Kitabı oxu: «Цивилизация «Талион»»

От автора

Настоящий роман является художественным произведением. Все события, персонажи и идеи вымышлены, любые совпадения с реальными людьми или обстоятельствами случайны. Мнения и поступки героев принадлежат только им и не отражают позицию автора.

Книга затрагивает темы морали, психологического напряжения и сложных жизненных ситуаций. Эти элементы служат художественным задачам, но могут вызвать сильные переживания. Пожалуйста, подходите к чтению осознанно.

В тексте эпизодически упоминаются табачные изделия и алкоголь. Внимание: курение и злоупотребление алкоголем опасны для здоровья!

Все права защищены. Воспроизведение текста возможно только с согласия автора.

1. Молчание во временах и в автомобиле

Есть переживания, для которых не хватает слов.

В. Гюго

Люди так нравственно нетребовательны, что жизнь кажется особенно легкой.

Л. Толстой

Одно из суеверий, к примеру, такое, что исход процесса будто бы можно распознать по лицу обвиняемого, особенно по очертанию губ. Так вот, про вас, когда вы ушли, говорили, что, судя по очертаниям губ, вас непременно приговорят, и очень скоро.

Ф. Кафка

Вот здесь все, что мы неделями или месяцами собирали, чтобы вас можно было повесить. В течение суток вы должны назвать нам свидетелей, которые могли бы все это опровергнуть… По истечении суток, хотя бы от свидетельского показания зависела ваша жизнь, мы уже вашего свидетеля не примем.

В. Короленко

I

«Здравствуйте! Сегодня тридцать первое октября две тысячи двадцать четвертого года, четверг, семь часов утра. В эфире ваша любимая радиостанция „Дублер“ и бессменный ведущий Леонид Чупа́хин. Прямо сейчас блок новостей. Главная новость последних дней и ближайшего будущего: референдум назначен! До всероссийского голосования обратный отсчет пошел! За небольшой, но напряженный и крайне интересный период нас ожидают самые жаркие дебаты в истории современной России! Общество разделилось почти поровну. Итог непредсказуем! Действительно, оживления, похожего на то, что происходит сейчас, мы не наблюдали давно. Высказаться захотели многие. Мы с вами становимся очевидцами поразительных времен и судьбоносных решений…» – захлебывался голос из радиостанции.

Во дворе небольшого уединенного жилого комплекса, в районе Покровское-Стрешнево, в это обычное утро четверга досматривала ускользающие сны автостоянка, точнее сказать, не само огороженное клумбами стояночное место, а перемежающиеся узкими прямоугольными рядами чахлых, тусклых стебельков – автомобили. Первый замеченный – родстер марки «Мерседес», с мягкой кабриолетной крышей родстер еще странен для столицы. Кажется, что с каждым годом поводов удивлению остается все меньше, а решений прежде недосягаемым гипотезам все больше, но не беда, что бы ни казалось, человек от природы наделен способностью создавать условия, захватывающие и дух и воображение, надо только присмотреться. Рядом с родстером посапывал «Ларгус». В отличие от соседа и его претенциозной крыши, «Ларгус» выглядел более понятным, однако смущал или, вернее, настораживал цвет – синий. Этот синий, он был не просто синим: благородным, степенным, доверительным, этот синий был вызывающ, смел, дерзок, а переходя на шепот: даже провокационен. Любопытство меж тем занимало кое-что другое: синее присутствие внутри территории, огороженной надежным высоким забором с коваными завитушками, и среди множества по-европейски аристократичных, покоряющих не цветом, но манерами иномарок, чьи особые (якобы тайные) наборы «ложка, салфетка, пудра» мгновенно обросли городскими легендами¹. Интересно, какие сны посещали синего, поджимаемого с западной части парковки изнеженными, напудренными «аристократами»? Нашептывали ли соседи партнерские обещания, или горячо убеждали в неповторимом блистании своей «пудры», или с особым изяществом пересказывали собственные видения, которые синему – разумно предположить – напоминали бы скорее галлюцинации, нежели смелые, рисковые фантазии, присущие здоровым сновидениям. А синий вряд ли что-то понимал в галлюцинациях, да и зачем. Из светской «публики» выделялся не только синий. Дальше за ним, уже досмотрев промозглый октябрьский сон, тарахтел «Патриот» – без привитых манер, жеманного лоска, зато с ревом мотора, утренней заспанностью, с ворчливостью, как бы на стариковский манер. Не переставая он чихал и кашлял то ли от городского смога и влажности, то ли от множества простуд, что сыпались из подворотен, задворок и сомнительных мест, о наличии которых напудренные аристократы слыхом не слыхивали, а вот синий, наоборот, кое-что слыхал, но предусмотрительно обходил стороной, старичок же «Патриот» повидал на своем веку многое, о еще большем догадывался, он мог бы заинтересовать рассказом, но времени на болтовню решительно не хватало, разве только дождаться пенсии. Старичок не мог покорить ни родословной, ни цветом базальта, ни суровым нравом, ни руладами бронхита, скорей всего он был ровесником тех лет, когда производство «Патриотов» впервые стало серийным², потому он смиренно тянул свою лямку, а дальше как бог на душу положит.

Видавший виды автомобиль обходил кругом мужчина – по паспортным лета́м он был старше, выглядел, однако, похоже. Впрочем, склонность перенимать черты домашних питомцев, автомобилей и, в свою очередь, наделять их своими уже не нова. Время от времени мужчина останавливался, пинал своего старичка по колесам, иногда задирал манжету рукава куртки и проверял циферблат наручных часов. За последнюю четверть часа манипуляцию с манжетой мужчина повторил не раз и, вероятно, нервничал: минутная стрелка бежала быстрее того, кого он ждал. Особыми внешними приметами мужчина не отличался. Он был среднего роста или немного выше среднего, одетый – как все, или хотя бы большинство – в джинсы и кожаную куртку, волосы его были острижены коротко. Одним словом, наружность этот человек имел довольно ординарную. А если судить по точным движениям, выдвинутому вперед подбородку и цепкому взгляду – возможно военный, возможно спортсмен, а возможно обычный россиянин, успевший на своем веку кое-что повидать. Возраст его составлял тоже некую середину, не молодой и не старый, примерно лет тридцати, может, с маленьким хвостиком, в крайнем случае, тридцати пяти, если углубленные борозды от напряженных ноздрей к уголкам плотно сомкнутого тонкого рта – следствие не излишков распивочных, а жизненных перипетий. Когда все четыре колеса были проверены пинками по два раза, а ожидание затягивалось, мужчина резким поворотом головы обратил взгляд на окна многоквартирного дома, он сосредоточился не на отдельном окне, а как будто осматривал целиком подъездный сектор, с первого этажа до верхнего четвертого. Не обнаружив желаемое, он испустил разочарованный полувыдох-полустон и сел в салон на место водителя. Прежде чем с силой хлопнуть дверью, он внимательно изучил синего, потер под ложечкой и тихо, но с хорошей дикцией проворчал: «Поразительные времена и судьбоносные решения… ну да, ну да, как же».

Времена…

Мужчина повторил за радиоведущим, который, помимо обсуждения или, как водится, осуждения современности, обещал нечто любопытное. Что же он имел в виду? Не имея близкого знакомства с этим господином из радио, ответить односложно едва ли удастся. Однако перед читателем роман, а для романа «времена» – это почти что отдельный персонаж, и рассмотреть этого персонажа, кажется, интересно. Если обратиться к истории, словарю, а в случае особой лени – к воображению, то времена можно припомнить ледниковые, переломные, смутные, доисторические, грядущие или даже благословенные. Всякие случались времена и какие еще-то будут. Или вот времена – «ночь, улица, фонарь, аптека»³ буквально и метафорически, и к соляным, и к февральским, и к зонтично-травянистым применимо, и начинались времена всегда с темноты, и заканчиваются крестом.

Какие же они, настоящие времена? Просвещенные, знающие, наверное? – тогда хоть бы не филькиной грамотой. А что про возвышенность и романтизм? – только бы не по-партнерски. Шепотом: одиозно-финансовые? – почему бы и нет, а финальная сцена «кто виноват и что делать» вызовет аплодисменты узнавания и слезу. А может, нет мудреной загадки? Небо сотрясают то фейерверки, то канонады, правда перемешивается с ложью, а грохот, свист, завыванье, наравне с бессловесностью – явления в общежитии будничные. Как знать, вдруг страниц через сто времена проявят себя, а пока, в последний день октября, их можно уверенно назвать осенними…

II

Прошло минут десять, как мужчина сел в «Патриот», пассажирское кресло заняла женщина в модном, на несколько размеров больше, шерстяном пальто, полы разошлись, обнажив икры в телесных капроновых чулках и подол темно-синей юбки. Пока женщина усаживалась поудобнее, мужчина отстукивал по рулю нетерпеливую дробь и несколько раз тянул руку, но отчего-то не решился включить магнитолу, которая теперь молчала. Наконец автомобиль выехал со двора и, недолго поплутав, встроился в утренний поток машин.

– Осень… – на мгновение мужчина потревожил установившуюся в салоне тишину.

Одно слово, подхваченное с потрескавшихся губ импульсивным порывом души и брошенное оземь в российской столице, одно-единственное слово уместило в себя колоссальное: обнаженные ветви деревьев, понурые, едва ли не скорбные лица, сероватую мглистую изморозь и почти непреодолимую сонливость.

– Скоро зима… – вторила женщина.

Перебросившись двумя словами, они вроде бы сумели описать и природу вокруг, и личные восприятия, притом касались самых разнообразных вещей и событий, как то: отношение к погоде, самочувствие поутру, воспоминания прошедшей ночи, мысли друг о друге, – но главное, два слова будто заполнили неудобную тишину, хотя бы временно.

Спустя минуту-другую молчания она потянулась к магнитоле, пощелкала кнопками, веселые ноты оживили замкнутое пространство. Резкий сигнал, раздавшийся с левой стороны, вызвал у двух сдержанных людей недоумение, правда, короткое. Необъяснимое отторжение простой беседы сохранялось в салоне «Патриота» и под уличный вопль клаксона, и под музыкальные всхлипы, стонавшие о неразделенной любви. В правдивость всхлипов верилось слабо, из аргументов – четверостишие в неизменном виде повторялось четвертый раз, украшением служил проигрыш единственного аккорда, менявшим разве что тональность. Мужчина стиснул зубы, руками крепче обхватил руль, и, пожалуй, это стало единственной сколько-нибудь заметной реакцией на повторный и уже прощальный гудок от спешащего, беспокойного водителя.

– Смерть свою ищет, – мрачно изрекла женщина и повела плечами, будто озябла.

– Думаешь?.. – спросил он и приглушил звук магнитолы. – Торопится, проспал, наверное… Хотя бы не самокатчик.

Высказав предположение, мужчина включил печку, удостоверился, подул ли теплый воздух, и задал направление потока к пассажирскому сиденью. Мужской взгляд плотоядно скользнул по сомкнутым коленкам. Полы пальто окончательно разъехались, юбка немного задралась, и показались округлые коленочки. «Беленькие, что слоновая кость», – подумал он и с неохотой вернул внимание на дорогу. После коленок молчание стало его особенно тяготить. Минувшую ночь они провели вдвоем и тоже большей частью молчали. В ночные часы это казалось естественным или даже более, казалось, любые слова все испортят, лишат доверия, непринужденности, воздушности, нарушат присущее только этому мгновению подлинное волшебство. Молчание, принесенное на рассветных лучах, было иным. Невесомость отяжелела, эйфория сменилась неловкостью и отворачиванием лиц. «Так же как со вчерашним бокалом вина, поделённого на двоих, – подумалось мужчине еще, – сначала глоток приятной терпкости, поутру невесть откуда взявшееся похмелье». Если бы он произнес вслух, то, наверное, выказал недовольство. Причин похмелью не было, равно как и молчание склеивалось из пустоты и теней. Ночью мир погружается в сумрак, и оттого тень принимается истиной. Но если запастись терпением и выждать бледную дымку новой, едва намеченной, зари, то терпение вознаградится, – свет тени обличает. Искусственно порождаемому чувству вины мужчина стойко противился, а последовавшая беззвучная усмешка, сорвавшаяся с его губ, словно заранее стирала то, что он внутренне отвергал. Лицо его, мелькнувшее угрюмым отражением в боковом зеркале, выглядело помятым, головная боль усиливалась, – все одно к одному, – возможно, действительно похмелье, только вино ли причина? Лобовое стекло покрылось каплями. Разве обещали? От первого порыва спросить вслух мужчина себя удержал, а разговорам предпочел радио и увеличил громкость.

«С минуты на минуту нашу студию посетит один из главных инициаторов воскрешения старого вопроса. Вариантов решения спора усматривается всего два и оба максимально полярны», – авторитетно и со знанием дела вещал диктор по окончании звуковой дорожки. Ему на подмогу пришел второй голос, скорей всего тенор и скорей всего мужской, но какой-то нестандартный, слишком звонкий, почти до неприличия. Звонкий тенорок торопился обозначить свое присутствие: «Развязку предугадать практически невозможно…». Ни с того ни с сего обладатель тенорка судорожно то ли вздохнул, то ли всхлипнул, то ли прихлебнул воздуха и, по-видимому, находясь в горячности предвкушения или, напротив, в пугливой ажитации, продолжил совсем визгливо, но вместе с тем крайне настойчиво, рискуя просочиться через студийный микрофон и материализоваться множеством копий возле каждого радиослушателя, вероятно, для пущей убедительности и всеохватности: «Мнения разделились если не поровну, то очень близко, и мы, наша радиостанция „Дублер“, в самом эпицентре! У нас в студии сегодня ожидается гость. Гость очень значимый. Подключайтесь в 18:00, эфир эксклюзивный, не пропустите! Вам, нашим любимым радиослушателям, мы предоставляем возможность обратиться к гостю с вопросом в прямом эфире. Что, конечно же, важно, ведь усилиями именно этого человека страну охватила самая настоящая лихорадка…».

На слове лихорадка мужчина скривился, убавил звук теперь уже полностью и включил дворники. Дождь летом – это всего лишь мокро, а если ливень, то даже немного забавно – отовсюду появляются надувные доски, плоты, лодки, сверкают купальники; дождь осенью – это другое. Мужчина питал надежду, что сегодняшние осадки не обернутся потопом, смеха ради парализующим гигантский мегаполис, а утешатся редкими каплями, парализующими лишь приятное расположение духа, однако оставляющими пространство для маневров и жизни. Все чаще взгляд останавливался на черных полосках стеклоочистителей. Окна были плотно закрыты, резиновый шелест покрышек и дворников доносился приглушенно. Такое простое обстоятельство, что разглядывал мужчина не ползущую по встречной полосе новую модель иномарки (родственно-таможенными прямыми или серыми зигзагами – в любом случае – импортная «геометрия» показывает чудеса), а обыкновенные, купленные в интернет-магазине за две тысячи рублей расходники да вдобавок не отечественного, а «партнерского» производства, заставило мужчину призадуматься. О причине внезапно возникшего интереса к двум шуршащим резиновым полоскам мужчина догадывался отдаленно, точнее сказать, он потихоньку закипал и делал это до того, как дождался более или менее вразумительного осмысления: неоправданная тишина, неубедительный дождь, напрасные коленочки – полненькие, кругленькие и будто из слоновой кости.

Чтобы чем-то себя занять он не выдумал повода, кроме стаканчика кофе, и скосил глаза направо, но вместо выглядывания ближайшей вывески невольно повернул голову слишком. Ночью было приятно и легко. Странно, куда же делась легкость утром?.. Мечтать о кофе расхотелось, мужчина то и дело отвлекался, замечал за собой, удерживал себя, но поворот головы и отвлечение повторялось. Люди его профессии знали лучше остальных: всякого рода злодеи деловую активность переносят на темное время суток. Но почему несколько часов назад, в самую что ни на есть глухую ночь, вместо ожидаемых злодейств, у него (точнее, у них двоих) все складывалось замечательно, ему даже стоило труда отговорить себя от проявления чрезмерного восторга, не мальчишка все-таки, хотя поделиться и тем самым продлить хотелось очень. Он удержался, а едва забрезжил рассвет, как на тебе – сумеречное прекрасное одномоментно стало паршивым. И почему все складывалось именно так, а не иначе, понять он не мог, и видимо, ускользание понимания, так необходимого мужскому равновесию, выводило его из себя.

– Останови перед светофором! – неожиданно и громко вскричала женщина.

– Куда? Пять кварталов пешком! На каблуках… Дождь ведь…

– Стас, не глупи. Останавливайся! Сейчас же! Ну! – горячилась она.

– Боишься? – громко хохотнул он.

Смешок получился натянутым, даже его собственный слух уловил фальшь, а спутница так и вовсе догадалась о большем, подобные ей всегда угадывали наперед. Последнее предположение Стаса разозлило; тело его сразу напряглось, выработанная годами привычка находиться настороже, сработала сама собой, механически.

– А ты будто нет… Сам-то не лучше!

– Не злись. Лады? Я же без упрека. Так просто… И не с руки мне жаловаться, лично я довольный… А муж скоро возвращается?

Впервые за время поездки она повернулась всей верхней частью тела, чтобы посмотреть ему в лицо, а он вместо развития кривого, косого, но завязавшегося обмена фразами, – до полноценной беседы, конечно, далеко, но любое начало, даже такое недружелюбное, требует хоть каплю решимости, и если уж с мертвой точки сдвинулось и капля приложена так или иначе, то подхвати, исправь, продли, сам же истосковался за молчаливое, ненастное утро, – но нет – он занялся другим. Он вспомнил о потоке машин и принялся рассматривать участников дорожного движения особенно внимательно. Впрочем, роли менялись быстро.

– Не твое собачье дело, Орда́лин, – прошипела женщина грубость и отвернулась.

Ему вдруг подумалось: что бы он ни сказал – обернется против. Он не вспоминал никакого мужа, сорвалось с языка, как обычно срываются глупости (что-нибудь остроумное никогда ниоткуда не срывается, по крайней мере, у него). Слово, конечно, не воробей, но и не приговор. Едва она отвернулась, как он заметил:

– Любаша, ты по утрам настоящий огонь. – Он искоса посмотрел на нее, на рассыпанные по плечам рыжеватые локоны ее и повторил: – Настоящий огонь.

Оставив на руле одну руку, другую он пристроил на ее сведенных коленках. В салоне потеплело, Любаша была в форменной юбке, так что на полненькие кругленькие коленочки, вылепленные будто из слоновой кости, обтянутые шелковым капроном, а по самым свежим воспоминаниям под капроном кожа была более нежной и гладкой, и вот на прелестные коленочки лишний раз полюбоваться ему уж очень хотелось. Урезонивающий шлепок от нее получился тяжелым, в ответ на который он опять хохотнул и, вернув руку на руль, изобразил смирение:

– Я лишь пытался тебя развеселить… И ночью старался, и вообще. Хочешь, встретимся в обед, помогу чем смогу.

– Прекрати, Стас, – оборвала она его глумливые смешки.

Он предпочел бы обойти сарказм, но сам чувствовал, что не получалось, наверное, недостаточно «старался». А затем – ему показалось совершенно беспричинно – она вскрикнула, с каким-то даже отчаянием схватилась за ручку двери и принялась ее дергать.

– Что ты делаешь?! – кричал уже он. – Покалечишься, ненормальная!

Взгляд его метался между левым и правым боковыми зеркалами автомобиля, и лишь изредка останавливался на центральном. В поисках безопасной остановки скорость Стас потихоньку сбавлял. Можно, конечно, было и здесь, точно как ехал, так и тормознуть, причем в той же полосе, а в случае скандала отгородиться удостоверением, но подобное поведение обычно Стасу претило, во всяком случае именно теперь «пожара» не предвиделось, так, женские бзики искрили, поэтому он выбрал остаться в рамках вежливости (он именно думал о себе, как о человеке достаточно вежливом) и снизил скорость.

– Я просила тебя остановить! – ругала его Любаша. Она даже потрясла в воздухе кулаком. – Останавливайся немедленно, или я выхожу! Я сказала – сейчас же, Ордалин!

– Но где? Дашь припарковаться по-людски или выскочишь на ходу?

– Ордалин, ты эгоист… – отчеканив по слогам, она вдогонку буркнула что-то невнятное, скрестила руки под грудью и тяжелым взглядом уставилась вперед, как бы в одну точку.

Раздалась телефонная трель; одновременно со звонком Стас почувствовал вибрацию во внутреннем кармане куртки.

– Да! Ордалин! – грозно рявкнул он в трубку, едва поднес ее к уху. – Адрес? Диктуй, я запомню. Принял, еду.

Только он завершил звонок и убрал телефон на прежнее место, раздалась новая трель, мелодичнее первой. За телефоном Любаше пришлось бы неудобно перегнуться через спинку своего кресла, потому что телефон трезвонил из сумки, а она лежала на заднем сиденье. Через диагональный просвет Стасу взять было сподручней, что он и выполнил, едва лишь понял затруднение. На звонок Любаша ответила сдержанней. По содержательности ее разговор копировал предыдущий: коротко, отрывисто, с обязательной вставкой слов адрес и еду.

– Остановки отменяются? – без малейшего ехидства спросил Стас и сосредоточился на дороге.

Примечания

1. …наборы «ложка, салфетка, пудра» в короткий срок обросли городскими легендами. — Агентство «Ассошиэйтед Пресс» 10 мая 2025 года опубликовало видео с президентом Франции Э. Макроном и канцлером Германии Ф. Мерцем, снятое в купе поезда во время поездки в Киев. «Когда пришли журналисты, президент Франции спрятал белый свёрток, а канцлер ФРГ — специфическую ложку», — сообщил телеграм-канал «RT на русском» 11 мая. Источник: URL: t.me/rt_russian/240460 (дата обращения: 05.07.2025).

2. …производство «Патриотов» впервые стало серийным… — УАЗ-3163 «Patriot» серийно выпускается Ульяновским автозаводом с августа 2005 года. Источник URL: ru.ruwiki.ru/wiki/УАЗ_Патриот (дата обращения: 05.07.2025).

3. …«ночь, улица, фонарь, аптека»… — «Ночь, улица, фонарь, аптека…» — стихотворение Александра Блока, написанное в 1912 году, отрывок из цикла «Пляски смерти».

2. Молчание в больнице

I

Скамейка для ожидания была новой. Пожалуй, она оставалась единственным предметом без острых граней в геометрическом помещении, – куда ни посмотри, взгляд всюду напарывался на углы, прямоугольники, квадраты. Металлическая рама скамейки была выкрашена белой краской и поблескивала под высоким квадратом, испускавшим мертвенно-бледный свет и несколько выпиравшим из длинного, почти бесконечного прямоугольника потолка. Светящихся квадратов было много, они складывались в продольную линию и ломали потолочный прямоугольник по всей его бесконечной длине пополам. Спинка и сиденье скамьи, не имея острых граней, казались практически круглыми, но они всего лишь плавно изгибались, перетекая друг в друга. Сиденье обтягивала кожа синего цвета, при взгляде на который против воли возникало чувство отторжения. Странный цвет был до безобразия неестественным (если можно так выразить отношение применительно к цвету). Темно-голубое осеннее небо, васильковых, незабудковых оттенков цветы, королевский синий, предпочитаемый в одежде женщинами, глубокий темно-синий, выбираемый мужчинами, минеральное великолепие лазурита, сапфира и некоторых турмалинов – все эти цвета более или менее понятны и оттого кажутся привычными. Но оттенок сиденья и спинки скамьи по определению именования одновременно был прост диковатым своим происхождением или того более – предназначением: не выбелен, не затемнен, не смешан с другим тоном, а еще этот оттенок был имплици́тен (скрытен), его можно было расценить за провокацию, вероятно, в известном роде это она и была, если бы не подотчетная неприязнь, которая сводила на нет провокационную дерзость. От этого синего веяло холодом; полыхающие поленья в камине, теплое одеяло с горячим чаем, знойный летний денек, объятия милого сердцу друга – ничто не укроет и не спасет. За подобным синим должна прятаться пустота, невозможно представить, чем наполнится этот синий… если только – смертью? При встрече с непонятным и чуждым мозг тотчас запускает цепь команд, порождая любопытство, желание разведать и обогатиться новым знанием, встреча же с таким синим вызывала у смотрящего зябкую дрожь в плечах и непреодолимую тягу отвернуться. Словно если продолжишь смотреть, то рано или поздно превратишься в нечто похожее: пустое и безжизненное. И тогда испуганный взгляд начнет скакать по помещению, чтобы избавиться от навязанного узнавания – так ли выглядят последние минуты, – чтобы в окружении, пусть даже острогранном, выхватить образ упорядоченного, привычного, безопасного быть может, чтобы в конце концов уцепиться за что-то и замереть в блаженной неизвестности…

По образу и подобию потолка длинная стена являла из себя похожий прямоугольник, растянутый вширь и такой же бесконечный. Начиналась стена где-то далеко влево и продолжалась далеко вправо и была выкрашена в монотонный светло-серый. Приблизительно на равном расстоянии друг от друга, исполняя определенный ритм, в бесконечный прямоугольник серой стены кто-то вставил белые прямоугольники поменьше, узкие и вытянутые по росту. Самым высоким из них оказался центральный, вдавленный в стену точно напротив синей скамейки, а влево и вправо следующие белые прямоугольники равнозначно уменьшались, наподобие шеренги детишек на уроке физкультуры. Иногда ростовые прямоугольники начинали оживать, – они перестраивались, меняли свое положение, образуя прямой угол к серой стене, иногда прилеплялись к ней своей внешней плоской стороной, обнаруживая внутреннюю – абсолютно идентичную, при этом рядом образовывался еще один прямоугольник такого же размера, но уже не белый, а темный и уходящий вглубь. Так прямоугольник превращался в параллелепипед. Сердце тогда сжималось сильнее, пока без боли, но почему-то в неминуемом ожидании ее. Это происходило, наверное, еще потому, что из чрева темного параллелепипеда раздавались голоса, а внутри его границ двигались тени. Тени различались: широкие и узкие, высокие и низкие, плотные и печально мерцавшие; неизменным оставалось одно: топот их суетливых передвижений, скрипы бубнивших голосов, как бы нарочно заглушаемые жалобные всхлипы и даже стоны – слышать эти звуки было невыносимо. Появлялось инстинктивное стремление закрыть темный параллелепипед белым прямоугольником, и тогда можно было продолжать уверять себя в надежности конструкции и нерушимом порядке вещей.

На синей скамейке сидела молодая женщина, спустя долгие минуты молчаливого ожидания она вздрогнула. Подрагивала она и раньше. Впрочем, сложно оставаться бесстрастной в окружении острых углов, прямоугольников и сумбурных мыслей. Только на этот раз конвульсия случилась заметная. Причина объявилась тут же – звуки живого плача вторглись в царство монолитных прямоугольников, теней и скрипов. Женщина обернулась на шум. Неподалеку, прислонившись плечом к стене и отвернувшись, стояла еще одна женщина. Откуда и как давно она появилась, занимавшая скамейку не знала, увидела ее только что, да и то, расслышав горестные звуки. Черненькое пальтишко длиной до середины голени скрывало невысокую фигуру. Возможно, фигура казалась низкой ввиду отсутствия головы. Не из-за того, что по неизвестной причине голова отделилась от тела, разумеется нет, если уж слышался плач, то и голова обязана найтись; впрочем, это ненужная софистика. Голова имелась, только она уж очень клонилась вниз, словно весила центнер, не меньше. В действительности таким неудобным образом женщина как бы скрывала свой плач, хотя скрывать было бессмысленно. Плечи ее, обтянутые лоснившимся дешевым пальтишком, часто подпрыгивали, за короткий срок плач приобрел силу; отрешившись от внешнего, рёвушка отдалась своему занятию полностью, как если бы она лила слезы, сидя на шаткой табуретке за куцым столом квартиры-студии размахом в двадцать квадратных метров, эволюционировавших ко временам нынешним из времен коммунальных.

Первая женщина, видимо, испытала душевный порыв, – она вскочила! В резкости ее движений угадывалось непременное продолжение, развертывание порыва: бег, суета, махи руками, торопливые выкрики. Только вместо беготни она замерла столбом и положила ладонь на горло, как если бы придушивала сама себя, – вероятнее всего, перекрывала она рвавшиеся наружу из сердобольного нутра утешение и заботу, каковые теперь (зачастую незаслуженно) обзываются вторжением в личную жизнь. Нерешительно потоптавшись на месте, покачав едва заметно головой из стороны в сторону, она все-таки сделала шаг направлением к рёвушке. Следующий шаг оборвался, застыв поднятой ногой в воздухе, – мимо стремительной походкой пронесся мужчина в длинном черном плаще и обдал потоком воздуха. Новоприбывший остановился возле рёвушки. Первая женщина враз как-то сникла, словно устыдилась своего порыва или, наоборот, корила себя за то, что промедлила, а теперь уж поздно. Дальше она повела себя странно, начала притопывать и кружиться вокруг своей оси, чуть ли не с гимнастикой шеи. Мужчина с плащом принес тонкий аромат, и она, поворачиваясь и наклоняясь в разные стороны, ловила остатки шлейфа. Запах что-то ей напоминал, возможно, был знаком и забыт, и она выбирала из воспоминаний, что именно будоражило душу. Выражение лица ее вдруг стало разочарованным, женщина заняла свое прежнее место на синей скамье и уставилась в пол, – разглядывать опять же одинаковые и опять же квадраты было скучно, зато монотонное действие убережет от неуместных порывов. Женщина ерзала и прятала кончики пальцев в рукавах куртки. Голова поминутно вскидывалась и снова опускалась, – приглушенный разговор, из-за которого оборвался рёвушкин плач, тревожил любопытный слух. Скорей всего женщина сдерживала себя от излишнего любопытства, однако продлилось укрощение недолго, вскоре она смотрела не таясь и с жадностью впитывала увиденное.

Человеком в плаще оказался священник, и плащ был вовсе не плащом, а вполне узнаваемой рясой. Мужчина был как будто не старым, из-за бороды, густой, недлинной, оканчивавшейся у шеи, назвать возраст точнее было сложно, что-то около сорока. Телосложение его было крупноватым, он стоял боком и осторожно приобнимал всхлипывавшую рёвушку. Широкая ладонь священника белесым пятном выделялась на женском беззащитном плечике, обтянутом черной материей. Медленными движениями руки батюшка успокаивал, бубнил что-то, рёвушка отвечала через всхлипы и все припадала к его груди.

Один из белых прямоугольников, расположенный в серой стене напротив скамейки, сместился, его место занял темный зев параллелограмма, из которого вышла доктор, в характерном белом халате. Близ нее держался мальчик лет двенадцати-тринадцати с покрасневшим опухшим лицом. Следом вышли еще двое: мужчина в белом халате и женщина без халата, в обычной повседневной одежде, зато с небольшим пластиковым контейнером в руках; последняя бегом устремилась в левый конец длинного коридора, свернула и пропала из виду, мужчина тоже задерживаться не стал и, ни с кем не заговаривая, направился в противоположную сторону.

Занимавшая скамейку намертво вцепилась в край сиденья, на этот раз она удержала себя от порыва немедленно вскочить, только пристально и не мигая разглядывала мальчика, словно это было очень и очень важным – рассмотреть и запомнить его лицо, а в запасе оставалось всего несколько мгновений, прежде чем он повернется спиной. Сначала она отметила его нестриженые темные кудри, они тяжелым облаком окутывали его голову, закрывали уши, спускались к плечам, отдельные пряди спадали на лоб, еще она успела рассмотреть глаза, точнее опухшие прорези вместо них, щеки мальчика краснели неровными пятнами, начинавшимися у скул и спускавшимися к линии челюсти, остренький подбородок тоже краснел, будто его часто терли, разглядывать спортивный костюм, висевший на мальчике, как нынче модно – мешком, было уже ни к чему. Все, что хотела, женщина со скамейки увидела. И вот черта: несколько мгновений назад она вглядывалась в мальчишеское лицо с единственным желанием успеть за отпущенные секунды, а едва убедилась в предположениях, тут же нещадно корила себя за то, что посмотрела на мальчика, за то, что прикоснулась к его беде, за то, что ранее дернулась с неуместным порывом утешения к рёвушке, за то, что ей вообще было дело до чужих слез, а слез там было много: и женщины-ревы и мальчика. Теперь эти двое стояли вместе, рёвушка, видимо, приходилась матерью, потому что беспрестанно тянула к мальчику руки, он же от любого касания, даже мимолетного, дергано уворачивался, и в конце концов, признавая за собой беспомощность, мать опустила руки уже в последний раз и больше не поднимала их. Та, кто на скамейке, перестала цепляться за сиденье, теперь она скукожилась и приобнимала сама себя, как будто пыталась унять что-то внутри, возможно, еще один порыв.

II

– Елизавета Михайловна, верно?

Спрятав руки в карманы белого халата, доктор смотрела на женщину со скамейки и хмурилась. Ни одна не выдавила из себя приветственных слов, обе говорили глазами и молчанием. Доктор прибавила: «Заходите» – и скрылась внутри темнеющего параллелограмма. Молодая женщина – теперь известно ее имя, Елизавета Михайловна – встала, а через два шага обернулась зачем-то, словно не сумела справиться с волнением, взгляд ее замер на синей обивке, время как бы остановилось; совладав с очередным внутренним порывом, однако, сохранив угрюмое выражение лица, Елизавета Михайловна поплелась за доктором.

Уже второй раз приходила сюда Лиза, но сегодня уйти раньше срока хотелось сильнее. В кабинете она сняла куртку, повесила ее на крючок вешалки-стойки, туда же определила рюкзачок и, не дожидаясь напоминания, прошла за ширму. Подготавливания обеих женщин проходили без слов. Одна шуршала одеждой, другая мыла руки под фыркавшей струей воды. Осмотр начался и закончился тем же, удушливой тишиной. Два человека встретились, но единственно, что смогли предложить друг другу темой для беседы – это молчание.

Приведя внешний вид в порядок, Лиза вышла из-за ширмы и села на краешек жесткого сиденья старомодного стула, полностью деревянного, красивого благодаря изысканно оформленной спинке с узкими прямоугольными, чуть изогнутыми рейками, но неудобного (похожими пользовалась Лизина мама, ей же доставшимися от бабушки), стул примыкал к торцевой части крашенного письменного стола, доктор сидела за этим столом и что-то писала. Пока Лиза ждала, против воли задумалась о мальчике и его матери, рёвушке. Наверное, даже слезы не обладают силой так точно передавать скорбь, как обращенные в пустоту руки. Мать тянулась к сыну, предлагала лучшее лекарство – материнское объятие, а он отвергал; и руки, как бы высеченные розгой, пристыженно висли. Что бы ни произошло в их семье, какой бы горькой ни представлялась беда, один обыкновенный жест казался страшнее. Лиза не хотела рук, она нарочно гнала воспоминание, под воздействием мысль преобразилась, хотя несколько очерствела: «Слезы, их много. Слишком много, чтобы утешить. Взять на себя обузу и потерпеть неудачу… Каждый отвечает за себя, за свои слезы. Чужие слезы – чужое беспокойство. Ведь так? Ведь мои – неинтересны никому. Тогда к чему все эти глупые порывы? Я не хочу никаких порывов. Что они и для кого? Для меня? Для них? Что они есть, эти порывы? Кому столько слез?..»

