробные наблюдения, сравнивали ее с предыдущей и предлагали реформы в отношении континентальных и зарубежных военных действий. В мирное время они были особенно активны. Как писал анонимный автор мемуаров под названием “Projet d un militaire” («План военного»), «не имея возможности пролить свою кровь на благо служения [королю], я предлагаю эти проекты реформ»⁵⁷.

Офицеры читали разнообразные труды, переводили тексты, комментировали их и разрабатывали собственные теории об искусстве ведения войны и решении военного и культурного кризиса во французской армии. Военные мыслители активно участвовали в «рационально-критических дебатах», которые Юрген Хабермас связывал со «структурной трансформацией публичной сферы» [Хабермас 2016]. Они, как и другие представители элиты, посещали салоны, масонские ложи, клубы и кафе, а в определенных случаях и коридоры Версаля. Офицеры переписывались с другими французскими военными и иностранными союзниками, министрами короны и представителями невоенной интеллигенции.

Особенно охотно militaires philosophes посвящали себя писательству. Азар Гат отмечает в XVIII веке «революционный рост военных публикаций» в Европе и особенно во Франции. Ссылаясь на “Bibliotheca historica-militaris” Жана Полера, Гат количественно оценил рост в категории работ (общих и теоретических) по искусству ведения войны и обнаружил, что в XVII веке в непрерывном потоке было опубликовано более 70 работ. Аналогичная частота публикаций охарактеризовала период между 1700 и 1748 годами: около 30 работ за 50 лет. Число публикаций выросло в четыре раза в период с 1748 по 1756 год между подписанием Ахенского договора и началом Семилетней войны. Лишь за этот период было опубликовано 25 работ. Этот уровень сохранялся до Французской революции, и общее количество публикаций на тему искусства ведения войны превысило сотню [Gat 2001: 27]⁵⁸. От великих военных теоретиков, составивших множество серьезных томов, до офицеров нижних званий, написавших по одному мемуару по военной подготовке, эти авторы стали основой Военного просвещения. Они участвовали в esprit philosophique эпохи и заслуживают признания как добросовестные philosophies, обладающие чертами, которые Дюмарсе приписывал этой категории.

Изучение массива опубликованных и рукописных работ, а также их авторов позволяет выделить две категории militaries philosophies. Первая группа главным образом занималась военными вопросами и стремилась повлиять лишь на эту сферу. Вторая группа при этом участвовала в делах за пределами военной сферы, от написания литературы, этнографических сочинений, пьес и эссе на актуальные культурные темы до покровительства искусству и литераторам.

Первую группу militaries philosophies, сосредоточенных на военной сфере, объединяла цель улучшения работы армии, хотя эти люди применяли в своих исследованиях совершенно разные подходы и онтологические точки зрения по поводу войны. Такие мыслители, как шевалье де Фолар, Жак-Франсуа де Шастене, маркиз де Пюисегюр (1656–1743), Поль-Жедеон Жоли де Майзеруа (1719–1780) и Франсуа Жан де Грандорж д’Оржевиль, барон де Мениль-Дюран (1719–1780), попали под влияние картезианской концепции четких и ярко выраженных идей. Они верили в существование рациональных и универсальных принципов войны. Из-за их систематических методов и убеждений современники называли этих военных философов faiseurs de systèmes (создателями систем). Фолара, выросшего в Авиньоне и сбежавшего на военную службу во время учебы в иезуитском колледже, часто считают образцовым представителем этого типа militaire philosophe. Его труды включают четыре объемных тома и сокращенную версию, демонстрировавшие его образованность как классического историка военного дела, военного ученого, который рассуждал о рациональных и универсальных принципах, и модерниста, который пытался понять психологические факторы человека, играющие роль в стратегии и тактиках [Folard 1724; Folard 1738; Folard 1739; Folard 1729; Folard 1754]. Трактаты Фолара о военной истории и науке, а также его приверженность боевому построению с ударными, а не огневыми тактиками, были провокационными и широко обсуждались в международном военном сообществе⁵⁹. Король Фридрих Великий даже написал книгу о Фоларе, опубликованную в 1761 году [Frédéric 1761].

Пюисегюр, как и Фолар, в поиске принципов, которые позволили бы ему разработать универсальную теорию войны, обратился к Античности. Он совмещал исследование трудов мыслителей Античности (Геродота, Гомера, Сократа, Ксенофонта, Фукидида, Полибия, Арриана, Плутарха, Вегеция) с работами современных философов (Тюренн, Монтекукколи), чтобы сделать полевой бой таким же математическим и систематичным, каким стало по принципам Вобана осадное искусство. Тюрпен де Криссе, военный и светский мыслитель, который выражал мнение по невоенным темам, также полагал, что «принципы войны среди всех наций и во все времена оставались одинаковыми» [Turpin 1761: 1–2]. Как и Пюисегюр, он поддерживал осадные техники Вобана, буквально перенеся линии укрепления на поле боя (продвижение войска, построение боевых укреплений и складов у первой линии, очередное продвижение войска, построение очередной линии и т. д.). Его “Essai sur Fart de la guerre” («Опыт военного искусства», 1754, 1757) было переведено на немецкий (1756, 1785), русский (1758) и английский языки (1761).

Майзеруа, который поступил на службу в возрасте 15 лет и сражался в кампаниях Морица Саксонского в Богемии и Фландрии вместе с Карлом Теофилом Гишаром (офицером и militaire philosophe, также известным как Квинт Ицилий, 1724–1775), тоже был образованным классическим историком и военным математиком. Майзеруа, один из самых опытных эллинистов своего времени, особенно в военной сфере, считается автором слова «стратегия» в его современном понимании. Он стал членом Французской королевской академии надписей и изящной словесности в 1776 году благодаря своему переводу «Тактики, или Военных институтов» византийского императора Льва VI Мудрого (866–912). Перевод был опубликован в 1770 году, в основе же оригинального текста лежал трактат “Strategicon” («Стратегикон») императора Маврикия (539–602). Майзеруа применял к военному делу пифагорейскую философию и считал, что в основе всех феноменов вселенной лежат числа. Он провел фундаментальное различие между тактикой и стратегией, рассудив, что успешные военные тактики должны основываться на правильном выборе универсальных чисел, в то время как стратегия затрагивает то, что он называл «военной диалектикой», и «зависит от бесчисленных обстоятельств – физических, политических и моральных, – которые никогда не остаются неизменными и полностью лежат в области гения» [Maïzeroy 1777: LXXXV–LXXXVI]. Универсалистские теории Майзеруа объединили исторические, математические и глобальные идеи. В третьей части его основательного труда “Cours de tactique theorique, pratique et historique” («Теоретический, практический и исторический обзор тактики») рассматривалось военное дело турок и азиатских народов. Вместе с остальными девятью сочинениями “Cours de tactique” оказал большое влияние. Впервые эта работа была опубликована в 1766 году; два дополнительных тома вышли в 1767 и 1773 годах, были переизданы в 1776 и 1785 годах и переведены на немецкий (1767, 1773) и английский языки (1781) [Maïzeroy 1762; Maïzeroy 1765; Maïzeroy 1771; Maïzeroy 1766; Maïzeroy 1773a; Maïzeroy 1773b; Maïzeroy 1777; Maïzeroy 1778; Maïzeroy 1780].

Если методы, которых придерживались faiseurs de systeme, были одинаковыми, того же нельзя сказать об их расчетах и выводах. Это вело к многочисленным доктринальным разногласиям, самое известное из которых привело к жесткому конфликту между сторонниками ordreprofond (боевое построение колоннами, оптимизированное для использования холодного оружия, или armes blanches) и ordre mince (боевое построение в виде длинных неглубоких линий солдат, оптимизированное для максимальной огнестрельной мощи, или armes a feu). Но эти конфликты не происходили лишь в пузыре теории. Универсалисты рассчитывали, что их системы получат практическое применение, что в итоге привело к экспериментам в тренировочных лагерях и на поле боя. Система ударных тактик Мениля-Дюрана, предложенная в “Fragments de tactique” (1774) и его ранней работе о тактиках, опубликованной в 1755 году, прошла широкое испытание в лагере Вассьё в 1778 году под предводительством маршала де Бройля.

Тем не менее для многих militaires philosophes универсалистские теории, предложенные faiseurs de systèmes, оказались слишком ненадежными и нереалистичными, поскольку в их основе лежали скорее необоснованные расчеты, чем опыт. Универсализм в военном деле был попросту невозможен в силу бесчисленных непредвиденных обстоятельств, которые даже Майзеруа признавал в своей концепции стратегии. Такие военные эмпирики, как Пьер-Жозеф де Бурсе (1700–1780) и Мориц Саксонский, были узки и антропоцентричны в своих подходах, касающихся тактики и стратегии. Бурсе начал свою военную жизнь в возрасте девяти лет, когда последовал за своим отцом-простолюдином, капитаном в Дофинских Альпах, во время Войны за испанское наследство. Он служил в разных подразделениях армии (пехота, артиллерия, позже инженерный состав corps de genie), став экспертом по ведению войны в горной местности. Бурсе выступал за концепцию организованного рассеивания, или «разветвленного порядка» (большая армия марширует отдельными колоннами по параллельным дорогам и образует три колонны в каждой). Это построение не только мешало врагу определить конечную цель и заставляло разделять собственные силы в подготовке к защите многочисленных точек, но также давало возможность стремительного полевого развертывания и объединения всех ответвлений в единый мощный фронт. Бурсе был плодовитым писателем и оставил многочисленные рукописи и опубликованные работы, которые принесли ему признание военного сообщества и короны [Bourcet 1792; Bourcet 1802–1803; Bourcet 1888; Bourcet 1758; Bourcet 1767]. В 1756 году он получил дворянский титул, став marechai de camp благодаря указу д’Аржансона, Помпадур и Людовика XV о военном дворянстве. Позже король поручил ему контролировать фортификации на границе между Францией и Пьемонтом. Бурсе основал Первую школу подготовки старших офицеров в Гренобле под руководством Шуазёля. Это учреждение обучало ведению боевых действий в альпийской местности и вдохновило Наполеона на создание военных учебных заведений.

Мориц Саксонский в своей военной мысли тоже придерживался партикуляризма. Его эссе “Mes reveries” оказало огромное влияние, трижды переиздавалось (в 1757, 1761 и 1763 годах) и пользовалось большой популярностью в Германии (1757,1767) и Англии (1757, 1759, 1776). Мориц разделял свое исследование на «грандиозные» аспекты войны, адаптированные под конкретные топографические потребности (большая тактика для боевых действий на открытой местности, гористая и пересеченная местность, осада и полевые фортификации), и то, что он называл «деталями» (организация армии, боевое построение, вооружение, униформа и т. д.). Мысливший глобально Мориц сочинил эссе “Мёшойе militaire sur les Tartares et les Chinois” («Военные мемуары о татарах и китайцах») в рамках своей серии трактатов, написанных перед смертью. Оно было опубликовано посмертно в 1762 году под названием “Esprit de lois de la tactique” («Дух законов тактики»), вдохновленным Монтескьё. Прежде всего Мориц подчеркивал значение человеческого фактора: непредсказуемости людей (в отличие от предсказуемости чисел, на которые полагались faiseurs de systèmes) и необходимости понимать их физиологию, психологию и coeurs, или сердца, в бою и других военных операциях.