– От вас вышел мальчик… – начала излагать Лиза не отпускавший, мучивший ее вопрос, только на первых же словах оробела, будто испугалась собственного голоса. Она прокашлялась и продолжала чуть торопливей: – С ним случилось что-то плохое? Я не из любопытства спрашиваю. Это не любопытство и не праздный интерес, ни в коем случае. Если произошло преступление… Словом, вы и сами знаете, я могу помочь… – Она еще разок кашлянула и, набрав в легкие побольше воздуха, как бы желая сильнее видоизменить тон своего голоса и подкрепить внутреннюю решимость, выдохнула: – Я хочу помочь.

Доктор перестала писать и поверх очков внимательно посмотрела на Лизу. Затем сняла очки, отложила их рядом с записями и уставилась снова, а Лиза крепилась сохранить неподвижность. Странное чувство овладело ею. Хотя не странное, совершенно не странное и совершенно понятное, хорошо Лизе известное чувство – робость. Но именно неприятие внутренней робости заставляло отвергать даже перед самой собой, что эту робость она ощущала. Доктор смотрела до того пристально, что Лиза уверилась: не только шевеления ее скованного тела, но и любые дрожания ее пугливой мысли – оценены.

– Давайте начистоту… вам самой нужна помощь, – строго высказалась доктор.

– У меня все нормально! – запальчиво опровергла Лиза и, догадываясь, насколько по-детски себя ведет, добавила более спокойно: – Я не просто так предлагаю помощь, вы должны понимать. Возможности мои самые широкие. А работа – это доказанное подспорье лечению.

Лицо доктора немного смягчилось, голос утратил прежнюю отрывистость, приобрел изогнутую плавность:

– Да, я понимаю ваше стремление и поддерживаю его. Если вы чувствуете в себе желание продолжать работу – это очень хорошо. Наполняйте будни делами, отвлекайтесь от навязчивых мыслей. Но я настоятельно рекомендую воздержаться от нервных потрясений. Пощадите организм, он пережил стресс и нуждается не в суматохе, а покое. Переключитесь на бумажную работу. Идеальный для вас вариант – это рутина, с одной стороны, нужное вам отвлечение, с другой – минимум волнений. А этот мальчик, Антон…

– Антон, – шелестом повторила Лиза.

Краткое мгновение, миг, в течение которого недовольная гримаса доктора выдала сожаление об оплошности, но лишь на мгновение, почти сразу профессиональная строгость возобладала. Лиза даже испугалась, что больше ничего не узнает, но доктор снова заговорила, и голос ее наполнился грустью:

– К сожалению, Антон пережил то же, что и вы. Но вы взрослый человек, а он ребенок… Гм, тем более мальчик. Я опасаюсь возможного инфицирования, анализы взяли, но… Перед некоторыми вирусами медицина пока бессильна, увы.

– Бессильна, – еще раз прошелестела Лиза и чуть громче спросила: – Ему лет двенадцать?

– Четырнадцать. Согласна, выглядит он моложе… Гм, ваше стремление понятно. Но для вас… Вам, Елизавета Михайловна, лучше заняться другим… – Выдержанная пауза была говорящей для обеих, в конце доктор все-таки настояла: – Чем-то отличным от надругательства.

Сердце у Лизы дернуло, будто некая прочная нить, крепившая важный орган внутри человеческого тела, оторвалась. Между ребер вонзилось что-то острое, вдохнуть стало очень тяжело. Бесшумно и незаметно – Лизе хотелось так думать – она задышала коротко и часто, чтобы выплыть из бездны внутренней, вернуть себя во внешнее и придать мысли, голосу, телу и всему, что в ней болезненно трепыхалось, твердости.

– Неважно. Преступление – есть преступление. Моя работа – расследовать. Я выполняю свою работу, это мой долг, если хотите. Как вы исполняете свой. Тем более мальчик несовершеннолетний, а значит, Следственный комитет в любом случае возьмет дело на контроль. Я справлюсь, – уверенным тоном закончила Лиза, еще кивнула, как бы усиливая слова, и повторила: – Я справлюсь, честное слово.

Произвела ли нужное впечатление внезапно обретенная Лизой уверенность, или доктор просто не захотела тратить силы на спор, осталось невыясненным. Вооружившись очками, доктор вернула внимание бумагам и, приступив к упражнению размашистого почерка, буркнула:

– Как вам угодно. – Когда закончила писать, она подняла мутный взгляд и призналась: – Многое повидала и ко многому привычная, а тут мальчишка… Мы, женщины, часто сталкиваемся с жестокостью и научены преодолевать. А он? Как он справится? Выдержит ли? Не исключено, превратится в очередного душегуба…

3. Никакого молчания

I

Это же самое осеннее утро, последнего дня октября, прежде встреченное молчанием автомобильным и молчанием в стенах больницы, теперь же в тепленькой квартирке общей площадью сто пятьдесят квадратных метров с тремя спальнями, двумя ванными комнатами, кухней-столовой и гостиной проходило в атмосфере, обратной молчанию, тем не менее последний день октября наложил отпечаток и здесь.

– Володька! Володька! Иди завтракать!

– Он еще в ванной, Лена, не кричи. Что на завтрак? Мм, оладушки… Вкусные, наверное, мм… вот сейчас и попробую… А ты опять небось скажешь: ешь сам, а я фигуру берегу. Угадал?

– Угадал, угадал, Вадимчик. Омлет положу, подожди…

– Я не буду омлет, мам.

– А тебе, молодой человек, никто не предлагает. И где «доброе утро» для меня и матери?

– Утро. А колбасы нет? Бутербродик бы сейчас, ням-ням…

– Во-первых, холодильник слева от тебя, у него интересуйся насчет колбасы, во-вторых, мать с утра пораньше жарила оладьи не для того, чтобы ты ел всякую химическую дрянь.

– Ваши оладьи тоже дрянь. Ты знаешь, я их терпеть не могу!

– А что ты терпишь? Оладьи не терпишь, омлет не терпишь, нас с матерью хотя бы терпишь? Или мы с матерью для тебя тоже «дрянь»?! Ишь! Во отмочил! Ты слышала?.. Слово-то какое выучил – «дрянь». В школах нынче так учат? А, Лен? Ты слышала? Дрянь.

– Вадимчик, не нужно.

– Что не нужно, Лена? Почему не нужно? Ни доброго утра, ни уважения, ни благодарности, ничего от него не дождешься. На каждом шагу – дай, дай! То колбасу ему дай, то денег дай! Дай, дай и дай. Этак он треснет однажды.

– Вадимчик, ну что ты… Ну? ты чего?

– А я не потерплю за своим столом хама! Да! Это мой стол, мои оладьи и колбаса в холодильнике тоже моя! Либо наш сын уважает мой стол и мою пищу, либо нет и тогда может катиться на все четыре стороны! Ясно тебе? Чего вылупился?.. Ты хам! Учись уважать родителей или ходи голодный, понял меня?

– Володька, ну хоть ты, отец же…

– Вот, смотри! Смотри, бать! Видишь?.. Я ем твои оладьи (запихивает в рот сразу два, глотает почти не жуя)… Кхе-кхе-кхе… Доволен?

– Володька, подожди, зачем всухомятку, ребята, что же вы…

– Я буду доволен, когда ты начнешь уважать родителей.

– Как скажешь, бать. Я уважаю тебя, уважаю мать, уважаю оладьи, уважаю твой холодильник. Теперь мы можем позавтракать?.. В школу опоздаю из-за тебя.

– В школу ты опоздаешь из-за себя! Встал бы пораньше, матери помог и везде бы успел. И что это за «мать, бать»? Тьфу, гадость какая. Это он у тебя, Лена, нахватался. Ты виновата. Ты, ты, больше некому. Ничего от русского могучего… Мать, бать, мы с тобой будто кличками обзавелись. Да, Лен?

– Ну хватит. Вот тебе кофе, Вадимчик, в твоей любимой синей кружке. Володька, а тебе чай и сахара три ложки.

– Не слипнется у твоего Володьки одно место?

– Вадимчик, прошу, не за столом. Ой, телефон звонит, наверное, мой. Надюльчик хочет напомнить про стрижку… Алло! Алло, Надюля?.. Нет, не занята! Надюльчик, ну что ты, конечно, я помню, приеду, как договаривались, к полудню… О, неужели? Видела Мишельку? И что? С кем она приходила на этот раз?.. Да ты что-о? С тем самым?!.. Нет, нет, не верю, не может быть! Кто он, а кто она… А-а, даже та-ак!.. Да-да, точно говоришь… Ха-ха, и правда, курица выщипанная!.. Ну-у, не знаю… У меня же Вадимчик и на каникулы сына я планировала Париж… Ой, не знаю, не знаю, столько дел, столько дел, аж голова кру́гом, то завтрак, то ужин, то одно, то другое… Угу, и не говори, как белка в колесе… Минутку повиси, я перейду в спальню… Вадимчик, поешь хорошо, Володька, а ты слушайся отца… Алло, Надюльчик, ты еще здесь?..

– Все они курицы (бубнит под нос).

– Ты что-то сказал? А ну, повтори!

– Да я вообще молчу!.. Все, я поел, пока, бать. И подкинь на карту. Она что-то совсем отощала. Подкинешь? Пожалуйста.

– Сядь, разговор есть… Володька, сядь на место, я сказал!.. Что у тебя за проблемы?.. Хотя подожди. Запомни, сын, твоя мать – самая заботливая женщина из всех.

– Можно подумать, ты знаком со «всеми».

– Ты же не дурак (твой отец все-таки я, а не кто-то там), изображаешь дурачка фальшиво, поэтому не старайся. Заруби на носу, о матери дозволяется говорить либо уважительно, либо… Ладно, рассказывай, что натворил и откуда проблемы.

– С чего ты взял? Какие такие проблемы? Не было проблем. И как понять – откуда? Утром не было проблем.

– Если взял, значит, было откуда. Ну? Какие проблемы? Серьезные? Давай, выкладывай.

– Да нет, бать, нет у меня проблем!

– А глазенки-то забегали. Врешь же, подлец. Родному отцу в глаза смотришь и врешь. Как дал бы… Струсил? Не боись, бить не буду, сегодня, хе-хе… Мать твою жаль, больно голос у нее визгливый, когда орать начинает, еще связки сорвет… Выкладывай скорее, только чур без вранья. Классная твоя звонила, Антонина… Тоня, Тоня, как же ее… Антонина Михална, что ли?

– Полина Ильинична.

– Хе-хе-хе… (Почему, спрашивается, Тонькой ее звал?) Вот она и звонила. И что я узнаю́, дорогой мой сын? Даже поспорить пришлось с мадам учительницей. Нет, а как ты хотел? Она доказывала, что ты хромаешь, я убеждал в исправности твоих конечностей. Спор наш дошел до определенной кондиции, как вдруг выясняется, что речь не о твоих ногах, а о посещаемости. Дальше больше, оказывается Лена месяц уже осведомлена, обещала меры принять, а пропуски продолжаются… Что ответишь на обвинение? Как тебе такие показания? Кто из вас врет? А, Володька? Ты или Антонина твоя, или мать с обещанными мерами? Я для кого горбачусь? Для себя, что ли? Вы же с матерью как сыр в масле, каждые полгода в отпуск и все по заграницам. Одежда модная, мобильный телефон последней модели, а тебе лень на уроки являться? Я не пойму, мне деньги зарабатывать на ваши прихоти не лень, а тебе урок отсидеть лень?

– Бать, да хожу я в школу, хожу. Чем хочешь клянусь.

– Ходит он… Я знаю, что ходишь и классная твоя, Антонина которая, подтверждает, что ходишь, но, говорит, сидишь только на первых уроках, а с последних сбега́ешь. Это почему так?

– Мне пора, бать. Договорим вечером? Я опаздываю. На первый урок опаздываю, между прочим.

– Ты еще пошути! Дошутишься, ой, дошутишься. Как крикнешь в лес, так из леса отзовется.

– А-а, опять ты за свое.

– Мое да не мое. Пенять все равно каждому на себя.

– Дядя Паша был прав.

– Дядя Паша? Этот откуда? Ты теперь вместо родного отца чужих людей слушаешь? Встречался с ним? Но где? Черт-те что творится, каждый норовит залезть. Твой дядя Паша лучше бы за своим семейством присматривал, чем в мое лез. Я жду, договаривай. В чем он был прав? Снова меня критиковал?

– Да нет, у деда Тимура в гостях был случай, давно еще, когда последний раз были, помнишь? Да тебе любой скажет, что ты – копия деда Тимура, у кого хочешь спроси. Дядя Паша так и сказал.

– Сказал, что я зануда. Было бы странно, выскажись он иначе. А, черт с ним. А ты…

– Извини, бать. Я точно опоздаю! Давай вечером договорим: и про Антонину, и про Полину Ильиничну, и про оладьи, и про деда. Да, бать? До вечера, да?

– Вечером, вечером… Каким еще вечером? Я допоздна работаю, ты с дружком шатаешься. Не понимаю я вас, молодежь. Чего вам не хватает?

– Всего хватает, бать, клянусь. Я побежал. Иначе Полина Ильинична опять будет жаловаться, а я не виноват. Пополнишь карту? Пожа-алуйста!

– Да пополню я ваши карты, пополню! И вообще, делайте что хотите…

II

Володька довольный убежал в школу, Лена в глубине квартиры продолжала общение по телефону, а Вадимчик, пользуясь установившимся затишьем, отодвинул тарелку с омлетом, придвинул к себе блюдо, сцапал золотистый оладушек, макнул в вазочку с медом, тоже золотистым, и отправил добытое богатство в рот. Чувственные промасленные губы растянулись в придурковатую улыбку, узкие глазки прикрылись, пряча под веками поблескивавшую пелену удовлетворения. В отсутствие свидетелей Вадим причмокивал, мычал и, наверное, даже урчал, каждый следующий медовый оладушек он встречал довольным чавканьем, и все по нарастающей.

– Вадимчик, настоятельно тебя прошу, нет, не прошу – заклинаю: не повторяй, пожалуйста, все эти ужасные звуки на приеме Тимура Вадимовича. Иначе я со стыда провалюсь.

– Ниже пола не упадешь, – ответил Вадим.

«Закончила болтовню раньше, насмотрелась, теперь воспитывать примется, – догадался он по разочарованному выражению ее лица. – Володька виноват, – мелькало у Вадима в мыслях, а между пальцами мелькали оладьи. – Нет бы сразу сознаться. Он бы в школу пораньше, а я оладушки – пораньше». Однако и то угощение, которое уже успело попасть в желудок, настраивало Вадима на снисходительность.

– Всем кости перемыла? Меня тоже на все падежи просклоняла? – упрекнул он; снисходительность, видимо, в нем еще мало окрепла.

– Ну что ты такое говоришь, – печально вздохнула Лена, всплеснула руками и отвернулась…

Прежде чем продолжать, по видимости, самое время пояснить немного про Лену и ее Вадимчика, точнее, Вадима Владленовича Шуше́рина, и о нем в первую очередь, поскольку основной интерес представляет именно он, а его дражайшая супруга и сын Володька являются как бы заложниками положения. Вадим Владленович – депутат.

Странный выбор характеристики, чтобы такой оригинальностью представлять незнакомого человека. Так почему депутат? Несколько затруднительно с первых строк знакомства ответить однозначно, все же до полной характеристики нарисуется достаточно черт и черточек; скорей всего, должность показывает не столько и не только род занятий, сколько характер и даже внешность, и причем гораздо полнее, чем видится здесь, вначале. Тем не менее, чтобы подвести читательские воображения под один знаменатель, справедливо указать возраст и добавить подробностей. Депутату сорок пять. Он еще моложав, но это не дар природы или заслуга приверженности спортивному образу жизни, а косвенное преимущество (хотя и недолговечное), обусловленное привычкой.

Вадим Владленович – нечто центральное между краями чревоугодия и гурманства, этакий лакомка. Оставаясь равнодушным к спиртному, табаку и, кроме того, почти ко всем традиционным мужским увлечениям, вроде автомобилей, оружия, азартных игр, хихикающих прелестниц, сокрытия неучтенных доходов, Вадим Владленович буквально таял от изысканной стряпни, хотя не столько изысканной, сколько вкусной и качественной. Набивать утробу всем, что под руку подвернется, он бы не стал, но и рассматривать под микроскопом поданное блюдо – тоже. А лакомиться меж тем любил.

Расстройство желудочное, пусть редко, но случавшееся, способно было довести Вадима Владленовича до исступления, притом оригинальнейшего. Он спокойно переносил простуду, визиты к стоматологу и вообще был неожиданно терпелив ко всяким медицинским процедурам. Однако расстройство пищеварения буквально выводило его из себя. После неудачного посещения уборной он за мгновение превращался в человека мелочного, придирчивого, раздражительного до злобы, почти до гневливости. Он и кричал уж тогда, и топал ногами, и отшвыривал лекарственные порошки, подсовываемые Леной, – это, пожалуй, самое удивительное противоречие. Страдая от недуга, Вадим так горячо ненавидел этот недуг, что даже в ущерб самому себе, собственному здоровью отказывался от лечения. То есть прямой мысли о безнадежности лекарственной его не посещало, просто Вадим чересчур погружался в обидчивость на недомогание, и разум ему натурально отказывал. Обычно Вадим наслаждался процессом поглощения пищи с упоительностью, что любые препятствия этому казались ему чем-то вроде личного оскорбления: такого горького, что не прощается, такого желчного, что фонари под глазами лентяев-поваров не удовлетворяли, такого едкого, когда в пору хвататься за шпаги и требовать отмщения до первой крови, а при запрете дуэлей приходилось довольствоваться кляузами в Роспотребнадзор, такого жгучего, что безрассудно отвергалось даже спасительное лечение. В подобных экстренных ситуациях Лене приходилось чуточку проще, нежели ресторанным поварам, на правах жены вместо фонарей под глазами она обходилась мужниным нагоняем протяженностью до полного выздоровления занемогшего супруга. И, возвращаясь к моложавости, отметим: Вадим Владленович в сорок пять выглядел чуть младше своего возраста, лицо его оставалось гладким, только вокруг глаз множились морщинки и по ним одним можно было определить его истинный возраст. Однако и толстым назвать его никак было нельзя. У Вадима имелся живот, скромный и малоприметный, поскольку само телосложение его было ширококостным и упитанным, излишки же распространялись по телу равномерно, лишь в последние годы стали застревать в области ремня.

А теперь немного о Лене, женщине на вид анемичной, нервной, ранимой, хотя красивой. Но постойте, почему же о Лене и о ком-либо еще, кто герой второстепенный, непременно надо читателю читать? Тем более завеса о главном действующем лице сорвана, и лицо это – Вадим Владленович. Однако тайны никакой нет и быть не может, отгадка самая простая: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты. Вадим с Леной больше чем друзья, пара их семейная, а значит, справедливость пословицы вырастает многократно. Итак, Лена.

Замуж она выходила не сказать по любви, но и расчет был весьма скромным. До Вадима она встречалась с другим, там что-то не задалось, и весьма кстати подвернулся настойчивый юристик (Вадим тогда заканчивал юридический факультет). Он утешил, ободрил, пообещал, приласкал, в общем, был любезен и наговорил всего благостного, а достигнутый успех тотчас же фиксировал предложением руки и сердца. Тоненькая, хрупкая, доверчивая, немного испуганная Лена (Вадиму в период ухаживания, она казалась именно такой: нуждавшейся в защите) попросила время подумать. Время он, конечно же, дал, а вместе со временем присовокупил маленький списочек будущих обязанностей. Вадим хотел «ясности». Именно так он выразился, когда, не получив еще положительного ответа, воодушевившись, однако, отсутствием прямого отказа, продолжил атаку, но уже ради собственной выгоды. Ему была нужна такая женщина, кто все домашние хлопоты возьмет на себя, то есть не в буквальном смысле взвалит на спину кузовок⁴, забитый швабрами, тряпками и пылесосом с утюгом, но сумеет оградить Вадима от любых напоминаний о быте. Он не требовал от Лены стирать, чистить, готовить, а ужина из трех блюд и четырех закусок по его представлению было достаточно в выходные и праздники, однако он решительно настаивал, чтобы хозяйство осуществлялось, пусть не Лениными руками, но под ее непременным руководством. Рубашки и костюмы (а были годы, когда Вадим носил форму, диктовавшую повышенное к себе внимание), пальто и куртки, косметика для бритья, нательное белье, обувь – все приобреталось Леной. И все, что Вадим ел, что надевал, на чем спал, где отдыхал – ко всему прикладывалась ручка его супруги. И обо всем этом уговор между ними свершился до бракосочетания. Посулам распаленного юноши верила она тогда слабо, однако определила для себя одну его черту, ставшую для нее в своем роде основанием. Вадим проявил себя щедрым. Не такими швыряниями, когда чаевые в ресторане превышают сумму по чеку, но движениями разумными, дельными. То есть он любил знать, за что платил. Хотя чаевые оставлял тому же мороженщику и на цветочки не скупился, и что редкость, о всяких милых девичьему сердцу датах помнил и преподносил к случаям безделушки, но делал это Вадим без фанфаронства и наигранности, чтобы выгодно себя преподнести, а искренне и постоянно, и при полном своем удовлетворении услугой. Потому как если Вадим оставался недовольным, то никаких цветов не дарил, чаевых не платил, а напротив, был способен истребовать возмещения моральной компенсации, хоть с ресторана, хоть с туристической фирмы, хоть с отделения Госавтоинспекции, если сотрудник имел неосторожность вести себя вразрез устава. Вадим был нежаден, только за щедрость свою требовал сполна. И в этой его черте, помимо, казалось бы, очевидной разумности, Лене виделась надежность. Притом любопытно, что себя в роли исполнительницы услуги она не представляла. В ее понимании Вадим будет готов защитить не только личное ущемленное ожидание, но и позаботится о семье, а если Лена будет учитываться в составе семьи, то с нее и спроса за какие-то там услуги нет (услуга «жена» – басни!). Меж тем она была согласна исполнять перечень Вадима, особенно если материальные расходы он великодушно признавал за собой. А однажды, пребывая в особенно приподнятом настроении (о причинах она так и не узнала, сама спросила разок, но, получив отговорку, настаивать постеснялась), Вадим преподнес ей в подарок золотые сережки. Между ними тогда еще были не приняты брильянты да изумруды (Вадим жил по студенческим средствам и возможностям или чуть смелее, если брать в расчет одного его благодетеля, о котором чуть позже), как не было и повода особенного для даров: ни дня рождения, ни даты знакомства, ни согласия Лены на брак не прозвучало – ничего не было, кроме единственно желания Вадима угодить. Простое желание мужчины видеть улыбку и блеск сияющих глаз на лице интересной ему женщины решило судьбу. Именно тот его поступок, возникший из ниоткуда и не ставивший каких-то интимных и корыстных условий, покорил Лену окончательно. Так что можно смело утверждать: расчет между тогда еще женихом и невестой был; но справедливость и в том, что не только расчету обязана была семья, с лишком двадцать лет существовавшая.

Есть еще черта, обойти вниманием которую означало бы нарушить восприятие будущего Вадима Владленовича. К совместным с супругом ужинам Лена подходила серьезно, обязательно переодевалась и чутко следила за разнообразием нарядов, но, как говорится, не платьем единым. Помимо платьев она наряжала улыбки.

Теперь возвратимся к настоящему. Вадим подтрунивал над женой и поглощал любимые оладушки, а Лена? Она всецело отдалась принятому добровольно страданию. «Заклинаю: не повторяй, пожалуйста, все эти ужасные звуки… Иначе я со стыда провалюсь», – умоляла только что она, получив же от Вадима иронию вместо признания неправоты, ей оставалось одно – двигаться проторенным путем.

Вадим завтракал в их кухне-столовой, сидя за их прямоугольным столом, рассчитанным на шесть персон, а если употребить раздвижной механизм, то свободно умещались восемь, несвободно – десять человек. Стол этот был весьма тяжел и нравился Вадиму, в отличие от Лены, чья тонкая кожа и близко расположенные сосудики на поверхности бедер вечно страдали синяками. Издевку мужа Лена выслушала стоя, после чего она нахмурила тонко выщипанные бровки, одновременно свела в утиную гузку едва тронутые светлой помадой губы, на уровне груди заломила кисти своих беленьких ручек, а покончив с телесными манипуляциями, – отвернулась! Картина ее страданий изобразилась патетично и эффектно. Разворот был скроен таким образом, чтобы Лена очутилась возле кофемашины и, пользуясь удобством, дождалась чашки эспрессо. Когда Лена повернулась – от обиды не осталось и следа. Полуулыбка на лице поблескивала вполне приветливо и правдоподобно, если только чуть-чуть, да и то пристально вглядываясь (или зная характер наперед), в этой полуулыбке угадывалась единичная капля страдания. Донести и помочь осознать не растворенную в эспрессо каплю горечи, испытанную по вине растерявшего приличные манеры мужа, Лена надеялась; прожив, однако, с Вадимчиком два десятка лет, она предвосхищала нулевые перспективы успеха. Так что полуулыбка, удерживая которую Лена присела у противоположного от Вадима края стола, преимущественно была приветливой, парочка тоскливых вдохов и бесшумных выдохов служили дополнением «декорации».

– Какие у тебя планы на Володькины каникулы? – как бы невзначай спросила она.

– А что? Есть предложение?

– Просто интересуюсь. Верунчик с сыном улетят в Париж.

– Верунчик, Надюльчик… Тьфу! Язык сломать можно, пока выговоришь… Ты умеешь изъясняться по-человечески? Желательно по-русски.

– Вадимчик… Вадим, сегодня меня ждут на стрижку, а на моей карте сущие копейки. Ты мог бы…

Вадим не стал дослушивать, что именно он мог, поскольку не реже раза в неделю, а зачастую вот так, во время завтрака, пополнял банковские карты жены и сына. Он бы занялся этим еще после ухода Володьки, но горка сдобренных маслом оладий пахла до того восхитительно, что едва Вадим остался в одиночестве, как разум ему отказал, командовать начала утроба. Теперь на блюде лежало всего четыре оладушка, и то лишь потому, что дышал Вадим с трудом. А через каждые пять коротких вдохов-выдохов шестой выходил особенно длинным и шумным, тогда оладушки, уже попавшие в желудок, получали возможность как следует улечься, скомпоноваться и перестать выпирать уж так сильно из живота. Откинувшись на спинку стула и предусмотрительно взяв со стола мобильный телефон, Вадим сосредоточился на банковском приложении и почти сразу воскликнул:

– Лена! Запишись к офтальмологу!

Услышав свое имя, Лена встрепенулась, взгляд ее сверкнул и сразу потух. Вместо привычной фразы: «Все в порядке, моя дорогая, можешь ехать в салон, заодно купи себе чего-нибудь. Я добавил на подарки. Сама понимаешь, ни минутки свободной», – Лена с трудом осмысляла новое для супружеских диалогов слово «офтальмолог». Дело не в том, что Лена получила плохое образование и не понимала значение слова, разумеется она понимала. Просто в их семье невзначай и само собой установился обычай общения на определенные темы, понятные всем, в том числе и Володьке. Ленино настроение, улыбки и наряды к улыбкам тоже заготавливались определенным порядком. Сейчас, перебирая в уме копленную годами коллекцию, Лена терпела поражение. Пуститься в импровизацию самолюбие Лены остереглось. И дабы не посрамиться окончательно, спасение виделось в одном – искренности. Хотя даже на слух слово «искренность» воздействовало на Лену сильнее злосчастного «офтальмолога».

Затруднение молчавшей жены Вадим то ли не заметил, то ли помнил о галантных манерах; он смотрел на нее испытующе и ждал. Только если ждать от женщины рассудительности в переживаемый ею пик замешательства, то можно успеть проголодаться, а оладушки, на беду, закончились.

– Я говорю о твоих, как ты назвала, копейках! – объяснил Вадим повышенной громкостью голоса.

Лена продолжала молчать, взгляд ее был по-прежнему пустым.

– Лена, дорогая моя, очнись. У тебя четыреста тысяч в остатке! Ты полетишь на стрижку заграницу?

– Ой, снова твои шуточки, – видимо, оглашение цифр вывело Лену из оцепенения, она даже махнула на супруга ухоженной гладкой ручкой и обрела себя настолько, что пригубила остывший кофе.

– Ничего себе шуточки, – Вадим встал и в спешке покинул кухню-столовую.

Лена застала его в коридоре, он шнуровал вычищенные домработницей ботинки.

– А как же Верунчик? А Париж?.. Я думала мы и Володька… И ты, если хочешь…

Вадим выпрямился, первым делом оценил серьезность жены, исключительно ради своего успокоения начертил воображаемый знак равенства между ее словами и мыслями, затем схватил пальто и быстро, не давая Лене очнуться, ушел.

Примечание

4. Кузов (кузовок) — это короб из лыка или бересты, один из способов ношения на спине с помощью берестяных лямок.

4. Беда на четвертом этаже в четверг

I

– По верному адресу подъехали? – уточнил Стас у Любы, оглядывая двор, окруженный девятиэтажками.

– Тебя что-то смущает? Вон видишь, наши толпятся, – она кивнула в сторону служебных машин…

– Вам на четвертый этаж, – подсказал полицейский, дежуривший перед входом в подъезд.

Люба поднялась первой – на лифте, Стас предпочел лестницу. Она почти вошла в нужную квартиру, в последний момент обернулась, как бы почувствовав что-то. Стас отстал, и не было похоже, что он торопился.

– В четверг четвертого числа на четвертом этаже в четыре с четвертью часа⁵… – бубнил Стас и действительно поднимался как бы с неохотой.

– Ты скоро? – поторопила она.

С голосом Любы он опомнился и, перепрыгивая через две ступеньки, нагнал ее.

– Сегодня четверг, но не четвертое, а тридцать первое, – поправила она без тени улыбки. – Ты долго.

Он слегка растерялся, он и сам не очень-то понимал, что именно бубнил и почему медлил, а пока мысленно подыскивал оправдание, Люба вошла в квартиру, и он вслед за ней. Вход в главную комнату, где мелькало всего более макушек экспертов, Любе и Стасу перегородили двое мужчин. Коридор был квадратным, достаточно широким, но не для четверых, и они встали, будто соревнуясь, – пара на пару.

– Здоро́во, – одновременно поприветствовали мужчины. Один из них с удивлением прибавил: – Вы вместе?

– Да вот… Еду, гляжу – стои́т, мокнет в одиноче-стве. Сжалился, подвез сиротинушку, вдруг зачтется, – усмехнулся Стас, пожимая поочередно мужчинам руки.

– То-то вы часто «подвозитесь».

– Так, я не понял, это претензия? – Стас аж подобрался весь, напружинился, словно еще чуть-чуть и начнет выяснять обстоятельства известным способом. – Матюша, может, ты приболел? На начальство так смело прешь. Или у тебя работы нет?.. И вообще, кончай ты за мной следить, повышения таким способом, один шут, не заработаешь.

Подгадав момент, Стас подмигнул второму мужчине, он условный знак расценил своеобразно – отвесил Матюше затрещину.

– Э-эй… Я не то имел в виду… Я так, просто, – заюлил Матюша.

– Просто – непросто. Молчи, когда начальство говорит. Обход сделали? Есть что интересное?

– Убийство, двойное, участковый пошел, – ответил второй.

– Участковый… И что мне с этого? Участковый у них пошел. А ну, марш на обход, и чтобы отработали как положено!

– Да у нас и так дел хватает… – несмело и поглядывая исподлобья, возразил Матюша.

Он будто бы и трусил, но и будто бы не мог себя удержать. Отдельная порода людей, которые даже нехотя, даже заведомо соглашаясь, а все равно говорят поперек; этакая нигилистическая протестность, только протест даже не ради протеста, а ради самого поперечника, ради демонстрации себя и своей «смелости» возражать всему подряд, а взамен предлагать – ничего (уж больно напоминает детскую ссору в песочнице). Протестующие бывают разные: кто-то удовлетворится словесным выражением протеста, а кому-то слов недостаточно, и последние начинают действовать, впрочем, опасны они в большей степени для самих себя. Принадлежал бы Матюша ко второму типу, Стас бы даже возиться не стал. А так он надеялся, что протест у Матюши – явление вре́менное.

– Отставить. Знаю, работать ты любишь меньше, чем не работать. Но платят тебе, как ни странно, не за безделье, – воспитывал Стас.

Нахмурившись более, чем когда вошла в квартиру, Люба протиснулась между Матюшей и вторым. Стас замолчал, проводил глазами ее спину и возобновил:

– Повнимательнее, парни. И Костя, присмотри за нашим охламоном, – кивком Стас указал на Матюшу, – ему волю дать, он нам на плечи вскочит, еще и понукать вздумает. Лады?

– Присмотрю, ой, присмотрю, – подтвердил Костя, тут же вцепился правой рукой в заднюю часть шеи Матюши, чуть нагнул его вперед и, приговаривая «допрыгаешься у меня», подтолкнул к выходу из квартиры и дальше.

Костя с Матюшей находились в прямом подчинении у Стаса. Различаясь характерами, внешне они походили словно братья: одинаково рослые (оба на полголовы выше Стаса), одинакового щуплого телосложения, оба русые и коротко стриженные, в однотипных непромокаемых куртках и джинсах. Черты лица, однако, у Кости отличались резкостью: острый подбородок, выпирающие острые скулы, узкий нос с выраженной спинкой; Матюша при всей схожести все-таки был помягче внешне, некоторые сочли бы его смазливым или того более женоподобным. Костя был тремя годами старше, и старше он был не только по возрасту, но и рассудительностью, сознательностью, чем приятно сокращал Стасу количество забот.

Пока Стас раздавал указания, Люба беседовала с мужчиной лет пятидесяти пяти, голова его блестела лысиной, руки его синели в перчатках, запас которых удивительным образом не иссякал. Точно такие перчатки надела Люба. С разных сторон они склонились над погибшим мужчиной. Мертвец полусидел-полулежал за столом, верхняя половина тела лежала на столешнице, причина смерти зияла спекшимися потемневшими краями на затылке. Такую экспозицию застал Стас, когда подошел и заглянул через синюю мужскую руку.

– Что у нас тут?.. С этим субъектом, положим, всё ясно. И кстати, доброго утречка, Михаил Лаврентьич. Чем долбанули – нашли? – полюбопытствовал Стас.

– Эх, молодежь! И куда вы постоянно торопитесь? Утро доброе и тебе, мил человек. Рана слишком очевидна, чтобы ее отрицать, однако причина смерти может быть иной. Или у тебя найдутся аргументы для спора?

– Аргументы? У меня? Чур меня спорить с вами. Особенно утром. С вами даже ваши «пациенты» не спорят. А за «молодежь» отдельное спасибо, – отказался Стас и правильно сделал.

Михаил Лаврентьевич Рофф трудился судмедэкспертом, за свою практику он снискал славу требовательного ворчуна; впрочем, с его маленьким недостатком находить укор всему, с чем или кем взаимодействовал, окружающие смирялись без каких-либо серьезных душевных усилий. Наполняла же этого мужчину черта другая, с последствиями которой сталкивались уже те, кто имел причастность по роду службы, и вот этих последствий стремились избегать любыми способами. Удавалось это или нет, зависело от многих факторов, таких как крепость чайной заварки, умение выслушать один и тот же анекдот в сотый раз, не скорчив при этом гримасу, и главное – уметь не поторапливать. Бывало Михаил Лаврентьевич говорил: «Торопливость присуща живым, мои „подопечные“ – сплошь покойники, а им торопливость вредит больше, чем сам факт уже свершившейся смерти… Кто не спешит, тот меньше ошибается», – он любил рассуждения на тему спешки и торопливости. Легко догадаться, неприглядной чертой судмедэксперта была медлительность. И возможно, все его успехи и заслуги на карьерном поприще оказались бы бессильны против увольнения (жалобами на Михаила Лаврентьевича удивить начальство невозможно; к счастью для самого судмедэксперта – добиться результата тоже), однако кое-кто из сослуживцев заметил странность, пригляделся повнимательнее и, набравшись храбрости, испытал на практике, а вскоре все, во всяком случае большинство заинтересованных, получили возможность ослабить неприятную черту характера ценного специалиста. Помощником же в этом нелегком, но ответственном деле выступил – зефир. Как выяснилось опытным путем, обычное детское лакомство превращало медлительного формалиста в заводилу-насмешника. Правда, тут имелась закавыка: накормив Михаила Лаврентьевича зефиром, коллегам вместо медлительности угрожала опасность иного рода, – судмедэксперт трудился много энергичней, но и болтал при этом тоже что-то энергичное, веселя себя и всех вокруг. Поинтересоваться о душевном равновесии собеседников в соображение ему не приходило; порою на колкие высказывания, выплеснутые любителем зефира в состоянии ража, у отдельных визави могла бы затаиться обида (и действительно таилась), но и на этот счет Михаил Лаврентьевич заслуживал определенного снисхождения, поскольку общался-то он подавляющей частью с кем? Не только же со следственной братией, из которых, несмотря на профессию, встречаются персонажи весьма даже чувствительные (иной раз – сущие дети), но и с молчаливыми, а главное, нейтральными к обидам, подопечными, как он их называл. «Лежишь, бездельник? – громко вопрошал Михаил Лаврентьевич, беря в руки скальпель, – ну вот мы и посмотрим, чего это ты у нас разлегся. Притворяешься али правда устал? Нет-нет, ты помолчи, мил человек, твое выступление сыграно, теперь моя реплика вступает… Ага! Видал, мил человек? Ты это видал?! Нет, ты погляди! Рассмотри хорошенечко! Понял теперь, что я у тебя здесь нашел?.. Меня твои фокусы не проведут… Что, неужто спорить со мной вздумал? О! Да ты и взаправду как будто возражаешь! Не-ет, нет уж, мил человек, всё мы про тебя узнаем и всё выясним, все секретики твои раскроем до последнего, так-то». Примерно за такими беседами можно было застать Михаила Лаврентьевича, объевшегося зефиром, но и занятого делом.

Новички анекдотам не верили, а едва сталкивались с невозможностью хоть как-то придать законченные очертания, так необходимые официальному заключению по вскрытию чьих-нибудь несчастных останков, то, конечно, сперва пробовали увещевать, некоторые осмеливались стыдить, потом, как правило, грозили, затем слезно умоляли, вскоре наступал черед ябедничества, но столкнувшись с глухой стеной непонимания и переживая совершеннейшее отчаяние, вольно-невольно вспоминали «анекдот о зефире и судмедэксперте» и, подзуживаемые мыслью «чем черт не шутит», прытью обращенных неофитов неслись в ближайшую кондитерскую, выкупали весь запас зефира и с замиранием сердца наблюдали метаморфозы. Робкие беспокойства добрых коллег, что от избыток сахара в крови провоцирует нешуточные проблемы со здоровьем, судмедэксперт отбивал одинаково и неизменно: «Смертью вам меня не запугать».

Тоскливым утром четверга, в тоскливой квартире на четвертом этаже зефира у Стаса при себе не имелось, успел ли Михаил Лаврентьевич попить утренний чай в кабинете или дома – неизвестно, но в движениях его явно наблюдалась плавность, а неискушенному взгляду показалась бы даже вялость. Возможно, для кого-то описанное свойство темперамента доставляло бы неудобства, однако в профессии Михаила Лаврентьевича нерасторопность движений, а в особенности подкрепленная педантичностью, шла его работе на пользу (кроме, разумеется, случаев срочных). Заключения о вскрытии всегда были скрупулезно точны, выверены, ни единого сомнения не мелькало между строк, и за каждое написанное слово Михаил Лаврентьевич ручался головой. Начальство, однако, предпочитало голову судмедэксперта видеть там, где она выросла изначально, на узких, немного даже покатых плечах и короткой шее, поскольку на профессионализм ценного сотрудника опирались и пользовались напропалую (после жертвоприношения зефира).

– Видишь? – легким движением синей руки Михаил Лаврентьевич обратил внимание Стаса на початую бутылку водки, делившей стол с мертвецом.

– А давно он такой?

– Какой – такой? Изволь объясниться… – Судмедэксперт пронзил Стаса внимательным взглядом, но сам и продолжил: – Бутылка ополовинена, а когда он ее употребил, в одиночку или нет, употреблял ли вообще – покажет вскрытие.

– Да шут с этой водкой, по башке давно его тюкнули?

– Тюкнули – не тюкнули. Орудия преступления нет. Ты вот сюда лучше посмотри. – Михаил Лаврентьевич осторожно пошевелил кисть руки несчастного. – А ты заметил, что в помещении прохладно?

Стас только сейчас, по замечанию судмедэксперта, понял, что не ощущал духоты, хотя по-прежнему оставался в куртке. Будь окна закрыты, он бы уже вспотел. «Эх, Любаша, Любаша…» – пролетела у него в голове незаконченная мысль. И словно угадывая, о ком он думал, Люба, кивком указывая на открытую балконную дверь, напомнила:

– Отопление недели две как включили.

– То ли преступник понимал что́ делает и открыл балкон нарочно, то ли створка открыта по случайности, – всякому другому Михаил Лаврентьевич торопливость запрещал, однако на него самого ограничение не распространялось. – Из-за балкона время смерти установить будет сложнее…

– Надо, Михаил Лаврентьевич. Хотя бы примерно, хотя бы очень примерно, но надо. Сами понимаете, и так обнаружили поздно, – почти приказала Люба.

– Повнимательнее с отпечатками на балконной двери, – обратился Стас к двум криминалистам, находившимся здесь же. Те наградили его двумя презрительными взглядами и одним уточняющим фырканьем.

– Предположу – двое суток назад, – с недовольством в голосе ответил судмедэксперт, а повторно глянув на балкон, исправился: – Возможно, больше. Остальное после вскрытия, Любовь Петровна. Это пока всё, что могу. Каждый раз одно да потому, я ведь не волшебник. Поспешишь – людей насмешишь, – ворчал судмедэксперт, продолжая манипуляции с телом.

– С мужчиной более-менее ясно, а девушка что? Она ему, случайно, не дочь?

– Насколько я знаю, документы обнаружены только на мужчину. Осмотр закончится, тогда и выводы сделаешь, Любовь Петровна. Но не похоже, чтобы в этой квартире жил подросток… – Михаил Лаврентьевич встал ровно, глаза его остекленели. Впрочем, опомнился он почти сразу и тотчас запричитал: – О-хо-хо, бедная девочка, о-хо-хо. Задушили бедняжку шарфом, ее собственным, скорей всего. Шарф изъяли, надеемся на потожировые… Мужчина умер, предполагаю, быстро, а девочке не повезло. О-хо-хо, бедная, бедная.

– Ненавижу выезжать на преступления с детьми. Нелюди… Ее… она… Что с ней? – злобно прикрикнула Люба, срываясь на судмедэксперте.

– Сама посмотри, внутренняя поверхность бедер в крови, одежда изорвана…

– То есть ее… – поняла Люба и, не задерживаясь более ни секунды, вышла.

«О-хо-хо, бедная, бедная девочка, о-хо-хо», – сокрушался Михаил Лаврентьевич, заканчивая осмотр тела мужчины. Наконец он закрыл свой чемоданчик, выпрямился и на Стаса, ожидавшего в сторонке, поглядел печальными глазами, впрочем, они всегда были печальными из-за опущенных внешних уголков.

– Мил человек, с мужчиной – все, девочку осматривал вперед. Тела можно увозить?

Не дождавшись ответа, судмедэксперт подошел к Стасу и, выводя его из задумчивости, тронул за рукав куртки. Стас отшатнулся, воткнулся спиной в стену и приложился об нее же затылком. Произошло это так резко и неожиданно, будто прикосновение, по вине которого Стаса дернуло, случилось не через грубую ткань, а к оголенной коже и не человеческой рукой, освободившейся уже от синевы перчатки, а привидением – бестелесным, но леденящим до костей. Присутствовавшие в комнате – их, помимо судмедэксперта и Стаса, оставалось двое – поглядели с недоумением. Вроде работа такая, что верить в привидения и пугаться чего-либо поздно. Стас покраснел и отвечал рывком:

– Я не закончил.

Михаил Лаврентьевич кивнул и удалился, а Стас, мысленно обругав себя за промедление, начал осмотр комнаты, теперь уже тщательный. Сперва он приблизился к телу за столом, а после обошел помещение как бы по периметру, – он старался не мешать экспертам выполнять их работу.

II

Район Строгино сплошь застроен однотипными скучными панельками; дом, где произошла беда, – один из них; подобные постройки дням современным кажутся устаревшими, внутри квартиры дела обстояли еще хуже. Ставшая местом преступления комната выглядела износившейся от длительной эксплуатации или, наоборот, заброшенной на долгие годы. Обои, некогда синеватые с вертикальными полосами цветочного паттерна, теперь выцвели, посерели от старости и табачного дыма, из двух углов на стыке стен и потолка свисали треугольные лоскуты длиной полметра каждый. Впрочем, до обоев ли. Комната была вытянутым прямоугольником, Стас вплотную подошел к длинной стене, выбрав на ней условную центральную точку, и мозг его моментально запустил «фотографирование» обстановки. Привычка мысленно чертить возможные перемещения «участников события» образовалась еще в годы обучения и не раз подтверждала полезность. Балконная дверь располагалась точно напротив дверного проема, между ними стоял квадратный стол, за которым спиной к входу и лицом к балкону на табурете сидел мертвец. Стас переключился на запоминание «сервировки» стола: переполненная окурками пепельница, два граненых стакана, две тарелки поменьше, две тарелки побольше, на одной из больших тарелок сохли несколько ломтей сыра и колбасы. Колбаса сырокопченая, – отметил Стас и еще раз с сомнением глянул на тело мужчины. Растянутая майка, спортивные штаны, ткань которых заметно лоснилась, – все это лишь подтверждало первые выводы о низком материальном достатке несчастного. Лицо его лежало щекой на столешнице и было обращено к нему, Стасу, он отвел глаза, как бы смущаясь своей бесцеремонности, хотя вместе с тем понимал: мертвецу совершенно безразлично, кто и как долго на него смотрит. Табуреток стояло две, одна как раз под покойничком, вторая задвинута под стол, но с торчавшим наружу углом. «Возможно, была потасовка, или из наших кто-то пнул по неловкости», – возникло предположение у Стаса, но он от него отмахнулся, как несущественного.

По левой диагонали от Стаса и правее балконной двери стояла тумба с телевизором, именно в этом углу свисал обойный лоскут. В большей степени привлекал внимание телевизор – выпуклый, с далеко выступающей задней частью, не кинескопный вроде бы, но все равно достаточно старый, чтобы к настоящему времени успеть забыть о таких моделях. Стас попытался вспомнить, когда в последний раз встречал подобную технику, – не смог; вместо этого снова зачем-то посмотрел в неживое лицо. «Скорей всего, квартира принадлежит мужчине, вряд ли хозяйка – девочка, – заметил мысленно Стас и вдруг перескочил на другое: – А вообще Любаша виновата. Какого шута с ней творится? То зовет, манит, оголяя коленочки, аж вся вибрирует, дрожит от одного моего касания, то печальна и холодна, что парковая статуя. Ее молчание испортило такое прекрасное утро». Теперь же Стас пялился в закрытые навсегда глаза, восковое и безучастное выражение лица покойника и чувствовал, что закипал. По-хорошему следовало закончить осмотр, прикинуть, что да как, погонять между мозговых извилин первые наметки версий, а вместо этого Стас сжимал кулаки и представлял: два шага – и он схватит мертвеца за грудки (хлипкая материя майки вряд ли выдержит), ну хорошо, тогда схватит за плечи, потрясет маленько (лишь бы тело не сползло с костей), вмажет по застывшей челюсти, чтобы в последний раз открыл свои зенки и объяснил, какого шута здесь стряслось!

Почему мертвецов двое и они такие непохожие: взрослый мужик и девочка, она на полу, а он сидит за столом, спиной к ней, как будто и не знал о ней вовсе, как будто временно оглох и не слышал криков изуверства? Отморозки подрались за очередность? Но почему этот спиной? Или пока другой измывался, этот сидел на табуретке, смотрел телевизор, жевал колбасу, глушил горькую и всё под хрипы бедняжки? Ну шут бы если импотент, но в твоем доме убивают, а тебе плевать? Колбаса с водкой важнее?

Поскрежетав от бессилия зубами, Стас отвернулся, пришлось даже мысленно ругнуть самого себя, как недавно Матюшу, чтобы покончить с домыслами. Разумеется, девочку жаль. Но жалость лишь мешала, это Стас понимал и требовал от себя выполнения обязанностей, и во исполнение оных несколько минут действительно обдумывал: расстояние между балконной дверью и табуреткой с трупом, расстояние между дверью в комнату и табуреткой с трупом, почему вторая табуретка задвинута, если гостей было явно больше, вторая жертва вряд ли могла составить компанию в распитии водки и поедании колбасы. Возраст… Так, минуточку, колбасу дети едят… Едят, еще как едят… Но не в компании же выпивающего мужика! Такие мысли посещали Стаса, и вдруг он подловил себя на том, что вновь таращился на мертвеца, и в то же мгновение раздражение в нем вскипело до злости, вокруг всё непонятное, странное, постановочное, а этот сидит и никакой подсказки от него. Чувствуя навязчивую прилипчивость и не имея возможности освободиться, Стас безмолвно выговаривал мертвецу: «Сидишь? Прохлаждаешься? В твоей квартире растерзанная девочка, а ты, значит, водочку попиваешь, колбаской закусываешь и всё тебе нипочем, всё с тебя как с гуся вода, плевать тебе на девочку, на муки ее, на крики ее… Так, надо парням дать задание, чтобы дотошно расспросили соседей о криках. Стены панельные, звукоизоляция паршивая. А все-таки правильно я сделал, не пожалев денег на кирпичную квартиру, пусть дороже, зато… Ну а ты? Какого шута расселся?». Стас буравил мертвеца требовательным взглядом, будто прямо сейчас вел допрос с пристрастием: что видел или не видел, чья табуретка и зачем спиной, кто такая и откуда девочка?..

Левее балкона возвышался шифоньер, такой же коричневый, как и тумба, одна дверца шкафа покосилась, но и без внешних повреждений, беря на заметку лишь полированную поверхность мебели, популярную в 90-е годы прошлого века, а то и раньше, было понятно – мебель в этой квартире ровесница Стаса. Штору неопределенного запыленного цвета кто-то отодвинул ближе к шкафу, и через окно можно было увидеть незастекленный балкон и – даже удивительно – без хлама. Чтобы рассмотреть другую половину комнаты, Стасу пришлось сделать шаг, иначе тело покойника мешало свободному обзору. Начав теперь уже правой диагональю от себя, Стас с видимой гримасой отвращения разглядывал матрас, брошенный прямо на пол. Неимение постельного белья тоже говорило о многом. На матрасе лежало второе тело – девушка. Лицо ее было в ссадинах, на шее – следы от удушья, и Стас вспомнил слова Михаила Лаврентьевича: девочке повезло намного меньше. Если положение рук и ног сменили при осмотре, точную позу можно будет увидеть на фотоснимках экспертов. В этом же углу с матрасом верхняя часть обоев отклеилась и висела; наверное, если бы обойный лист оторвался окончательно, то укрыл бы собой хладное девичье тело.

В оставшемся четвертом углу была навалена куча мерзкого тряпья, двое экспертов продолжали в ней ковыряться, выискивая что-нибудь важное. Шифоньер был пуст – сломанные дверцы открывали внутреннюю пустоту, тряпье валялось в углу, странно. В любом случае будет экспертиза, может что-то и прояснится.

«И для чего убивать мужика?» – с неприязнью думал Стас. Вероятно, будь мужчина жив, для следствия пазл сошелся бы легко. К жертве приложился бы обвиняемый – целехонький, невредименький (надолго или нет, вопрос оставался открытым). Потрать Стас ночь на протоколы, и дело можно было бы закрыть. Любаша стала бы ласковой, улыбка бы игриво осветила ее пухленькие розовые щечки. Любаша в прошлом году, кажется, разменяла четвертый десяток, а личико ее до сих пор было по-детски пухлым, а коленочки, ах, коленочки – беленькие, что слоновая кость. Чудо – коленочки!.. Убийство двойное, но жертвы несовместимые: возрастом, положением тел, способом убийства, как их угораздило объединиться да еще перед самой смертью, – Стас терялся в догадках. Убитая девушка несовершеннолетняя, а значит, разных уровней начальство нервы потреплет многим.

Он вышел из комнаты и наткнулся на Любу, до сих пор хмурую.

– Что так долго? Кухню с ванной видел? Осмотри здесь всё, оболтусам твоим веры нет. Я в управление.

– Слушаюсь и повинуюсь.

Он отвесил ей шутовской поклон. За его спиной два мертвеца, один из них почти что ребенок, а Стас пытался шутить… Но это всё она! Ее молчание хуже осени, хуже внезапного дождя, хуже выговора от начальства; хотя если недовольна, то понятно. Да как же недовольна? Неделю назад была довольна, командировкам мужа – довольна, а сегодня – нет? Шута с два! Она обязана быть ласковой! Только пока она молчала и отворачивалась, он выставлял себя дураком.

Люба на его выпад ничего не ответила, смотрела-смотрела полминуты ему в глаза, с тем и ушла.

Примечание

5. В четверг четвертого числа на четвертом этаже в четыре с четвертью часа… — Стас вспоминает детскую скороговорку: «В четверг четвертого числа, в четыре с четвертью часа, четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж чрезвычайно чисто».

5. Беды четвероногие и двуногие

I

– Закончила?

– Я в строю, работаю, если вы об этом, Пал Игнатич, – грубовато отмахнулась Лиза и прошла к своему рабочему столу, включила компьютер. Пока техника запускалась, она сняла куртку, повесила тут же на спинку стула, рюкзак бросила под ноги и сразу принялась за работу.

– Ты знаешь, как правильно ко мне обращаться.

«Конечно, знаю, но не дождетесь!» – подумала Лиза и смолчала.

Павла Игнатьевича Соколова, подполковника юстиции, непосредственного Лизиного начальника, никто не называл по имени. Сослуживцам и, вероятно, друзьям тоже, он представлялся прозвищем. Немного странноватая позиция, но что поделать, люди порой и хлеще чудят, а само прозвище забавное – Домовой. Это не шутка, лишь прозвище, сроднившееся с человеком настолько, что паспортные данные использовались редко. «Не Павел Игнатьевич, а Домовой!» – требовал он ото всех, исключение допускалось лишь вышестоящим и с генеральскими звездами на плечах. Называть малознакомого человека, да еще коллегу, прозвищем Лизе претило. В коллективе она была самой младшей и новенькой, и личное мнение оставляла за стенами работы (за пять месяцев стать «своей» невозможно, вернее, было бы возможным, но Лиза свой шанс скоропостижно профукала – о причинах в последующих главах будет подробно). Вскоре после ее прихода в кабинет ввалился молодой мужчина, немногим старше нее, и тотчас же давай голосить:

– Что, Домовой! Хорош Савелий Никитич? Еще как хорош! Я же говорил! Говорил ведь, братцы?! А! Говорил: раскрою за две недели, а ты не верил! Никто в светлый ум Савелия Никитича не верил, ан нет, выкусите! Не подвел, да?! А что я вам говорил, братцы! Савелий Никитич никогда не подводит! То-то же, братцы мои, то-то же!

Собственно, громкоголосый мужчина и был тем Савелием Никитичем, о гениальности которого он сам же завел речь, второй коллега Лизы, и под «братцами» он подразумевал всех присутствовавших в кабинете. Они служили в одном отделе: Домовой, Савелий и Лиза. В личной причастности к «братцам» Лиза сомневалась, но поскольку мнения свои она оставляла дома, то лишь разок высунулась, чтобы показать Савелию кулачок с выставленным кверху больши́м пальцем, и вновь спряталась за монитором. Видимо, иной реакции от нее не ждали. Савелий, громко разрекламировавший свой светлый ум, с окончанием тирады подошел и наклонился к Домовому, они заговорили между собой вполголоса. Лиза же выписала на клочок бумажки адрес, вскочила, порывистым движением сорвала с кресла куртку, надела ее на себя также порывисто, сунула листок в карман и вылетела из кабинета. Через десять секунд она ворвалась обратно, бросилась к столу, выудила из-под него рюкзачок и побежала к выходу.

– Куда, Рябинина? – у самой двери Лизу остановил голос Домового, не злой, но очень строгий (во всяком случае по Лизиным меркам).

– Пал Игнатич, по делу я. Мальчика одного хочу проверить, он на освидетельствовании сегодня был. Может, на заявление уговорю.

Взгляд Домового потяжелел, Лиза могла бы с точностью воспроизвести, вплоть до каждой интонационной паузы и запятой, мысль, зревшую в начальственной голове.

– Район-то хоть наш? – осведомился Савелий, который теперь стоял в полный рост и, спрятав руки в карманы брюк, с интересом наблюдал метания Лизы. Она послала ему благодарный взгляд. А вдруг, оставшись в меньшинстве, начальственная мысль смилостивится?

– Подследственность? – присоединился к расспросу Домовой, хотя без особого желания, скептически.

– Всё наше, ему четырнадцать. Там 132-я⁶, скорее всего, Пал Игнатич. Жалко ведь мальчонку. А с ним только мать и священник. – Лиза сокрушенно покачала головой.

Лица мужчин посуровели, но лишь на мгновение. Как если бы темно-синяя туча набежала внезапно, разразилась страшным громом, а ветер подхватил бы ее и погнал дальше, пугать в других местах и других людей, потому что в коридорах следственного управления люди пугались редко.

– Священник – это нехорошо, – странный итог вывел Савелий, а на недоуменные взгляды коллег, пояснил: – Сектанты набегут! Чем отбиваться станем, братцы? Мы-то не спецназ, а их ведь тьма набежит!

– А нас – рать! – возразил «бородатой» пошлостью Домовой.

Савелий прыснул, Лиза сохранила серьезность. Непристойничали мужчины не ради забавы или упражнения в остроумии, она понимала, это была своеобразная защита, самосохранение. Когда-нибудь в будущем и она станет делать похоже, не хотелось бы, но порой внешнее меняет внутреннее и зачастую незаметно, а пока она ждала решения.

– Отбиваться будем фотографиями потерпевших. Парочку снимков покажем – и готово, – сверкая глазами, закончил дурацкую шутку Домовой. – А ты, Рябинина, дуй на адрес, и чтобы телефон был включен. Смотри у меня, – напоследок он погрозил Лизе пальцем, как ребенку.

II

Спустя час Лиза звонила в домофон. Никто не отвечал, но она упорствовала: отплясывала чечетку – ботинки все-таки промокли и без ходьбы ноги начали подмерзать; еще сталкивала в уме вероятность дождаться входящих и выходящих соседей с запасом личного терпения; а еще набирала номер телефона, на который тоже никто не отвечал, и каждый раз, отводя мобильный телефон от уха, Лиза поправляла на голове берет. Температура вот-вот опустится до нуля, а она тянула на уши берет!

Кажется, невозможно в Северном полушарии в последний день октября носить береты без риска подхватить насморк или того хуже – менингит. Но что означала вероятность пустячного насморка и призрачного менингита, когда тебе двадцать пять? Лизе нравились береты, особенно в отражении зеркала, в которое она заглядывала перед выходом из квартиры, но прежде чем уйти она минуты две-три, а то и все пять занималась налаживанием берета, чтобы ямочки в шерстяном бортике утапливались на равном расстоянии и не походили на провалы кратера, а тулья никак не должна была напоминать блин или котелок, в случае же если требовалось переплести хвостик, из-за которого берет плохо сидел, то и с десятью минутами Лиза расставалась без жалости. В конце концов, за неимением других вредных привычек, вроде курения, увлечения социальными сетями и скидками, могла же одинокая девушка позволить себе носить берет при любой погоде и температуре воздуха. Еще лучше, если беретов четыре, чтобы менять под настроение; семь беретов удобно распределить по дням недели, но, скорей всего, это перебор и даже вычурность, – несколько через силу, однако пристрастие свое Лиза остановила, утешившись цифрой четыре. Вдруг совсем не к месту она вспомнила, что почти неделю не смотрела в зеркало перед выходом из квартиры, берет надевала один и тот же – неприметный черный – и все на ходу. Настроение портилось: приехала зря, береты как прежде не радовали, а если закончились поводы к радости, то разве станешь счастливой?..

Тем временем судьба кому-то благоволила: замерзшей Лизе или надменной тетке в длинном пуховом пальто, открывшей изнутри подъездную дверь, или оглашенно тявкающей собачонке, которая, несмотря на мелкие размеры, заставила грузную высокомерную женщину скатиться чуть ли не колобком с широкого и достаточно крутого крыльца. Лиза позволила себе маленькую победную полуулыбку, – тетка, когда только вышла из подъезда, смотрела вокруг с таким видом, будто перед ней открылась дверь не в унылый осенний двор, с четырех сторон как частоколом окруженный высотками, а ворота Петровского путевого дворца с приглашением на проживание в зимний сезон. Лизу тетка оценила мельком, и даже в столь короткий срок вердикт был вынесен: некоторые попрошайки хуже блох, сколько ни гоняй – непременно возвращаются. Проводив парочку взглядом, Лиза несколько задержалась. Спустя минуту или немного дольше мучительного осознания, Лиза обреченно признала перед самой собой: с современностью явно что-то не так, если даже дети (принято считать – неразумные) ее отторгают.

А дальше завертелось. Лиза смотрела во все глаза и даже забыла, куда приехала. Первая странность заключалась в собачке. Ушки, хвостик, четыре лапы, всё как положено – собачье, только задние лапы, сложенные пополам в области, мм… как бы коленей, торчали с большей похожестью на кузнечика, чем на собачку. Один конец поводка цеплялся за ошейник, второй – стиснула тетка. У первого же полуоблетевшего листьями куста, заливаясь веселым лаем, песик вскинул заднюю лапу, задержался несколько, у второго, третьего куста повторилось то же, собачьи радости соблюдались ответственно и скрупулезно. Другой странностью был еще пес: грязный, лохматый, заметно превосходящий размером. Несмотря на отсутствие у второго пса важных аксессуаров: благовидной внешности, ошейника со стразами, надменной грузной хозяйки, – собаки обнюхивали друг друга с почтительностью, присущей знакомству равных по социальным мерилам существ. Равенство, однако, длилось недолго. Пес на поводке загавкал, пес без поводка и вроде как бездомный пустословить счел выше своего достоинства, смотрел на нового знакомого свысока и даже на него чихнул. Домашний песик затряс башкой. Тетка не стерпела, шикнула что-то, дернула за поводок. На дерганье, как ни странно, отреагировал бездомный – отпрянул, но почти сразу вернулся, видимо, чтобы продолжить знакомство. Домашний ситуацию с поводком как будто даже не заметил, хотя тетка рванула достаточно сильно, у песика аж передние лапы приподнялись над землей. А дальше случилось то, чего никто из этой странной троицы ожидать не мог (Лиза – тем более).

Домашний припал на передние лапы и крадучись, но не тайком, а как бы заигрывая, подбирался, подбирался и – впился зубами в бездомного! Тот взвизгнул и, будто не доверяя собственным чувствам, опустил лохматую голову вниз, – домашний пес действительно вцепился зубами в лапу бродяги и не отпускал. Лизе показалось чудны́м, однако бездомный выглядел растерянно. Любое животное хотя бы инстинктивно, и уж тем более превосходя обидчика размером и жизненным опытом, непременно перехватит инициативу и приложит зубы, пусть бы стертые и расшатанные, к любому доступному месту. Какие бы ни были зубы, даже полное их отсутствие, но инстинкт-то не переборешь. Бездомный, однако, медлил. Места действия остаткам его зубов было предостаточно, у домашнего холка открыта: кусай, рви, грызи или слюнявь сколько хочешь. Но – грыз домашний. Намоченная в лужах и помойных стоках лапа бездомного пса представляла какой-то удивительный деликатес для изнеженного домашнего песика. Незнакомые ароматы вскружили ему голову; инстинкт самосохранения отключился, вперед вышли инстинкты иные – жажда познания мира, познания самого себя. Домашний проверял личные силы, возможности, проверял черту дозволенного, черту протеста. Бездомный же ничего не проверял, он и так познал всё, что мог, он смотрел на свою поруганную лапу и выл, мелодично, минорно, протяжно выл.

Неизвестно сколько это могло продолжаться, вероятно долго, однако конец наступил. Бездомный в одной из своих благозвучных, стройных рулад дал «петуха», и эта маленькая ошибка послужила своеобразным сигналом: очнулась тетка. Поддавшись виртуозному исполнению и услаждая душу лирикой, тетка как будто не простила «петуха». Она немилосердно дернула поводок. Домашний, как и прежде, оставил без внимания, хотя и крякнул от неожиданности, бездомный же стращания чужим поводком испугался больше челюсти на своей многострадальной лапе. Жертвуя клоком шерсти, возможно лоскутом кожи, бездомный сделал рывок назад. Домашний отпустил не сразу. Скорей всего, он и не отпускал, это бездомного обуял страх. Второй, третий, четвертый рывок – бездомный высвободил лапу и бросился прочь с поджатым к животу хвостом, а удирая подвывал. Прежде чем скрыться из виду, бездомный несколько раз обернулся, с каждым оглядыванием его вой становился тише. Исчез бездомный, а вместе с ним умолк и вой. Тетка с домашним песиком продолжили свой моцион «чинно, благородно, культурно» и без посторонних. Выгул домашнего питомца не терпит суеты. Питомцы без выгула грустнеют, страдают и всячески хандрят. Теткин песик был весел, радостен, задорен, однако Лиза была уверена – пес страдал! Хотя бы потому, что ребенок, надевающий «шкуру» собаки или человека-паука, в общем-то, не имеет значения кого, потому что важно иное – шкуру не самого себя, такой ребенок страдал больше кого бы то ни было.

Придерживая тяжелую дверь, Лиза не торопилась спрятаться в тепле подъезда. По телу пробежала дрожь, тогда Лиза очнулась, отвела наконец взгляд от фигуры в пуховом пальто и юркнула внутрь.

III

Лиза вышла из лифта на восьмом этаже, из трех квартир по металлическим номеркам, закрепленными над глазками, нужная дверь отыскалась сразу. И вновь Лиза была вынуждена ждать. Она давила на кнопку – звонок весело тренькал, Лиза вдавливала кнопку опять и опять – звонок отвечал с возраставшей радостью, дверь же оставалась закрытой. Пока Лиза думала и гадала, что делать дальше, за дверью как будто послышались шаги, потом вроде шуршание, и невыразительный, приглушенный голос спросил: «Кто?».

– Здравствуйте. Старший лейтенант Рябинина, Следственный комитет. Откройте, пожалуйста, мне нужно с вами поговорить.

– Я не вызывала полицию, – возразил голос уже резче.

– А я не полиция. Посмотрите, пожалуйста, в глазок, это мое удостоверение, Следственный комитет, старший лейтенант юстиции Рябинина.

Голос за дверью молчал и явно сомневался, шорохи стихли. Лиза бегло обдумывала подходящие варианты, отдавая предпочтение коротким и емким: пожар, держите вора и что-то в таком духе; от безрассудства уберегли кое-какие воспоминания (еще пока свежие).

Домовой, в миру Павел Игнатьевич, нравоучения раздавать был не охоч. Однако, будучи старшим следователем и имея подчиненных, Домовой как бы чувствовал – должен. Изображать наседку над цыплятами, конечно, излишне, но уголовным кодексом да уголовно-процессуальным, да оба чтоб с комментариями и оба в твердых обложках, да сложенные вместе – и по темечку! Чтобы детство из головы подчиненного выбилось, а понимание неотвратимости, наоборот, вбилось. Это ведь не как наседка, это вроде как воспитательное. Будь все так легко исполнимо, то следователи, прошедшие через руки и научение Домового, стали бы образцовыми профессионалами, порядочными главами семейств и принципиальными, надежными людьми (наверное, при достаточной твердости костей). Однако сложенными томами УК и УПК⁷ лупить по голове запрещено, состав преступления образуется; разве по мягкому месту приложить, но толку…

В свое время покумекав, у старших товарищей справившись об опыте воспитания молодняка, Домовой опробовал искусство втыков. Искусство это Павлу Игнатьевичу было противно, сама его природа отвергала необходимость траты драгоценных минут на воспитание сформированных личностей, пусть даже вопросы затрагивались профессиональные. Ведь по сути это было воспитанием уже взрослых, самодостаточных людей, и именно этот факт Домового удручал. Однажды Савелий упустил важного подозреваемого, вернее, пренебрег опросом, когда подозреваемый еще числился свидетелем, а тот, пребывая на свободе и выставляя чужую оплошность своей заслугой, впоследствии совершил убийство. Тогда Павел Игнатьевич сложил стопкой упомянутые кодексы, оценил малую внушаемость этой стопки, присовокупил уголовно-исполнительный, подумал еще немного и добавил гражданско-процессуальный, он бы добавил и гражданский, но замах становился неудобным. А пока стопка то росла, то уменьшалась, потом снова росла больше прежнего, Савелий глядел на это, не дышал и почти что плакал (позднее он отрицал, однако Домовой клялся, что видел влагу в покрасневших глазах). Покрасневший взгляд Савелия и его же покрасневший самый кончик носа решили исход дела: Домовой сдвинул кодексы на край стола, затем вышел на середину комнаты, вдохнул поглубже и – втыкнул. Это был первый для Савелия втык, для Павла Игнатьевича, как ни странно тоже, по крайней мере, в должности старшего следователя. Так и пошло, раздавать втыки – дело неприятное, требовавшее затрат моральных сил не только получателю, но прежде всего организатору. А как известно, организаторская работа и хлопотней, и ответственней, и кропотливей. Организовывая втыки, Домовой страдал, но искоренение глупости хотя бы таким малопродуктивным способом продолжал с настойчивостью и неотвратимостью.