Вторая группа militaries philosophes обладала продвинутыми навыками в светской культуре и прославилась в свое время в роли не только военных мыслителей, но и покровителей философов и литераторов (рис. З)⁶⁰. Наиболее прочно с этой группой ассоциируется Жак Антуан Ипполит, граф де Гибер. Эрудированный и литературно одаренный, Гибер в возрасте 26 лет сочинил трагедию в стихах “Le connetable de Bourbon” («Коннетабль де Бурбон», 1769). В том же году он получил звание командира после сражений в кампаниях Семилетней войны и на Корсике (1768). Его яркая харизма, красноречие и патриотический пыл вызывали у историков практически такое же восхищение, как и у интеллектуальной элиты Парижа и избранницы Гибера Жюли де Леспинас (1732–1776). Гибер приобрел «головокружительную славу» благодаря своему “Essai gdneral de tactique”, которое за пять лет пережило четыре переиздания (1770,1772,1773,1775) и было переведено на немецкий (1774) и английский языки (1781). Гат комментирует:

Гибер написал “Essai” с четким и осознанным намерением создать бессмертный шедевр; это очевидно в каждой строке его сочинения. Интеллектуальная среда четко определяла не только природу и силу его желания, но и взгляды и темы, необходимые для его воплощения. Амбициозный и увлеченный юноша внедрил в свой военный трактат как можно больше идей Просвещения и затронул большинство главных проблем [Gat 2001: 45–46].

Подлинный сын эпохи Просвещения, Гибер попал под влияние таких великих мыслителей эпохи ранней современности и своего времени, как Ньютон, Лейбниц, д’Аламбер, Монтескьё, Вольтер, Фридрих Великий, Мориц Саксонский и Руссо. Он охватил в своем труде популярные дискурсы: sensibilité, классический республиканизм, противостояние роскоши, пруссофилия, патриотизм и свобода. Это влияние наиболее заметно во вступлении к “Essai”, в котором Гибер защищает philosophes, и его отважно критическом «Обзоре современной политики», в котором он проанализировал упадок военной, социальной и политической системы абсолютистской Европы. В известном отрывке Гибер высмеивает современную политику, которую характеризуют «тираническое невежество» и «слабые управители», коррумпированная и неработоспособная система, которую могли изменить лишь люди, следующие модели древних республик, люди, патриотизмом, энергичностью и моральной справедливостью которых он восхищался. Дискуссии об “Essai” охватили парижские салоны и интеллектуальные круги, словно лесной пожар, и превратили Гибера в любимца европейской интеллигенции. Его идеи оставили свой след: в поэтичных политических комментариях и в особенности военных рекомендациях Гибер в некотором смысле выразил взгляды других militaires philosophes: необходимость большей гибкости, мобильности, скорости и решительного разделительного маневрирования, подкрепленного дивизионным построением в колонны, и довольствия за счет местных ресурсов. Эти идеи сформировали французские способы ведения войны в эпоху Революционных и Наполеоновских войн [Ibid.: 54].

Гибер показал, что militaires philosophes могли быть экспертами не только в военных вопросах и истории, но и в политическом анализе и мысли. Другие перенесли свой военный опыт в новый канал – литературу. Они стали известными писателями своего времени и образцами европейского канона по сегодняшний день. Пьер Амбруаз Франсуа Шодерло де Лакло (1741–1803), двадцатидвухлетний офицер дворянского происхождения, который обучался в École royale dartillerie de La Fere, после продвижения по службе до второго лейтенанта перед окончанием Семилетней войны был преисполнен профессиональных амбиций. Однако мирное время и серия небоевых назначений разрушили его мечты о военной славе и превратили из молодого лейтенанта в писателя. После нескольких неудачных попыток в лирической поэзии и драматургии Лакло обратился к уверенно развивающемуся и более экспериментальному жанру романа⁶¹. Он хотел создать нечто выдающееся, «написать работу, которая отходит от привычного пути, которая вызовет шум и будет отзываться на этой земле, когда я уйду в мир иной». В 1778 году Лакло начал работу над своим самым известным произведением “Les liaisons dangereuses” («Опасные связи»), которое было опубликовано в 1782 году и получило огромное признание. В этом эпистолярном романе Лакло явно задействовал тактическое, помимо метафорического, значение войны: главные персонажи маркиза де Мертей и виконт де Вальмон буквально используют современную военную стратегию, чтобы преуспеть в своих схемах соблазнения и в итоге объявить войну друг другу⁶². Лакло не ограничил свои писательские навыки художественной литературой. Он сочинил трактат о женском образовании (1783), политические труды в первые годы Французской революции и трактат под названием “De la guerre et de la paix” («О войне и мире», 1795).

Другой военный, ставший писателем, Донасьен Альфонс Франсуа, маркиз де Сад (1740–1814), сначала построил карьеру в армии и черпал вдохновение в службе. Де Сад подробно описывал боевые сражения, собственные действия и воинственный настрой во время участия в немецких кампаниях Семилетней войны. Это натолкнуло его на разные философские размышления, связанные с войной: о контрасте между бравурностью и свирепостью, о женщинах-военных и мужской естественной склонности к разрушению.

Не будем сомневаться, есть эпохи, когда люди должны уничтожать друг друга; движимые элементами, которые взаимодействуют, они хотят подавать пример, помогая этому стремлению к беспорядку, которое само по себе есть не что иное, как возрождение, которому мы поддаемся вопреки себе, потому что природа, которая принуждает нас к нему, будет неизбежно возмущена застоем апатии [Festa 1985:83].

Рис. 3. Гравюра Франсуа-Бернара Леписье (1698–1755) по картине Антуана Ватто (1684–1721) «Портрет Антуана де ла Рока» (гравюра 1733 г., оригинал утерян). Предоставлено Национальной библиотекой Франции. Антуан де ла Рок (1672–1744) был militaire philosophe, который служил констеблем Королевской гвардии и потерял ногу в битве при Мальплаке (1709) во время Войны за испанское наследство. После этого он ушел в отставку и получил орден Святого Людовика от короля Людовика XIV. Ла Рок посвятил остаток жизни гуманитарным наукам, журналистике и коллекционированию предметов искусства. Он сочинил оперу («Тесей», 1715), возглавил литературный журнал Mercure de France в 1721 году и собрал более 300 произведений искусства, включая картины Рубенса, Веронезе, Пуссена, Вауэрмана и Ватто, с которым он дружил. Этот портрет кисти Ватто показывает ла Рока в образе militaire philosophe: он лежит на переднем плане, доспехи и трость говорят о его военной карьере и травмах, в то время как музыкальные инструменты, ноты и музы на заднем плане отражают его статус творческой личности

Война одновременно оказывалась неизбежной частью природы и пространством человеческого участия, в котором можно было отомстить и, вероятно, отменить несправедливость иерархического общества. Поскольку «общество состоит из слабых и сильных», пояснял де Сад,

…состояние войны, которое существовало прежде, должно было быть гораздо более предпочтительным, потому что оно давало каждому человеку свободу проявления собственной силы и усердия, которой он мог быть лишен в силу несправедливого соглашения общества, которое всегда отбирает слишком много у одного и никогда не дает достаточно другому [Ibid.: 84].

Война, хоть она и отвратительна, является основополагающим элементом материализма и моральной философии де Сада.

Пьер-Жан-Поль Берни де Ножан (1722–1779), еще один военный офицер и известный литератор, написал в 1773 году гибридное военно-культурное произведение “La guerre dans tout ce quelle a de plus général tant offensive que ddfensive avec des reflexions précises sur l’étude et l’exerci militaire” («Война во всем общем, наступательном и оборонительном, с детальными размышлениями о военной науке и учениях»). Тюрпен де Криссе занимался военными культурными вопросами, а также вопросами моральной философии и литературы. Он вступил в несколько бурных дебатов середины XVIII века и смело обращался к величайшим умам века. В 1754 году он опубликовал “Amusemens philosophiques et littéraires de deux amis” («Философские и литературные забавы двух друзей»), написанные совместно с его другом журналистом Жаном Кастильоном (1720–1799), который основал журнал Spectateurfrangais, оиjournal des moeurs («Французский наблюдатель, или Журнал нравов») в 1776 году. “Amusemens” включали в себя стихи и литературную критику, а также эссе на философские и культурные темы, некоторые из которых имели значение для военной сферы, например эссе о чести против доблести, о соперничестве, о «великом человеке» (le grand homme) против «героя». Первым объектом в коллекции стало «дружелюбное» письмо Жан-Жаку Руссо. Написанное в форме десятистопного стиха, письмо критиковало мизантропию и добровольную изоляцию Руссо и давало совет о том, как лучше взаимодействовать с людьми:

Увидь, без сожаления, из того же корня
Розу, которая сверкает, и шипы, которые растут.
Ранним утром увидь, как проворная бабочка
Кормится из цветка и не боится иголок:
Делай как она: просто реши, что твоя ненависть
Не затрагивает всю человеческую расу

[Crisse, Castilhon 1754: 6].

Руссо опубликовал короткий ответ Тюрпену де Криссе, выразив схожее надменное дружелюбие: «Ваш сборник не настолько плох для меня, чтобы отказывать в работе, и не настолько хорош, чтобы лишать вас надежды на то, что вы напишете что-то лучше» [Biographic universelle 1827: 9]⁶³.

“Amusemens” Тюрпена де Криссе и Кастильона, а также труды Гибера и Берни – примеры того, как militaires philosophes связывали военные проблемы с более широкими философскими и культурными вопросами и затем делились своими размышлениями с широкой публикой.

Глобальная война и esprit philosophique

Жизнь за рубежом и участие в войнах по всему земному шару было для militaires philosophes XVIII века источником вдохновения и вызовом. В Северной Америке эти люди были приняты в племена американских индейцев, освоили «лесную дипломатию» и переняли местные методы ведения войны. Они вступали в отношения с местными женщинами, зависели от местных медицинских практик и обменивали свои пайки на мокасины. Они снимали скальпы врагов и сами подвергались той же участи. За океаном на полуострове Индостан эти люди тренировали и возглавляли армии сипаев (индийских наемников) и заключали шаткие союзы с султанами, например Хайдером Али Ханом, и другими местными правителями. Они сотрудничали с африканскими принцами в Сенегале, чтобы обеспечить приток рабов и безопасность французских постов работорговли и кораблей. Подобные отношения не могли не изменить этих людей, подтвердив или развенчав стереотипы об этнических «других», а также предполагаемом превосходстве европейской культуры и общества. Как и их современники, которые никогда не выезжали за пределы Европы, militaries philosophies за рубежом, в колониях и торговых comptoirs⁶⁴ фиксировали свои наблюдения, готовили отчеты и рекомендации для Морского и Военного министерств и писали трактаты о местах и людях, с которыми они общались. Несмотря на значительные культурные недопонимания и ошибки, опубликованные работы и рукописи передают глубокий интерес, культурную адаптируемость и тягу к познанию этих людей как исследователей и, пусть даже временных, жителей этих миров.