Павел Игнатьевич часто спрашивал себя: а если проявлю инертность или, уклонившись от воспитательного бремени, просто объявлю служебный выговор, или при случае совсем вопиющем нажалуюсь начальству, то нерадивца уволят и дело кончено. И вот тогда не к месту или, напротив, очень даже – в памяти у Домового всплывали они. Некогда живые существа, а теперь полупрозрачные фантомы: без лиц, имен, биографий, телесных увечий; всего лишь они, условные тени, скопление теней, большое скопление тех, кто мог бы, но уже никогда не сможет, кто хотел бы, но слишком поздно, кто исправил бы последний шаг, только за них это сделали другие и по-своему. Павел Игнатьевич хорошо спал, аппетитом радовал жену, а находчивостью восхищал десятилетнего сына, однако он помнил и требовал от себя этой памяти – за ошибку, совершенную по глупости, цена расплаты особенно велика.

Лиза же ее личный втык, организованный Домовым специально для нее, помнила весьма отчетливо. Ей пока было невдомек, что с воспитательной точки зрения, ту взбучку и втыком-то назвать было нельзя. Ну покричал немного Домовой, ну пошумел; да разве в двадцать пять уразумеешь, что крик не всегда уполномочен на зло? Вероятно, Лизе повезло, родители не использовали повышение голоса для достижения воспитательных целей, и она воспринимала крик реакцией на боль, восклицанием радости, сознавала, как вынужденную меру в работе с отдельной категорией подозреваемых, хотя про себя считала способ малоэффективным, а чтобы понять крик за желание уберечь от ошибок, как переживание за саму Лизу, жизнь ее, психику ее в том числе, за будущее, за успехи, за становление ее профессионализма, человечности ее становление – не хватало опыта и воспринималось книжной аллегорией. А Павел Игнатьевич несовершенства взрослых самодостаточных людей переступал, но оживала его память, и ежели он вспоминал, то раздавал втыки.

Пока Лиза прикидывала объем и громкость будущего воспитательного события, дверь в квартиру отворилась. Это была она! Лиза плохо помнила ее лицо, но сразу поняла – это она, рёвушка.

IV

– Здравствуйте, я не займу много времени, – торопливо поздоровалась Лиза и, пока хозяйка надумывала повод отказать, проникла в квартиру. Именно – проникла. Отчасти поведение обусловливалось недавно увиденными эксцентричными методами «домашнего песика», отчасти – личными соображениями. Некоторую оправданность все-таки можно было допустить. Вскользь брошенный взгляд на лицо рёвушки, скорей всего, бессознательно вывел Лизу к проявлению настырности. Рёвушка, так же как утром, была в шаге от истерики, сейчас она не плакала, но поселившееся в ее груди страдание периодически будет выплескиваться, и даже неплохо, если дело обойдется рыданиями. Один неверно истолкованный взгляд, одно опрометчивое слово – и рёвушка вытолкает Лизу взашей. Этого допустить было нельзя.

– Извините, что врываюсь. У меня к вам разговор, – начала Лиза, наклонившись к ботинкам. «Босого человека на улицу не выгонят, – одновременно думала она. – Тем более мать. Скорее даст время обуться, а после может и метлой приложить, но выгнать босой – вряд ли».

Разувшись, Лиза уставилась на рёвушку, и та разглядывала незваную гостью.

– Вы извините еще раз, на улице дождь, а у меня ноги промокли. Если нетрудно, угостите, пожалуйста, чаем.

Лицо Лизы в этот момент выражало все что угодно, кроме цели визита. И рёвушка видела перед собой озябшую молодую женщину с поджатыми пальцами ног, о чем наставительно изрекла: «Носки пора надевать шерстяные», – и пошла, как предположила Лиза, на кухню.

– Повторюсь, меня зовут Лиза Рябинина, я из Следственного комитета. – Присев у небольшого обеденного стола, она спрятала озябшие руки между коленей.

Рёвушка хлопотала, стоя спиной, плавными движениями она слегка покачивалась, как в танце, распущенные пряди волос тихо шелестели по ткани платья, черного, длиной до пят и словно похоронного. Больше, чем от промокших ног, Лиза поежилась от промозглых сравнений.

– Вас ведь Светлана зовут? Правильно? А вашего сына зовут Антон?

Едва услышав имя мальчика, рёвушка обернулась, темные глаза ее полыхали, а скулы покрылись лихорадочным румянцем:

– Что вам нужно от моего сына?

Не успев похвалить себя за выбранную тактику, Лиза с тоской представила завтрашний насморк, потому что Светлана крепилась только для вида и вот-вот выгонит незваную гостью, а стоять в мокрых носках в подъезде, проветриваясь сквозняком, могут либо приверженцы здорового образа жизни, либо те, кто им противоборствует.

Лиза медлила с ответом, рассеянный ее взгляд скользил по кухне, словно кухонная утварь могла подсказать: как быть дальше. «Мужа нет, доход средний», – пришли на ум первые выводы. Ни микроволновки, ни электрического чайника не нашлось, зато помещение «дышало» чистотой: кафельная плитка, варочная панель, стеклянные вставки в дверцах кухонных шкафов, – всё сверкало.

Припомнив особую нежность маминого голоса, появлявшуюся в минуты, когда Лиза мучилась душевными терзаниями и нуждалась в утешении, она задумала повторить тот мамин успокаивающий, обволакивающий тон:

– Мы с вами не знакомы, но мы встречались, сегодня утром, я приходила к тому же врачу, у которого были вы и ваш сын.

Лиза смотрела, как Светлана, отведя руку за спину, стиснула чашеобразную емкость, наиболее вероятно, сахарницу, и наиболее вероятно, что твердость предмета передалась и самой Светлане, поскольку в то же время на лице отразились все тайные помыслы, мучившие ее, она их пыталась удержать, но они были слишком мрачными.

«Неужто накинется? С сахарницей и на босую меня?» – вихрем пронеслось в голове у Лизы, вслух она продолжала по-прежнему ласково:

– Я лишь хочу помочь. Если вы позволите, то я помогу. Вместе мы его поймаем, он получит по заслугам.

– Ясно. Больница настучала.

– Никто не стучал. На бланке анализов фамилия и адрес. Извините… Но я обещаю, никто о нашем разговоре не узнает. Честное слово. Надеюсь на вашу… – под взглядом Светланы Лиза запнулась. – Если вы согласны, то я готова помочь. Честное слово, мы его… – остаток предложения она проглотила.

Светлана смотрела, длинно, нечитаемо и вдруг начала хохотать – громко, нагло, разнузданно. «Дьявольщина», – подумалось Лизе, хотя она понятия не имела, откуда позаимствовала сравнение.

– Да что ты можешь, лейтенантик? – со злобной насмешкой и похожим выражением лица высказалась Светлана, когда остановила смех. – Ты лично, а? Что ты можешь? Ты же о себе элементарно позаботиться не в состоянии! Ходишь с мокрыми ногами, считай, придатки уже застудила, родить – не родишь, а меня жизни учишь. Чему ты собралась меня учить?

Светлана отвлеклась на свист чайника, погремела недолго посудой, и перед Лизой встала кружка с чаем. Сахарницу Светлана припрятала.

– Вы знаете – кто? – спросила Лиза, отхлебывая кипяток и морщась.

– Понятия не имею, о чем речь, – с вызовом ответила Светлана. Она и стояла подбоче́нившись. – По какому праву ты устроила мне допрос?.. Не знаю, в какой больнице и с кем ты встречалась. Лично я вижу тебя впервые, ты обозналась! Да, обозналась. Даже если мы по случаю оказались в одной и той же больнице, чему я не верю, это все равно ни о чем не говорит. Врачебная тайна, насколько я знаю, до сих пор в силе. Это вы там, в полиции, привыкли вертеть законами в сторону личных удобств, если врачи уподобятся вам, то конец света все-таки наступит.

– Я – не полиция, Следственный комитет – это другое. Мы занимаемся де…

– Правда, что ли? Ну так бы сразу и сказала, – издевательски перебила Светлана. – Да какая разница! Полиция она и… везде, в общем, полиция.

– Вы можете надо мной насмехаться, сути дела это не изменит. За вас говорит боль. Если вам так легче, что ж, пусть так. Но перекладывание ответственности на невиновных – не даст вам ничего. Полицейские, следователи, прокуроры – нет особой разницы, кого вы станете корить, потому что за случившееся ответственность несет лишь один человек, и правоохранительные органы здесь ни при чем. Но и на вас вины нет. Антон попал в беду, в моих силах помочь добиться справедливости. Ваш сын сейчас без опоры, он как будто повис между небом и землей, его надо заземлить, справедливость даст ему эту возможность. Добро должно побеждать зло, иначе смысл жизни потеряется окончательно. Антону надо вспомнить, что означает чувствовать внутри себя надежду, постепенно страх его отпустит, а справедливость ему в этом поможет.

– Справедливость? – особенно громко вскричала Светлана, вероятно, она бы продолжила, искаженное страданием лицо говорило именно об этом, о скрываемой жажде карать, но случилось непредвиденное.

– Мама, ты зачем шумишь? – В кухню вошел мальчик, оставаясь в дверном проеме и так же, как утром, избегая телесного контакта с кем-либо, он смотрел исподлобья, разглядывая сначала мать, а после Лизу. – Вы кто?

– Антон, я из…

– Это из управляющей компании. Батареи еле теплые, проводят осмотр, обходят квартиры и щупают батареи, – вклинила свою версию Светлана, более или менее овладевшая собой. Ее лицо походило на маску, ведь она требовала от себя демонстрации чувств противоположным тем, что испытывала, но и того казалось достаточно, чтобы не напугать мальчика.

– Ты проголодался? Разогреть котлетку? Я пирожное купила, твое любимое – картошку, давай чайку попьешь? Только что закипел. Ты ведь не ел сегодня, надо покушать, сынок…

Светлана лопотала что-то еще, кинулась к холодильнику, выставила контейнер с пирожными и небольшую эмалированную кастрюльку. У холодильника она промешкалась и не видела, что Антон молча развернулся и вышел ни на кого не глядя. В пределах квартиры со стуком хлопнула дверь. Лиза встретилась глазами со Светланой, она так и стояла возле открытого холодильника с батоном в руке. Ее растерянный взгляд перескочил с Лизы на пустующий дверной проем.

Светлану била крупная дрожь. Она швырнула хлеб и оперлась руками на стол, и все равно было заметно, как ее колотило.

Лиза вдохнула поглубже, так глубоко и длинно, аж кольнуло в сердце.

– Мне жаль. Честное слово. Можете не верить, но я понимаю ваши чувства и разделяю их… Искренне сочувствую Антону и вам… Пожалуйста, очень вас прошу, напишите заявление. Если вы сомневаетесь во мне, считаете меня некомпетентной, не доверяете следственным органам, то обратитесь в прокуратуру. В каждом отделении есть анонимный ящик, есть горячая линия, все обращения…

– Уходи, – злобно прошипела Светлана, вложив в голос, должно быть, всю беспомощность, которую испытывала.

– Что, простите? – неуверенно переспросила Лиза. Самым краешком сознания она допускала возможность, но получив доказательства в натуральном виде, столкнувшись лоб в лоб с необъяснимым для самой себя упорством в таком особенном деле, растерялась. И ладно упорство случилось бы во благо…

– Убирайся из моего дома, – повторила Светлана грозно. И вероятно, чтобы доказать твердость намерений, она дотянулась до кружки с недопитым чаем, грубым движением ее отняла и приказала: – Уходи сейчас же. Иначе я действительно обращусь в прокуратуру – с заявлением о вторжении.

Уже в коридоре перед открытой входной дверью, ощутив нетерпеливый тычок в спину, Лиза обернулась:

– Почему вы упорствуете? Вы же были у врача, повреждения ходили фиксировать не просто так. Надо дать им ход. Все, что нужно от вас, – это заявление. Понимаю, вам страшно, вы растеряны, но священник, который был с вами в больнице, воздать по заслугам не сможет, а я смогу. Не хотите заявлений, то назовите хотя бы имя, одно лишь имя. Попробую сначала неофициально, появится результат, тогда напи́шете… – Светлана молчала, и Лиза несколько приободрилась: – Вы боитесь, вам до чертиков страшно, только умножьте свой страх на сто, на тысячу даже и все равно вашему сыну страшнее. Помогите же ему! А если тот, кто причинил зло вашему сыну, позарится на других детей? Нельзя же быть настолько эгоисткой… Ладно, я поняла, вам не до других детей, но Антон, он ведь ваш сын, вы обязаны его защищать.

– А по-твоему, чем я занимаюсь? – ответила Светлана, не повышая голоса, чтобы не привлечь соседей подъездным эхом, однако же одним только тоном ей удалось выразить кипевшие в ней чувства. – О ком мне думать, если не о сыне? Считаешь, Антон заслужил допросы, ваши косые взгляды? Да что я распинаюсь? Очную ставку он переживет, как по-твоему? А школа? А одноклассники? Все это ему как пережить? Он страдает, а ты предлагаешь добавить еще. Вспоминать, говорить обо всем, перед чужими людьми заново переживать, душу нараспашку перед вашими брезгливыми канцелярскими мордами… Вы работу свою сделаете и исчезнете, а ему дальше жить. Как ему жить потом?.. Будь у тебя дети, ты бы здесь не стояла.

Толкнув Лизу в грудь, Светлана захлопнула дверь.

Примечания

6. Там 132-я, скорее всего, Пал Игнатич. — Статья 132 УК РФ. Насильственные действия сексуального характера.

7. …сложенными томами УК и УПК… — Уголовный кодекс РФ и Уголовно-процессуальный кодекс РФ.

6. Беды бывают привлекательными

I

Тот же последний день октября для кого-то заканчивался более приятно, нежели для Лизы. Из ванной комнаты гостиничного номера вышла замотанная в полотенце женщина. Вадим Владленович как раз застегивал рубашку, его руки на мгновение замерли, не преодолев области живота. Он всегда застегивал пуговицы начиная с самой нижней, никакого особого смысла в этой церемонии не таилось, но ему было привычней.

– Уже одеваешься? Почему так рано? Думала, вместе поедем, – с недоумением спросила женщина.

Ни ленивая грациозность походки, ни призыв томного голоса, ни мокрые кончики белых прядей, приставшие к округлым плечам, – ничто из этого не привлекло внимание Вадима Владленовича. Во всяком случае, он делал вид полной невозмутимости. Виляя бедрами, женщина прошла мимо, забралась на кровать и на четвереньках поползла к изголовью. Вадим Владленович знаки отгадал, скорее всего верно, отреагировал же непростительно скупо – шлепками по мясистым икрам. И ведь ни малейшего заигрывания в его движении не было, и взгляд на кромке полотенца и розовых пяточках остановился лишь на секунду. Благоухающее чистотой и молодостью женское тело удостоилось одного бесцветного, равнодушного взгляда, после чего Вадим отвернулся и задумался.

– Ва-а-дик, – обиженно протянула женщина.

На кровати она села по-турецки, вдруг вспомнила о чем-то, известив это событие взволнованным «ой!», потянулась к прикроватной тумбочке, схватила мобильный телефон, после чего устраивалась заново, возилась долго, поправляла подушки, кряхтела. Вадим сначала наблюдал, потом скривился и пригрозил:

– Никаких телефонов. У нас дела.

В номере послышался стук, Вадим уже разобрался со всеми пуговицами, так что, направляясь к двери, он только пригладил кое-где рубашку, поправил пояс брюк и распахнул настежь дверь. Официант вкатил тележку с закусками и фруктами. Одной рукой Вадим вынул из кармана смятую двухтысячную купюру, протянул ее официанту, другой рукой делал взмахи кистью в направлении от себя, таким неделикатным способом выпроваживая изумленного, но и обрадованного официанта. Удостоверившись, что дверь в номер захлопнулась, Вадим подкатил тележку к кровати, взял стакан и бутылку минеральной воды и с вальяжностью занял кресло.

– Договорилась с Альбиной? – спросил он, откупоривая бутылку и наливая воду в стакан.

– Твоя Альбина – некрофаг.

– Прищеми язычок, она тебе в матери годится. И мы говорим о твоей работе, вообще-то. Сумеешь ей понравиться, то получишь реальный шанс задержаться на телевидении. – Вадим разом осушил воду, отдышался, а когда успокоился, то с долей ехидства полюбопытствовал: – Разве не этого хотела амбициозная журналистка Изольда Правдина?

– Но-но!.. Не настолько я амбициозна. И старуха Альбина не в матери, а в бабки мне годится.

– Тем более. Только учти, если вздумаешь декламировать лошадиный жаргон или разговаривать с Альбиной в подобном тоне, то с карьерой на телевидении простись заранее.

Вадим оглянулся в поисках, куда бы пристроить бутылку. Кресло и кровать стояли у одной стены, между ними вклинилась тележка с закусками, противоположную стену занимали небольшой столик и стул.

– Давай мне. – Изольда тянула руку поверх тележки, на что Вадим повторил движение, которое использовал для официанта: отмахнулся. Бутылка и стакан встали на пол.

– Ешь, наверняка пропустила обед.

– Ха-ха, ты никак заботишься обо мне, господин депутат? – картинно передразнила она, наклонив голову вбок. Широкая улыбка открыла ровные белые зубы, мелькнул было розовый язычок, только он исчез, и сама улыбка увяла, – человек, кому она предназначалась, даже не заметил ее.

Глядя перед собой, Вадим ровным тоном произнес:

– Я обо всех забочусь, кто мне небезразличен.

Изольда куснула булочку, запила яблочным соком и, толком не прожевав, промычала:

– Остоошнее…

Как бы осуждая, Вадим качнул головой и цокнул. Оба ненадолго замолчали: она жевала, он вновь стал задумчив. Исходя из обстановки и компании, с кем он проводил время, его задумчивость даже не удивляла, она как будто настораживала. Изольда то и дело косилась на Вадима, он же о ней словно забыл. Расправившись с булочкой, Изольда напомнила о себе:

– Осторожнее с признаниями, Вадим Владленович, а то я девушка доверчивая, могу и согласиться.

– На что? – наконец он повернулся к ней.

– Как на что? На предложение, конечно, – похлопав ресницами, игриво ответила она.

– Что за проблемы с Альбиной? Обрисуй. Я ей позвоню.

Он стойко игнорировал женские подначки, его серьезность заслуживала даже восхищения, вот только что было делать Изольде. Она явно рассчитывала на другое, а не достигнув желаемого, она манерно дула губы, и голос ее звенел плохо скрытым недовольством:

– Сама разберусь. Кстати, я отправила список вопросов тебе на почту, посмотри, когда появится минутка.

– С Альбиной согласовала?

– Откуда столько недоверия, господин депутат? Так и будешь каждый мой шаг проверять? – обиделась Изольда.

Вадим остался невозмутим, единственно позволенное – тонкая усмешка краешком губ и взгляд человека, знающего много больше. А подумав и кое-что решив про себя, он вдобавок пристыдил:

– Соплячка… Амбиции показываешь? И кому – мне! Предположим, показала. Следующая демонстрация какая? Где бы ты была, коли не моя забота? В твоих Воробьях школьную газету рисовала? Если я тебя не проконтролирую, а ты опозоришься, то я всего лишь найму другого человека, а ты простишься с карьерой журналиста. И все твои многолетние потуги увенчаются пинком под откормленный в столице задок, долетишь точнехонько к воробьиной деревне… Что притихла? Не согласна? Опровержение выдумываешь? А что, рискни, далеко ли ты продвинешься без моей поддержки.

– Ну котик, ну чего ты кипятишься. – Проявив удивительную ловкость, Изольда уже сидела на коленях Вадима и водила пальчиком по его выбритой щеке. Она почти что мурлыкала: – Не злись. Лучше вспомни, я всегда с тобой советуюсь. И я не из деревни, и нет никаких Воробьев, я жила в поселке, а называется он Снегири. Очень красивые птички, с красной грудкой, видел их? – елейный голосок Изольды так и лился.

Вадим дул щеки, то ли от важности, то ли – незаметно для себя – поддавался ласке. Намеренно или случайно узел полотенца на груди Изольды разошелся. Она не торопилась прикрыть наготу, а наоборот даже присмирела, пальчик ее больше не гладил Вадима по щеке, зато на губах ее играла плутоватая улыбка. Но и этот фокус Вадим разгадал. «Ах, чертовка, ах, провокаторша! Высший пилотаж!» – думал он, вслух же сердито выговаривал:

– Еще бы ты не советовалась. Еще бы ты не советовалась, дорогая моя! Кто ты такая, чтобы я доверил тебе важное дело? Без обиняков – дело всей моей жизни! Вертеть задом и скалить зубы на камеру великого ума не надо. А ты попробуй протащить закон против течения! Хоть разочек займись серьезным делом. Спорим, на первой же волне и утонешь. Глазом не моргнешь, а ручки-ножки устали, повисли, не гребут. Вам же, молодежи, теперь как? – подавай готовенькое. Работать вы не привыкшие. Как вы говорите? У вас лапки? Только пока у вас лапки, вы со своими лапками и потоните. Ну и черт с вами! Тоните! Если вам так удобнее, то и тоните. А я пахал всю жизнь не для того, чтобы утонуть с тобой на шее. Поняла? Вадим Шушерин не тонет! Поняла? Кукиш вашим лапкам, – он сунул свернутую из пальцев дулю Изольде в лицо, – Вадим Шушерин еще поборется! – кончил он пафосным возгласом и скинул Изольду с колен.

Собрав концы полотенца и прикрыв себя, она молча вернулась на кровать. Возможно, елей в устах Изольды высох раньше, чем благодушие Вадима Владленовича наполнилось. Пока двое людей обменивались молчанием, обстановка в гостиничном номере продолжала разговор за них – напряженно потрескивала.

– Ладно, забыли. Распечатка вопросов с собой? – на деловой тон Вадим переключился довольно легко.

– С собой, конечно, с собой. В портфеле у меня, – подхватила Изольда. – Я специально заранее подготовила, чтобы еще раз по пунктам…

– Доставай, не тяни, – перебил Вадим. – Первый выход программы. Первый! Понимаешь, Золька? По нему будут судить о проекте целиком и обо мне. Понимаешь? Это важно для меня. Слишком важно, чтобы споткнуться на мелочи.

– Конечно, конечно. Я сейчас. – Изольда спрыгнула с кровати, продолжая уверять в своей готовности понять и помочь. – Я быстро, они у меня здесь. Кстати, как прошло на радио? Все хорошо? – Забывшись, Изольда развела руки, полотенце сползло, и на этот раз Вадим рассмотрел все, что открылось его взгляду.

– Оденься уже, – буркнул он, отворачиваясь, – только сначала документы. Радио – ерунда, болтай себе без остановки и вся работа. Телевидение – другое, совсем другое. В первый раз нужна безупречность. Буду вежлив, терпелив, в меру настойчив, буду уверен в себе, буду выглядеть…

– Как Ален Делон? – ковыряясь в изящном портфеле из тисненой кожи, подсказала Изольда.

– Ха, скажешь тоже, Делон… Куда мне до него… Откуда ты вообще взяла эту фамилию? Он теперь «история».

– Между прочим, ты намного красивее. Не возьмусь судить о его уме, но если внешне, то ты его превосходишь. И по уму наверняка превзошел, – с нажимом добавила Изольда и протянула документы.

– Подлизываешься?.. С удовольствием полюбуюсь на твою… хм, но завтра, все – завтра, сегодня надо работать… – Вадим часто прерывался, говорил с отдышкой и в упор не замечал протянутые документы.

– Ты же требовал бумаги! – не потрудившись скрыть радость, впрочем, как и наготу, хохотнула Изольда…

II

За работой время летело. Безделье самим своим существованием кому-то могло показаться прелестным, но людям, привыкшим действовать решительно и быстро, почти мгновенно становилось обузой. В работе Вадим Владленович ценил порядок, и сегодняшняя поездка в гостиницу была вызвана единственно желанием сэкономить время и не простаивать в дорожных пробках. Только не имея под рукой личного ноутбука, как нарочно, оставленного в офисе, Вадим засомневался в разумности такого подхода. Даже в квартире, куда он поселил Изольду, работать было бы сподручнее, нежели в гостиничном номере. Изольда же легко обходилась мобильным телефоном, ее продуктивность как будто не зависела от наличия или отсутствия обустроенного рабочего места. Время от времени Вадим зыркал на Изольду, тогда бумаги в его руках тревожно шелестели.

– Послушай, что я нашла! Для успеха в публичных выступлениях Интернет совместно с ИИ⁸ советует: группу людей следует прельщать… Так, так, вот еще – люди отвергают нравоучения, а еще охотно склоняются к имитации. По-моему, недурно… Точно, я вспомнила! Эффект подражания, кажется. Люди всегда подражали актерам, певцам и кумирам вообще – от спортивных до политических… О, слушай, совет Наполеона: «Единственная фигура риторики, заслуживающая внимание, – это повторение». Кстати, у нас и без наполеонов мудрости народной через край: если повторить человеку сто раз, что он свинья, то он в итоге захрюкает. Ха-ха-ха! Переверни мудрость к себе передом, к лесу задом – вот и наполеоны не нужны, ха-ха-ха…

– Золька… – оборвал Вадим и смолк на полуслове.

Долго смотрел он на Изольду, могло сложиться впечатление, будто он забыл, для чего звал, однако спустя время все-таки высказался:

– Ты типичная жертва роботизации. Вместо чтения советов искусственного интеллекта и таких же искусственных блогеров, застрявших в Интернете пожизненно, ты бы лучше книгу умную купила и почитала. Советы ради развлечения – мало бесполезно, но вредно для тебя же. Ты рассеиваешь внимание, а привычку учиться подменяешь праздностью. Ум любит тренировку, только не искусственную, а настоящую.

– Спорное утверждение. Интернет читает быстрее, то есть алгоритмы специальные настроены на поглощение, обработку информации, ее анализ и вычленение нужного. Я буду читать одну книгу неделю, искусственный интеллект справится за секунды и выдаст мне основное, без воды. Да, я утрирую, но все же. Не диссертацию защищать все-таки…

– Помолчи! Во-первых, ты мне мешаешь, а во-вторых, ты повторяешь чужие слова.

– С чего ты взял? Это именно то, что называется – разрыв поколений. Тебе удобнее мыслить по-старому, мне – по-новому.

– Тебя не угомонить… Ну что ж, тогда послушай, чему я был свидетелем буквально на днях. В кулуарах несколько людей вступили в дискуссию: один весьма внушительный (не по внешности, но по должности) чиновник предложил всеобщую роботизацию – повсюду, во все сферы жизни внедрить искусственный интеллект и роботов. По мере их освоения, само собой. Вопрос этот любопытный был поднят, кстати, при обсуждении нехватки кадров в сфере обслуживания. Предположу, как альтернатива трудовой миграции. За объяснениями подробностей и планов, войдя в раж, чиновник тот совсем уж расширил: водители – искусственный интеллект, трактористы – искусственный интеллект, учителя тоже, чтобы не роптали на маленькую зарплату, следом полицейские, судьи и так далее, без конца и края. О, и даже врачи! Можешь представить? Врачи – искусственный интеллект. Ха! Я бы посмотрел! А судьи? Начинали судебную реформу несменяемостью и пожизненностью⁹, в итоге… Но это неважно, лучше про чиновника. Коллеги его спрашивают, а какое место вы отводите, собственно, человеку, чем он станет заниматься, чем будет зарабатывать на хлеб себе и своим детям. И ты не поверишь, какого ответа мы удостоились, я сам поначалу не верил, принял за шутку – но нет, не шутка. Ответ был таким: отдыхать станет человек, просто отдыхать, на пляжах, в ресторанах, парках, по музеям будет ходить, проникаться искусством, ведь сейчас у человека острая нехватка времени на музеи, работает много современный человек, а в мире будущего вкалывают роботы, пока сам человек занят экскурсиями и просвещением. На вопрос: из каких доходов человек оплатит экскурсию, ужин в ресторане, образование своим детям и вообще содержание свое из каких денег будет оплачивать, то же такси с искусственным интеллектом ведь не повезет бесплатно, ведь даже такое такси потребует оплаты, – чиновник ответил остроумнее некуда: он рассмеялся. Вот так. Веселился чиновник, смешно ему стало. И специально для тебя, как представителя современной молодежи, поясню: смеялся чиновник не над собой, а над глупостью вопроса, который ему задали… Не уверен, что ты поняла мою мысль, но сверх сказанного объяснять не собираюсь. Ты либо понимаешь, либо играешь с искусственным интеллектом и роботами, а после пишешь статью о безработице, росте цен, всплеске преступности, список продолжи сама. Только статья твоя утонет вместе с тобой, даже не выйдя в море, утонет. Если бы ты читала что-то помимо блогов и советов потонувших в самомнении умов, то уже интересовалась бы судебной практикой по спорам, связанным с увольнением и заменой людей искусственным интеллектом. Как бы самой без работы не остаться, да, дорогая моя? Началось с авторов рекламных текстов, продолжится симпатичными журналистками… Нет, я понимаю, – противореча желанию остановиться, Вадим продолжил: – вполне понимаю. Новые времена, новые вызовы, новые профессии – думаешь ты. Вызовы, может, и новые, да люди те же. Люди, Золька, те же…

С инициативой Изольда больше не лезла, а Вадиму тишина подходила вполне. Закончив с бумагами и швырнув стопку на пол, он, телом оставаясь в кресле, потянулся руками вверх. После сидячей разминки Вадим проверил наручные часы (швейцарские, подарочные, ненавистные и неснимаемые) – присвистнул. Изольда встрепенулась:

– Ты же куда-то собирался. Говорил, надо уйти пораньше, – запоздало вспомнила она. – Жена скандал устроит? Подозревает?

Вадим опять смотрел на Изольду молчаливо и долго, во всяком случае дольше, чем мог позволить себе тот, кто только что удивился позднему времени; наконец он сказал:

– Ты все чаще напоминаешь мне жену – обертку от конфеты. Запомни, Золька: большинство мужиков сладкоежки, но фантиками не прельщаются. Скучно.

– Я не фантик! Твоя благоверная ни дня в своей жизни не работала, если бы не ты и твои деньги, чтобы с ней стало?

– Золька, Золька… – с грустью в голосе протянул Вадим, – бестолковая ты иногда, сил нет. Много ли значит твой диплом журналиста без моей протекции? Лена в уме пересчитывает цены заграничных магазинов в рубли, но недальновидна по жизни, ты отлично пишешь статьи, но не видишь дальше твоего носа. И как, замечаешь между вами разницу?

– А ты – нет?

– Раньше видел, сегодня – не особо.

– Котик, я не хочу ссориться.

Изольда забралась к Вадиму на колени, предусмотрительно задрав повыше юбку. Чулки остались висеть на стуле, который Изольда покинула только что, предпочтя депутатские колени. Вадим положил ладонь на ее обнаженное бедро и водил рукой туда-сюда, но как-то без огонька, как-то механически. Изольда вглядывалась в его лицо, а он хоть и смотрел на смятую постель, но мысль его блуждала далеко. Почувствовав шевеление Изольды, Вадим будто очнулся, перевел уже осмысленный взгляд на нее и зло процедил:

– Еще раз назовешь котиком – уволю… – Через паузу и для усиления угрозы он присовокупил: – Без выходного пособия и с отрицательной характеристикой уволю. Крути потом хвосты деревенским воробьям.

– Ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? Сделать тебе массаж? – к Изольде вернулся елейный голосок.

Ссадив ее с колен, Вадим поднялся, вещи свои он собирал меньше минуты, надел пиджак, несколько раз похлопал по карманам, словно убеждаясь, что все на месте, и ничего, кроме уже оставленного на работе ноутбука, он не забыл, а когда убедился, то перекинул через согнутую руку пальто и напоследок, перед самым выходом, распорядился:

– В лепешку расшибись ради Альбины. Что хочешь делай, хоть наизнанку вывернись. В общем, у тебя двое суток. И чтоб я не слышал от тебя нытья. Не желаешь работать: вот бог, а вот порог. Твоя деревня заждалась Ирочку Козюрину. Я правильно запомнил твое имя по паспорту? Номер оплачен до утра, домой не езди, нечего шастать по ночам.

– Машина моя у твоего офиса, – пожаловалась Изольда, как бы намеренно пропуская неудобные замечания и манеру депутатского тона: приказного, но с претензией на заботу.

Тайную черту характера Изольды Вадим распознал еще в начале их знакомства: представляясь невинностью, она тем не менее запоминала все, в том числе неприятное, если касалось ее прямо.

– Тем более, – обрадовался он. – Утром проверю. Спокойной ночи. И Золька…

– А?

– Не скучай.

Его снисхождение, по-видимому, разозлило ее быстрее, чем он ушел, потому что она ответила пожеланием катиться к черту. Внутри же Вадима Владленовича появилась твердая уверенность: пока он шел по коридору, Изольда, стоя под дверью, вслушивалась в его затихавшие постепенно шаги, – и эта мысль его неожиданно взбодрила.

Примечания

8. Интернет совместно с ИИ советуют!.. — ИИ — это аббревиатура, расшифровывается как искусственный интеллект.

9. Начали судебную реформу несменяемостью и пожизненностью… — Имеется в виду судебная реформа 1864 г. Окружные судьи назначались пожизненно.

7. Подлец, но не вор¹⁰

I

В час, когда Вадим покидал Изольду, Стас возвращался домой. Преодолевая лестничные марши, он перепрыгивал через две ступени сразу. День был долгим, а мысли о родненьком диване занимали воображение прилипчивым виде́нием. Но когда между Стасом и воплощением мечты оставалось каких-то десять ступеней, виде́ние рассеялось. На последнем лестничном марше и на самой верхней ступеньке, привалившись плечом к стене, сидела Люба. То есть не сидела, а уже спала, это понял и Стас, с ней поравнявшись; пока он ее разглядывал, она ни разу не шелохнулась.

– Любаш, а Любаш, – тихонько позвал он и тронул ее за плечо.

– Мм… – запрокинув голову, она посмотрела на него мутным взглядом. – Что-то я умаялась.

– Почему не позвонила? – удивился он. – Ключи бы завез.

– Проверь телефон, ты не отвечал, – возразила Люба и, чуть покряхтывая, встала, опираясь на предложенную Стасом руку. Пока он звенел ключами, она почти висела на его плече. Впрочем, торопился он не ахти, соседняя дверь отворилась быстрей, чем он открыл свою.

– Стасик! А я тебя жду, – возвестил звонкий голос.

Из соседнего дверного проема вышла сухонькая старушка с облаком мелких кудряшек на голове.

– Добрый вечер, Капитолина Витальевна. Как здоровье? – вежливо приветствовал Стас. – Я могу вам чем-то помочь?

– Ты что-то припозднился. Но это не в укор, работа у тебя важная, я понимаю. А у нас с господином Кутузовым, кроме скуки и магнитной бури, все замечательно, – старушка улыбнулась той улыбкой, видя которые невольно рождается взаимность.

– Передавайте Михаилу Илларионовичу привет, – ответил он, закончил с дверью и подтолкнул легонько Любу. В квартиру она вошла одна, Стас задержался.

– Просьба маленькая к тебе, Стасик, не взыщи, миленький, – попросила старушка. Он подошел к ней, и они зашушукались, несколько раз Стас оборачивался, но ненадолго, старушка занимала его внимание целиком.

Пока суд да дело Люба снимала пальто и разувалась; одновременно через открытую входную дверь она с любопытством поглядывала за Стасом. Их взгляды случайно пересеклись, он одними губами извинился, а после смотрел только на соседку. Люба же вдруг принялась за исполнение пантомимы: корчила рожи, прикладывала руки к разным частям тела, трясла головой, отчего рыжеватые локоны, завитые кольцами, подпрыгивали на плечах, – в общем, увлеклась. Что она хотела этим сказать – загадка. Жаль, выкрутасов Стас не видел, он был увлечен старушкой. Кривляния закончились вскоре; с разочарованным видом, Люба скрылась в комнате.

Когда пришел Стас, уже вместе они разглядывали сюрприз, именно о нем хлопотала старушка.

– Что это такое? – грозно спросила Люба, скрестив руки на груди.

– Это гость, Любаша, хоть и незваный, но гость. Не бойся, он не кусается. И как любой гость заслуживает радушный прием.

Стас взял с дивана здоровенного, весом килограммов пятнадцать, кота и поднес его близко к Любе, та шарахнулась в сторону. Стас же начал ворковать с котом, словно они в комнате были одни:

– Нехорошо, очень нехорошо вторгаться без приглашения. Вы согласны, Михаил Илларионович?

Кот зыркал желто-зеленым глазом (второй от рождения был слеп), дергал лапой, болтавшейся в воздухе, и время от времени шипел.

– Выспался, одноглазый? – спрашивал Стас, наглаживая густую шерстку и лаская между ушей.

– Мяв, – возразил кот.

– Простите великодушно, был не прав. Выспались, Ваша светлость?

Чем красивее существо, тем сложнее характер – народная мудрость соотносится с животными и людьми в равной мере. Кот был ужасно красив. И скорей всего знал об этом. Черно-серая шерсть оттенялась черепаховыми вкраплениями красноватого цвета, продольное узкое пятнышко по центру мордочки было ослепительно-белым, еще белели лапки и животик. Толстые усы закручивались про́волокой, усами кот тоже иногда шевелил. Но было кое-что другое, помимо одноглазия, усов-прутьев, избыточного веса и сложного характера, кое-что в животном настораживало или того более пугало – выражение его лица. Кошачье лицо положено называть мордой, но даже одним глазом кот зыркал так, что вряд ли нашелся бы смельчак исправить оговорку. Человеку со стороны, не знакомому с Его светлостью, выражение мордочки могло показаться или даже не могло, а именно такую эмоцию испытал бы человек при первой встрече с господином Кутузовым, – опасение. Видя лишь мимику и не зная подробностей, намерения людей понять весьма непросто, а что в таком случае насчет котов? Даже если угадаешь ненароком, то все равно ошибешься. Но Стас не только не боялся, он испытывал удовольствие! Вот его лицо как раз таки изображало то, что по законам природы обязан был делать кот, принимая ласку: нежный взгляд слегка туманился, глуповатая улыбка дрожала в уголках рта, вскинутые брови придавали облику детскость, когда на поверхности суть, а маски до поры отложены. Кот же оставался величав, суров, непреклонен, еще подергивал, то ухом, то усами, то лапой.

– Разрешите, Ваша светлость, вас проводить. Капитолина Витальевна заждалась, негоже оставлять ее одну… – Стас вышел из комнаты, не оглянувшись на Любу, из коридора донеслось его приглушенное ворчание: – Что ты за генерал такой? Чуть что, сразу шасть из квартиры. Капитолина тебя, лодыря одноглазого, кормит, балует, а ты сбега́ешь… стыдно, очень стыдно.

Стас вернулся вскоре и без кота.

– Повадился через балкон забираться, приходится форточку оставлять, чтобы не мерз на улице, – объяснил он Любе и кивнул в сторону окна, выходившего на балкон.

– Дурацкие балконы с неполноценными перегородками. Закрывай окно, когда уходишь.

– Не люблю затхлый воздух и кота жалко, замерзнет.

– Включи на кондиционере режим вентиляции, установи таймер.

Иногда Стас удивлялся, действительно ли он понимал, что Люба из себя представляла. Временами ему казалось, будто он распознал каждую черточку, каждое шевеление в ее душе, а иногда, как сейчас, его охватывала уверенность, что ее душу ему не узнать никогда, впрочем, он не особо унывал, даже если так.

– Голодная? В холодильнике должна быть колбаса, возможно сыр, если не заплесневел. Перекусим бутербродами?

– Я ужинала, а тебе приготовлю.

Пока Люба хозяйничала на кухне, Стас стелил диван. Она криком справлялась о чае и кофе, Стас, однако, сосредоточился на деле. Когда он закончил, на кухне его ждала тарелка с бутербродами и бутылка пива. Ужинал он в одиночестве, Люба ушла звонить дочери. Время было позднее, около полуночи, Стас предположил, что дочка ждала звонка.

Забравшись с ногами в кресло, Люба играла в телефоне. Некоторое время Стас наблюдал за ней, она часто прикусывала губу или приоткрывала рот и даже не замечала собственной мимики, но особенно его привлекали округлые коленочки, выставленные напоказ приподнятой юбкой, белые, что слоновая кость… красивые.

Он расположился там же, у кресла, только на полу, Люба массировала ему виски, и Стас наконец приблизился к чувству, о котором грезил на протяжении вечера.

– Ты мурчишь как соседский кот.

– От него же нахватался.

– Сильно устал?

– Как собака.

– Мурчишь котом, устаешь псом, целый зоопарк.

– Жизнь вообще волчья, Любаша, – пожаловался Стас.

– Какую захотел, такой и живешь. – Массаж оборвался со словами.

Чтобы продлить ласку, Стас запрокинул руку назад, но хватанул только воздух, еще и получил шлепок по руке.

– За что? – оскорбился он.

– На всякий случай.

– Если было бы за что, то убила?.. Кстати, что за спектакль ты показывала, пока я с Капитолиной говорил? Кривлялась, прыгала…

– Ты видел! – ахнула она и перевела разговор на него, как бы сердясь за что-то: – Шутки у тебя дурацкие. Впрочем, ты и сам – не образец.

– Кто бы сомневался, – сказал он больше для себя и добавил уже ей: – Но ты здесь, в моей холостой берлоге, а не в царских хоромах, купленных на зарплату муженька-прокурора и свекра с генеральскими погонами.

– Бывшего прокурора, он уже на вольных хлебах, и тебе это известно, а свекор нам не помогает.

– Ну да, под его началом ты трудишься совершенно случайно.

– И ты туда же. Считаешь, я не способна выполнять работу без защиты сверху? За чинами никогда не гналась.

– Рад за тебя.

– Прекрати, Ордалин.

– Что? Ничего особенного не сказал.

– Зато подумал.

На какое-то время Стас притих, когда ему наскучило, он принялся громко вздыхать, от Любы не доносилось ни звука, ни шевеления; вздохи Стаса нарастали, грустнели, от Любы – по-прежнему ничего. Промаявшись сколько было терпения, он в конце концов сдался:

– Любаша, ты обет молчания дала?.. Ни шута не понимаю. Что с тобой происходит?.. Любаш, а Любаш?.. Ну хорошо, будем считать – ты победила. Только мы не сражаемся, мы не на поле боя. Цель наших встреч ясна дальше некуда. Я не лезу к тебе в душу, свои трудности держу при себе, чего тебе не хватает? Вчера ты была довольной, утром превратилась в буку, сейчас – слова из тебя не вытянешь. Или ты нарочно чудишь? Фу-ты, ну-ты, обманутая невинность! Как будто я склонил тебя на преступление… Любаш, объясни мне, дураку, разве ты приходишь не сама? Разве я принуждаю или обманываю? Откуда все эти трагедии, показные недовольства, молчания? Какая у них цель? Что они и для кого? Для меня? Для тебя или мужа твоего? Что они есть, эти немые упреки?.. Снова молчишь… Любаша, я ведь могу напомнить, что упреки твои не по адресу, и напомню даже конкретного адресата. Ты обзовешь меня хамом, при этом я не скажу чего-то нового или шокирующего. Если я наскучил, если твое присутствие здесь тебя нервирует, что ж, вызову такси или сам отвезу, куда скажешь, только очень тебя прошу, оставь ты эти ваши бабские страдания, просто на дух не переношу спектакля. Какого шута, в конце концов?

Стас не считал себя мастером ораторского искусства, того более он решительно избегал именно той ситуации, в какую сейчас попал. К окончанию своей импровизации он устал больше, чем за весь рабочий день, и лишь по одной причине он осмелился на эту авантюру – он сидел спиной и не видел Любашиного выражения лица. Последнюю же фразу он выкрикнул и сделал это единственно потому, что в некотором роде чувствовал себя обманутым (он бы ни за что прямо не сознался, и мысль о возможном обмане он прогнал в то же мгновение, едва она возникла).

– Какой же ты подлец, Ордалин… – нескоро ответила Люба.

Он оставался сидеть в прежней позе, на полу, но каким-то неведомым чутьем определял и разочарование, и враждебность. Чувство стыда Любашу не отягощало, об этом он знал наверняка, еще до того, как они сошлись, и потому необъяснимое молчание обескураживало его, а иногда откровенно злило.

– Любаша, пора спать и пора определяться…

II

Следующим утром поездка на работу в точности повторила предыдущий день, с одной лишь разницей – новых трупов не появилось. Люба опять была молчалива, опять криками требовала остановить за четыре квартала, сегодня Стас высадил ее без возражений, даже испытал легкое облегчение, которого устыдился, но ненадолго, потому как едва он вспоминал о Любашином молчании, все сожаления покидали тотчас. Почему-то раньше ее выкрутасы ему импонировали. Когда откровенный Любашин флирт приближался к степени небывалой экзальтации, Стас хотя и посмеивался, однако чувствовал себя польщенным и не находил в себе сил сопротивляться этому чувству. Ее жеманства – разные касания собственного тела, тяжелое дыхание, мутный взгляд, бисеринки пота на шее – все казалось наигранным, и вместе с тем невозможно же вспотеть без особой на то причины. К своему кокетству Любаша приступала именно тогда, когда ловила его взгляд. А разве он мог не смотреть? Тем более видел и понимал завуалированное для остальных: кружевную полоску чулка по вине случайно задранной юбки, островок оголенной кожи через ненароком расстегнутую пуговичку под грудью, открытую бледную шейку, освобожденную от локонов и платков, пухлые щечки, мгновенно розовевшие под его пристальным взглядом. Ее мелодичный смех на откровенно тупое замечание коллеги звучал тем громче, чем ближе находился Стас. Голос ее томный даже с расстояния стелился вокруг него бархатом, взгляд из-под ресниц, вскинутый всего на долю секунды, охватывал Стаса пламенем. А после они горели вместе, как обещали друг другу, без слов, без чернил, но с договоренностями. Вот только куда исчезала Любаша, заполучив свое. Кипучая энергия, необузданная страсть в какой-то момент в ней словно высыхали. На место радужности приходила мрачность, шутки и смех менялись угрюмостью, на вопросы Любаша отвечала будто нехотя, доверительным беседам она предпочитала тишину, его неуклюжие попытки растормошить утомляли и даже сердили ее.

Со всей неразберихой, Стас полагал, должен разбираться муж. В конце концов, это его прямые супружеские обязанности – следить за душевным равновесием жены. Обязанности же Стаса были иными и того более – временными. Насчет Любаши он не сильно обольщался. Женщиной она была видной, не красавицей возможно, но по-своему, по-женски, привлекательной. Не кости, обтянутые кожей, а вся такая кругленькая, справная, чего только стоили коленочки, а прозрачный румянец на пухлых щечках, ах, до чего были прелестны и свежи ее щечки, а взгляд с поволокой, что за игривым кокетством безуспешно прятал коварство. Любаша знала себе цену и была охоча до флирта. Стас не верил сплетням, однако подтвердись предположение о числе вероятных любовников, он бы удивился мало. Впрочем, на подкладку собственного поступка в отношении Любаши, в отношении мужа Любаши, в отношении свекра Любаши (со всеми Стас был знаком по службе) он также смотрел сквозь пальцы.

«Я подлец! Натуральный подлец. Но если дама просит, можно ли отказать? Лады, пускай подлец. Но вор – никогда!» – рассуждал Стас, встречаясь с замужними дамами. Прелюбодейство он себе позволял, но ни разу не стал причиной разрушения семьи (в этом он себя твердо уверил). Любаша была не первой, так и он рыцарского титула не носил, он его чурался. До чего же, должно быть, приятно раскидывать благородные, великодушные поступки направо и налево, транжиря наследство, оставленное богатеньким отцом. В противном случае не вполне ясен источник доходов для содержания жены, детей, квартиры, машины, кота и проч. Зарплата простого опера в годовом доходе около миллиона рублями, половина которых уйдет на оплату ипотеки. Пусть столица платит поболее, но и цены в столице о-го-го. А, чего уж там… В роду Стаса богатых не было, да что там богатых, он самим наличием отца похвастать не мог. Отчество и то досталось от деда по материнской линии, отец же, кроме биологического материала, передал Стасу – ничего. Да и сама полицейская жизнь стояла слишком далеко от всего поэтического, нежного, возвышенного и была слишком приземленной и, наверное, слишком облегченной по современной трактовке, этаким партнерством.

III

Припарковав машину, Стас подходил к следственному управлению. По поводу вчерашнего двойного убийства намечалось совещание, пропустить его Стасу было никак нельзя, и снова по необъяснимой причине (для него самого в том числе) он медлил. Любаша уже пришла и щебетала с коллегами, он их заметил еще поодаль. Когда и они увидели его, то Стас пошел прямиком.

– Здоро́во, – сопроводив слова рукопожатием, поприветствовал он двух мужчин. Один из них руку протянул Стасу первым, до произнесенных приветствий, а второй, наоборот, мешкал и словно сомневался, жать или не жать, но все-таки пожал.

– Слышал у вас опять 131-я и опять по третьему пункту¹¹? – спросил тот, кто первым протянул руку.

– Задолбали уже, Кир. Ребенок чем помешал? И кто на детей зарится? Что у них в головах? Сколько времени? По-моему, я телефон в машине оставил. – Стас беспокойно хлопал себя по всем карманам. – Мало надругались, убивать-то зачем?

– Пятнадцать минут до начала, – успокоила Люба.

– Ордалин, кто бы говорил, – вступил второй мужчина, который жал руку с неохотой.

Вокруг четверых людей разом сгустилось напряжение. Стас медленно перевел взгляд на этого второго, ухмыльнулся нехорошо, хотя почти сразу передумал, растянул губы призывной улыбкой и отвечал, не переставая улыбаться:

– Ты мне предъявляешь, Сарыков?.. Хм, допустим, уговорил. Пошли отойдем. – Вопреки своему же предложению отойти, Стас, делая шаги навстречу, приблизился к задире вплотную. В отличие от коренастого телосложения Стаса, Сарыков был заметно скромнее в плечах, зато превосходил ростом. Но Стас разницей в росте будто пренебрег, он выпятил грудь и смотрел обидчику прямо в глаза, для чего немного запрокинул голову, но даже из такого положения смотрел с несгибаемым вызовом. – Чего заглох? Уже не шибко смелый? Ты… – Стас сплюнул в сторону, но складывалось впечатление, что он предпочел бы сарыковские начищенные ботинки. – Ты психуешь из-за моих встреч с твоей женой? Ну так извини, брат, если что. Это по-дружески было, без умысла. Ты мне фото ее на всякий случай покажи, в следующий раз…

– Пошел ты, Ордалин!.. Пошел! Ты!.. Больной на всю голову!

Пока Сарыков кричал, Стас издевательски посмеивался.

– Хватит уже, ребят, нашли место. Генеральской выволочки захотели?

– Что значит хватит, Кирилл? Он обвинил меня по статье. Пусть договаривает, если мужик. А если он обычное трепло, то его трепалку я заклею, чтобы в следующий раз лишнего не болтал! – ярился Стас.

Люба благоразумно отошла на несколько шагов, предоставив мужчинам свободу действий. Отойдя на безопасное расстояние, она тем не менее осталась досмотреть, видимо, продолжение ссоры возбуждало ее любопытство.

– Ордалин! Да ты… ты… Да я тебя!

– Ну ты? И что?.. – Стас даже утихомирил свой голос, но такое поведение вряд ли могло кого-то обмануть, во всяком случае из тех, кто знал Стаса достаточно. – Еще раз вякнешь, и твой нос в твой же череп вколочу, без предупреждения. Ты на меня, конечно, заявишь, меня со службы попрут. Но знаешь что? Работу я найду, моего «величия» хватит и охранником трудиться, так что про тебя, «красавца», я забуду на следующий же день. А вот тебе ни один пластический хирург не поможет, и станешь ты хрюкать до конца твоих никчемных дней и вспоминать меня.

– Подонок! Подонок!

– Сарыков, уймись, – урезонил Кирилл разгорячившегося коллегу.

– Почему вы его покрываете?! – продолжал распаляться Сарыков. – С тобой, Кирилл, понятно, но будь я на твоем месте, руки бы не дал этому паршивому псу.

– Ты не на его месте! Трус!.. Вот я сейчас тебе… Куда же ты… – Стас тянулся к Сарыкову, между ними вклинился Кирилл и препятствовал драке весьма ловко. Если Стас замахивался слева, то и Кирилл смещался влево, Стас принимал правее, и Кирилл – туда же. «Глаза у него на затылке выросли?» – про себя изумлялся Стас. Жаль, спрашивать было некогда, особенно когда Сарыков продолжил:

– Если рассудить по-человечески, то разве так можно? А если он твою жену…

Договорить не позволил теперь Кирилл. Взяв Сарыкова за грудки, он хорошенько дернул, словно такое незамысловатое действие могло что-то исправить. Дернув раза два, Кирилл счел достаточным, пригладил лацканы пальто, которое сам же вульгарнейшим образом испортил, а после глядя в глаза и немного снизу вверх (Сарыков ростом превосходил и его) отчеканил по слогам:

– Иди, Валера, работать.

– Он…

– Разговор окончен.

Сарыков умолк. Желваки плясали у него под скулами, рот несколько раз приоткрывался, очень хотелось Валерию Сарыкову что-то сказать. Стас внутренне готовился к продолжению, и скорей всего оно неминуемо случилось бы. Кулаки Стаса почти что ныли от предвкушения. Только рядом стоял Кирилл, и одно его присутствие вызывало у противников сомнение. Званием Кирилл находился ниже Стаса, однако обладал другим положительным качеством. В общении он, как никто, умел сглаживать острые углы, особенно остроту, исходившую от Стаса. Они дружили, многие об этом знали, и по временам дружба эта благоприятно влияла не только на самих друзей. Стаса мучила внезапная мысль: насколько будет легче, забарахли дипломатия Кирилла именно сейчас. И дело не в желании поучить уму-разуму человека, по наивности отстаивающего фантазию; такая позиция хоть и казалась Стасу исторической, но все-таки была понятна. Переполняло другое, что-то пока не облеченное словом, но уже отторгаемое изнутри. И отвращение нарастало, потому что Стас догадывался: неназванная зараза к нему относилась в равной мере, как и к той же Любаше. Но велик ли спрос с обиженной женщины, если только пожалеть. Однако и жалость была злобной и мутной, такой жалостью не жалеют – ею наказывают. Стас очень хотел продолжения стычки. Пусть бы никто не понял истинный смысл, в первую очередь Сарыков бы не понял, ну и что. Признавая за обидчиком долю правоты, себя Стас тоже считал правым. Они спорили о разном, Сарыков защищал чью-то честь, не обязательно дело состояло в его жене, – Стас был уверен, что ни разу не встречался с ней, – а значит, повод другой, и вряд ли повод – Любаша. Отношения их были тайными, хотя люди как правило видят больше, чем говорят. Сарыкова явно терзал некий грешок, не пустячный и весьма болезненный, – он не давал ему покоя, будил по ночам, горячил воображение. И что проще, найди удобного человека, обвини его в чем-то, что по твоим личным меркам превосходит низостью, и тогда собственная провинность отступит, затуманится любовью к себе, вернет покой и сон. Сарыков нуждался в перепалке наравне со Стасом. Подходы их разнились: один усмирял вспыльчивый нрав, другой искал своим проступкам оправдание. Разрешилось обыденно. Возможно, Сарыков торопился на совещание, возможно, успокоился будущим планом отмщения, как бы то ни было, борьба в нем продлилась недолго, желание скандала он в себе подавил и, проявив истинно следовательское хладнокровие, ушел. Кирилл повернулся к Стасу, двух слов сказать они не успели, помешала Люба.

– Вечно лезешь на рожон, – недовольно объявил Кирилл, хотя Стас полагал, что первоначальный замысел был гораздо жестче.

– Куда я лезу? Никуда не лезу. Разве я виноват? Объясни, Любаш, человеку, отчего ваши девоньки мне проходу не дают? А?

– Мне-то откуда знать, Ордалин. Сама удивляюсь, что они в тебе нашли, – съехидничала Люба.

– Не знает она, как же. Все вы, женщины, одинаковые. Сначала заманиваете в ловушки, потом вьете из нас, мужиков, веревки и крутите нами, как хотите. А потом говорите: «не знаю». Как же, не знаю. Все вы знаете, и за кого замуж – знаете, и когда не замуж – знаете. А потом – подлец, негодяй, всю красоту отнял! Он у нее красоту отнял, она у него детей…

– Слушай, как дела у Малышко? – перебил Кирилл.

– В чем твой интерес? – вскинув брови, изумился Стас. Малышко служил в полиции, общие расследования у них с Кириллом, может и были, но редкие.

– То есть… Он же с тобой в одной конторе, а мы все в одной упряжке. Внутреннее расследование закончилось? – в свою очередь несколько удивился Кирилл.

– Уволили его.

– А чего молчишь?

– А чего ты пристал? Ну Малышко, ну уволили… Твоя какая головная боль?

– На его месте мог оказаться любой, и ты – в первую очередь.

– Я на своем месте, он на своем. У каждого свое место, Кир.

– А если завтра меня уволят или, того хуже, закроют за неправомерное использование оружия, по аналогии действовать будешь? Не моя головная боль – и хорошо.

– Не посадили же! А ты не хватайся за табельное, и будет тебе счастье. А в случаях особых меня зови. Такие как я, таким как ты, ведь для того и нужны, чтобы табельное хватать и прикрывать следственные головы.

– Странная у тебя позиция.

Стас подумал, подумал, сделал движение в сторону, а потом, как бы поменяв решение, уставился на Кирилла. Взгляд был суров. Кирилл не выдерживал и отводил глаза, однако слушал.

– Пусть я странный, но когда-нибудь я тебе лгал?.. Чего молчишь? Отвечай: обманывал я тебя или нет?.. Вот именно. Если я не впрягаюсь в чужие оглобли, значит, я сразу странный? Малышко сам виноват, если мог обойтись без стрельбы, надо было хватать голыми руками, а он решил, что раз у него оружие, то он самый главный и ему позволено. Вот и поплатился. Еще легко отделался. За стрельбу в присутствии гражданских, что он хотел, медаль? Случись жертвы, то сам бы присел еще и…

– Вы только поглядите, до чего гордо она себя несет. Как же! Королева!.. Королева без короны и королевство ее – гадючник! – настал черед Любы перебивать. Она смотрела за спину Стаса и выражением лица подчеркивала всю испытываемую неприязнь. – Стукачка! – добавила она в высшей степени презрительно.

Мужчины проследили ее взгляд, и тут же вернули внимание друг на друга, как бы не заинтересовавшись тем, что так сильно ранило достоинство Любы. Про себя Стас даже усмехнулся: случись неосторожное словцо в адрес Любаши, и она моментально затеяла бы перепалку, хотя полчаса назад, когда они ехали в машине, из нее невозможно было вытянуть ни слова. «Глухота к самим себе», – еще мелькнула у него мысль, а вслух он удивительно спокойно произнес:

– Оставь ее в покое. Без тебя злопыхатели найдутся.

– О, теперь ты ее защищаешь. Надо же, у вас отношения что-то вроде настольного тенниса: ее подача – ты отбиваешь, потом ты подаешь – она отбивает. Интересно, твое рыцарство – это надолго или так, до следующей юбки?

– Куда полезла, Любаш? Не ровен час, надорвешься, – снисходительно улыбнувшись, ответил Стас и, не делая перерыва, обратился к Кириллу: – Вам в управление подкинули какой-то новый вирус? Все друг на друга бросаются. Мне, что ли, пройти курс уколов от бешенства, на всякий случай? На днях шавка соседская накинулась ни с того ни с сего, представляешь, укусить хотела, не укусила, но поцарапала. А вдруг?

– Когда колют от бешенства, то алкоголь запрещают, чтоб ты знал, – усмехнулся Кирилл. – А собаке повезло. Если бы она тебя укусила, то уколы пришлось делать ей… В больших коллективах, между прочим, всегда так: сегодня один повод, завтра – другой, а послезавтра – лучшие друзья. Милые бранятся – только тешатся.

– С тобой у нас взаимопонимание, уже легче. Но если алкоголь нельзя, то я лучше так, бешеным дикарем похожу. Девоньки опять же сбегутся.

– Ох, мужики, – фыркнула Люба и направилась в здание.

– Любаш! – крикнул вдогонку Стас. – Они ведь из жалости прибегут! Лечить меня чтобы!

IV

Стас уже не раз замечал: по коридорам следственного управления люди передвигались медленней, чем в его родном отделении полиции. Случались, конечно, и «пожары», тем не менее на его личный взгляд суета полицейская – величина постоянная, суета следовательская – преходящая. Уголовный розыск задавал жизни особенный темп. Если ниточка показалась, то сидеть, ждать, терпеливо сматывать клубок никто не станет. Вскочить, нестись гончей по свежему следу, схватить супостата за мягкое место зубами, ну или просто под рученьки, и свезти к тому же следователю, пускай задает вопросы и постановляет. Или немного по-другому: сначала пробежаться округой, пометить пути вероятных отходов, посидеть в засаде (недолго совсем), обнаружить добычу, и тогда выскочить из укрытия, преследовать сломя голову, схватить и дальше по утвержденному сценарию. Хотя перевестись из полиции в следственный комитет мечтают многие, но это следователи в основном. Заниматься делами крупными наверняка интереснее, нежели слагать протокол осмотра четырехдневного тела бродяги, зарплата опять же другая и продвижение в званиях быстрее. Стас допускал, что недопонимал тонкостей в следовательском образе мыслей, его самого влекла лишь оперативная работа. Предложи ему кто должность следователя, то удивился бы решительности сопротивления, – частое сиденье на кресле очень даже способствует прибавлению неудобств, с которыми Стас отказывался мириться.

Некий молодой мужчина, старший лейтенант, возраста, наверное, Матюши, ну и развития примерно такого же, – это по окончании вывел для себя Стас, – следуя теми же коридорными путями, неожиданно остановил Стаса, долго тряс его руку, называл Станиславом Викторовичем и все со смешками вспоминал какую-то пирушку трех- или четырехдневной давности, – Стас толком не разобрал. Он даже и во всю эту короткую встречу и после так и не сообразил, о чем все-таки шла речь, но поддержал идею повторить, и с той лишь целью согласился, чтобы наконец разойтись. Молодой любитель весело провести время, заполучив согласие, обрадовался несказанно, восклицал громко: «Мы с вами, Станислав Викторович, непременно бахнем! Пуще прежнего! Жаль, что вы не у нас. Работали бы вы у нас, вот бы мы с вами!», руку он только тогда отпустил и совершенно осчастливленный пошел прежним направлением.

Отделавшись от восторженного старшего лейтенанта, Стас позволил себе ухмылку. Нечаянная встреча как бы косвенно подтверждала воспоминание, которое еще до столкновения пришло Стасу на ум, но он не успел его додумать, теперь воспоминание засверкало дополнительной подсветкой как бы с другого бока.

Однажды во время обмывания чьих-то погон (уже не вспомнить имя «виновника», да это и необязательно), непосредственный начальник Стаса, полковник Склавиш Игорь Германович, сознался горячо, откровенно и обидой даже какой-то детской признание свое усилил, – чего Стас совершенно не понял вначале, разговор велся тет-а-тет и складывалось так, будто обида предназначалась Стасу, но со временем он обдумал те слова, и даже почти что понял, откуда вдруг возникла обида у товарища полковника, а когда понял, то пережил душевный порыв, простил моментально недопонимание и посочувствовал вполне даже искренно, – ну а сперва с некоторой растерянностью Стас выслушивал, как начальственный тыл занемог: работа нервная, сотрудники сплошь бестолковые, жена натуральнейшая пила без рыбы, двое отпрысков совершеннейшие рыбы без пилы. Выказав положенные случаю сожаления, Стас призадумался и ходил в задумчивости несколько дней. А вскоре по его приказанию Матюша бегал в магазин за подушкой, набитой лузгой гречихи. Неизвестно, помогает ли сие приспособление факту свершенному, однако упредить всегда выигрышней, нежели лечить. Так что Матюша притащил не одну – в подарок товарищу полковнику, – а четыре таких подушки. И с того дня, помимо начальства, оперативные тылы тоже лелеялись. Стас пошел еще дальше. Лицо товарища полковника, мучившегося деликатной проблемой, было, прямо говоря, весьма выразительным, и спустя еще несколько дней Стас решил: однажды увидеть похожее отражение в зеркале – самая страшная из мук. Страшнее могла быть разве неудача направленности амурной. Покумекав так и этак, Стас взялся за дело: то есть несколько вечеров (и одно дежурство) пропадал в Интернете. Перечитав не меньше двух десятков статей, заострив внимание на отзывах и форумах (один из них оказался урологическим, другой андрологическим, и вместо пополнения знаний о геморрое Стас чуть не схватил инфаркт), в мобильном телефоне он создал новую заметку, именовал ее «крепкий тыл» и набросал два коротких списка такого содержания: полезно – разминка, прямая спина в посадке, жесткое сиденье, спецподушка; вредно – сидячая работа, мягкое кресло, чтение на унитазе, туалетная бумага. Наибольшее затруднение вызвали два последних пункта. Однако воспоминания о выражении лица товарища полковника буквально уничтожали в Стасе любые недоумения, стеснения и сожаления. Отринув жеманство, лично себе Стас решительно постановил: туалетная бумага – изобретение гениальное, чтение на унитазе – тоже, однако все это хорошо, когда сам процесс протекает естественно, без всяких осложняющих – почти криминальных – факторов. Так что шут с ней бумагой, холодный душ – совет из интернетовского форума, а значит, проверенный – неплохая замена, во всяком случае в домашней обстановке. «А как же работа?» – некстати подумалось ему. Тут уже пришлось себя успокаивать: принятых мер по недопущению «покушения на преступление» должно хватить с избытком. Но именно мелькание в разговорах, служебных и бытовых, фразы «сидячая работа», настраивало Стаса заведомо враждебно.

В кабинете, куда явился Стас, уже сидели Люба, Михаил Лаврентьевич, еще старший над Любой (и над всей следственной группой) Евгений Степанович Мизинчик и двое следователей в младших чинах.

– Тебя только ждем, майор, – высказал недовольство Евгений Степанович, человек белесоватой наружности, тяжелого нрава и отменной сорокалетней памяти. В давнее совместное дело они со Стасом вступили не друзьями и даже не приятелями, но уважающими коллегами; покончив с делом, Стас получил майора (они сравнялись тогда званиями) и сухие поздравления от Евгения Степановича в виде рапорта, который впрочем остался всего лишь бумажкой (полковник Склавиш, страдая геморроем, рассудок, а вместе с ним чувство справедливости, не утратил и отстоял подчиненного). Вскоре Евгению Степановичу представился новый случай отличиться, к его удовольствию Стас тогда не участвовал, и безо всяких препятствий и недоразумений Евгений Степанович получил заветное, вновь опередив на звезду.

– Виноват, товарищ подполковник.

– Садись. Любовь Петровна место тебе держит. Михаил Лаврентьевич, слушаем вас.

– Понял. Начнем, пожалуй, с мужчины. Отчет я предоставил. Смерть наступила с 29 на 30 октября между восемью часами вечера и двумя часами ночи. Точнее определить бессилен. Как вы знаете, балконную створку кто-то распахнул, уличные прохлада и сырость внесли свои коррективы. При высоких температурах ткани разлагаются быстрее, при низких – медленнее. Квартирное отопление…

– Можно взять метеорологические данные, – прервал Евгений Степанович.

Судмедэксперт смотрел на него долго и внушительно, но без какого-либо замечания продолжил ровно с того же места, где был остановлен.

– С полной уверенностью могу утверждать: тело не перемещали, рельеф стола, следы крови и трупные пятна соответствуют позе убитого. Смерть наступила в результате удара по голове тупым предметом. Повреждение расположено на теменной части черепа. Важное уточнение: в момент убийства мужчина сидел именно так, как мы, собственно, видели… достаточно представить его сидящим, а не лежащим верхней частью тела на столе. То есть ударили сзади и сверху вниз.

– Кто-то стоял у него за спиной и лупанул наотмашь? – уточнил Стас.

– Совершенно верно. Характер раны говорит именно об этом: жертва располагалась низко, злоумышленник стоял высоко. Будь они одного роста, то повреждения были бы иными. Учитывая положение тела, я склоняюсь, что убитый сидел, преступник же стоял в полный рост.