К середине XVIII века офицеры, отправляющиеся за рубеж, имели доступ к растущему объему заметок о путешествиях, географических и ранних этнографических трудов, с которыми они могли ознакомиться, готовясь к службе. Например, те, кто отправлялся в Северную Америку, могли изучить иезуитские связи XVII века: “Nouveaux voyages dans lAmerique septentrionale” («Новые экспедиции в Северную Америку», 1703) офицера Луи Лома д’Арса, барона де Лаонтана (1666–1716), “Histoire de I’Amerique septentrionale” («Историю Северной Америки», написана в 1702 году, опубликована в 1722 году) Клода-Шарля Ле Руа Баквиля де ла Потери (1663–1736) и в особенности “Histoire et description generale de la Nouvelle France” («Историю и описания Новой Франции», 1744) Пьера-Франсуа-Ксавье де Шарлевуа (1682–1761) [Crouch 2014: 69–70]. Отдавая предпочтение более устаревшим в географическом и культурном плане путям, Луи-Жозеф де Монкальм (1712–1759), который возглавлял французскую столичную регулярную армию, отправленную в Северную Америку во время Семилетней войны, прочитал со своими офицерами и офицерами рот морской пехоты (compagnies /ranches de la marine) «Илиаду» и «Одиссею» Гомера и «Энеиду» Вергилия. Эти литературные произведения позволили ему понять манеру ведения боя в Северной Америке [Ibid.: 15]. “L’histoire des deux Indes” («История двух Индий») Рейналя, опубликованная в 1770 году, была популярной и неоднозначной работой, которую охотно читали офицеры армии и флота.

Хотя офицеры армии и флота, а также морские пехотинцы определенно проводили исследования, чтобы подготовиться к новой местности и населению, они также считали себя привилегированными носителями знаний. Они не стеснялись критиковать широко распространенные представления интеллектуалов на Европейском континенте, многие из которых, например Руссо и позднее Франсуа Рене, виконт де Шатобриан (1768–1848), никогда не бывали в местах, о которых писали. Militaires philosophes утверждали, что их знания и опыт должны одержать верх над идеями, распространяемыми обычными philosophes и естествоиспытателями, например Жоржем-Луи Леклерком, графом де Бюффоном (1707–1788), и голландским этнографом Корнелиусом де По (1739–1799). История де По и реакция военных на его стереотипы об американских индейцах является наглядным примером. Де По считался главным специалистом по американским индейцам. Его работа “Recherches philosophiques sur les Américains, ou Mémoires interessants pour servir a l’histoire de lespece humaine. Avec une dissertation sur I’Amerique & les Américains” («Философское исследование американцев, или Интересные мемуары ради пользы истории человеческого рода. С рассуждениями об Америке и американцах») вышла в нескольких изданиях в конце 1760-х – начале 1770-х годов. Она содержала в корне нелестную, расистскую точку зрения касательно американских индейцев:

Американец, прямо говоря, ни добродетелен, ни жесток. Да и какова причина для этого? Робость его души, слабость его интеллекта, необходимость добывать себе на пропитание, сила суеверности, влияние климата уводит его все дальше от возможности развития; но он этого не замечает. Его счастье: не думать; оставаться в полном бездействии; много спать; ничего не желать, когда его голод утолен. <…> В его понимании нет градации, он остается младенцем до последнего часа своей жизни. Крайне вялый по своей природе, он мстит через слабость и чудовищен в своей мести⁶⁵.

Де По верил, что европейцы, живущие в Америке, медленно деградировали.

Слова де По возмутили людей в Европе и по ту сторону Атлантического океана. Томас Джефферсон (1743–1826) и Джеймс Мэдисон (1751–1836) опровергли его утверждения, как и ряд французских офицеров, например Закари де Пацци де Бонвиль (предположительно 1710–1771). Бонвиль опубликовал заметки о работах Морица Саксонского о войне и также написал трактат «Об Америке и американцах» (полное и слегка саркастичное название на французском языке звучало как “De l’Amérique et des Américains: ou Observations curieuses du philosophe La Douceur, qui a parcouru cet hemisphere pendant la derniere guerre, en faisant le noble métierde tuer des hommes sans les manger”⁶⁶,1771). Бонвиль поставил под сомнение достоверность работы де По, начав с предисловия, в котором объявил о широких обобщениях и отсутствии достаточного практического опыта, составляющего основу “Recherches philosophiques”. Бонвиль утверждал, что не окажет чести идеям де По, опровергнув их одну за другой, а просто расскажет правду и передаст то, что видел собственными глазами [Bonneville 1771:4–6]. Его самые важные и современные с культурной точки зрения идеи затрагивали разнообразие американских индейцев, множество наций, субкультур и национальных персонажей, которые существовали среди них, и статус каждого человека как автономной личности с собственной индивидуальностью [Ibid.: 43]. Бонвиль попытался донести до европейских читателей, что инфантилизированные «объекты» эссе де По были отдельными людьми – мыслящими, дышащими и достойными. Они были субъектами, а не объектами.

Вдохновленные esprit philosophique офицеры compagnies /ranches de la marine и регулярной французской армии, например Бугенвиль, который отправился в Новую Францию во время Семилетней войны, стремились сравнить стереотипы и «книжные знания» об Америке и ее жителях с собственными наблюдениями и опытом. Одни во время подготовки к кампаниям столкнулись с американскими индейцами, другие сперва взаимодействовали с различными племенами и франко-канадцами в большом плавильном котле Монреаля, где

…женщины племени могавков отправлялись «посетить французские часовни, мужчины племени ниписсинг приносили оленину на рыночную площадь, семьи племени онайда навещали французских друзей, порабощенные девочки племени апачей несли воду в сад [Crouch 2014: 70].

Хотя некоторые офицеры, например шевалье Ле Дюша, обнаружили, что их собственные наблюдения подтверждают негативные стереотипы, Жан-Батист д’Алейрак (1737–1796) и другие, например Анн Жозеф Ипполит де Морес, граф де Малартик (1730–1800), опровергли континентальные суждения. Они отмечали в представителях разных племен множество положительных качеств: стойкость перед лицом боли и невзгод, атлетизм, навыки танцев, охоты и рыбалки. Они также оспорили банальные утверждения, унижающие американских индейцев, например утверждение, что последние были чрезвычайно волосаты, словно звери. «Дикари Канады очень отличаются от их распространенного представления во Франции, – иронично писал д’Алейрак. – Вместо того чтобы оказаться волосатыми, как полагалось, они покрыты волосами гораздо меньше, чем мы» [Ibid.: 71]⁶⁷.

Этот опыт превратил многих офицеров в самодеятельных этнологов Индии, Африки, Маскаренских островов, Антильских островов и других мест. Они отправляли письма, личные мемуары, заметки о путешествиях и «научные» эссе обратно на континент, делясь своими впечатлениями о природе, людях и культуре. Некоторые офицеры неизбежно давали расистские евроцентричные комментарии. В своих “Mémoires” о службе на Маскаренских островах и в Индии шевалье Жан-Жак де Котиньон (родился в 1761 году) делился расовыми предрассудками о людях африканского происхождения, выражая полное неуважение к индийским сипаям, которых он считал «неграми этой страны» и пренебрежительно называл слабыми, трусливыми, неспособными к дисциплине и настолько неэффективными в боевом смысле, что «пятьдесят тысяч французов победят шестьсот тысяч» [Cotignon 1974: 341].

В то же время многие военные, служившие за рубежом, полюбили иностранные города, культуры и лидеров, с которыми познакомились. Некоторые даже стали культурными амбассадорами, особенно той страны, которая затем стала Соединенными Штатами Америки. Жильбер дю Мотье, маркиз де Лафайет (1757–1834), был одним из таких офицеров, который превратился из весьма неприметного (но состоятельного и с хорошими связями) человека, не нашедшего себе места в Версале, в героя и видного деятеля Американской революции⁶⁸. Любимец Джорджа Вашингтона и, возможно, первый великий американофил, Лафайет и его супруга Мари Адриенна Франсуаза де Ноай (1759–1807) приобрели дом на левом берегу Сены, который назвали Hôtel Turgot, и превратили его в центр американской культуры в городе. Лафайеты украсили его американскими сувенирами и приглашали многих уважаемых американцев на обеды в роскошной зеркальной гостиной. Французская элита познакомилась на «американских обедах» Лафайета, где все общались на английском языке, с семьями Джефферсон, Адамс и Джей, а вечерними развлечениями зачастую занимались собственные дети Лафайета Анастасия и Жорж Вашингтон Лафайет. Даже приглашения на эти вечера печатались на английском языке. Американские обеды должны были быть аутентичными в культурном плане. Очевидно, так и произошло: по утверждениям, многие американцы, даже пуританка Эбигейл Адамс, чувствовали себя в доме Лафайетов непринужденно.

Не все военные хотели (или могли себе позволить) привезти Америку во Францию в буквальном смысле, поэтому они просто описывали свои ощущения и наблюдения, которые затем отправляли своим семьям домой. Из 492 офицеров, которые отправились с маршалом Жан-Батистом Донасьеном де Вимё, графом де Ро-шамбо (1725–1807), помогать в освобождении Америки, сохранились военные дневники и другие личные записи более чем 40 мужчин. Самые известные из них принадлежат Жану-Франсуа-Луи, графу де Клермон-Кревкёру (1752–1824), Мари-Франсуа-Жозеф-Максиму Кромо дю Бургу (1756–1736), барону Гаспару де Галлатану (1758–1838), Жан-Батист-Антуану де Верже (1762–1851) и барону Людвигу фон Клозену (также известному как Луи-Жан – Кристоф де Клозен, 1755–1830). Коллекции мемуаров и писем также собрали лично Рошамбо, Арман Луи де Гонто, герцог де Лозан (позже ставший герцогом де Бироном, 1747–1793), и другие. Эти документы не только содержат военные подробности кампаний и сотрудничества Рошамбо с американцами, но и показывают, как французские солдаты-писатели проводили культурный анализ и делились своими идеями на родине⁶⁹.

Офицеры обсуждали внешность, нравы и боевые способности своих америндских союзников и занимали определенную позицию в отношении практики рабства: кто-то осуждал ее на основании аргументов гуманности, кто-то покупал рабов в качестве домашних слуг. Фон Клозен критически отмечал, что «собака нередко ведет более счастливую жизнь и питается лучше, чем бедные негритянские рабы и мулаты»⁷⁰. При этом, как ни парадоксально, фон Клозен осуждал рабов, называя их «вороватыми, точно сороки, или преданными, как золото», и приобрел раба по имени Питер, которого он отнес ко второй категории. Наибольший интерес офицеры проявляли к американцам европейского происхождения, хотя нередко унижали своих американских союзников из-за различий в социальном положении. Первые были аристократами, в то время как многие американские офицеры принадлежали к скромному ремесленному классу кузнецов, пекарей, сапожников и хозяев постоялых дворов. По этой причине французские офицеры зачастую предпочитали компанию английских и немецких офицеров и обедали с ними, при этом также осуждая поведение этих иностранных джентльменов. Верже был потрясен зверствами британцев, совершенными против американцев в Джеймстауне, Вирджиния. Он с ужасом рассказывал о молодой беременной американке, тело которой было изувечено, выпотрошено и повешено на дверь, с мертвым плодом, который свисал из ее пустой утробы, и табличкой с надписью: «Проклятая мятежница! Больше ты никого не родишь»⁷¹.