– Он сидел на табурете, почему не завалился вбок?

– Наверняка не скажу, Любовь Петровна. Возможно, совершая удар, преступник его подтолкнул по направлению вперед и тот упал лицом на стол. Возможно, придержал специально. Никаких особых отметин на плечах жертвы не найдено.

– Отпечатков пальцев, выходит, нет, – расстроился Стас.

– Это было бы слишком легко, – с грустной полуулыбкой ответил Михаил Лаврентьевич.

– Орудие на что похоже, хотя бы примерно?

– Я не волшебник, Стас. Принеси образец, я сличу с раной и дам ответ. А так, предположим это что-то тяжелое, кость черепа в месте соприкосновения треснула, есть даже осколки. Удар был достаточно сильным, и само орудие должно быть крепким. Поверхность раны неоднородная, с углублением в центре, так что орудие не гладкое или что-то ровное, а скорее…

– Статуэтка? – предложила Люба.

– Почему бы и нет? Возможно, статуэтка.

– Утюг, пепельница, скалка? – подхватил Стас и спровоцировал смешки.

– Утюг, скалка – исключено. Пепельница, если только тяжелая и особой формы. Но вряд ли в той квартире найдутся предметы антиквариата.

– Личность уже установили?

– Да, Евгений Степанович, вчера вам докладывали, – ответила Люба.

– Ну и? Помню, что докладывали, так доложи еще раз! Любовь Петровна, почему я тебе это объясняю?

– Гражданин Сухостоев Николай Олегович, 1991 года рождения, ранее судимый за грабеж.

– Наш клиент, хорошо. Давно вышел? – оживился Евгений Степанович, как будто уже предвкушал раскрытие дела по горячим следам.

– Осудили его в 2009, освободился в 2013, условно-досрочно.

– По малолетке угодил, стало быть. Больше не хулиганил?

– Приводов не было. Прописка у него Великие Луки, квартира принадлежит некой Шуриковой Варваре Окта… хм… Окта-ви-евне, 1995 года рождения, по нашим базам не проходит.

– Окта… Окта-ви-евна, оригинально. А что этот Сухостоев забыл в Москве?

– Квартира, где нашли тела, принадлежит ему… Принадлежала.

– Стало быть, у него простаивала квартира в Москве, а он все это время преспокойно жил в Луках и скорей всего у полюбовницы. Так-так… Квартира досталась по наследству? Родители Сухостоева живы? С Шуриковой связались?

– Квартира действительно оформлена по свидетельству о праве на наследство. Родственников у Сухостоева нет, но мы продолжаем искать. С Шуриковой связаться пока не удалось, на звонки она не отвечает. Я дозвонился до тамошнего отдела полиции (по месту жительства Шуриковой), обещали помочь с поисками этой гражданки, – отчитался один из молодых следователей.

– Хорошо, Андрей Валентинович, возьми себе на контроль. Михаил Лаврентьевич, переходим к девочке. Что удалось установить?

Прежде спокойная атмосфера в просторном кабинете, прерываемая шумным дыханием и редкими покашливаниями, вдруг наполнилась чем-то невидимым, беззвучным, но неприятным и почти зловещим.

– С девочкой плохо, досталось бедняжке. Множественные повреждения и наружные и внутренние, кровоизлияние слизистой, разрывы… – Михаил Лаврентьевич замялся. Будто он не хотел произносить вслух, то, что должен, будто сухие медицинские термины и в присутствии посторонних людей могли обидеть и ранить девочку сильнее, чем уже было сделано. – Кхе-кхе, кхе… – Ненатурально, вымученно откашлявшись, Михаил Лаврентьевич продолжил: – Она была невинной.

Наступившую тишину никто не решался прервать. Спустя длинное затишье на правах старшего это сделал Евгений Степанович:

– Смерть, стало быть, из-за чего наступила?

– Удушение. На месте был изъят шарфик, вот этим шарфиком ее и…

– Отпечатки, потожировые? Дайте хоть что-то!

– Отпечатки есть, но смазанные, четких фрагментов слишком мало, чтобы… Но есть потожировые с шарфа. ДНК вычленить не удастся, однако известно: следы принадлежат мужчине со второй группой крови.

– Вы серьезно? Михаил Лаврентьич! Мужчина – это все, что вы можете сообщить? Я и без экспертиз догадался, что искать нам не женщину! – осерчал Евгений Степанович.

– По отношению к девочке – да, разумеется. А насчет мужского трупа я бы не был столь категоричен. Женщина в состоянии душевного волнения вполне могла нанести похожий удар. Если этот Сухостоев сидел, а женщина стояла позади, то…

– Черт-те что!

– Разрешите добавить, товарищ подполковник?

– Не у генерала на докладе, Андрей Валентинович, говори, что у тебя.

– Личность девочки установлена. Она проживала в соседнем доме с матерью. Погодина Людмила Александровна, 2009 года рождения – это девочка. Ее мать – Погодина Виктория Брониславовна, 1989 года рождения. Работает медсестрой. Дочь воспитывала одна, с ними проживает бабушка, то есть мать Виктории Брониславовны.

– Давай ближе к делу. Почему так поздно обнаружили? Мать куда смотрела?

– Она была на дежурстве. Утром решила, что дочь в гостях у одноклассницы, панику подняла только к вечеру.

– То есть сутки прошли, ребенок дома не ночует, ни звонка, ничего… Да-а, времена. Обнаружил, стало быть, кто? И нашли на вторые сутки, так? Почему?

– Гм, искали, как положено… гм, вот так получилось… Да, мать в разговоре с участковым вспомнила соседа, мог ли он видеть девочку. Рвалась сама, но участковый уговорил ее остаться дома, на случай, если девочка объявится, проверил адрес – и нашел, – Андрей Валентинович, как бы извиняясь, развел руками.

– А мать что? Есть основания ее подозревать?

– Непохоже, что она обманывает, – предположила Люба. – Скорую ей вызывали, два укола успокоительного, и то едва утихомирилась.

– А связь между убитым и матерью девочки есть?

– И да и нет. Неделю назад Сухостоев чинил им утюг, он подрабатывал мелким ремонтом по соседним домам, – ответил Андрей Валентинович.

Совпадение или нет, но после слова «утюг» присутствовавшие обернулись на Стаса, все, кроме подполковника Мизинчика, тот продолжал задавать вопросы:

– А говоришь связи нет. Стало быть, за что он срок отбывал?

– Разбой группой лиц, из троих осудили лишь его, подельников не сдал… Герой целый… Присудили пять, освободился по условно-досрочному.

– Обстоятельства обрисуй, только коротко.

– Если коротко, то пацанская мелочь насмотрелась фильмов, надела маски и страйкбольными пистолетами ограбила ювелирный магазин. – Андрей Валентинович разулыбался, словно говорил не о настоящих, живых или живших совсем недавно людях, а пересказывал сюжет. Судя по его физиономии, он нисколько не осуждал, не холодел от ужаса содеянного, и как бы ни было невероятно предположить, но он словно испытывал подъем духа. Как будто чудовищное происшествие своей дерзостью и призрачной вероятностью успеха возбуждало в рассказчике симпатию. Только чем веселее становился Андрей Валентинович, тем сильнее мрачнел Стас. Сначала он хотя бы изредка поглядывал на рассказчика, а под конец смотрел в стол и сжимал кулаки. Андрей Валентинович продолжал:

– Охранников отключили, не убили, а именно вырубили, продавщица успела нажать тревожную кнопку, наряд приехал быстро, одного нападавшего повязали, двое скрылись, личности их так и не были установлены. Вообще, грамотные ребята, если бы не продавщица, вряд ли бы их поймали. Пути отходов учли, жестокость не проявляли, действовали слаженно, а Сухостоеву просто не повезло. На следствии и во время суда он упорно молчал. Скорей всего Сухостоев и его сообщники – друзья.

– Ценности вернули?

– Частично. Я же говорю, сообразительные больно – поделили наживу.

– Ясно, подельников не сдал, принципиальный, значит. И «ответочки» быть не должно, хотя как сказать, как сказать… Другие варианты? Сел по дурости, вышел матерым? Да еще извращенцем? – предложил версии Евгений Степанович.

– Не согласен! – решительно возразил Стас.

– Обоснуй.

– Если во время отсидки он заимел склонность к девочкам, то за столько лет наверняка где-то засветился бы. И сомнения у меня есть…

– Говори по существу или не мешай, Ордалин. – Сидя за широким начальственным столом, расставив по краям его руки так же широко, Евгений Степанович изображал утомление, будто обсуждение неприятного дела лишало его сил, вернее силы из него высасывал Стас, обнаруживая нелепые замечания, которые не помогали следствию, а даже колебали ясность Евгения Степановича и мешали ему удержать в теле бодрость. В стенах управления такое поведение Стаса могло быть расценено, и весьма даже смело, как живейшее воспрепятствование отправлению правосудия, ну или «правоследствия».

– Не знаю, пока догадки. Посмотрим. Только поза убитого не дает мне покоя…

– Вот если не дает, стало быть, иди и работай. Нарой что-нибудь, и поза от тебя отстанет. Поза ему помешала, ишь ты. А поза девочки тебе не мешает? – рассердился Евгений Степанович.

– В том-то и дело, что нет.

Евгений Степанович крякнул, брови бесцветные его скакнули вверх, он ничего не сказал более, и только по выражению лица его допускалось предположить – он хотел разъяснения. Взгляд, обращенный на Стаса, вспыхнул и ярко загорелся вызовом, – если разъяснений не последует, то Евгений Степанович уже как будто сочинял будущий рапорт, с поправкой на прошлые неудачи.

– С девочкой ясно, убийство, как я понял, произошло после… я прав, Михаил Лаврентьич? – Получив согласный кивок от судмедэксперта, Стас продолжил развивать свою мысль, но не успел. Михаил Лаврентьевич свой кивок дополнил словами:

– Повреждения прижизненные.

– Тогда предполагаем, что убийство было не целью, а для сокрытия другого преступления. У Сухостоева был половой контакт?

– Нет, исключено.

– Слышите?.. Исключено! Вот об этом я и говорю – не сходится! – закричал Стас и продолжил чуть спокойнее, однако воодушевленно: – Сухостоев не виновен – это факт. Он сидел спиной, то есть ел себе, пил, а ее там сзади… Или пришли именно за Сухостоевым, расправились с ним, а после приволокли девчонку? Ну бред, полный бред, согласитесь! Зачем тащить девчонку туда, где уже труп? И вряд ли девчонка к малознакомому дядьке привела таких субъектов, которые вдруг повздорили с Сухостоевым, да так, что убили его. Тот или те, кого мы ищем, не имеют к девочке отношения. И тогда снова не сходится, если злоумышленники – гости Сухостоева, то почему он спокойно сидел, почему не предотвратил, не помог?

– Не помог девочке или подельникам?

На мерзкую издевку Стас промолчал, впрочем, остальные присутствовавшие тоже. Евгений Степанович и сам несколько смутился, почувствовал, видимо, что замечание вышло безобразным. Он зашевелился, убрал руки со стола, скрестил их на груди и откинулся на спинку своего широкого, удобного кресла, в котором смотрелся особенно жиденько, поскольку хлипкое телосложение его почти утонуло в широте сиденья. Как будто уловив что-то этакое, Стас, наоборот, расправил плечи, приосанился, а Евгений Степанович усиленно делал вид, что не заметил движения Стаса.

– На месте преступления нашли пачку изделий номер два, – добавила Люба.

– Биологических следов на Погодиной не обнаружено, – пояснил судмедэксперт.

– Преступник, стало быть, аккуратист, – подвел итог, но несколько ехидно Евгений Степанович.

– Был ли он один…

– На что ты намекаешь, Ордалин? – недовольным тоном осведомился Евгений Степанович.

– Если бы я знал… Нас учат: одному человеку совершить два разных по характеру преступления и почти в одно и то же время – сложно. Нужен либо выверенный расчет, либо спонтанность с фантастическим везением. Ведь к Сухостоеву могли прийти соседи, если уж он прославился ремонтом утюгов. Слишком много риска и непонятно ради чего.

– Стало быть, картина вырисовывается следующая: к этому Сухостоеву пришел подельник, они выпили, бутылок в квартире достаточно, – Михаил Лаврентьевич подтвердил экспертизой. Жаль, что отпечатков, подходящих для сличения, нет, все заляпано следами Сухостоева. Погодина могла уже находиться в квартире, а могла зайти позже, не суть. Сухостоев с подельником решили воспользоваться ситуацией. Погодина угодила под горячую руку, что называется. Поза убитого, Ордалин, как раз и доказывает его причастие и почему он был спокоен. Пока его дружок занимался, Сухостоев девочку удерживал, следы на ее запястьях это доказывают. В итоге она умирает: возможно, она кричала, подельник шарфом хотел ее усмирить, но не рассчитал. Сходится? По-моему, вполне. Возможно, шарф держал Сухостоев.

– Нет, группа крови у Сухостоева первая, а у того, кто душил шарфом, вторая, – возразил судмедэксперт.

– Пусть так. – Евгений Степанович продолжал без какого-либо смущения: – Дальше Сухостоев прикладывается к бутылке. А подельник в этот момент осознал убийство девочки и в принципе осознал сколько и чего натворил, тогда Сухостоев становится неудобным свидетелем, поэтому подельник ударяет его сзади по голове первым попавшим под руку предметом. Вот тебе развеяны сомнения о позах, Ордалин.

Примечания

10. Подлец, но не вор. — Цитата из романа «Братья Карамазовы» Ф. М. Достоевского (СПб., М., 2024. Стр. 608). «Дмитрий Карамазов подлец, но не вор!» — восклицает о самом себе герой романа.

11. Слышал у вас опять 131-я и опять по третьему пункту? — Статья 131 УК РФ. Изнасилование. Часть третья: изнасилование несовершеннолетней.

8. Левое или правое, все равно ошибка

I

(В то же утро, в том же здании, где находился Стас, этажом только выше.)

– Как это понимать, старший лейтенант?

Вопрос звучал примерно раз в десятый, и к этому времени Лиза почти отчаялась обрести возможность ответить на него. Едва генеральский голос переставал грохотать и понижал частоту звуковых колебаний или делал небольшую паузу, вероятно, для необходимого вдоха, в тот же миг Лиза принималась тараторить. Она искренне надеялась скоплением коротеньких фраз или одним удачно вставленным словцом отстоять свою позицию, но имелась ли у нее хоть какая-то позиция? Грохочущий Иван Иванович очень уж сомневался. И даже больше, Иван Иванович ясно излагал: позиций у Лизы нет, не было никогда и не предвидится тем паче. И едва Лиза произносила даже не слово, а лишь первый слог от слова или короткое «я», Иван Иванович тотчас возобновлял гневную арию и наскоком сразу в крещендо и будто не уставал, будто он мог с самого утра и до глубокой ночи единственно заниматься голосовыми этюдами, распекая Лизу или кого другого, кто совершил похожую ошибку. Хм, другого? Ну-у, это вряд ли. Повторить легкомыслие вроде того, какое совершила Лиза, – фантастика, а среди ее коллег и подавно.

Так сложилось, что вращалась она среди людей, созданных для чего-то иного, скроенных по каким-то иным лекалам и меркам. Словно существует некий механизм, невидимый внесистемному глазу рычажок, он запускается в студенчестве или в начальной практике, и тогда иммунитет напрочь отсекает колебания, тогда сознание раз и навсегда фиксирует позицию, правое есть правое и левым никогда не станет. Словно быть и казаться – уравнения, решенные однажды, таковыми остаются на годы. И все бы хорошо, можно даже перенять или в крайнем случае приспособиться… а с какой стороны начинался счет? По наблюдению Лизы, от коллег даже самого легкого, самого незначительного колебания можно ждать и преставиться, не дождавшись. Только чем меньше колебаний, тем жестче амбиция. Искры летят на километры, перья вздымаются до облаков – самоуверенность и воззрение скрещивают сути левого и правого. Но все это софистика, блажь, скопление разрозненных мыслей и большей частью порывов, от которых Лиза, даже если хотела, избавить себя не могла. Не в ее силах было изменить то, что как будто не ею было создано, как будто порывы эти предопределены для нее задолго до появления на свет. Неприятно сознавать себя «белой вороной», но коллеги Лизы были вымуштрованы перешагивать именно ту кочку, о которую споткнулась она. Споткнулась и утонула в позоре, в самой его пучине, а как выбираться Лиза не представляла. Положим, существовала такая редкость, когда Лиза украдкой позволяла себе насмешку высокомерного оттенка, что вполне понятно для ее возраста перед более старшими и опытными, то жизнь наглядно демонстрировала: если мнить себя умнее других – ума не наживешь. Мнение человека о самом себе в высшей степени предвзято, даже когда утверждается обратное. До таких велеречивых фигур, указывающих не столько на высоту, сколько на бремя одиночества, Лиза пока не доросла; меж тем она встала на путь, для нее – увы – неизбежный.

Низкопробный анекдот обещает два типа юристов: тех, кто знает закон, и тех, кто знает судью; преодолев порог немудреной классификации направлением вниз, Лиза с тоской осознала – она не подходила ни к одному из типов. Зато в течение последнего получаса она многое узнала о личностной характеристике. Иван Иванович внятно и доходчиво вдалбливал в чем именно она не права, и получалось – во всем (?). Беда, однако, состояла не в том, что Лиза впервые услышала о своей бестолковости. Эту черту совсем недавно она прочувствовала сполна и даже больше – со всех возможных ракурсов рассмотрела, изумилась до крайности, вырвала у себя на голове несколько клочьев волос (все равно лишние, неудобно береты носить) и опустила руки. Ну а что еще делать горемычной, если жизненные ориентиры пропали втуне. Двери, прежде видимые и распахнутые настежь, теперь представали опечатанными, да и не воспринимала она запертых дверей уж вовсе, она просто шла по тусклому коридору без начала и конца и без каких-либо прямоугольников и параллелепипедов. Повернуть назад – глупо, идти вперед… вот ведь незадача, и слова уместные бегут врассыпную. Страшно впереди? Да черт бы с ним, страхом этим. Пусть страшно. Даже когда страшно, надо идти, вполне можно идти. Сколько бы сердце ни трепыхалось, все одно: останется там же, на том самом месте. Так что пусть себе трепещет и пусть страшно. Но здесь было что-то другое. Как для человека, потерявшего важную цель, второстепенные стремления тоже теряют значение, так и Лиза не понимала, зачем продолжать борьбу, и опустила руки. Но лишь пока, нынче опустила, а дальше… Надеялась она, что изречение «все превратно – все коловратно» хоть сколько-нибудь правдиво, ведь должны в бесконечных прямоугольных коридорах найтись прямоугольники, параллелепипеды поменьше, открытые специально для нее и для нее же хранившие свет.

II

Утром, еще до визита к генерал-майору (в таком звании пребывал начальник Лизы, однако для удобства опустим полное именование и ограничимся удобным «генералом»), Лиза, рискуя опозданием, сперва чистила обувь, смывала с брючин слякоть, вылетевшую из-под чьих-то бесцеремонных автомобильных колес; сменной одежды с собой не было, а к генералу хоть бы грязной или даже в исподнем, чем вообще не явиться. Разводы на одежде остались, но после первой же стирки они исчезнут, а как отмыться от разноса начальства – вопрос риторики, который только предстояло разрешить. Иван Иванович, в отличие от Домового, Лизу не жалел, а то, что Домовой ее щадил, сейчас она понимала отчетливо, даже слишком.

– Надоела ты мне! – выплюнул обиду Иван Иванович полчаса криков спустя.

Еще что-то ворча, он встал, походил немного по кабинету, мимо Лизы, стоявшей по струнке, прошел. Возможно, тишина его слегка успокоила, он вернулся за рабочий стол, садился медленно, опираясь на подлокотники кресла, а когда сел, то сложил руки одну на другую, как школьник, и уставился выпученными, водянистыми глазами на Лизу. Ужасный взгляд. Этого взгляда боялось все следственное управление. Вроде и бесцветный почти, невнятного голубоватого оттенка, но как вытаращится, хоть и без того глаза навыкате, как уставится не моргая… Трудно под таким взглядом сохранять невозмутимость. Иван Иванович словно душу из собеседника вытягивал и топил в скользком болотце своих выпученных глаз.

– Приступай, Рябинина, оправдывайся, – сказал генерал размеренно, как бы приготовляясь слушать.

От немыслимой удачи Лиза на секунду онемела. Она думала: встреча закончится, как началась, – Иван Иванович лютует, Лиза сносит. Но чин генерала за здорово живешь не дают, ежели чин на плечах устроился, значит, кое-какими навыками прочих претендентов генерал обошел.

– Так будет лучше для всех, – тихо-тихо, почти беззвучно пролепетала Лиза и склонила голову вниз, доставая подбородком до груди. Ощутив препятствие, голова дернулась вверх и вернулась, внизу безопасней, наверху бушевали чины.

– Это я понял, что лучше. Только почему неделю назад было хуже, а теперь вдруг лучше. А, Рябинина? Тебя предупреждали: иди до конца или не начинай, даже не заикайся, чтобы свернуть. Ведь я лично тебя предупреждал, вот в этом самом кабинете. И свалилась беда на мою голову, ох, свалилась… За что, Рябинина? За что ты так со мной? Измываться надо мной явилась? Крови моей захотела?! – снова кричал Иван Иванович, и руки его вместо прилежной позы школьника живописали в воздухе объемные фигуры, видимо, чтобы Лиза окончательно уяснила тяжесть генеральского положения.

Если на то пошло, первых пяти минут было достаточно для полного осознания неподъемности мучений Ивана Ивановича. Он очень старался внушить Лизе испытываемую им тяжесть; на внушение она отзывалась с присущей молодости горячностью. Однако не только из-за переживаний глубоко личных и не только из-за ряда ошибок, совершенных по той же пылкости молодых лет, Лиза внимала генеральскому страданию. Разыгрываемый Иваном Ивановичем образ был уж очень фундаментален, убедителен, почти телесно осязаем, так что проникнуться душой и посочувствовать горестному положению начальства Лизе (с ее-то наклонностью к «порывам») было легко. И тем чудовищней в воображении представало сотворенное ею.

– И что ты предлагаешь, Рябинина? Тебе известно, что дав ход той статье обратно не повернешь. Освидетельствование сделано, доказательства есть. Как собираешься выкручиваться? Законом примирение не предусмотрено.

– Так, события же нет, товарищ генерал, – вскинулась Лиза с надеждой донести наконец свой замысел.

– События ей нет. Думаешь, вчера событие было, а сегодня – нет, и все? Шито-крыто? Эко у тебя лихо выходит, Рябинина. Вчера одно, сегодня супротивное, с чем пожалуешь завтра, и представить страшно.

– А что же тогда делать?

– Ты… Да ты… Ты у меня спрашиваешь, Рябинина?! Когда чертила каракули, разве за советом ты ко мне обращалась? А, Рябинина?

– Товарищ генерал…

– Ой, да помолчи уже! – Иван Иванович встал с кресла и нервным шагом пошел по кабинету, заложив руки за спину. Пусть движения его были неспокойными, но тело свое и форму на теле Иван Иванович носил с гордостью. По осанке можно было издали различить – офицер, вблизи – понятное дело, служба, но зато чин. Большая звезда на каждом плече располагала к определенной горделивости.

– Для чего ты просилась ко мне переводом? Для чего я хлопотал о присвоении тебе следующего звания? Что бы ты вместо работы хвостом мне тут крутила? Ведь знал же! Чувствовал! Во сне даже видел, как физиономия твоя смазливая корчила мне рожи. И что? Полгода не прошло, как ты здесь и на тебе! А я ведь предупреждал, я ведь просил: до конца, Рябинина, только до конца, до победы. А ты… Эх ты…

– Товарищ генерал…

– Если события не было, то что было, Рябинина? Что тогда было?.. Чего молчишь? Стыдно? Раньше надо было о стыде вспоминать, Рябинина, ой раньше! Отец твой…

– Недопонимание, Иван Иванович. Досадное недопонимание.

– Вот что вы, бабы, за люди… Вчера бы его изгнали с позором и определили за решетку, а сегодня – недопонимание… Тьфу на тебя, смотреть тошно… Никогда бы не подумал, что с такой легкостью ты растопчешь человека. Ты о нем разок хотя бы обеспокоилась? Или все о себе да о себе? Ты на зону человека отправляла! А теперь – недопонимание… Слушай, Рябинина… – Иван Иванович остановился возле Лизы, она подняла робкий взгляд, наткнулась на тонкогубую кривую ухмылку и сразу опустила ресницы. – Твое сегодняшнее, как ты говоришь, недопонимание, завтра же станет оговором и не абы кого, а целого майора. А что бывает за оговор должностного лица? да еще с обвинением по тяжкой статье, да еще самой позорной? Помнишь статейку-то, Рябинина? Вижу, что помнишь… Вот и помни! Помни, Рябинина, дело рук твоих!.. Значит так, получишь расчет и будешь дожидаться повестки в суд за ложный донос. И тогда уже не он, а ты, ты, Рябинина, ответишь по всей строгости. Может хоть тогда головой научишься думать, а не другим местом…

– Меня уволят? – вскинулась Лиза, подбородок ее задрожал.

– А как ты хотела? Ты обвинила, потом от обвинений отказалась (сама, добровольно!), следовательно, первые твои показания, что? Правильно, донос… Конечно, тебя уволят! Я, Рябинина! я тебя уволю! И сделаю это с величайшим удовольствием! Вдобавок матери твоей позвоню и расскажу, насколько бестолковой выросла дочь почившего полковника Рябинина. Это же надо отмочить такое… Был бы Миша жив… Да он бы тебя собственноручно…

– Я не подумала, – едва слышно проблеяла Лиза, голова ее пока держалась прямо, но взгляд уже привычно был устремлен вниз, на плотно сведенные мыски очищенных ботинок.

– Она не подумала… Она не подумала! А кто за тебя должен думать, Рябинина? Я, что ли? Ой, да сядь ты уже! Стоит, трясется. Смотреть тошно… Раньше бояться надо было. Обвинила черте в чем, теперь трясется… Вот ответь мне, может, я чего не понимаю в ваших новых временах, – но ты когда-нибудь задумываешься о собственных поступках? Хотя бы иногда? Вот как прибил бы… – последняя фраза была произнесена прямо над головой Лизы и негромко, но лучше бы громко, если Иван Иванович не кричал, Лизе было страшнее.

Это она не видела кулака, зависшего в воздухе около ее головы. Возможно, именно от предощущения занесенного кулака Лиза непроизвольно сжалась.

– И что мне с тобой делать, Рябинина?

Звонок стационарного телефона спас Лизу от необходимости отвечать. Иван Иванович неспешно дошел до своего места, телефон терпеливо звонил до самого момента снятия трубки и, вероятно, звонил бы еще долго, кто-то достоверно знал о местонахождении товарища генерала. Он заслушал доклад, повесил трубку и уставился на Лизу. Скользкий, водянистый взгляд был безжалостен. Генерал остался стоять и давил не только взглядом, но и всей фигурой в опрятном кителе и ореоле крупных наплечных звезд.

– Служебная проверка по твою душу.

– Иван Иванович, – пискнула Лиза, уж который раз за одно только утро.

– Довольно! Не побоялась пойти против целого майора, не побоялась пойти против двух управлений, не побоялась пойти против системы, а теперь хочешь, чтобы я поверил, будто обычный допрос способен тебя напугать. Нет уж, дудки. Больше ты меня не проведешь. Все твои фокусы, Рябинина, я теперь вижу… как есть вижу. Видел бы твой отец…

– Иван Иванович… – беспомощно повторяла Лиза.

– Да, Рябинина, подставила ты меня, крепко подставила. Ну, что уж теперь… Сказала а, говори б. Иди прочь, устал я слушать твои оправдания. Пусть другие слушают. Устал я от тебя. Последние нервы мне измотала. Уволю к чертям, и дело с концом.

Лиза встала поникшая, уверенная: дело ее кончено. Надо что-то придумать! Срочно, прямо сейчас! Как-то оправдаться, замолить поспешность свою, уговорить на второй шанс. Ей был нужен лишь один шанс, хотя бы призрачный, хотя бы намек на ориентир, хотя бы чуть-чуть понимания в какую сторону идти. Только вместо идей перед глазами проносились вереницы допросов. В эту самую секунду решалась ее судьба, быть может, именно эта секунда поворачивала судьбу Лизы на неизвестный даже градус, а она вспоминала допросы. И не какой-нибудь один конкретный, а множество, нескончаемую вереницу, те, которые видела лишь наблюдателем, те, в которых участвовала сама, перед глазами у нее последовательно, друг за дружкой неслись вопросы, несвязанные между собой, второй цепочкой бежали ответы, тоже несвязанные ни с кем и ни с чем. Какая-то чехарда из воспоминаний. Но именно эта мысленная чехарда путала и окутывала мраком Лизин рассудок и сердце. В груди у нее замирало, по спине полз холодок, но очень быстро змейка холода просочилась внутрь, достигла продрогшего моментально сердца, чтобы обвить его еще сильней и еще больше леденить. Неужели обвиняемая? Она? Ведь речь теперь о ней, а не о тех допросах, где она участвовала, пусть и с «правой стороны». Вопросы, ответы, личное, чужое, левое, правое – безумная, мучительная чехарда. Вчера обвинитель – сегодня обвиняемый, разве не от этого предостерегал с малых ее лет ныне покойный отец. «Это виноваты порывы», – припомнила Лиза свое смятение в больнице, причиной которому были слезы мальчика и матери, тянувшей к сыну руки. Но если бы тот случай был единичным.

До решающей черты оставался шаг. У Лизы потели ладони, вместо выкрикивания просьб и мольбы у нее крутилась мысль: «вчера обвинитель – сегодня обвиняемый», и Лиза решительно не могла перестать. Этот, чего уж скрывать, пугающий речевой оборот изгнал вереницу прошлых, теперь несуществующих, допросов, но им же, этим оборотом, заклинило у нее в голове что-то. Как назло, не подумалось ведь что-то другое, а именно это, сковывающее и будто пророческое. Стряхнуть морок, взять себя в руки, взять в руки свою судьбу и отстоять правду, собственное имя, честь, доказать им всем! Непременно доказать! Левое и правое, сделка и совесть, повинность и порыв, чехарда и пророчество… или наоборот… Но это неважно, неважно, что они все правы, а она одна не права, пусть даже вина только на ней, пусть, все равно надо доказать…

– Рябинина, стой!

Вопреки законам природы громкий приказ не испугал, возможно, сильнее боятся было просто некуда, да и страх увольнения, по сравнению с уголовной ответственностью, теперь виделся Лизе сущим пустяком, что уж говорить о генеральских криках. «Вчера обвинитель – сегодня обвиняемый», – пульсировало у нее в голове. Как вдруг механически включился умственный анализ. Приказ. Если отдают приказ, из того выходит, что есть начальник и есть подчиненный. Приказ исходил от генерала, а кроме них в кабинете ни души. Получается… Если начальник – это генерал, то подчиненный – это Лиза (?). Через толщу ледяного страха, где-то под сердцем, мигнул крохотный и робкий огонек.

– Лишнего не болтай. Повторяй «отказное» слово в слово. Поняла? Еще одна ошибка, ты даже участковым и даже на север к медведям не устроишься, поняла меня, Рябинина?

– Да.

– Не слышу?

– Так точно, товарищ генерал, приказ понятен. Разрешите исполнять?

9. Некоторые беды выходят из-под контроля

I

Рябинина закрыла за собой дверь, а Иван Иванович полез в сейф, извлек початую бутылку коньяка; одной рукой удерживая ее за шейку, второй – он приласкал округлый бочок, проделано это было с удивительной нежностью; супруга Ивана Ивановича – застань она эту пикантную сцену – могла иметь веские основания для ревности. Человек неординарного склада, каким, несомненно, являлся товарищ генерал, заслуживает все-таки отвлечения и пару абзацев.

Иван Иванович Голови́н, будучи молоденьким курсантом, во времена, когда в русских словарях фразы «брачный контракт» не существовало, а человеческими сердцами вместо Евангелия владели книга «Домоводство», устав КПСС и некоторые выжимки из «Домостроя», верный правому делу Иван Иванович спустя полгода редких вечерних прогулок с дамой сердца решил ускорить события: «Я – добытчик, ты – жена и мать. Если согласна, то распишемся хоть завтра, а если нет – прости-прощай». Одно это «предложение» уже в высшей степени оригинально и показательно – строго по делу, этак «по-партнерски». Но есть еще кое-что интересное. Утверждать наверняка затруднительно, однако вполне допустимо предположить: настольной книгой будущей генеральши по счастливой случайности также явилось «Домоводство». В противном случае вряд ли блаженная женщина, всегда имевшая в морозилке запас льда, дотянула бы до дней сегодняшних без клейма «не сохранила семью».

Заняв сидячее положение, вытащив из нижнего ящика стола рюмочку, генерал откинулся на спинку своего удобного кресла, вытянул ноги до самых кончиков пальцев, аж до проявившегося скрипа кожаных туфель, еще разок погладил бутылочку, вздохнул поглубже, о чем-то приятном подумывая, – тонкие губы его, почти всегда искривленные опущенными уголками рта, сейчас вытянулись в ровную линию. Если уж постоянству генеральской физиономии соответствовала гримаса с опущенными кончиками губ, то ровная линия рта – в случае Ивана Ивановича – искрометная улыбка. Склизкое бесцветное болотце в глазах его колыхалось и было заметно, как нечто, напоминавшее удовольствие, распирало генерала изнутри. В то же время не совсем ясно, чем беседа и на повышенных тонах с молодой сотрудницей, «измотавшей последние генеральские нервы», могла порадовать старого «служивого». Если только поучающий процесс доставил генералу восторг иного толка, называемый иногда административным. Служебный конфуз, носивший характер скорее личностный, нежели служебный, и учиненный дурой, которую генерал приютил-то из жалости и чтобы прервать нудный поток просьб ее матери-вдовы, с одной стороны, грозил доставить неприятности; и по правде, уже доставил, – служебная проверка инициирована. Но хитрая улыбка, то есть прямая линия рта на генеральском лице и выпуклый взгляд, с плескавшейся на его дне интригой, с другой стороны, намекали на обратное. Вообще, Иван Иванович занимал свою должность по праву. Не в том смысле, что выслугой и результатами действительно заслужил, хотя и это имелось в характеристике, а в том, что именно такой человек, каким Иван Иванович себя отождествлял, и мог руководить аж целым следствием. Разделяй и властвуй – сказано не про него, а вот обуздай и властвуй – очень подходило к его натуре. Не всякий подчиненный, выходя от Ивана Ивановича, мог для себя положить что́ такое в кабинете произошло: нагоняй или похвала. Любил товарищ генерал напустить тумана, в тумане накинуть узду, а дальше знай себе потягивай вожжи: определяй левое и правое. Ну и, конечно, нельзя не заметить отблеска граней бутылочного стекла, придававшего бесцветному генеральскому взгляду красок. Не зря Иван Иванович оглаживал бутылочку от шейки к донышку: трепетно, ласково, почти что любовно, и это при заведомом наличии жены, которой в первую очередь должны были предназначаться жадные проявления чувств. Зато многим известное пристрастие с обязательной пометой XO – Extra Old¹² облегчало выбор подарка на генеральские именины. Наконец Иван Иванович умиротворился, – губы его из прямой линии вернулись в начальную позицию подковы, – придвинулся ближе к столу, наполнил рюмочку и…

– Тук-тук, дорогой мой Иваныч.

Генерал не шевелясь посмотрел на дверь. Смотрел секунд десять, затем вместо положенного приветствия повторно открыл ящик стола, извлек вторую рюмку, а после заполнения оной, шумно и как-то горестно вздохнул. Вздох произошел не только в плоскости слышимой, то есть посредством звуков, но и с приведением в движение плеч. Вероятно, опускаться губам Ивана Ивановича, уже изогнутым подковой, ниже было некуда, возможности человеческого лица слишком ограничены для проявления генеральских эмоций, поэтому была задействована верхняя половина тела.

Пока Иван Иванович проделывал все эти манипуляции, визитер прошел в кабинет и расположился на том же стуле, на котором недавно маялась Лиза Рябинина. Новый визитер не терзался муками, наоборот, он источал вокруг себя благодушие, разве что не вполне ясного происхождения. Иван Иванович вдруг завозился, расстегнул верхнюю пуговичку кителя, как будто изображаемая гостем радость душила напряженную шею. В общем-то да, представить, что в кабинет почтенного генерала при отсутствии сведений о рождаемости, смертности и прочих семейных датах, свято чтимых людьми такого возраста, в каком находился Иван Иванович, ворвался некий, охваченный радостью человек – невозможно. Генерал находился на рабочем месте, день хоть и пятничный, но будний, а товарищи генералы – люди весьма занятые: кто чем, но во всяком случае делами. И при отсутствии существенного повода врываться в генеральские кабинеты, привносить смуту в рабочий настрой – надо быть либо глупцом, либо храбрецом, либо владеть информацией.

Опустив приветствие, генерал заговорил:

– Цветешь и пахнешь, аки девица. Смотреть тошно.

– А ты не смотри. У тебя там… – гость указал большим пальцем себе за спину, – без меня есть на кого посмотреть.

– Делать мне нечего, тьфу… Если уж на то пошло, за ними не смотреть надо, а присматривать.

– А еще лучше – следить, да? Ха-ха, ну ты, Иваныч, голова!

– Это тебе. В нашем возрасте сосуды пора беречь. – Иван Иванович осторожно подтолкнул к гостю полную рюмку.

– Рановато о возрасте заговорил.

– Рано – не поздно.

Гость подошел ближе; мужчины, не размениваясь на тосты, чокнулись рюмками и выпили.

– Время десять часов утра, а ты оздоровляешься… У тебя все хорошо? Супруга здорова, сын как?

Иван Иванович взмахнул бледной рукой, затем спрятал в стол две рюмки, а после не поленился, встал и запер бутылку в сейф, приласкав напоследок взглядом. Вернувшись в кресло, Иван Иванович дозволил:

– Излагай, Вадим, с чем пожаловал.

– Излагать, значит? Ну, хорошо.

Вадим Владленович взял паузу, неторопливо переставил стул, расположился удобно – к генералу лицом; а может, затеяно это было с тем, чтобы собраться с мыслями.

– Дело одно надо проверить. Девочка, лет, кажется, двенадцати погибла. Мать от горя попала в психиатрическое, отец… о нем позже объясню, чтобы с подробностями. Следствие закончилось, виновные установлены, и они несовершеннолетние.

– Ясно, ответственности не будет, поэтому родители погибшего ребенка ищут возмездия.

– Очень активный отец. И дело резонансное. Думаю, на этой почве заинтересованные лица начнут раскачивать лодку.

– Журналисты подключились?

– Да если бы… Надо было подсуетиться и верных отправить, но у меня и без того дел невпроворот, чтобы… Короче, теперь там не журналисты, а самоделкины необразованные, таких надо по-хорошему на принудительное обучение отправлять, – Иван Иванович закряхтел, и Вадиму пришлось перекрикивать: – Чтобы ум с разумом встретился.

– Какие еще самоделкины?

– Горе-блогер, некий Василь Ясно Солнце.

– Кхе-кхе… Василь кто?

– Творческий псевдоним у него такой. Творчество его примерно следующее: золотая медаль по мракобесию. Вот, значит, этот Солнце раскручивает отца на интервью, два уже вышли, и как ты понимаешь, пошло-поехало: Интернет, просмотры, комментарии, вбросы…

– Понял, не продолжай.

– Да. Все как обычно.

– Так, так… Если ребенок пострадал, то Следственный комитет дело вел.

– А как же, из твоего, между прочим, управления… Фамилия… нет, не помню, впрочем, неважно, у меня записано, позже тебе напишу фамилию следователя. Важно другое: отец недоволен результатом и строчит жалобы… – Вадим указал пальцем в потолок. – Блогер с солнцем во лбу ему помогает. Пока не разгорелось до пожара, надо тушить.

– Даже так?

– Общественность требует, а ты не хуже меня знаешь: вовремя кость не бросишь – сам угодишь на корм.

– Ой, ой, панику-то не мути… – Иван Иванович тарабанил полированную поверхность стола и рассматривал свою неспокойную руку. – Отец на тебя вышел из-за новостей? – Как только пальцы Ивана Ивановича замерли, то и глаза его моментально уставились на Вадима, который сам пристально следил за генералом.

– Слышал?

– Все слышали, только о тебе разговоров. Планируешь в твоем деле использовать?

– Куда мне лишнюю мороку. Тем более вразрез программы. Был бы отец посговорчивей.

Прежняя веселость, с которой Вадим вошел в кабинет, исчезла, теперь он все чаще задерживался взглядом на генеральском лице, был задумчив и несколько даже погружен в себя, что Иван Иванович наверняка отметил, только не сообщил об этом вслух…

Здесь обнаруживаются два замечания и хотя, может показаться, что в большей степени они характеризуют генерала, нежели депутата, только, как упоминалось в предыдущих главах, пословица: скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты – зачастую открывает персонажа шире и честнее, нежели он сам рассказал бы о себе. Во-первых, Иван Иванович возраста был солидного, старше Вадима на пятнадцать лет, тот, однако, свободно «тыкал», используя для этого не имя, а отчество. Вадим как бы и наглел, но вполовину, как бы демонстрировал свое положение, но не шел «в лобовую», словно исподволь напоминал: возраст в их отношениях – значение второстепенное.

Вторым замечанием отметим еще меньший нюанс, этакий полутон, но игнорировать его, означает возможность портретной ошибки, что допускать решительно невозможно. Взять, к примеру, незнакомца, любого возраста, пола, положения и проч. Надобно с этим незнакомцем установить первоначальную связь с тем, чтобы развить знакомство опять-таки в любой сфере хоть приятельской, хоть служебной. Сходясь с новыми людьми, что бы о них ни было известно с чьих-либо слов или даже без слов, а чистым листом, придется составить первоначальное мнение, к которому звеньями пристегнется и остальное. Не имея сколько-нибудь верного представления о человеке, о его образе мыслей, суждениях и тому подобном, остается довольствоваться внешностью. О том, что зеркало души – глаза, известно каждому, и, любой, кто заинтересован в становлении новой связи, начнет, разумеется, с главного. И кажется, действительно глаза рассматриваются дольше и внимательней, нежели овал лица, формы ушей, носа, бороды и проч. Но как будто много важнее выискивать не что-то там в глазах, – право слово, кроме цвета радужки и величины зрачков, что еще можно углядеть и распознать в глазах незнакомца? Скорей всего ничего, во всяком случае содержательного. А чтобы превратить это «ничего» хотя бы в малость, не будет ли эффективней смотреть не в глаза, а проследить взгляд? Куда смотрит собеседник? Прямо и тоже пытается толковать глазные ребусы? Или скачет взглядом вокруг да около, ни на чем долго не задерживаясь? Или выбирает предмет обстановки и сосредотачивается на нем? Ведь если присмотреться, всегда найдется особенное, что привлекает внимание незнакомца чаще. Что же это будет? Или кто?

Вадим Владленович этим фокусом овладел еще в юности, он смотрел на Ивана Ивановича, и вид, как было уже сказано, у депутата был задумчивый. Генерал поведение гостя заметил, ну а какому генералу понравится, если в его кабинет вторглись, в лицо генеральское смотрят и смотрят с неопределенностью, или того хуже – тайно изучают. Думается, мало найдется людей вообще, а не только генералов, достаточно терпеливых к проявлению, прямо скажем, неуважения. К извинению Вадима, он действительно смотрел, но интересовал его не вполне генерал. Когда в собеседнике, а вернее, из его характера на передний план вдруг выступает некая черта, то глядя на этого человека, мало думаешь о нем. Скорее думаешь о ком угодно, но только не о том, на кого смотришь. Потому как с этим человеком уже что-то новое прояснилось, и, беря во внимание это новое, – удивляясь, разочаровываясь или сочувствуя, – вольно и невольно примериваешь на окружение. «А вдруг они то же самое?» Взгляд Вадима был задумчив, как будто он увидел нечто применимое не совсем к генералу, – хотя частично и к нему, все-таки он послужил или подтверждением старых подозрений, или нечаянным открытием, – а к характерам в целом.

Что же генерал? До появления Вадима Владленовича он имел «удовольствие» говорить с Рябининой. Внешностью она не писаная красавица, зато молода. Как бы ни был генерал сердит подчиненной или ее поведением, однако перед молодостью, перед наивной-то простотой ну как не дрогнуть, особенно прожженному нутру? Но нет, ничего не дрожало, не волновалось, генеральское болотце, обращаясь к Рябининой, побулькивало раздражением, покрикивало, и только. Были у генерала в кабинете еще книги. Несколько полок, что-то около четырех, заполнены были книгами. Взгляд скользил по ним с обидным даже равнодушием. О Вадиме и говорить нечего, генерал смотрел на него как на много раз виденный экспонат. По всему только бутылочка, уже спрятанная в сейф, вызывала в генеральском взгляде блеск. Ну и бог с ней бутылочкой, – подумает уставший от подробностей читатель. Герой не главный, детали излишни, – как будто верно. Но позвольте! Пусть герой не главный и подробностей через край, но ведь герой при чине, возможностях, опыте, при долге, в конце концов!

Вадим упоминал о погибшей девочке. Случился обычный разговор, состоявший из слов и реплик, на установленную тему. И неужели загадочные времена проявляются именно так? – когда слова не монолит, а дуновение ветра. Однако и при ветре нельзя пренебречь обстоятельством: тема беседы – серьезнее не бывает. Смерть, выраженная пусть только словами и дуновением ветра, все равно принудит замереть – любого. Хоть генерала, хоть солдата, хоть бездушного чурбана. На мгновение, на один только вдох, но замереть. А впрочем, генерал, вероятно, и смотрел бы не отрываясь, предъяви ему девочку. Вообразить, будто бы генерал глядел на восковую бледность, оцепенение, кукольную худобу и вспоминал сейф, среднюю его полку и Extra Old, – страшно помышлять о генерале в таком ключе. Наверняка он смотрел бы на девочку, переживал бы смятение, тревогу, а еще наверняка строил бы планы о решительном искоренении несправедливости, все же генерал юстиции. Девочки, однако, в кабинете не было, генерал смотрел на бутылку, в отсутствии оной смотрел на все, что попадалось взгляду, только как бы из одолжения.

II

– Пообещай супруге больничный уход, с работой поправить, то да се, – предложил Иван Иванович, заполняя паузу.

– Уход – не проблема, а с работы его вышвырнули, – подхватил Вадим Владленович, легко выходя из задумчивости и успешно демонстрируя всем своим видом будто никакой задумчивости не было вовсе.

– Добрые времена пошли, сердобольные.

– Или занимайся судами, или работай, мол, ребенка все равно не вернешь – так ему сказали.

– Кхе, кхе, рыночные отношения проникли и в семью.

– С работодателем я договорился, оформили отпуск за свой счет. Но отец же не унимается, понимаешь, в чем дело?

– Мстить будет?

– Да нет, сомневаюсь. Блогер солнечный уж больно вцепился в тему.

– Еще бы, из блогера в журналисты пролезет, потом куда-нибудь на федеральный канал. Приравняли блогерство к диплому вуза. Любопытно даже, что дальше?

– В общем, Иваныч, надо хорошенько над делом покумекать. Может, есть там зацепка… И желательно побыстрее.

– Мешает тебе папаша?

– Ерунда. Он обычный мужик, убитый горем, а вот блогер, признаться, меня беспокоит.

– Зря. Вопрос твой мы решим. А ты слышал, Бабаевские будто груз потеряли? – Иван Иванович встал и пошел наматывать по кабинету круги.

– Нет. От тебя впервые слышу. Проверенная информация? Или слухи? Специально же распространять могут, чтобы… А впрочем, не мне тебе объяснять. – Поворотом головы Вадим проследил генерала, но почти сразу отказался от затеи и продолжил смотреть на опустевшее кресло, а чем дольше кресло пустело, тем мрачнее становился Вадим.

Генерал ответил не вскоре:

– Сыновья отрицают. Но мне как-то неспокойно.

– Если отрицают, значит, все в порядке. А ты у своего спрашивал?

– У Ефимки, что ли? Поинтересовался вскользь. Молчит, зараза. Вернее, говорит, что проблем нет.

– Тогда волноваться не о чем, – резюмировал Вадим с нажимом в голосе.

– Ладно, давай уже о твоем деле…

Иван Иванович вернулся в кресло, а через десять минут он звонил по телефону, еще через сколько-то минут в дверь раздался аккуратный стук, и женские голос напевно произнес:

– Разрешите, товарищ генерал?

– Заходи, Рябинина.

Дождавшись, когда она подойдет ближе и вытянется рядом по стойке смирно, Иван Иванович представил вошедшую:

– Вадим Владленович, знакомься, старший лейтенант Рябинина. На возраст не смотри, энтузиазма в ней столько, что на отряд хватит.

Рябинина покраснела и потупилась.

– Дева она упертая, коли схватит провинившегося за яй… в общем, скрутит и не выпустит. Если только вырвать, с корнем, да, Рябинина? – издевательским тоном продолжал Иван Иванович, а не дождавшись отклика, довольно хохотнул. – Молчишь? Молодец, значит, выводы кое-какие готовишь. Дело тебе поручаю новое, Рябинина. А то энергия твоя молодая да буйная куда-то не туда течет.

– А как же Домовой? То есть Павел Игнатьевич? – смутилась она.

– Без твоих советов обойдусь, – грозно отсек Иван Иванович, Рябинина вспыхнула ярче прежнего и как будто дернулась (вполне возможно, последнее движение Вадиму померещилось, он смотрел с интересом, но мог и ошибиться). – Слушай мою команду, Рябинина. Уважаемый господин депутат проникся горем несчастной семьи…

Она обернулась к Вадиму, их взгляды встретились, и с первого же мгновения Вадим уверился, что вопрос разрешится в его пользу. Рябинина показалась ему действительно энергичной, она впивалась глазами намертво, но он уже представлял как сможет воздействовать. Когда она получила задание, поведение ее несколько изменилось, – теперь уж точно никаких воображений и ошибок, заметил не только Вадим, но, кажется и генерал (Вадим и тут успевал наблюдать), – подбородок ее чуть выдвинулся вперед, губы сомкнулись в твердую линию, внутренние струны ее очевидно пришли в движение, а Вадиму того и надо было.

Иван Иванович внушал значимость поручения:

– Надо внимательно перепроверить. Очень внимательно, Рябинина, как ты умеешь.

– А что скажет… – заикнулась она, но Иван Иванович, предвидя сомнения, не позволил ей договорить.

– Дело передадут тебе, не волнуйся. На предыдущие выводы не смотри, действуй так, будто расследуешь заново. Остальные дела отложи, чтобы не отвлекаться. Есть у вас там один, Рыжов, по-моему…

– Чижов Савелий Никитич, – поправила она.

– Я договорюсь с Павлом Игнатичем, твои незаконченные дела он поручит Чижову. В принципе, сложного нет. Свидетели, подозреваемые отработаны – изучи показания; если сочтешь необходимым, то заново опроси. Помощника тебе не даю, справишься. Если что, обращайся к Павлу Игнатичу, он следователь опытный, а можешь напрямую ко мне, разрешаю. Вопросы?

Рябинина не шевелилась и молчала.

– Вадим Владленович поможет ресурсом, если вдруг. Но сложностей не возникнет, я думаю. Задача ясна?

– Так точно.

– Тогда чего стоишь, сапоги топчешь, кругом – марш! – рявкнул Иван Иванович.

– Есть, товарищ генерал! – с положенным случаю воодушевлением отчеканила Рябинина и, не медля ни секунды, покинула кабинет.

– Я думал у меня работа тяжелая, – растягивая слова, неопределенно высказался Вадим.

– Ой ли, твою синекуру и сравнить-то не с чем, – не удержался от язвительности генерал. – Тут же от проделок отмахиваешься круглые сутки, а еще ведь и выучить надо, и вразумить, и прикрыть горячие, молодые… кхе, кхе, головы. Да ну их! – в сердцах, как бы расчувствовавшись, воскликнул Иван Иванович, взгляд его при этом оставался безучастным. Он хотел было что-то добавить, но Вадим поднялся, вполне обнаруживая свои намерения, генерал тоже встал.

Прощаться они не торопились. Вадим, чуть склонив голову, несколько томительных минут рассматривал Ивана Ивановича, хотя без задумчивости, а похоже на то, как смотрел на представленную Рябинину. А еще он припоминал весь разговор, от начала и до конца. Генерал вел себя как обычно, хотя не без странности. Встреча завершилась благоприятно, только Вадим сомневался, в груди у него давило что-то. Предвидя сложности, он и заходил с улыбкой, чтобы упредить, расположить дружелюбием. Генерал никогда не улыбался, ни жене, ни кому-либо другому, и Вадим, конечно, знал, ну а вдруг. А еще груз откуда-то… Для чего упоминать непонятный груз, всем известно и тому же генералу, что в этих делах Вадим стороной. Тогда почему всплыло это? Генерал проверял, испытывал? Может и так, но есть ли у него такое право – испытывать? Еще вчерашнюю студентку подсунул. «Не смотри на возраст», – а кроме возраста на что там смотреть? Или он с дальним прицелом? Ох уж эти генеральские интриги, – мелькнуло напоследок в мыслях Вадима, после чего он встряхнулся и шагнул. Заметив рывок, Иван Иванович сам пошел навстречу; они пожали руки, обнялись, простыми движениями сглаживая допущенные неловкости.

– Береги себя, Иваныч, Оленьке передавай горячий привет, – сердечно попрощался Вадим.

– И Леночке с Володькой привет. – Продолжая удерживать руку Вадима, генерал уточнил: – На юбилее увидимся?

– Разумеется, – неожиданно сухо ответил Вадим, дернул свою руку и, как бы застеснявшись нечаянной бестактности, спешно покинул кабинет.

Примечание

12. ХО — Extra Old — обозначение особо старого, выдержанного коньяка.

10. Некоторые странности, закономерности, черты

I

В родной отдел полиции Стас добирался через транспортные заторы.

– Хорошо вопят, по-боевому, – хмыкал он, разговаривая сам собой. Такое за ним водилось. Фраза же слетела невольной реакцией на финальное трехголосое подвывание из включенной магнитолы.

– Хоть бы анекдотец какой, – сетовал он, постукивая большими пальцами по рулю, ожидая начала дорожного движения и конца рекламного блока.

Объявился радиоведущий, только анекдот, видимо, тоже застрял где-то в дороге. Беседу ведущий начал весьма бойко, комментарии его, однако, удручали. В жизнь россиян несколько дней назад ворвалась политика, Стас же за эти дни пришел к мнению, что визит слишком затянулся. Социальные сети, мамочки на детских площадках, сбросившие оцепенение журналисты, базарные торговцы, таксисты – словом, все судили да рядили одно. Казалось, что городская фауна тоже вносила свою лепту: сорочьи хвосты сбрасывали обрывки подслушанных фраз, бездомные собаки подбирали и оголтелым лаем передавали дальше.

Тыканье кнопок магнитолы облегчения не принесло: песенные вопли провоцировали головную боль, реклама обещала сытую жизнь под минимальные двадцать пять (!) годовых, а между воплями и рекламой нескончаемым потоком, безо всяких дорожных заторов или хоть каких-нибудь причинных заторов – лились обсуждения закона-закона-закона.

– Зачем нам еще закон, если граждане сами неплохо справляются?.. Да что вы ерунду всякую мелите! Достали! – осерчал Стас и выключил радио.

В тишине мысли его почувствовали близкую свободу, встрепенулись, оглядываясь, взлетела лишь одна, вероятно, самая расторопная и бойкая. Стас поерзал в кресле, подбирая удобную позу, вытянул руки в локтях, лицо его расслабилось, предвкушая что-то приятное; а дальше – полет мысли.

– Допустим… Хм, вполне. Но почему? А если… Это вряд ли. Ну а вдруг?.. Да нет. Он бы не стал. Не тот характер. А все-таки? Стряслось что-то и вот вам – «вдруг». Возможно, да, возможно… Но нет, характер-то куда? не таков характер, чтобы…

Начатая мысль постепенно меняла направление, все норовила свернуть в проулки, в темноту, как будто от чего-то пряталась. Стас было сопротивлялся, возвращал мысль обратно, на широкую равномерно освещенную дорогу, но время шло, мысль юлила, и его лицо постепенно принимало настороженное выражение.

– Характеры оскотиниваются на раз-два, даже принципиальные, они-то, может, и в первую очередь… Согласен. Чем глубже принцип, тем давления больше, тем острее несправедливость. Чтоб принцип жил, нужна подпитка – благоразумная, чистая. Где только ее взять, если сам в потемках. Так, что ли? Лады, допустим… Но чтоб настолько! Нет, тут особый повод нужен, без причины и вдруг мизантроп?.. А если первобытное? Без причин и принципов – схватить и кончено. Дают – бери, бьют – беги. Урвал, а дальше хоть и в пропасть… Ах ты заноза! Характер-то разве позволит? Измучит ведь характер, себя же самого изъест. Таков и закон – сам казнит себя человек¹³. А они закон-закон… И все же нет, была бы сразу червоточина, а так… Чтобы миг и схватить, миг и кончено? Нет, причина нужна. На все должна быть причина.

– Слушаю, Ордалин! – рявкнул Стас в телефонную трубку, отвечая на звонок. Посмотреть номер звонившего он не потрудился; автомобили двигались со скоростью наполненной гужевой повозки, и если не пением и мыслями, то надо было себя чем-то занять. – Ого! Вот-те фокус… Говорю: понял!.. Да-а, проблемка. Сторожа опросили?.. Говоришь, фуры пустые?.. Да понял я, понял. Но кому-то они все же понадобились. Вопрос: зачем угонять… Который час?.. Да подожди ты! Я в отдел еду, часика через два-три подскачу к тебе, лады?.. Слышь, Репа! Ты сторожа придержи и видео с камер подготовь, приеду – глянем, лады? А, погоди, отправь сообщением номера, кое-кому перешлю…

II

Телефонный звонок прервал неприятную мысль, Стас получил возможность сосредоточиться на другом, вдруг он со всей силы нажал на клаксон, потом открыл окно и, высунув голову, закричал:

– Что вытворяешь? Ты очки потерял? Бочину же мне попортишь! и себе заодно! Ну глянь, как прижался, и вперед посмотри. Я на своей полосе, а ты? Чего жмешься-то? Исполосуешь мне бочину в синий цвет – из-под земли ведь достану!

Дело словами, однако, не решилось. Автомобили двигались едва-едва, синяя «Лада Гранта» остановилась, ее водитель покинул свое место и направился к Стасу. Он тоже вышел. Отовсюду раздались гудки, к ним добавились чужие выкрики, обрывки насмешливых комментариев, ироничных советов. Водитель «Гранты» приблизился буквально в несколько шагов, еще быстрее толкнул Стаса в грудь. Удар. Стас влетел в своего же «Патриота» спиной.

Здоровяком водитель оказался отменным: ниже ростом, но шире как бы и вдвое – косая сажень в плечах. Стас еще изумился про себя: «Могут ли эти плечи втиснуться в „Гранту“?» и еще сам чуть шевельнул плечами. Здоровяк ничего более не предпринимал, молчал и таращил шарообразные воспаленные глаза, наполовину выставленные из глазниц. Если бы захотел, Стас мог бы пересчитать все лопнувшие капилляры в белках. И вот зря он отвлекся на капилляры, минуты не прошло, а водитель уже помахивал битой! Откуда? Как? Он покинул машину – Стас был уверен – с пустыми руками! Но даже и теперь Стас продолжал стоять, как будто происшествие вполне рядовое и едва ли заслуживало внимания. Призрачная ухмылка коснулась уголка его рта и тут же исчезла. Немного растягивая слова, но без ехидства, демонстрируя неподдельный интерес не особенно к водителю, а ситуации в целом, Стас уточнил:

– Мужик, ты здоров? – Оглянувшись по сторонам, он усилил аргументом: – Камеры везде. Кончай дурить. Ты едва аварию не спровоцировал. Повезло, что я правее взял, иначе ты весь бок мне исцарапал бы.

У здоровяка на лбу вздулась вена, расширились ноздри, совсем жутко выпучились глаза. Натешившись битой, которая все это время проскакивала между противниками маятником, и посчитав устрашение исполненным, здоровяк заговорил, басовитый голос его потрескивал:

– Не понял, ты самый смелый, что ли? Я еду ровно, понял? Ты мог чутка отодвинуться, но ты ехал прямо на меня. Понял?

– Я ехал? – На мгновение Стас забыл и о здоровяке, и где находился, настолько оглушило несправедливое обвинение.

На всякий случай, не потому что усомнился в себе и своем глазомере, а лишь с целью «проверки показаний на месте», он осмотрел оба автомобиля: колеса «Гранты» мало того закрыли дорожную разметку, но даже заступили ее.

– Ты глянь, глянь… – сдерживая улыбку, Стас указывал на колеса. – Поверни же голову! У тебя колеса на моей полосе!

Здоровяк смотрел на Стаса в упор, головы так и не повернул. Хотя что ему стоило оценить собственными воспаленными глазами, которые видели по чистому везению, не иначе, после такого-то кровоизлияния, но все же пока видели.

– Ты чего, мужик? Плохо тебе? Скорая нужна? – недоумевал Стас, хотя и не так чтобы очень, подумаешь кровь в глазах, подумаешь бита среди бела дня.

Промолчав и теперь, здоровяк взмахнул битой, но как бы не всерьез, больше для острастки, и видя, что Стас не реагирует на провокацию, призадумался. Думал здоровяк недолго, он шагнул в сторону, еще раз замахнулся, теперь уже иначе, вздергивая биту выше. Не до конца веря в гадкий замысел, тем не менее Стас заслонил собой старичка «Патриота», поднял руки: «Сдаюсь. Твоя взяла!» – выкрикнул громко и раздельно, чтобы через уличный шум, гам, сигналы недовольных водителей здоровяк точно услышал и понял. Судя по неподвижному лицу и замершему взгляду, цель была достигнута. А Стаса одолело чувство, которое он презирал, особенно по отношению к себе, но было невозможно смотреть в кровавые шарообразные глаза и не жалеть, – однажды здоровяк их действительно потеряет, если не научится беречь здоровье. Воспользовавшись заминкой, Стас вынул из внутреннего кармана куртки удостоверение и поднес его почти вплотную к противной физиономии, начинавшей уже вздуваться венами и желваками.

– Майор полиции Ордалин. Гражданин, предъявите, пожалуйста, ваши документы и поскорее, – тороплюсь по службе. Полагаю, не надо объяснять, что означает, когда полицейский занят оперативно-разыскными мероприятиями? Или все-таки объяснить?

Остальное разрешилось мгновенно. Бита исчезла, здоровяк вскоре после нее, Стас тоже садился в машину. У открытой двери и занеся ногу, он почувствовал захват на плече, а в ладонь лег небольшой рулетик. Рука сжалась механически, мозг воспринял механически, только Стас все равно чего-то недопонял, сел и поехал.

А в дороге довелось пережить много неприятных минут. Началось рукой. Управляя автомобилем не задумываясь, Стас машинально перехватил рулетик и пристроил между пальцами, а основанием ладони переключал рычаг скоростей. Когда же мозг определил что-то мешающее, Стас посмотрел на правую руку, зарычал и, словно обжегшись, затряс ею, рулетик куда-то закатился. Потом Стас долго что-то обдумывал, поминутно взглядывая на руку, в конце концов рассердился так, что отлупил руль. «Корочка есть – рулетик, корочки нет – бита!» – вопил Стас про себя и задыхался.

Но и этим не кончилось. Нахлынули воспоминания о стычке с Сарыковым, пошли сравнения Сарыкова и здоровяка. Справедливей было бы назвать анализом самого себя и своего поведения в общении с людьми разного типа, но Стас упорно избегал употреблять местоимение я. Обратной метаморфозой гнев из проявления внешнего перестроился во внутреннее, и внутри у Стаса завязалась борьба.

– На все должна быть причина. Так, кажется, кто-то говорил? – с издевкой и почти безжалостно вопрошал он, подразумевая самого себя и свои же недавние слова.

Он бы завыл. Очень хотелось.

– Лучше бы я его арестовал, – с мукой простонал он.

– Подлец – да. Тысячу раз – да! Но трус?..

Вспоминая, как пропустил удар здоровяка, Стас винил себя не в ротозействе. Самобичевание было ему чуждо, но струна, потревоженная и горестно звеневшая, была одной из самых тонких, и весь остаток пути Стас себя изводил. Вообще, он был человеком, вполне разрешившим для себя добро и зло. Процесс этот вполне оформился рано, годам к двадцати, и не был легким. По правде, он был слишком нелегким, и отчасти потому переживания свои, если таковые находились, а с возрастом их удивительным образом становилось меньше и меньше, Стас привык хранить внутри себя и обдумывать волнения, если поднималось до степени, требующей обдумывания, – также предпочитал наедине с самим собой. Однажды определив для себя правое и левое, он оставался верен этому убеждению. И засомневайся кто-нибудь в его системе и даже победи доказательствами, невозможно сказать заранее, принял бы Стас поражение так, чтобы пусть не измениться, но хотя бы попробовать разобрать ошибку и на ней выучиться новому опыту.

Сейчас, когда перед ним возникла дилемма, он не был готов ее решать, а назавтра текущее недоразумение вытеснится из памяти естественным путем, заботы, суета поглотят, и останется лишь то, в чем Стас когда-то определился наверняка.

III

В кабинете уголовного розыска было тихо и накурено.

– Разукрасит полковник ваши наглые морды и будет прав, – рассердился Стас.

Первым делом он открыл окно, запуская в помещение сырость и прохладный воздух.

– Привет, высокому начальству! – воодушевленно поздоровался Костя, не замечая настроения, с которым вошел Стас.

– Сам бросил, теперь нам не даешь, – заворчал Матвей. – А полковник не дерется. У него статус.

– Зато я дерусь. Хоть со статусом, хоть без. Не ной. Докладывайте обстановку.

Отчитывать Матвея по утрам было таким же обычным, как утренний кофе и беготня Матвея же за ним; Стас задумался ровно об этом самом, не послать ли за кофе, но выбрал самообслуживание, позже, по пути.

– По вчерашнему двойному убийству нового нет, – отчитался Костя.

– У следствия Андрейка суетится – нам хлопот меньше, – прибавил Матвей.

– Полегче, Матюш. Ты не ляпни при ком-нибудь. Ряды на бирже труда пополнишь быстро.

– Ребенок я, что ли? – с обидой прогундосил Матвей и тут же ввернул колкость: – Очередей по трудоустройству к нам я что-то не наблюдаю.

– У меня сложилось впечатление… Мизинчик считает дело почти раскрытым. Это так? – с небольшой заминкой уточнил Костя.

– Разве его можно считать раскрытым, если уголовный розыск никого не поймал? А перед тем хорошо бы установить личность того, кого ловить, – удивился Стас.

– То есть ты не согласен?

– С одной стороны, что-то кажется очевидным, с другой – много непонятного. И в причастность Сухостоева в отношении Погодиной верится слабо. Тем более судмедэксперт подтвердил: у Сухостоева полового контакта не было. Следы на запястьях девочки мог оставить кто угодно.

– Почему? Был ли он сообщником? Думаю – да. Квартира его, девочку он знал. Сопротивляться долго она бы не смогла – силенок маловато, когда с ней закончили, он сел выпить, тут его убивают, по-моему, стройная версия, – внимательно вглядываясь в Стаса, Костя ждал ответа.

– Ты рассуждаешь об убийстве самого Сухостоева, а я про другое. Сесть и выпить, когда закончили, – согласен. В таком случае для чего Сухостоева убивать? Особенно если они были заодно?

– Чтобы не выдал?

– При одном важном условии, Матюша. Если Сухостоев сам участвовал или допускал насильственные действия, заметь, в его присутствии. И непонятно для чего убивать Сухостоева раньше времени? Если он следующий в «очереди», то пусть он выпил для храбрости, собрался приступить, вдруг его бац по башке – не дали ему приступить. Почему?

– А если убила мать? – осененный догадкой, вскричал Костя и даже привстал.

– Лаврентьич не исключает женщину… Тогда Сухостоев неважно что совершил, мать пришла в поисках дочери, никто из них не ожидал… Она видит дочь, осознает случившееся, аффект накрывает, она хватает любой предмет и шарахает Сухостоева по голове… – Стас говорил вдумчиво, с задержками, как будто одновременно со словами проигрывал в воображении описываемую им сцену. Затем он притих, погрузившись в размышления, а когда очнулся и посмотрел на Костю, то решительно отверг: – Нет. Дело в другом. Вряд ли мать.

– Но почему? Складно же выходит! – вместе выкрикнули Костя и Матюша.

– Во-первых, Сухостоев чист. Хоть что кричите, предполагайте, но с экспертным заключением не поспоришь. Он мог держать, смотреть, что угодно мог, но в скверности участия не принимал – факт. Во-вторых, мы опять возвращаемся к тому, что там был кто-то еще, этот кто-то мужик, потому что… понятно почему. Но он куда-то делся, ушел, сбежал, испарился. Мать явилась и видит пьющего Сухостоева, мертвую дочь… а что, возможно, и мать…

– Ну вот!