Более радушное отношение и добрые нравы можно было встретить между враждебными генералами, а также haute bourgeoisie американского общества, которых французские офицеры встречали в таких городах, как Филадельфия, Вильямсбург, Бостон и Ньюпорт. Но некоторых американских устоев французские офицеры понять не могли. Отдельных офицеров удивляла практика bondelage, или бандлинга, которая разрешала молодым парам – помолвленным или нет – проводить часы и даже целые ночи наедине в спальне. Они оставались полностью одетыми, но могли целоваться и, как писал Клермон-Кревкёр, «заниматься нежными ласками… кроме тех, которые допустимы лишь в браке». Проявление удивительного доверия, самоконтроля и уважения, «бандлинг, – заключал Клермон-Кревкёр, – подходит лишь для американцев» [Crevecoeur 1972: 38–39]⁷².

В некоторой степени обладая склонным к этнографии воображением, такие военные офицеры, как Клермон-Кревкёр, Лоран-Франсуа Ленуар, маркиз де Рувре (1743–1798, армия; служил в Сен-Доминго), и подполковник Рюссель (артиллерия; служил в Индии), выступили в качестве неофициальных культурных и политических дипломатов, которые углубляли и распространяли знания о людях и культурах по всему миру Их обсуждали Militaires philosophes в колониях и на континенте, и множество других авторов рукописных мемуаров и опубликованных трактатов были интеллектуалами военной сферы, которые влияли на знания, общественное мнение и политику в течение своей жизни и после смерти. Они популяризировали военные вопросы, превратив их в сферу, в которой взаимодействовали обычные невоенные философы, литераторы, художники и общество.

Интеллигенция и публика с военным мышлением

Вольтер начинает 23-ю главу «Кандида» (1759) с многосторонней критики войны. Главный герой и его друг-путешественник Мартен, философ-манихей голландского происхождения, прибывают в Англию. Сначала следует знаменитая фраза, в которой Мартен говорит, что британцы и французы одинаково безумны, как доказывает их война за «клочок обледенелой земли в Канаде» (quelques arpents de neige vers le Canada): «Они израсходовали на эту достойную войну гораздо больше, чем стоит вся Канада». Подготовив почву, Вольтер переходит к лобовой атаке более острой темы – сурового и зачастую произвольного Морского уголовного кодекса:

На берегу толпился народ; все внимательно глядели на дородного человека, который с завязанными глазами стоял на коленях на палубе военного корабля; четыре солдата, стоявшие напротив этого человека, преспокойно всадили по три пули в его череп, и публика разошлась, чрезвычайно довольная.
– Что же это такое, однако? – сказал Кандид. – Какой демон властвует над землей?
Он спросил, кем был этот толстяк, которого убили столь торжественно.
– Адмирал, – отвечали ему.
– А за что убили этого адмирала?
– За то, – сказали ему, – что он убил слишком мало народу; он вступил в бой с французским адмиралом и, по мнению наших военных, подошел к врагу недостаточно близко.
– Но, – сказал Кандид, – ведь и французский адмирал был так же далеко от английского адмирала, как английский от французского?
– Несомненно, – отвечали ему, – но в нашей стране полезно время от времени убивать какого-нибудь адмирала, чтобы взбодрить других.
Кандид был так ошеломлен и возмущен всем увиденным и услышанным, что не захотел даже сойти на берег и договорился со своим голландским судовладельцем (даже с риском быть обворованным, как в Суринаме), чтобы тот без промедления доставил его в Венецию [Вольтер 1985: 217–218].

В основу этого эпизода легла шокирующая реальная история. Всего за два года до публикации «Кандида» британский морской офицер Джон Бинг (1704–1757) был приговорен к публичной казни расстрельной командой на верхней палубе своего корабля “HMS Monarch”. Такое несоразмерно жестокое наказание было вынесено военным трибуналом за поражение в битве при Минорке против Роланда Мишеля Барана, маркиза де ла Галиссон-ньера (1693–1756), в 1756 году. Суд постановил, что Бинг проявил излишнюю осторожность и показал неспособность адаптировать свои традиционалистские тактики под меняющиеся обстоятельства, в результате чего его первая эскадра военных кораблей пострадала от французов, а вторая эскадра не смогла продвинуться в зоне поражения пушек тяжеловооруженного французского флота. С серьезными повреждениями своего флота и нулевым уроном для французского Бинг ретировался в Гибралтар, расценив свою миссию по ослаблению французского флота и освобождению последнего британского гарнизона на острове у Порт-Маона как поражение. Морская победа и захват Минорки вызвали ликование французской короны и прессы. Это был триумф огромного значения, одна из первых побед Семилетней войны. Кроме того, событие имело стратегическую ценность, особенно при разработке Парижского договора, когда Минорку обменяли на возвращение французских Антильских островов и Бель-Иля на побережье Бретани. Как показывают это событие и изложение Вольтера, жестокость и издержки войны выходили далеко за рамки самих боев. Преступления совершали не только враги, но и государство, за которое солдаты были готовы отдать жизнь в бою.

Philosophes, например Вольтер, едко критиковали военные действия и солдат. Эти писатели следовали традиции антивоенной и антимилитаристской критики, которая развивалась в XVII веке. Как и Пьер Корнель (1606–1684) в своем театральном пересказе истории о Горации, янсенист Блез Паскаль (1623–1662) осуждал тот факт, что убийство граждан соседней страны считается абсолютно допустимым и даже достойным делом, в то время как убийство своего соседа и своим соотечественником считалось преступлением. Во фрагменте 47 главы “Vanite ’ («Суета») своих «Мыслей», опубликованных посмертно в 1670 году, Паскаль выразил эту иронию:

Почему вы убиваете меня, когда за вами преимущество? Я безоружен. – Как, разве вы не живете на другом берегу? Друг мой, если б вы жили на этом берегу, я был бы душегуб, и убивать вас таким способом было бы несправедливо. Но коль скоро вы живете на другом берегу, я храбрец, и это справедливо [Паскаль 2019: 100].

В главе “Miseres” («Ничтожество») Паскаль комментировал гнусный и странный способ ведения войны: один принц объявил войну другому. При этом оба восседали с удобством на своих тронах, ведя кабинетную войну, в то время как тысячи людей, не находившихся в ссоре, должны были убивать друг друга в боях. Паскаль подмечал это, вновь выражая иронию, что чудовищные акты против человечности зачастую рассматривались как проявления добродетели, если совершались против врага в ходе войны. В саркастичных словах, которым не раз будет вторить в своих произведениях Вольтер, Паскаль подмечал, что «воровство, кровосмешение, детоубийство и отцеубийство – все числилось среди поступков добродетельных!» [Там же: 104].

Моралист Жан де Лабрюйер (1645–1696) еще язвительнее оценивал войну в работе “Les caracteres” («Характеры», 1666), послужившей прообразом вольтеровской едкости [La Bruyere 2002: 207, 307–308]. Пацифист-католик Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон (1651–1715), наставник внука Людовика XIV, дофина, учил его принципам христианского смирения, справедливости, пацифизма и сдержанности – качествам, которые Людовик XIV, жаждущий войны, проявлял не всегда⁷³. Фенелон выразил эти уроки в серии назидательных басен и сказок, а также в знаменитом романе “Les aventures de Tetemaque” («Приключения Телемаха», 1699), в котором главный герой, сын Улисса Телемах, вновь и вновь слышит от своего наставника Ментона:

Род человеческий есть единое семейство, рассеянное по лицу всея земли. Народы суть братия, и потому должны любить себя братскою любовию. Горе нечестивым, ищущим лютой славы в крови своих собратий, – в той крови, которая есть их собственная кровь!
Правда, война иногда необходима; но постыдно роду смертных, что в некоторых случаях она неизбежна [Фенелон 1810:293].

Пацифизм, христианский и светский гуманизм, космополитизм, выраженный в этих трудах XVII века, разжег литературную и философскую критику войны в последующем столетии. Но все же французские писатели и интеллектуалы XVIII века не ограничились лишь обобщенной критикой. Они продемонстрировали большее понимание французской военной системы, воинов, сражений и тактик прошлого и настоящего, чем их предшественники. Уточненные знания, полученные из прессы и таких источников, как “Encyclopédie”, общественных пространств и личных отношений, позволили интеллектуалам заниматься конкретными проблемами, как сделал Вольтер, осудив Морской уголовный кодекс Англии. Эти знания пропитывали либертинскую литературу и светские романы, война в которых стала метафорой соблазнения и секса, а также социальных связей элиты в целом. Кроме того, авторы этих произведений использовали военное тактическое мышление в буквальном смысле: по сюжету с его помощью соблазнители пытались проникнуть в спальню женщины, а аристократы пытались победить врагов в высших кругах общества⁷⁴. Художник Жан-Антуан Ватто (1684–1721), родившийся и выросший в пострадавшем от войны Валансьене на северо-восточной границе Франции, изобразил серию военных сцен во время Войны за испанское наследство, в которых показал глубокие знания современных проблем жестокого насильного воинского призыва, неопытных офицеров и тяжелых последствий социального неравенства в армии⁷⁵.

Стоит отметить, что многие из этих писателей и philosophes с таким же пылом превозносили войну и воинов, как и критиковали их. Вольтер часто восхвалял воинскую доблесть в своих исторических сочинениях, в эпической поэме “La Henriade” («Генриада», 1723) и в таких поэтических произведениях, как “Роете de Fontenoy” («Поэма о битве при Фонтенуа», 1745). Схожим образом Руссо в равной степени критиковал жестокость и несправедливость ответственных за войну и иллюзии мира, поддерживаемые пацифистами, при этом хваля суровую военную культуру спартанцев. Найдя своеобразную «золотую середину» в своем типичном антигоббсовском мировоззрении, Руссо настаивал, что «человеческий род не появился лишь для того, чтобы уничтожить себя». Скорее война, «взаимное стремление, постоянное и несомненное, уничтожить вражеское государство или ослабить его всеми возможными способами», рождается в обществе и, таким образом, «естественна» для стран, как чистый продукт коллективного человеческого искусства⁷⁶.

Другие philosophes относились к войне как солдаты: считали ее чем-то, что не собиралось исчезнуть и, следовательно, требовало понимания. Такое отношение в некоторой степени характерно для Руссо, а также Монтескьё, Габриэля Бонно де Мабли (1709–1785), Шарля Роллена (1661–1741), энциклопедистов и других. Воины и войны Античности были предметами пристального внимания и исторического изучения для этих философов, как и для militaires philosophes, таких как Фолар, Майзеруа и Тюрпен де Криссе. В своей работе “Considdrations sur les causes de la grandeur des romains et de leur décadence” («Соображения о причинах величия римлян и их упадка», 1734), завуалированной критике французского общества XVIII века, Монтескьё превозносил храбрость и физическую силу римских солдат, а также дух подчинения, который делал нецелесообразной строгую систему военного права [Montesquieu 2000]. Монтескьё также размышлял о чести в “De lesprit des lois” («О духе законов», 1748), где его ключевой мыслью было вдохновить подданных монарха и в особенности солдат [Guinier 2014Б: 224–231]. Мабли высказывал в некоторых работах, в том числе “Observations sur les Romains” («Наблюдения о римлянах», 1751) и “Entretiens de Phocion sur le rapport de la morale avec la politique” («Беседы Фокиона об отношении морали к политике», 1763), мнение о моральных преимуществах армии, состоящей из патриотически настроенных граждан, как и Жозеф Серван де Жербе (1741–1808), Гибер, Мориц Саксонский и многие другие. «С любовью к своей стране, своей чести и согражданам военная дисциплина и эффективность проявятся без труда», – писал в своем труде “Histoire ancienne des Egyptiens, des Carthaginois, des Assyriens, des Babyloniens, des Medes et des Perses, des Macedoniens, des Grecs” («Древняя история египтян, карфагенян, ассирийцев, вавилонян, мидийцев и персов, македонцев и греков», 1730–1738) Роллен [Rollin 1780, 2: 243]⁷⁷.

Военные темы занимали основную часть “Encyclopédie” Дидро и д’Аламбера, собрания, продажи которого составили около 20 000 экземпляров и которое включало 17 томов, опубликованных в период с 1751 по 1765 год, 11 сборников гравюр, опубликованных в период с 1762 по 1772 год, и четыре дополнительных тома и один сборник гравюр – в 1776 и 1777 годы (после того как Дидро покинул пост редактора)⁷⁸. В своей часто цитируемой статье “Guerre”, написанной во время Семилетней войны, Луи де Жокур (1704–1799) осуждал войну, но считал ее неизбежной частью человеческой цивилизации. «Война подавляет голос природы, справедливости, религии и человечности». Тем не менее, заключал он, «мы унаследовали ее от наших первых предков; с самого становления мира они воевали»⁷⁹. Жокур и остальные энциклопедисты во многих статьях об искусстве ведения войны обсуждали актуальные вопросы чести, славы и героизма, а также подробные технические и исторические знания.

По оценкам Джона Линна, из 74 044 записей в “Encyclopédie” около 1250 были отнесены редакторами к разделу “Art militaire". Эта цифра не включает статьи о военно-морском деле и многие другие моральные и политические статьи, например “Hostilite” («Враждебность») Дидро, “Conquete” («Завоевание»), “Transfuge” («Перебежчик») и “Patriotisme” («Патриотизм») Жокура, “Honneur” («Честь») Жана-Франсуа де Сен-Ламбера (1716–1803), “Economic” («Экономика») Руссо и другие статьи Вольтера, Гольбаха, Николя-Антуана Буланже (1722–1759) и Антуан-Гаспара Буше д’Аржи, содержавшие военные элементы и подтекст⁸⁰. Линн старательно составил список этих записей, создав полезный указатель статей о полевом военном искусстве. Он также изучил писателей, которые внесли наибольший вклад в эту категорию. Математик и военный ученый Гийом ле Блон (1704–1781) возглавляет группу с 65 % записей; следом идет Жокур с 9 % и Дидро с 2,2 %, после чего следуют такие писатели, как д’Аламбер, Жан-Батист Лютон Дюриваль (1725–1810), Эдме-Франсуа Малле (1713–1755), Шарль-Луи д’Отвиль де Амуретт (1716–1762) и Жак-Франсуа Блондель (1705–1774) [Lynn 2001: 136–137].

Энциклопедисты записывали все подходящие военные знания, от военной истории и jus ad bellum («право на войну») до производства и использования оружия, фортификационных укреплений, военного обучения, полевых тактик и тактик осады, дисциплины, найма, воинской брони и формы. Вдохновленные целью сделать военное дело более научным, энциклопедисты размещали военные тактики и архитектуру в «Подробной системе человеческих знаний» под рубриками «Наука о природе» и «Элементарная геометрия» [Ibid.: 142]. Помимо критического и научного подхода, некоторые авторы открыто восхваляли военных. Луи-Элизабет де ла Вернь, граф де Трессан (1705–1783), превозносил моральный дух солдат в своей статье “Homme de guerre” («Военный человек»), объединяя средневековые рыцарские и современные буржуазные ценности. Жан-Франсуа Мармонтель (1723–1799) в своей статье “Gloire” («Слава») заявлял, что

…нет славы, сравнимой со славой воинов, той, за которую законодатели могут потребовать больше таланта, но гораздо меньше жертвы. <…> Исходя из того, что чума войны неизбежна для человечества, профессия солдата должна быть самой почетной, ведь она наиболее опасна.

Мармонтель жаловался, что французские писатели не чтили воинов так же, как делали историки Античности:

Французские военные обладают тысячью тех прекрасных черт, которые с великим усердием коллекционировали бы Плутарх и Тацит. Мы низводим их до отдельных мемуаров, словно они не достойны величия истории. Остается надеяться, что historien philosophe освободится от этого предрассудка⁸¹.

Другую часть интеллектуальной публики, стремящейся распространить военные знания, составляли специалисты по медицине. Medecins philosophes, или врачи-философы, о которых пойдет речь в главе третьей, сформировали космополитическое сообщество с хирургами и больничными интендантами, работающими над улучшением военной медицины. Они организовали динамичный обмен идеями о гигиене и превентивной медицине, инфекционных заболеваниях, хирургических инструментах и техниках, управлении госпиталями. Дискурс о болезнях в армиях и флоте XVIII века был совместной многонациональной деятельностью, как установили историки Дэвид Весе, Лоуренс Броклисс, Колин Джонс и Эрика Чартере [Vess 1974; Brockliss, Jones 1997; Charters 2014a; Charters 2014b]. В republique des lettres («республике наук») военной медицины врачи и хирурги со всей Европы и колоний путешествовали и учились друг у друга; читали работы коллег в переводе и на языке оригинала; обменивались открытиями и опытом на ряде боевых фронтов; приглашались в качестве иностранных членов научных сообществ, таких как Academic royale des sciences в Париже и Королевская академия Лондона [Charters 2014а: 75]. “Observations on the Diseases of the Army” («Наблюдения о заболеваниях в армии», 1752) Джона Прингла (1707–1782), “Oeconomical and Medical Observations” («Ойкономические и медицинские наблюдения», 1764) Ричарда Броклеби (1722–1797) и “Diseases Incident to Armies” («Заболевания, свойственные для армий», 1776) Герарда ван Свитена (1700–1772) были одними из самых важных и популярных трудов столетия о заболеваниях в военной сфере. Колониальные войны способствовали тому, что историк Майкл Осборн называет «появлением тропической медицины», которая возникла на основе морской медицины в таких работах, как “Traité des fi èvres de l’isle de S. Domingue” («Трактат о лихорадках острова Сен-Доминго», 1763) и “Traité sur les maladies des gens de mer” («Трактат о болезнях мореплавателей», 1767) Антуана Пуассонье-Деперье (1722–1793), а также “Essay on the Most Eff ectual Means of Preserving the Health of Seamen” («Эссе о самых эффективных способах сохранения здоровья мореплавателей», 1762) и “An Essay on Diseases Incidental to Europeans in Hot Climates” («Эссе о болезнях, распространенных среди европейцев в жарком климате», 1768) шотландского врача Джеймса Линда⁸².

Из этого космополитического диалога выросла активная пресса, посвященная медицине. Если в XVII веке в Англии и Франции было шесть медицинских журналов, то к концу XVIII века их число выросло до 26 и более чем 50 соответственно [Ibid.]. Во Франции в последние десятилетия Старого порядка примерно семь периодических изданий, включая Journal de medecine militaire (впервые вышел в 1782 году), о котором пойдет речь в следующем разделе, и “Receuil dbbservations de medecine des hopitaux militaires” (два тома, 1766 и 1772 годы), предназначались для военных врачей и публиковали превосходные исследования⁸³.

Помимо этих мыслителей, которые получили прозвища военных, медицинских или простых philosophe, с руководством в военных кругах взаимодействовала и влияла на него и более широкая общественность. Читатели размышляли, что имел в виду Вольтер под войной между аварами и болгарами в «Кандиде», и обсуждали его утверждение в духе Гоббса, что все общество, особенно в «цивилизованном» Париже, находится в состоянии постоянной войны. Пруссофилы перечисляли качества Фридриха Великого и его победоносной армии, англофилы восхваляли британский патриотизм, который, как они полагали, помог стране выиграть Семилетнюю войну, а поклонники новой Американской республики прославляли добродетель и боевую стойкость этих свободных людей. Женщины и мужчины в салонах и социальных кругах почитали или критиковали “Essai” Гибера. Они также обсуждали Военный уголовный кодекс и совместно выступали против смертной казни для дезертиров и телесных наказаний для виновных в мелких преступлениях.

Война и военные дела на беспрецедентном уровне стали активным элементом дискуссии и пропаганды в невоенной общественной сфере. Отчасти это было связано с тем, как и где разворачивалось Военное просвещение.

Способы и пространства Военного просвещения

Если говорить о способах, то, как мы уже увидели, главную роль в распространении инновационных мыслей, обсуждений и реформ в области военного дела играла писательская и читательская деятельность. Многие печатные СМИ – трактаты, энциклопедии, журналы – предназначались для представителей как военной, так и невоенной сферы. Рукописные трактаты и мемуары, а также эпистолярные произведения являлись не менее важными средствами развития и распространения реформаторского мышления, хотя они охватывали скорее отдельных лиц и маленькие группы, а не широкую и более разнообразную публику. Схожим образом в этот период, который литературный критик Бенедетта Кравери называет «веком разговора», распространенным и потому важным способом обмена и распространения идей была дискуссия. Общественное и частное чтение, а также обсуждение велось во многих местах: в салонах, на частных ужинах, в клубах, кафе, масонских ложах, академиях и, конечно, при Версальском дворе. Военные офицеры посещали эти места, когда находились не в гарнизоне, в кампании или в своих частных домах. Активная служба также поощряла писательскую и читательскую деятельность, беседы и экспериментирование с новыми подходами и практиками. Лагеря, казармы и театры военных действий также стали важными лабораториями, в которых офицеры и солдаты взаимодействовали и способствовали Военному просвещению.

Повышение уровня грамотности и растущий рынок печатных публикаций сделали книги, энциклопедии и периодические издания главными каналами распространения новых теорий. Объем публикаций, включающий переиздания и переводы трудов, например “Mes reveries” Морица Саксонского и “Essai gdneral de tactique” Гибера, говорил об их популярности и потенциальном влиянии на военную сферу. Аналогичным образом, содержание и объем военных публикаций “Encyclopédie” Дидро и д’Аламбера помогли сделать ее основой учебного процесса. Другие справочные издания, например “Encyclopédie methodique” («Методическая энциклопедия», 1782–1832) и различные словари, такие как полемический “Dictionnaire philosophique” Вольтера («Философский словарь», 1764), содержали историческую и техническую информацию, а также мнения и оценки военных действий. Но эти произведения, особенно многотомные труды вроде “Encyclopédie”, были роскошью, которая дорого обходилась в финансовом и логистическом смысле (возить с собой 33 тома текста и гравюр было по меньшей мере непрактично). Таким образом, большую роль в качестве средств Военного просвещения играли более дешевые печатные издания, в первую очередь периодика.

Такие газеты, как Gazette de France, официальное печатное издание короны, основанное в 1631 году Теофрастом Ренодо (1586–1653) и печатавшееся в Париже, и Gazette de Leyde, печатавшаяся в Нидерландах, были ключевыми каналами пропаганды и новостей о последних событиях, включая военные темы, например крупные сражения и дипломатические соглашения⁸⁴. Исследование французской прессы в период Революции, проведенное историком Джереми Попкином, показывает, что данные издания привлекали широкую читательскую аудиторию. Опираясь на количество подписок, Попкин утверждает, что во время Войны за независимость США общий объем продаж газет составлял около 30 000 копий в неделю (14 560 копий дважды в неделю) [Popkin 1989: 48, П]⁸⁵. Многие постоянные читатели были офицерами французской армии, и таким образом они узнавали о сражениях и событиях по другую сторону Атлантики, а также постигали довольно мифологизированную версию американской боевой и гражданской культуры [Osman 2015b, гл. 4]. Эти и другие газеты играли схожую роль во время Войны за австрийское наследство и Семилетней войны, предлагая нарративы о сражениях в отдаленных местах, от долины реки Огайо до Бенгальского залива, точность и степень политической предвзятости которых могла быть различна [Dziembowski 1998].

Помимо растущего количества и оборота газет во Франции, в тот период наблюдался рост военных периодических изданий, предназначенных для образованных офицеров армии и читательской публики. Франция стала новатором в этом отношении, потому что первой среди стран атлантического мира начала выпускать военные журналы. Англия, Пруссия, Австрия, Америка и другие страны сделали это лишь в конце XVIII – начале XIX века⁸⁶. Бюллетени, альманахи, указатели и положения королевской армии стали предшественниками военной периодической прессы. Такие публикации, как Almanach royal от 1700 года и позднее État de la France, а также État militaire de la France Рюсселя, содержали информацию о военных указах, а также конкретных подразделениях, их размещении и офицерах. Они зачастую подчеркивали значимость последних, выступая в качестве популярного жанра дворянской генеалогии [Martin М. 1975: 31–32].

Первый военный журнал, Encyclopédie militaire, был скорее техническим, чем публицистическим изданием и уделял основное внимание военной науке с небольшим числом описаний сражений и дворянской генеалогии. Ежемесячное издание, чей первый выпуск датируется 1 января 1770 года, Encyclopédie militaire печаталась в Париже и составлялась «обществом опытных офицеров и литераторов». Ведущим автором был бывший капитан кавалерии, Адриан-Мари-Франсуа де Верди дю Вернуа (1738–1814), прославившийся благодаря написанию генеалогий и панегириков для военных. Первый выпуск был посвящен Шуазёлю, который поддержал проект, чтобы укрепить военный профессионализм, и это сделало журнал полуофициальным по своему характеру. Encyclopédie militaire называла себя «школой юных солдат» и призывала военных стать старательными учеными и philosophies, заявляя, что «времена невежества закончились; солдаты должны учиться в силу рода своего занятия» [Ibid.: 33–36]. Историк Марк Мартен поясняет:

С первого выпуска журнал фактически предлагал пересмотреть военное искусство с тем же esprit critique, который наполнял философское движение; позже он пообещал преподнести своим читателям те же размышления, которые содержались в статьях об искусстве ведения войны в великой “Encyclopédie” [Дидро и д’Аламбера] и были потеряны для многих военных, «которые не могли… носить с собой этот всеохватывающий труд, больше подходящий для библиотек, чем для гарнизонов и лагерей» [Ibid.: 75].

Таким образом, Encyclopédie militaire содержала информацию из “Encyclopédie”, а кроме того – все основные дебаты о тактике (ordre mince или ordre profond; партизанская война, или petite guerre-, осада или полевое сражение; роль артиллерии и так далее).

Список читателей Encyclopédie militaire включал представителей двора Бурбонов, военных и невоенных лиц, книжные магазины, и самое главное – членов армейских полков. Шуазёль хотел, чтобы в каждом полку хотя бы один человек был подписан на журнал, и хотя его надежды не оправдались, подписки имела почти половина всех армейских полков (75 из 165). Пять из восьми артиллерийских полков были подписаны на Encyclopédie mili-taire, поскольку их работа была, несомненно, технической, в то время как кавалерийские и гусарские подразделения подписывались реже всего и были наименее техническими силами (подписки имели 16 из 40 полков) [Ibid.: 31–32]⁸⁷. Эти цифры показывают, что множество военных офицеров серьезно отнеслись к призыву учиться и регулярно повышали свои военные знания.

Эту тенденцию подкреплял ряд других военных журналов. Journal militaire et politique впервые вышел в Париже в апреле 1778 года и выпускался дважды в месяц до июня 1779 года. Его издавал Шарль Гравье, граф де Вержен (1719–1787), министр иностранных дел с 1774 по 1787 год, с целью распространить профессиональные знания и поддержать участие французов в Войне за независимость США [Ibid.: 38–48]. Journal de la marine впервые вышел в августе 1778 года. Предложения создать журнал были сделаны двумя годами ранее, чтобы помочь французским морякам, тайно помогавшим американцам, но прошения были отклонены Антуаном де Сартином (1729–1801), военно-морским министром при Людовике XVI: он боялся, что появление журнала убедит англичан, что французы участвуют в Американской революции. В первую очередь журнал был посвящен техническим сообщениям по морской тематике, и лишь затем – административным темам, в основном указам Военно-морского министерства. Journal de la marine строго цензурировался Сартином: нельзя было выпускать никакую информацию о кораблях, эскадрах или морских новостях в Америке, и если подобный материал одобрялся, то происходило это лишь после того, как подобный материал был опубликован в газетах, например Gazette de France и Mercure. Как только французские военно-морские сражения в Америке приблизились к завершению, то же самое произошло с работой журнала, последние выпуски которого вышли в 1781 году [Ibid.: 53–55].

Journal de la medecine militaire — еще один яркий пример [Ibid.: 55–59]. Составляемый военными врачами для военных врачей, журнал публиковался по приказу короля и полностью финансировался Военным министерством. В период с 1782 по 1789 год выпуски поступали из королевской типографии каждые три месяца, что делало журнал самым регулярным среди военных периодических изданий благодаря постоянной поддержке короны. Журнал представлял собой результат нескольких королевских проектов: реорганизации и централизации corps de sante («медицинской службы») и госпиталей в период между 1758 и 1781 годами; государственного назначения военных врачей и хирургов в 1759 году; и утверждения медицинских отчетов военного медицинского персонала в 1763 году. Эти отчеты собирались и были опубликованы Панкуком в 1766 и 1772 годах под названием “Recueil dbbservations de medecine des hopitaux militaires” («Собрание медицинских наблюдений из военных госпиталей»). Военный министр Сегюр посодействовал их развитию в 1781 году, когда объявил о реорганизации военных медицинских академий и основании Journal de la medecine militaire, который обнародовал множество интересных писем и мемуаров, адресованных министерству медицинскими сотрудниками и управленцами. Журнал объединил глубокие исследования и эксперименты в области инфекционных заболеваний, гигиены, тропической медицины, местной эпидемиологии, физических, а также психических, или моральных, причин болезней. Журнал выпускался тиражом в размере от 800 до 1000 экземпляров и распространялся бесплатно среди 600 врачей. Journal de la medecine militaire уделял приоритетное значение знанию и прогрессу, а не политике и профессиональной догме; он стал сверкающей эмблемой влияния французского реформенного абсолютизма в медицинской и военной сфере.

Военные распорядители, офицеры и медицинские сотрудники читали эти опубликованные документы и отвечали собственными рукописными мемуарами и чрезвычайно активной перепиской с коллегами, как показывают собрания в Исторической службе обороны (военная корреспонденция в подсерии А1, личные письма офицеров в подсерии 1К, досье офицеров в под сериях Yd, lYb, lYf). Военная republique des lettres процветала: писатели делились своими знаниями о текущих и прошлых кампаниях и сражениях, научных трудах и новых указах, а также обсуждали свои задачи, методы и эксперименты. Помимо рукописных писем, некоторые письма печатались и становились доступны для широкого чтения.

Эпистолярная коммуникация была не только практичным профессиональным занятием, но и важной формой общения элиты и, таким образом, чертой дворянства XVIII века [Lilti 2005: 287–295]⁸⁸. Этот вид корреспонденции выражался во множестве различных жанров, от официальных писем до личных и фамильярных, но ни в каком случае подобные письма не считались приватными по определению. Гибер активно участвовал в переписке, и его письма были «событиями» сами по себе. Когда члены его окружения получали письмо, они немедленно информировали других членов группы, которые собирались вместе, читали письмо вслух и одалживали друг другу для дальнейшего публичного или личного чтения [Ibid.: 288]. Подобное происходило в казармах и лагерях, где письма сослуживцев или начальников читались вслух – в целях обмена профессиональной информацией и взаимодействия, поскольку авторы писем часто просили получателей поприветствовать других, понимая, что те будут рядом в ходе чтения письма. Друзья, члены семьи и влиятельные женщины из среды интеллектуалов также играли важную роль в распространении военных идей и репутации реформаторов. Жюли де Леспинас надеялась убедить влиятельную маркизу дю Деффан (1697–1780) написать письмо королю Польши, чтобы рассказать о таланте молодого полковника⁸⁹.

Обсуждение также было ключевым средством Военного просвещения [Craveri 2005]. Бессчетное число разговоров происходило, когда офицеры находились на службе, в казармах, лагерях и военных масонских ложах. Переписка, трактаты и мемуары дают представление об этих разговорах только тогда, когда авторы вскользь упоминают их, например разговор между Морицем Саксонским и маршалом Клод-Луи-Эктором де Вилларом, упомянутый в “Mes reveries” (обсуждается в главе третьей). Эти военные пространства идеально подходили не только для обмена информацией и идеями, но и проверки их на практике.

Другие разговоры происходили в невоенных пространствах, которые зачастую создавались специально для активных дискуссий: салонах, клубах, кафе и масонских ложах. Многие военные устраивали салоны в различных местах. Военные министры и другие важные чиновники проводили публичные салоны и обеды в Версале. Например, Шуазёль проводил table ouverte, или открытый стол, для избранных представителей двора и иностранцев. Обед подавался в 14:00, и стол по умолчанию накрывали для 35 гостей с возможностью добавить места. Лишившись королевского расположения, Шуазёль продолжил ту же практику в куртуазном политическом салоне, находясь в ссылке в Шантлупе. Как описывала мадам дю Деффан, «посетить Шантлуп – словно посетить двор [Версаля], оказаться в мире великих людей». Салоны, как министров в Версале, так и в местах ссылки, изобиловали политическими интригами и в то же время были идеальными местами для обсуждения идей с власть имущими.

Подражая Шуазёлю, офицеры и их жены также устраивали популярные салоны политического и культурного характера и регулярно посещали другие известные салоны и социальные круги. Не все салоны военных становились популярными из-за приятного хозяина, компании или тем разговора. Салон маршала Шарля де Роана, принца де Субиз (1715–1787), позволил ему улучшить свою репутацию, став знатоком светской жизни, который угощал гостей одними из лучших гурманских блюд в городе [Lilti 2005: 227].

Как уже отмечалось, темы Военного просвещения также обсуждались в других городских социальных пространствах, таких как кафе и масонские ложи. Maisons de cafe, или кофейни, вошли в моду вместе с кофе в конце XVII века и стремительно открывались по всей стране в последующем столетии [Landweber 2015]. В 1762 году на улице Сент-Оноре было построено военное кафе, которое предназначалось для офицеров. Архитектор-неоклассик Клод-Николя Леду (1736–1806) занимался проектом и пытался создать пространство, напоминающее «хорошо организованный военный лагерь, в котором офицеры могли отдохнуть после победоносного сражения». Двенадцать колонн, высеченных в форме копий, собранные вместе листьями лавра и увенчанные боевыми шлемами с перьями, разделяли вставки декоративных зеркал или декоративных скульптур щитов с кричащими головами Медузы, знаменами и лавровыми венками. Декор этого пространства площадью 6 на 10 метров (теперь находится в Музее Карнавале) делал военное кафе средой, которая призывала к общению и пробуждала маскулинную военную культуру. Элье Фрерон (1718–1776) писал в своем “Аппёе litteraire” («Литературный год») в 1762 году:

В этой столице есть кафе с прекрасными новыми интерьерами, которые вызвали немало шума. Это “Cafe militaire” на рю Сент-Оноре. <…> Все ходят туда восхищаться. <…> Все там роскошно, величественно и просто, источает атмосферу Античности. <…> Поразительно, что кафе демонстрирует отпечаток хорошего вкуса и может служить для нас образцом⁹⁰.

Военные кафе стали распространенным явлением во всех гарнизонных городах, особыми местами для обсуждения военной жизни, событий, теорий и практик.

Масонские ложи также были очагами Военного просвещения, о чем мы поговорим в следующей главе. Военные одними из первых стали вступать в иностранные ложи во Франции, тем самым воплотив космополитические идеалы эпохи. Офицеры также одними из первых начали создавать полноценные французские ложи, распространяя масонскую культуру во Франции и за ее пределами по мере формирования военных лож в гарнизонных городах и мобильных лож, прикрепленных к конкретным полкам. Масонские ложи давали возможность поупражняться в светской маскулинной социальности и найти друзей на основе общих профессиональных и идеологических интересов⁹¹. По легенде, Лафайет, став масоном, почувствовал рвение к борьбе за независимость Америки: его рыцарское и масонское воображение пробудилось, когда он представил американцев «людьми, борющимися за свободу» [Unger 2002: 565–681].

Масонские ложи также были сообществами, которые распространяли военную культуру в широких кругах невоенной знати. Дипломат, бывший офицер и светский человек Марк-Мари, маркиз де Бомбель (1744–1822), написал множество историй, показывающих, как военная культура проявлялась в салонах, обществах и масонских ложах. Он сообщал о конкретном вечере, проводившемся ложей La Candeur, которая существовала с 1775 по 1785 год и включала женщин и мужчин знатного происхождения, а также философов, например Вольтера; многие военные офицеры, включая Терпена де Криссе, подали заявки на вступление в эту ложу [Bombelles 1978–2013, 1: 315–316]. Вечером 9 марта 1784 года La Candeur пригласила ложу La Fidelite вместе с другими масонами на большой вечер, который включал лекцию, банкет, театральные представления и бал. После лекции перед ужином прошла трогательная военная церемония в честь 19-летнего бывшего солдата, который в возрасте 17 лет потерял руку во время взятия острова Сен-Кристоф, морского сражения в Сент-Китс в ходе Войны за независимость США. Бомбель эмоционально описал прибытие солдата с четырьмя сослуживцами на ужин, как он вошел в зал под музыку и барабанную дробь. Затем была произнесена хвалебная речь о храбрости юноши. В ходе боя солдат и его товарищ получили задание доставить в особое место взрывчатку, прикрепленную к шесту. Юноши пытались перетащить этот груз, когда пушечное ядро попало в правую руку солдата, оставив ее висеть на мышечных волокнах. Проявив удивительную настойчивость и храбрость, солдат решил выполнить задание до конца: он переложил оружие на другое плечо, а когда понял, что оторванная рука затрудняет движение, отрезал ее ножом. К тому моменту его товарищ сбежал, но солдат не остановился и героически выполнил приказ. Речь в честь его подвига изумила солдата. Он повернулся к своим сослуживцам и сказал: «Я не осознавал, что мой поступок был так прекрасен». Солдата наградили медалью, которая «сохранит память о его непоколебимой храбрости на века», выдали денежную премию в размере 100 экю и повысили до сержанта-майора.

Этот случай показывает многогранность, с которой Военное просвещение разворачивалось в масонских ложах. Вечер собрал военных и невоенных гостей, позволив им общаться и сосредоточиться на военной теме. На церемонии подробно рассказали о тактической операции в бою в Карибском море, пролив свет на отдаленные военные события последних лет. Церемония также восстановила справедливость для неоцененного героя «низшего» ранга, который заслуживал общественного признания. Признание его героизма в небольшом масштабе отразилось на политике, так как бывший солдат получил не только символическое и денежное вознаграждение, но и был повышен по службе. На вечере, устроенном La Candeur 9 марта 1784 года, военное знание стало общественным, поскольку вовлекло широкую группу людей – военных и невоенных, мужчин и женщин. Это, в свою очередь, обернулось самостоятельным восстановлением масонской справедливости для героя из низших чинов, а также «социальной» справедливости через реальное повышение.

Институты и практики общественной сферы и мир светского общества играли в Военном просвещении центральную роль. Все больше людей узнавали и вовлекались в военные вопросы. Монархи, фаворитки, бюрократы и офицеры связывали «просвещенное» мышление с военной сферой, содействуя новаторской политике и экспериментам. Тем не менее военные мыслители и деятели приветствовали не всякое влияние со стороны «света», о чем говорится в главе второй. Позитивные и негативные последствия светскости и социальности обсуждались в военной сфере и становились главным объектом реформаторской деятельности, которая указывала, что люди, а не тактики или универсальные теории войны, являются ключом к восстановлению метропольных сил и укреплению статуса Франции в мире.

1.Да здравствует король (фр.).

2.Понятие «Военного просвещения» было давно предложено и разработано Джоном Линном и Азаром Гатом; однако их работа не была интегрирована достаточным образом в более общую историю Просвещения. См. [Lynn 2003] и [Gat 2001]. См. также [Starkey 2003; Duffy 1987].

3.Джули К. Хейс предлагает полезное различие между историческим и философским понятием Военного просвещения в [Hayes 1998]. С философской точки зрения Просвещение как интеллектуальное движение было связано с нормативным рядом идеалов, включая светский либерализм и гражданский гуманизм, и с рациональным научным или философским поиском (esprit philosophique) во имя человеческого прогресса и счастья. Однако общее применение этих аспектов, или понимание Просвещения как единой философии, феномена или проекта, в значительной степени признано неубедительным. Вместо этого многие ученые утверждают, что в течение «долгого XVIII века» разворачивалось множество «Просвещений»: французское, шотландское, католическое, протестантское, ньютоновское, картезианское, атлантическое, средиземноморское и т. д. Классические исследования, например [Кассирер 2017; Gay 1966; Gay 1969], были вытеснены постмодернистскими подходами, рожденными из культурных и лингвистических «поворотов» в научной методологии. Недавним исключением является Дэн Эдельстайн [Edelstein 2010], который реабилитирует анализ Питера Гэя и выступает за унитарное представление сущности и французского происхождения Просвещения. Решительное давление против подобного единого понятия Просвещения заметно в критической многотомной истории Джонатана Израэла. См. [Israel 2002; Israel 2009; Israel 2013]. Критику подхода Израэла и его идеологического определения Просвещения см. в [Democratic Enlightenment 2013]. Классическая формулировка понятия множественных «Просвещений» приводится в [Porter, Teich 1981]. Это разнообразие служит основанием для аргумента Дж. Г. А. Покока, согласно которому ученые должны разработать общее представление о том, что предшествует «Просвещению», поскольку нельзя определить единую унитарную единицу или процесс. См. [Рососк 2008]. Также на тему Просвещения и истории см. [Brewer 2008]. Краткий обзор историографии Просвещения см. в [Schmidt 2014; Schmidt 2013].

4.Роль защиты королевства определяла дворянское второе сословие в феодальном обществе Старого порядка как ceux qui combattent («тех, кто сражается»). Первое сословие состояло из людей Церкви – ceux qui prient («тех, кто молится»), а третье сословие состояло из всех работающих классов – ceux qui travaillent («тех, кто работает») французского населения.

5.См. [Brewer 2014] и его рекламную аннотацию.

6.См. [Crouch 2014; Osman 2015b; Drevilion 2013; Guinier 2014b; Tuetey 1908; Corvisier 1964; Leonard 1958; Chagniot 1985; Seriu 2009].

7.Невоенныеphilosophes, а также военные реформаторы – военные интеллектуалы, или militaries philosophes, – следовали тому, что позднее понималось как кантовская идея освобождения военной сферы от ее «самоналоженного покровительства». Они считали «просвещение» военной задачей, привнося метафорический свет и критическое размышление туда, где были тьма и невежество. Метафора света часто встречается в работах военных мыслителей эпохи. См., к примеру, [Саксонский 2009].

8.По поводу «культуры войны» см. [Bell 2007: 11–17].

9.Статья «Война» в [Voltaire 1901]. Размещена в электронной книге Университета Аделаиды, Австралия. URL: https://ebooks.adelaide.edu.aU/v/voltaire/ dictionary/chapter475.html (дата обращения: 23.03.2017).

10.Цит. по: [Scott H. 2009:47]. Скотт предупреждает о преувеличении значимости колониальных владений в политических расчетах монархов XVIII века. См. также [Baugh 1998].

11.Хотя в период между 1714 и 1741 или между 1763 и 1792 годами не было общеевропейских войн, и в эти «мирные» промежутки происходили крупные военные конфликты.

12.Обсуждение этой темы в контексте конца XVIII века см. в [Whiteman 2002].

13.На тему gloire см. [Lynn 1999] и в более широком историческом контексте
[Morrissey 2010].

14.Эти цифры отражают количество солдат в военное время, скорректированное в меньшую сторону исходя из правила douzepour vingt, которое означает, что следовало нанимать 20 рекрутов, чтобы на поле боя отправились 12. Исследование историографических дебатов на тему французской армии в военное и мирное время в период между Религиозными войнами и Войной за испанское наследство см. в [Lynn 2006].

15.По вопросу французской морской экспансии и контракции в период правления Людовика XIV см. [Darnell 2016].

16.См.: Le Blond G. Guerre в [Encyclopédie 1751–1776, 7: 985].

17.История теории праведной войны прослеживается с VIII или IX века до н. э. по настоящее время. См. текущие публикации в: Oxford Handbook of Ethics of War I ed. H. Frowe, S. Lazar. New York: Oxford University Press, 2015.

18.По Религиозным войнам см. [Barbier-Mueller 2006; Carpi 2012; Constant 2002; Crouzet 2008; Crouzet 2005; Crouzet 1999; Diefendorf 1991; Greengrass 1986; Greengrass 1987; Greengrass 2007; Holt 2005; Jouanna et al. 1998; Knecht 1996; Knecht 2007; Knecht 2001; Knecht 2000]. По поводу французских военных взглядов на Тридцатилетнюю войну см. [Parrott 2001; Thion 2008]. См. также [Bonney 2002; Livet 1994; Parker 1984; Sacchi 2003; Krumenacker 2008].

19.По теме sensibilité во французском Просвещении и Войне за независимость США соответственно см. [Vila 1998; Knott 2009]. По теме sensibilité в условно современном видении войны как откровения см. [Harari 2008].

20.См. [Локк 2022; Юм 1996а; Юм 19966; Смит 2022].

21.См. [Gillingham 1988; Kaeuper 1996; Kaeuper 1999; Kaeuper 2014; Kaeuper 2016].

22.Историк Джеффри Паркер утверждает, что большинство современных конвенций об ограничениях в войне появились в Европе в период между 1550 и 1700 годами, сначала в теории и со временем на практике. Эти ограничения формировались под многочисленным влиянием – законов, личного интереса, аристократического кодекса чести. Государство, военная сфера, международное законодательство и теория права объединились, определив jus (ius) ad bellum (правовую инициацию войны) и jus in bello (правомерное поведение в ходе войны). Дополнительную информацию об эволюции законов войны см. в [Tuck 1999; Howard et al. 1994, особенно гл. 2–4]. См. также [Best 1983]. Дополнительную информацию о культурах дворянской чести и жестокости во Франции раннего Нового времени см. в [Sandberg 2010; Brioist et al. 2002; Jouanna 1989; Carroll 2006; Kristen 1989].

23.Дополнительную информацию о заслугах в армии см. в [Smith 1996; Smith 2005; Blaufarb 2002].

24.Джереми Блэк, историк-новатор, занимающийся вопросами глобальной войны, утверждает, что, «если рассматривать их в глобальном контексте… достижения в Европе не были выдающимися» [Black 2012: 167].

25.По теме Германии см. [Gat 2001, гл. 4; Krimmer, Simpson 2011].

26.См. [Gat 2001, гл. 5], а также статью Манфрида Раухенштайнера в [Kiraly et al. 1982:75–82].

27.На тему финансов и военного дела Франции см. [Rowlands 2010; Rowlands 2012; Rowlands 2014], а также ряд статей Гая Роулендса.

28.См. [Felix, Tallett 2009: 155]. На тему финансирования войн при правлении
Людовика XIII см. [Parrott 2001]. На тему войны и финансов при правлении Людовика XIV см. [Rowlands 2010].

29.Во Франции также процветал черный рынок. См. [Kwass 2014]. Квасе также пишет о смелых инициативах в королевской налоговой политике XVIII века в [Kwass 2009].

30.См. также [Riley 1986; Felix 1999].

31.Многие из самых важных англоязычных эссе Дэвида Бьена были включены в сборник [Blaufarb et al. 2014]. На тему финансов Франции того периода см. также [Bossenga 2010: 66].

32.На тему «ограниченной войны» см. [Lynn 1999: 362–367]. На тему аристократической культуры, связанной с «ограниченной войной», см. [Bell 2007, гл. 1].

33.Несмотря на эти тяжелые поражения, угрожающие государству, французам повезло выйти из войны с относительно нетронутыми территориями, потому что объединенные силы Англии и Австрии не могли извлечь выгоду из этих французских потерь. Такая «неопределенность» сражения была типичной для системы ограниченной войны в период раннего Нового времени. См. [Lynn 1999: 266–360] на тему французского участия и итогов Войны за испанское наследство. Обсуждение значимости боя в начале XVIII века см. в [Ostwald 2000].

34.На тему войны и общественного мнения в период правления Людовика XV см. [Ewing 2014; Graham 2000].

35.На тему национализации чести см. [Smith 2002].

36.См. [Schank 2008; Alder 2010; Berbouche 2012; Berbouche 2010].

37.См. [McClellan, Regourd 2012]. На тему колониальной медицины см. [McClellan 1992; Pluchon 1985; Hannaway 1993; Osborne 2014; Charters 2014b]. Обзор французского колониализма той эпохи см. в [Pluchon 1991].

38.См. классическую работу [Duchet 1971].

39.Подробную информацию по этому вопросу см. в [Outram 2013, гл. 5]. См. также [Duchet 1971]. По теме “Histoire des deux Indes” Рейналя и проявлений неоднозначности к сфере торговли в XVIII веке см. [Terjanian 2013].

40.Коммерческие предприятия (фр.).

41.Двухтомное исследование, опубликованное Academic des sciences d’outre-mer см. в [Bonnichon et al. 2012].

42.По теме разных реакций на Французскую империю XVIII века среди прочего см. [Muthu 2003; Pitts 2005; Dobie 2010; Agnani 2013].

43.См. [Даймонд 2022]. Работы, которые опровергают такое видение испанской модели, включают [Restall 2004; Hassig 2006; Matthews 2007].

44.См. [White 1991]. Ученые оспаривали и продолжают оспаривать видение «средней почвы» Уайта и ее применимость в изучаемых им регионах. Уайт рассматривал некоторые из этих критических дебатов в предисловии к 20-му юбилейному изданию своей книги, опубликованному «Cambridge University Press» в 2011 году. На тему отношений французов с американскими индейцами и ведения войны в этот период среди прочего см. [Crouch 2014]. Также см. [Balvay 2006; Havard 2003; Starkey 1998].

45.См. среди прочего [Garrigus 2006; Garrigus 1992].

46.По теме войны и общества см. [Anderson 1998; Best 1998; Black 1991; Black 1994; Black 2006; Corvisier 1979; Tallett 1997]. Помимо упомянутых во введении ученых, ряд историков сыграли важную роль в продвижении культурного исследования войны. Среди них – Джон Киган, Виктор Дэвис Хансон, Джон У. Дауэр, Ричард У. Кэпер, Кеннет М. Поллак, Ральф Д. Сойер и Рональд Такаки.

47.См. серию исследований 1М Исторической службы обороны [Drevilion, Guinier 2015].

48.Джонатан Израэл описывает это неприятие в [Israel 2013], исключая Францию из своей главы о просвещенном деспотизме [Israel 2013: 270–301].

49.Дополнительную информацию о д’Аржансоне см. в [Combeau 1999].

50.Дополнительную информацию об этой истории noblesse depee см. в [Schalk 1986] и в главе 2 этой книги.

51.См.: Dumarsais С. Ch. Education ⁄ transL by С. Armenteros // Encyclopedia of Diderot & dAlembert Collaborative Translation Project. Ann Arbor: Michigan Publishing; University of Michigan Library, 2007. URL: http://hdl.handle.net/2027/ spo.did2222.0000.390 (дата обращения: 08.02.2024); “Education” в [Encyclopédie 1751–1776, 5: 397–403]. На тему учебной программы École militaire см. [Bien 1971: 51–84]. Точку зрения другого офицера о том, как должна строиться программа, см.: Projet d’une nouvelle ecole militaire addresse a Monsieur le Marechai due de Belle-Isle [Drevilion, Guinier 2015, 1: 117–152].

52.URL: http://www.dems.defense.gouv.fr/dems/connaitre-la-dems/histoire-de-l-ecolemilitaire/article/la-construction-de-l-ecole-et-ses (дата обращения: 23.03.2017).

53.Дополнительную информацию о реформах, которые кратко упомянуты здесь, см. в [Berbouche 2012; Berbouche 2010]. См. также [Meyer 1992].

54.См. также [Chagniot 1985: 629–631].

55.См. также [Royster 1979: 88–89; Knott 2009; Darnton 1984: 242].

56.Дополнительную информацию о теориях ведения войны, особенно осаде, во Франции XVII и начала XVIII века см. в [Ostwald 2007].

57.SHD. 1М 1709, без автора, Projet dun militaire, без даты (после 1763 года). С. 2–3.

58.См. также [Pohler 1887–1897, 3: 583–610].

59.Дополнительную информацию об ударных тактиках во Франции см. в [Guinier 2013а].

60.Дополнительную информацию о знаменитых людях этой эпохи см. в [Lilti 2014].

61.Дополнительную информацию о развитии жанра романа в этот период см. в [Watt 2000].

62.См. [Laclos 1782: письмо CLIII]. Анализ военного влияния на роман см. в [DeJean 1984; Pichichero 2008а; Osman 2010].

63.См. также биографию Тюрпена де Криссе в [Biographie universelie 1827:98-100].

64.Пост (фр.).

65.Цит. по: [Hochman 2014: 91].

66.«Об Америке и американцах: любопытные наблюдения философа Доброты, который путешествовал по этому полушарию, занимаясь благородным делом – убивал людей, но не съедал их» (фр.).

67.См. также [Coste 1935].

68.Имеется длинная и подробная историография о Лафайете во Франции и Америке. Важные работы включают [Gottschalk 1935; Gottschalk 1937; Gottschalk 1942; Gottschalk 1950; Gottschalk, Maddox 1969; Gottschalk, Maddox 1973; Kramer 1996]. Недавнюю биографию Лафайета см. в [Auricchio 2015].

69.Подробнее об этих документах см. в [Fiechter 1990: 65–82].

70.Louis-Jean Christophe, baron de Closen. Baron von Closen Journal. Library of Congress, Manuscript Division. Vol. 2. P. 56–57.

71.Jean-Baptiste-Antoine de Verger. Journal des faits les plus importants arrives aux troupes franchises aux orders de Monsieur le comte de Rochambeau. Manuscript. Brown University, Anne S. K. Brown Military Collection. P. 61–62.

72.См. также [Fiechter 1990: 78].

73.Хотя Фенелон в своих литературных трудах обычно выражал пацифизм с определенной мягкостью, в 1694 году он написал удивительное письмо Людовику XIV. В нем он агрессивно, провокационно и почти бунтарски осуждал королевскую политику войны. Фенелон благоразумно не отправил это письмо. Больше о Фенелоне, его жизни и пацифизме см. в [Bell 2007:54–62].

74.См. [Pichichero 2008а]. В своей знаковой книге о светских романах Просвещения Питер Брукс отмечал присутствие войны в системе mondanité, хотя он не анализировал ее и не рассматривал ее потенциальную важность. См. [Brooks 1979].

75.Недавно я готовила доклад на эту тему в рамках чтений под названием «Солдаты Ватто: тела, война и просвещение», прошедших в Frick Collection 21 сентября 2016 года, в связи с выставкой «Солдаты Ватто» (12.07.2016-02.10.2016). О работах Ватто на военную тему см. [Opperman 1987; Р1ах2000; Farge 1996; Kaiser 2006].

76.Подробнее об отношении Руссо к ведению войны см. [Larrere 1985].

77.Подробнее об этих писателях см. в [Osman 2015b: 59–60].

78.Подробнее об истории публикации “Encyclopédie” см. в [Darnton 1979].

79.Jaucourt L. de. Guerre, см. [Encyclopédie 1751–1776, 7: 995].

80.См. [Lynn 2001: 133]. См. также [Ehrard 1985].

81.Marmontel J.-E Gloire. см. [Encyclopédie 1751–1776, 7: 716].

82.См. [Osborne 2014; Charters 2014а].

83.См. [Martin М. 1975]. См. также [Brockliss, Jones 1997: 699–700].

84.О французской прессе XVIII века см., к примеру, [Censer 1994; Censer, Popkin 1987; Fiering 1976].

85.См. также [Osman 2015b: 82].

86.Рост числа военных журналов во Франции объясняют четыре фактора: 1) популярность военных тем в период между Войной за австрийское наследство и Французской революцией; 2) рост парижской и провинциальной прессы; 3) желание расширить распространение знаний, содержащихся в “Encyclopedie”; и 4) большое количество специализированных журналов на технические и научные темы. См. [Martin М. 1975: 67–75].

87.Мартен также подсчитал, что подписки на журнал были у 47 из 100 пехотных полков и у семи из 17 полков драгунов.

88.О republique des lettres в этот период среди прочего см. [Goodman 1994; Brockliss 2002].

89.См. письмо Жюли де Леспинас к Гиберу, датируемое 16.08.1773.

90.Больше на тему кофеен и общественной архитектуры см. в [Grafe, Bollerey 2007].

91.О масонской дружбе см. [Loiselle 2014]. О социальности и масонских ложах см. [Lilti 2005: 70–72].

Pulsuz fraqment bitdi.