– Лады… Э-э, не-ет, где тогда второй? За сигаретами побежал? Или сделал грязное дело и подумал: подышу-ка я воздухом? Если он вышел проветриться, то хоть кто-то из соседей его бы заметил, и он не мог не понимать, чем рискует.

– Или мать или второй. Складно.

– Матюша! Сколько раз повторять! Складность не есть доказательство. Следователь твою складность кроме носа опять же твоего ни к чему не пришьет.

– Подумать есть над чем, – примирительно сказал Костя.

– Кто же второй? – Облокотившись на стол, Стас подался вперед и немигающим взглядом уставился перед собой, а через минуту-другую воскликнул: – Найди мне второго, Костя! Вот как нужен этот второй, – постучал он ребром ладони по своему кадыку.

– Сухостоев мог не знать, что девочка не дышит, подельник обнаружил, и тогда Сухостоев становится ненужным свидетелем, – еще предположил Костя.

– Мог, не мог, к гадалке сбегай. Сухостоев чист и мертв. Его биография характеризует его человеком принципиальным, а у нас труп ребенка. Не вяжется. По прошлому разбою подельников он не сдал, значит, имел принципы. Такие не оскверняют детей и таких не убивают исподтишка… – Стас впился в Костю взглядом человека, кто за рассуждением случайно подцепил кончик запутанных нитей, и оставалось лишь слегка потянуть, но очень аккуратно, чтобы не порвать. – Кто убьет сзади, крадучись, как бы опасаясь за собственную шкуру?.. Подельник – распоследний трус.

– Он мало трус, он убийца, это еще хуже, – буркнул Матвей.

– Не поспоришь, – как бы словом отмахнулся Стас и продолжал смотреть на Костю. Тот же отвечал взглядом, полным растерянности: «Я бы и рад помочь, но скажи, чем именно». Стас тоже хотел бы знать ответ. – Нам нужен второй. Ищите второго. Второй даст все разгадки.

– А где искать и кого? Следов нет, зацепок нет, у экспертов глухо, – пожаловался Матвей.

Кабинет оперативников был достаточно просторным, хотя это достоинство Стасу по временам мешало, чем располагало. Уже несколько лет в мечтах он видел себя в отдельном кабинете, с единственным столом, сейфом и единственной дверью, надежно защищавшей от… ото всех. К подчиненным Стас относился с выдержкой и терпением, почти всегда, но порой хотелось тишины. Возможность претворения мечты в жизнь находилась поблизости, гораздо ближе, чем случается с большинством такого рода идей. Об отдельном кабинете, его расположении и устройстве Стас был хорошо осведомлен, а хозяйничал там полковник Склавиш Игорь Германович, начальник Стаса. Игорь Германович тоже питал тайную страсть: по выходе на пенсию обжитой уголок передать преемнику, но не абы кому, а Стасу. Два желания как нельзя лучше подходили друг другу и взаимно дополнялись, объединив усилия, и Стас и полковник достигли бы цели, удовлетворив прихоти каждого полностью. При всем взаимном благоволении эти двое разошлись как раз таки на близких по духу желаниях.

«Звездной» страстью Стас не горел, а вот побаловать себя мгновениями тишины, чтобы поразмышлять без суеты или просто насладиться в рабочие часы кратким уединением было бы приятно. Полковник о том, разумеется, знал. Стас не скрывал своей позиции, он ею в некоторой степени даже фанфаронил. Натура подчиненного для полковника была, что называется, на ладони. Но, возможно, он знал несколько больше, чем центральные черты характера, или видел за ними что-то другое, или имел на уме личные соображения. Однако на «такой-то мелочевке», как вздыхая сетовал полковник, и строилось разногласие. Стас мечтал об отдельном кабинете, Игорь Германович подкупал таким кабинетом. Взамен Игорь Германович требовал согласия на повышение, Стас противился категорически. Здесь даже нет особой вины настойчивого полковника, таково жизнеустройство – привилегированность выдается с возложением определенных обязанностей, под которые, в свою очередь, приходится подстраивать образ жизни. Другой вопрос, часто ли вспоминают обязанности те, кто привилегированных кабинетов удостоился. Это, впрочем, не к нашей истории (хотя вполне о временах). Это отдельный тип, очень несчастный, быть может более несчастный, чем кто бы то ни было.

А что же у нас? Начальственный образ жизни Стасу был противен, он даже мысленно с трудом ставил себя на должность Игоря Германовича: сутками караулить кабинет, отбиваться от проверок, выезжать только к вышестоящим, а если на место преступления, то с обязательным условием «резонанса», тонуть в ссорах и дрязгах личного состава и проч. Одним словом, истерическая нервотрепка без начала и конца и все на одном и том же кресле, и все в тоскливом уединении, и все обрастая специфическими «сидячими» диагнозами. Стас, может, и мечтал о тишине, но лишь после того, как увлеченно, с задором, на кураже исполнит то, что уже было возложено на него должностью начальника отдела. Званием майора и своими обязанностями он был доволен (большинство коллег, к слову, поведение такое оценивали не принципом, а хитроумной тактикой). Оставаясь равнодушным к чинам, погонам и перспективам, Стас соглашался делить кабинет и значительную часть жизни с рядовыми оперативниками, а запретить мечтать не в чьей-либо власти.

Рабочие столы стояли по углам квадратной комнаты: Стас и Костя – друг напротив друга, Матюша – правее от входной двери. Четвертый стол хотя пустовал, но не совсем, на нем то разворачивалась карта местности, то вырастали стопки текущей бумажной работы.

– Матюша! – сердито воскликнул Стас. – Соседи, камеры, магазины ближайшие, социальные сети, в конце концов. Почему я должен повторять от дела к делу? Если ты не запоминаешь, то записывай, шут тебя побери. Установите ближний круг этого Сухостоева. Сожительницу следователи отработают. Надо разузнать: с кем он сидел, с кем общался пока сидел, чем дышал после того, как вышел. Ясно? – Несколько долгих минут Стал переводил тяжелый взгляд с Кости на Матвея и обратно. – Лады… – Хлопнув ладонями по столу, он встал.

– Уже уходишь? – вскинулся Костя.

– Надо заскочить кое-куда… Кстати, у Репы четыре фуры угнали, прямо с базы, при камерах и при охраннике. Во дают, да? Ни шута не боятся. Отчаянные головушки.

– Вот это наглость! – Костя присвистнул. – Мы с Матюшей прокатимся?

– Я сам. Ищите второго. И потрясите эксперта, может, удалось смазанные отпечатки сопоставить и поинтересуйтесь заодно отпечатками матери.

IV

Спустя час или около того Стас перебирал школьный фотоальбом. Однако прежде чем продолжить, добавим немного подробностей. Квартира Стаса имела две комнаты, кухню, ванную и коридор. Из двух комнат полноценно использовалась одна, изначально планируемая в качестве гостиной, вторая – после ремонта должна была превратиться в спальню. Ремонт завершился больше года назад, спальня же так и не блеснула, в ней появились ламинат, обои, люстра тоже повисла, но комната осталась пустой и всегда за плотно прикрытой дверью, – еще в ходе ремонта Стас успел понять, что ему одному и дивана в гостиной достаточно.

Отдельные фотографии Стас откладывал в сторону, иные задерживали его внимание, но были и такие, на которых он останавливался по целым минутам. Несмотря на почти банальную сцену, назвать Стаса меланхоликом нельзя. Он бы не припомнил, когда в последний раз доставал эту коробку, кроме случая ее обретения. Как раз то событие – находка простой картонной коробки – вспоминалось куда чаще, нежели содержимое. Стыдно признаться, а впрочем, нет повода краснеть, раз уж на этих страницах установилось общение вполне доверительное: коробку, приспособленную под фотоальбом, Стас не купил. Она ворованная. «Подлец, но не вор!» – не раз заявлял он о себе и, конечно, повторит; помня об этом, и мы не будем спешить с осуждением. Коробка досталась не из магазина – это правда. А вот что произошло.

Стас брезгует лифтом; в этой чудаковатой особенности нет какого-нибудь двойного дна, детского страха или неприятного опыта, просто так сложилось, если есть возможность воспользоваться лестницей, Стас предпочтет ее, этажа до девятого-десятого он, как правило, взойдет пешком, так же спустится. Однажды поднимаясь по лестнице высотного дома (обычно жильцы выбирают лифты, чтоб подняться даже на третий этаж, не то что выше, наверное еще и потому описываемый эпизод стал возможен), Стас шел себе, считал ступени, и вдруг его взгляд наткнулся на черный пакет, приваленный к стене, – кто-то выставил мусор на лестничную площадку. Этот кто-то явно торопился, раз уж пожалел время отнести пакет по назначению и не удосужился стянуть завязки, на случай если пакет упадет. Из открытой верхней части солидно выпирал угол и блестел. Подойдя ближе, Стас определил картонную коробку, раскрашенную синими полосами детского узора.

А дальше случилось то, что, наверное, не так-то легко понять, еще сложнее объяснить. Фотографии у Стаса жили среди бытовых мелочей в тонком прозрачном пакетике, который выдают в продуктовом магазине под картошку, пакетик был далеко не первым, он постоянно рвался, фотографии рассыпа́лись, Стас их даже подумывал выбросить или сжечь. Но вот он увидел коробку, понял, насколько она ему необходима, понял, куда именно он ее приспособит, с первого взгляда как бы даже запечатлелся с ней, схватил ее и сунул подмышку. И все-таки сущность поступка скрывалась не в практической пользе коробки. Вероятно, нечто похожее ощущают женщины и дети, привлеченные эффектными сапожками и игрушечным паровозиком в витрине магазина. С расплюснутыми о стекло носами вдохновенные особы рассматривают недоступное и делаются потерянными для остального мира. Вот и Стас единственно чувствовал – тягу. Когда коробка уже была при нем, и он своим телом ощущал ее твердые бока и грани, то еще некоторое время оставался там же, возле пакета с мусором. На площадке – четыре квартиры, четыре плотно закрытые двери, на каждую из них, сдерживая дыхание, Стас воровато посматривал, а когда убедился – кругом тихо, он не обнаружен, то направился по своим делам. Озорная улыбка плясала на его лице, и он чувствовал себя по-детски счастливым.

– Надо же… А я и забыл… – что-то похожее время от времени нашептывал Стас, рассматривая фотографии. Отвлек телефонный звонок.

– Ну, Санек? не нашли?.. До завтра найдете?.. Нет? а когда?.. В любом случае, за мной должок. Лады.

Как только Стас нажал отбой, телефон зазвонил еще раз.

– Уже еду! – рявкнул он в трубку грубо и, не дожидаясь ответа, отключился.

В пути он несколько раз пожалел, что отказался от предложения Кости. Лучше было бы поручить ему и Матюше. Дело представлялось несложным, скучным, отнимавшим драгоценное время, плюс, однако, во всем этом имелся и был достаточно жирным, чтобы на него отвлечься. Опустошенные кофейные стаканчики множились в центральной консоли автомобиля; когда Стас подъехал к металлическому двухметровому забору, то безуспешно воевал с резями в животе. Не выходя из машины, Стас позвонил. Калитка в заборе открылась, на улицу выглянула лысая голова, почти сразу калитка захлопнулась, и пришли в движение откатные ворота.

В первой половине дня лил дождь, теперь в синеве неба лениво плыли кучевые облака – светлые шапки на темно-серых подошвах, послеобеденное солнце ласкало сырую землю холодными косыми лучами, а переполненные жижей ухабы отражали унылые блики. Стас осматривал внутренний двор, обходя лужи.

– Наконец-то! Заждался! Мог и быстрее. Ну, что скажешь?.. Не молчи, Стас, я весь извелся! – полноватый мужчина в мятых брюках и куртке с высохшими каплями грязи, особенно заметными на манжетах рукавов, мелко семенил рядом со Стасом и все норовил заглянуть ему в лицо.

– Ты ждешь ответы сию минуту? Разве я похож на гадалку? Когда ты к шутам собачьим засыпешь дыры? – рассердившись, Стас брезгливо потряс ногой, – он не заметил ямы и провалился аж по щиколотку.

– Ты ведь сам просил не звонить в полицию. Что прикажешь делать?

– Охранник ночной где? Ты бы переоделся, смотри, куртку загваздал. – Кивком Стас указал на перепачканные манжеты.

На замечание переодеться мужчина никак не среагировал, он махнул рукой в сторону двухэтажного здания, метров пятьдесят от места, где они встали, пока Стас встряхивал ботинком. Мужчина первым пошел вперед, движения его были суетливы, он весь как бы вздрагивал и часто оглядывался:

– Стас, а Стас, ты найдешь машинки? Мне что прикажешь делать?

– Раньше надо было делать, Репа. А теперь вместо тебя делать буду я. Ты иди, я скоро – осмотрюсь и догоню. Иди, Репа, иди.

V

Территория логистической базы, принадлежавшей приятелю Стаса, была обширной, периметр огораживался забором из металлического профлиста. Возле одной заборной стены ровным рядком высились свечи тополей. Всякий раз, когда приезжал, Стас останавливался полюбоваться. В первый день ноября смотреть уже было не на что, но Стас помнил благородную зелень с мая по август, до появления желтизны. Изумрудный с одной стороны, серебристый с другой – тополиная листва возбуждала в душе ребяческий восторг.

Приятель Стаса, хозяин четырех угнанных фур, по паспорту именовался Егором Николаевичем Репкиным, все знакомые далекие и близкие, особенно близкие, звали его Репой и вовсе не из-за говорящей фамилии. Даже не зная фамилии этого гражданина, однако видя его воочию, прозвище Репа рождалось легко и в памяти укреплялось также легко. Природа, посредством живейшего участия Репкина-отца (Стас его видел однажды и еще отметил внешнее сходство отца и сына, чем польстил обоим), наградила Репкина-сына непримечательной внешностью: низенький, полненький, облысевший ото лба до затылка, поясок русых тоненьких волосков окаймлял светлокожую круглую макушку. Внешность вся целиком была тусклой и незначительной, зато среди этой неказистости имелось почти судьбоносное – череп! У кого-то голова по форме напоминает луковицу, у иных – тыкву, голова же Егора Николаевича Репкина в точности копировала его фамилию – была кругленькой, беленькой и приплюснутой сверху и снизу, как есть – репка, которая уже отметилась в роду. Их род, между прочим, почитал овощ чуть ли не за идола; фигурки репы скупались всеми членами семьи в невообразимых количествах, а по особым случаям изготовлялись на заказ.

Другой особенностью Репы, как бы косвенно подтверждая его низенький рост, была прижимистость. Егор Николаевич экономил на всем, что только не угрожало напрямую его существованию. Если, к примеру, Стас присоветовал для ограждения не дырявый забор, а сплошной, то, подумав над словами приятеля, Репа открывал кошелек. Если опять-таки Стас присоветовал профессиональную охранную фирму с соответствующим пакетом услуг или хотя бы видеокамеры более дорогой марки с очевидными, казалось бы, плюсами в виде долговечности пользования, здесь уже Репа кошелек прижимал к телу крепче, выбирая выгоду сегодняшнюю и не задумываясь, что через год-другой войдет в траты по аналогичному поводу. Старенький «Мерседес» служил Репе без малого пятнадцать лет и скорей всего следующие пятнадцать тоже предстоит отработать.

Своеобразные причуды волновали Стаса мало, поскольку несмотря на известную жадность, долги Репа не копил. Едва приятели сходились в цене, то деньги Стасу выдавались наличными и сразу. Поэтому он и поехал сам, чтобы ничего не пропустить и отработать на совесть.

– Ты идешь? – окликнул Репа издалека.

Стас решил не отвечать, сделал вид, что задумался. Не прошло минуты, голос раздался близко к уху:

– Что-то заметил? – спросил Репа. А не дожидавшись ответа, он заподозрил неладное и закричал охране: – Макар, идите проверьте забор! Поживей! Что вы как мухи в киселе, едва плететесь? Бездельники-обормоты… – последнюю фразу Репа проворчал тише, как бы самому себе.

– Тебя удар сейчас хватит. На себя посмотри, уже не репа, а свекла.

– А что прикажешь делать? Ты молчишь! Скажи, что́ мне делать, и я пойду делать. Спрашиваю ведь, а ты смотришь на забор и молчишь.

Стас прибавил шагу. Жаль, отмахнуться от приятеля, особенно приятеля, приносившего маленький, но стабильный доход, нельзя. Времени в обрез, а после школьных фотографий дел у Стаса прибавилось…

Через час он выдал Репе инструкции. Ночной охранник уже был допрошен, шишка на затылке вроде бы делала его непричастным, однако Стас взял его на карандаш, а фото паспорта отправил Косте.

– Работай, как раньше. Машины увели пустыми, ты никому ничего не должен, так что спи спокойно.

– Спокойно? Но почему спокойно, Стас? Как это: спокойно? Что это значит? У меня же график, эти фуры мне нужны! Чем я их заменю, у меня нет простоев! Что же делать, что делать, Стас?

– Репа! Замолчи!

Еще одной особенностью Репы была страсть к драматическим переживаниям. Даже в малюсенькой заминке он предвидел роковой конец, потому ужас своего положения стремился донести до каждого, с кем имел счастье заговорить. Прикрыв глаза, Стас потер виски. «Любаша приедет сегодня или нет? Увижу ли круглые коленочки?» – подумал Стас и постарался погасить в себе неизвестного рода обиду, всколыхнувшую душу только что. «Шут бы побрал коленочки, даже из слоновой кости, если их приходится ждать», – подумал он еще, а Репе раздраженно высказал:

– Что делать? – работай. Не хватает машин? – возьми в аренду. У тебя же сотня машин? Куда ты их дел?

– Сдал в аренду, – после заминки и смущенно ответил Репа.

– Ха, ну сто сдал, четыре возьмешь. Прибыль! Минус четыре фуры – тоже мне, трагедия Шекспира, ты, как обычно, преувеличиваешь. Скоро Новый год, все хотят заработать. Что я тебе объясняю, сам разберешься. А машины скоро вернутся. Лады, я поехал.

– Ну если ты говоришь: «вернутся», тогда я спокоен. Я ведь не специально. Мне же много не надо, дай мне понимание, и я пойду работать. Неприятно, гадость свалилась ни с того ни с сего. Откуда я знаю: писать заявление – не писать, звонить тебе – не звонить, бежать в прокуратуру – не бежать. Слушай, Стас, а это надолго? Ты говорил, кто-то из ГАИ поможет. – Мужчины стояли на улице, Репа обошел Стаса как бы заступая ему дорогу.

– Приемник-навигатор отключен, искать придется ножками, а по времени – как повезет. Если фуры засветятся на трассах, то обнаружат быстро, если их спрятали в ангар, то искать дольше. – От объяснений Репа побледнел. Чтобы усмирить панику в самом начале, Стас поспешил успокоить: – Думаю, несколько дней. Вряд ли перегнали далеко. Странно другое, зачем вообще кому-то понадобились пустые фуры, для чего? И угонять, какой смысл…

Стас всмотрелся в лицо приятеля. Не находя внутренних сил пережить внимание к своей персоне, Репа аж затрясся.

– Ты ничего противозаконного не возил? Может, влез куда-то, а теперь поёшь мне про угон. А, Репа? В глаза смотри! – грубо рявкнул Стас.

Репа пыхтел, обвинение прозвучало, и нужно было что-то отвечать. Он и пытался, но, вероятно, в горле клокотал спазм, и кроме пыхтения ничего не удавалось воспроизвести. Наконец он себя переборол, только голос сорвался визгом:

– Ты меня знаешь! Я никогда! Зачем мне это! Зачем! У меня налоги! У меня контракты! У меня кредиты под эти контракты! Зачем мне проблемы! – выкрикивал Репа, притоптывая. Затем его осенило, он резко умолк, сощурил правый глаз, наставил указательный палец и осмелел ткнуть Стаса в грудь, а вдобавок, не отнимая пальца, высказал: – Ты! Это ты!

У Стаса взметнулись брови, едва заметно дрогнули кончики губ, но он ничего не ответил, предположив, что Репа не затянет. Репа и выдал:

– Ты обещал мне защиту! А в итоге что?

– Что? – повторил Стас и лицо его приняло выражение, с каким обычно смотрит человек натворивший шалость, однако уверенный, что добьется снисхождения.

– Где твоя хваленая защита? Где, я тебя спрашиваю? Меня грабят, завтра убивать придут, а ты стоишь и ухмыляешься. За что я тебе плачу? Как ты меня защищаешь? Меня убивать придут, а ты ухмыляешься! – Репа вопил и тыкал пальцем.

Вполне веря в драматический талант приятеля, Стас молча пошел к «Патриоту». Репа моментально смолк, дернулся было догнать, но, видимо, передумал и кричал вдогонку: «Найди их, Стас! Поскорей найди!». На вопль Стас не обернулся, только махнул рукой, давая понять, что услышал.

Примечание

13. …сам казнит себя человек. — Цитата из романа «Подросток» Ф. М. Достоевского (СПб., М., 2024. Стр. 359). «Человек чистый и ума высокого, — внушительно произнес старик, — и не безбожник он. В ём ума гущина, а сердце неспокойное. Таковых людей очень много теперь пошло из господского и из ученого звания. И вот что еще скажу: сам казнит себя человек.»

11. Молодые наивности

I

Лиза рассматривала фотографию миловидной девочки, лицо было неулыбчивым, но спокойным, немного печальным, однако за печалью угадывалась именно та черта, которая присутствует в каждом из детей и лишь по разным причинам и в разные годы покидает их. Лизе подумалось, что вернуть самой себе неуемную любознательность, когда-то заставившую совершить много безрассудных, наивных и очень-очень – в детском понимании – важных поступков, было бы приятно. Девочка со снимка поджимала губы и смотрела чуть исподлобья. Глаза ее блестели живым блеском и привлекали, если бы не тень, какая не должна омрачать взгляд в двенадцать лет.

Лизе случайно припомнилась рёвушка и ее обращенные в пустоту руки. Родители девочки с фотографии, они так же тянули руки? Горе человеческое невероятно по природе своей – задумалась Лиза. Разве человек при всем внешнем величии не самое беспомощное существо? Врачам, наверное, об этом известно больше других. Может и так, тогда при бессилии сила человеческого страдания удивляет особенно. Скульптуры, романы, симфонии, изобретения, мировые открытия – из-под мученического гнета наиболее великолепны, живучи, правдивы. А поколения даже сотни лет спустя внемлют линиям, краскам, механизмам, как бы созданным и очищенным слезами, обмирают от восторга и раболепно пригибаются, ведь почти любой смотрящий тайно понимает, что таких высот и откровений ему не достичь. Потому ли переживающих горе сторонятся? А впрочем, это только мысли или даже не мысли, а какие-то очередные порывы¹⁴…

– Даша была хорошей девочкой, послушной.

Возле Лизы на журнальный столик опустилась чашка горячего чая и сахарница. Юрий Андреевич Слепцов, отец погибшей девочки Даши, присел в кресло, оставив диван в распоряжении Лизы. Юрий Андреевич трудился в архитекторском бюро, его супруга была домохозяйкой, а сейчас лежала в больнице. «Нервный срыв», – объяснил он отсутствие жены. Манера двигаться его была несколько замедленной, как бы сонливой.

– Вы не работаете?

Лиза размешивала сахар в чае, стараясь не бренчать, ложку она положила на блюдце почти бесшумно. И потом только сообразила, что Юрий Андреевич не спит и не обязательно так уж осторожничать. В квартире царила тишина, и любой шорох казался громогласнее во стократ.

– Отпуск взял за свой счет. Оленька оклемается, тогда вернусь на работу, – говорил Юрий Андреевич, как и двигался, неохотно, через силу и сонливо.

– Можете рассказать о подругах Даши?

– О подругах? – рассеянно переспросил Юрий Андреевич, затем поводил головой по сторонам, как бы заново узнавая свою гостиную и предметы в ней, но продолжил с того же места: – О подругах… Оля могла бы, но она сейчас в больнице. А я уже рассказал все, что знал.

– Да, с вашими показаниями я ознакомилась. Юрий Андреевич, давайте начистоту. Вы обратились к депутату с просьбой возобновить расследование. Мне поручили перепроверить факты по вашему случаю. Этим я и занимаюсь.

– Вам? – неподдельно изумился Юрий Слепцов, останавливая взгляд на Лизе, словно заметил ее только что. Круглые его глаза, оттенка темного шоколада, смотрели ясно и доверчиво. – Вы одна? Но как же… А больше никого нет? Получается, это вы будете вести дело Даши?

– Именно так. Поэтому я должна вас опросить. Вероятно, я кажусь вам молодой, но что поделать, извиняться за свой возраст не стану.

– Мне на мысль даже не пришло оспорить вашу компетентность. Просто если пересмотр, то я решил… Понимаю теперь, что поторопился. Но я думал, дело передадут кому-то более… Предыдущий следователь не особо…

– Моего опыта и знания законов достаточно, чтобы оценить полноту собранных показаний. Юрий Андреевич, мы продолжим обсуждать меня, или вы, наконец, расскажете о дочери?

– Поймите правильно, я не сомневаюсь в ваших способностях. Просто дочь у меня единственная и…

Пока Слепцов раздумывал и оценивал Лизу, она сосредоточилась на чашке с чаем и ждала вердикта. Вчерашний визит к Светлане и текущий разговор соединялись в какую-то несуразную парность. Лиза предлагала помощь, но люди, такие как Слепцов, отказывались ее принимать. По их мнению, собрать улики, определить подозреваемых и выдвинуть обвинение по силам лишь человеку, накопившему скорбных морщин и мрачной подозрительности. Опыта Лизе и впрямь не доставало, но ее действия всегда оценивались Домовым и даже более высоким начальством. А возврат дел судом на доследствие и пересмотр не такая уж редкость, с возрастом следователя точно не связанная. Доказать коллегам или потерпевшим свою исключительность Лиза не стремилась, хотя принимать похвалу за выполненную работу ей было отрадно. В степени большей, однако, радовало другое: преступник должен получить наказание – такой повод казался вполне достаточным для жизненной позиции. И все-таки поспешные упреки ее молодости вызывали досаду, внутреннее желание протеста, что вкупе с детскими остатками веры в лучшее оборачивались бессонницей. Возможно, Лиза выбрала не совсем ту профессию, чтобы позволить себе полет мысли. Правое – левое, общее – личное, благородное или выгодное… не время задумываться, когда есть протокол, установлен порядок. Только Лиза задумывалась: как быстро в окружении «цивилизованных удобств» прогрессивные мысли делаются ничтожными, разве протест не искривляется из высокой идеи в обыкновенное горлопанство и разве можно высокой идее закрепиться там, где царят идеи другие, мелкие, но прагматичные и много дающие в коротком отрезке, а не в сомнительной перспективе… Впрочем, о будущем пока рано, о потомках тем более, а в настоящем Лизу ждала работа с ее заученной рутиной, полетом мысли в строгих рамках построения версий и не всегда желанной, но весьма полезной, рациональностью.

– Даша играла на скрипке, а еще занималась борьбой, возможно, из-за этого – мало свободного времени – подруг у нее было не много. Будь Оля здесь, она бы лучше рассказала, она бы сумела объяснить.

Все-таки Юрий Андреевич рискнул довериться. «Или потерял надежду», – мелькнуло у Лизы в голове.

– Но с кем-то Даша общалась больше остальных? Наташа Гущина, например. Как вы опишете их отношения, они дружили? – Имя одноклассницы Лиза почерпнула из дела. Только прочитать чьи-то показания, пусть даже самые подробные – это одно, а составить личное мнение в живом общении – совсем другое.

– С Наташей дружила. Хотя… Они созванивались, встречались вне школы, ходили друг к другу в гости… Наверное, да – дружили… вполне дружили.

– А Карина Острожная, что вы о ней скажете? Даша с ней общалась?

– Вы о той самой Карине?.. Нет, ее никогда не видел. То есть, я имею в виду, может, видел в школе или возле школы, но вместе Дашу и Карину не видел. Вам лучше дождаться Олю, она скоро вернется и объяснит. Уже скоро. Она собиралась купить к ужину… – он поморщился, напрягая память, – хлеба, она вышла за хлебом. Она вернется и расскажет. У нее всегда с Дашей получалось лучше, чем у меня.

– Вы о супруге? Разве она не в больнице? – удивилась Лиза.

Юрий Андреевич вытянулся лицом, руки его, прежде мирно лежавшие, стиснули подлокотники кресла до побеления, он весь как бы окаменел изнутри, и, казалось, тело его вот-вот пробьет судорогой, так он напрягся. Постепенно к лицу вернулась краска, черты разгладились, обмякло тело и руки. Ослабевшим голосом он выговорил:

– Да, да, вы правы. Я забыл. Я теперь многое забываю, извините.

– Не извиняйтесь, я понимаю. Это я должна просить прощения за беспокойство, если бы можно было обойтись, то…

– Спрашивайте. Я готов. – Юрий Андреевич несколько даже приободрился или сделал вид.

– Мой вопрос покажется бестактным, но я вынуждена его задать. Даша, она была в кого-то влюблена?

– Вы издеваетесь? – с чувством вскричал Юрий Андреевич. – Какая ерунда! Вы уверены, что внимательно ознакомились с делом? Моей дочери двенадцать лет. Двенадцать, понимаете? – Оскорбленное достоинство словно пробудило отца, он «ожил» буквально на глазах.

– Понимаю больше, чем вы думаете. Юрий Андреевич, вы тоже поймите, некоторые влюбляются в детском саду. В этом нет ничего нескромного или предосудительного, испытывать чувства уместно в любом возрасте, хоть в десять лет, хоть в сто десять. Или вы не согласны?

– Какие грубые намеки! Знаете что… – Сверкая гневным взглядом, Юрий Андреевич порывисто встал. – Полагаю, я ответил на ваши вопросы, остальное прочитаете в материалах дела. Сейчас вам лучше уйти, тем более мне пора… надо собираться к жене. Часы посещения ограничены.

– Извините еще раз за беспокойство, Юрий Андреевич. Я сочувствую вашему горю, и у меня нет цели тревожить раны, честное слово, – искренне заверила Лиза и тоже встала. На полпути к выходу из гостиной, обернувшись через плечо, она дерзнула: – Еще одна просьба: позвольте осмотреть Дашину комнату. – Оценив выражение лица Юрия Андреевича, Лиза торопливо прибавила: – Обещаю, я быстро – пять минут. Будь это несущественным, я бы не просила. Пожалуйста, Юрий Андреевич.

Оба притихли. Лиза ждала, а Слепцов задумался. Покачиваясь с пятки на носок, он разглядывал узор ковра у себя под ногами. Одетый в классический клетчатый джемпер и велюровые брюки Юрий Андреевич на первый взгляд представал этаким поэтом, задумчивым и с печалью на сердце, и только болезненная худоба (когда человек сбрасывает несколько килограммов за каких-то два-три дня) и проступавшая сквозь задумчивый взгляд пустота – приоткрывали скорбность его переживаний.

Толщину ворса Лиза тоже оценила: ноги без тапочек не мерзли. Она отвлекалась на пустяковый ковер, как бы нарочно избегая мысли о причине визита и густой тишине, витавшей в квартире Слепцовых. Человек, не вовлеченный лично и привыкший к явлениям зла, сохранит долю здорового скептицизма, таким человеком казалась себе Лиза, и все равно внутри у нее что-то звенело, она чувствовала себя достаточно сильной и уверенной, чтобы сохранить дистанцию, и тем сложнее было признавать слабость собственных коленей. Как будто напряжение в груди ослабляло конечности. Наверное, найдется профессия, где взведенные нервы могли бы явиться определенным подспорьем, только пределы у каждого человека свои, и важно помнить, что душевные расстройства не всегда наследуются.

Наконец, Юрий Андреевич переборол отчужденность, проводил Лизу в детскую, при этом не обронил ни слова. Комната Даши не отличалась от комнаты других двенадцатилетних девочек. Плюшевые жирафы с медведями, гигиеническая помада и флакон духов в розовой косметичке, два томика «Консуэло» советского издания. «Смесь наивности и предчувствия неизбежности», – думала Лиза, перебирая на письменном столе исчерченные карандашом нотные листы. Кожаный футляр для скрипки стоял сбоку от стола и был единственным черным предметом в комнате с бирюзовыми шторами и стенами, выкрашенными в небесно-голубой; под потолком плыли кружевные облака.

II

Возвращалась домой Лиза, когда стемнело. Понимая, что нужно непременно купить что-нибудь съестное с запасом хотя бы на пару дней, из метро она побежала в ближайший магазин, она не замечала, как шлепала прямо по лужам. А в квартире, едва она вошла и еще не успела освободить руки от сумок, на плечо Лизы, цепляясь за ее джинсы с курткой, взобрался кто-то сердитый, ворчливый и пятикилограммовый. Бросив пакет с продуктами, Лиза потерлась щекой о шерсть и немного пожурила:

– Ты хоть понял, что залез по моей ноге? Мне больно. Подожди, я дверь закрою… Только не жуй мое ухо, я купила нормальную еду. Ладно, уговорил, я не обижаюсь, знаю, что ты не нарочно. Прости, задержалась. Зато мы с тобой сейчас поужинаем. Будешь ужинать? Глупый вопрос. Конечно, ты голодный.

Лиза бережно спустила кота на пол и разулась. Уже на кухне одной рукой она выкладывала продукты, второй – набирала сообщение маме. Созванивались они ежедневно, но сегодня Лиза чувствовала, сил ее хватит, чтобы «поесть и поспать» или даже только «поспать».

– Два дня анабиоза, а лучше три, – предложила она коту.

Чтобы никто не смел будить, шевелить, понукать, чтобы Лиза сама очнулась и ощутила в теле желание двигаться, – только такой отдых казался ей залогом будущего успеха, но именно этот вид отдыха сколько бы она к нему ни стремилась, все куда-то ускользал. А прямо сейчас она была рада довольствоваться малым: дождаться минуты, когда закроет глаза, и мысли в ее голове наконец-то затихнут. Словно предчувствуя боевые действия за меховую подстилку, брошенную тут же на полу, в уголке, образованном стеной и шкафом, оживился Оливье (кота звали Оливье). Место это было облюбовано неслучайно, вторым ярусом в кухонный шкаф была встроена духовка, и в осенне-зимний период кот ее обожал всей впечатлительной душой, возможно, что и презрев чувства к Лизе, а может, и не «презрев». Все-таки понимание: кто именно включал духовку, Оливье имел вполне четкое.

Телефон зазвонил мелодичной трелью, которая после напряженного дня, отзывалась в ушах Лизы скрежетом соседского перфоратора.

– Лизонька, случилось что-то? – сразу к делу перешла мама.

– Привет, мам. Только вернулась. Оливье накормлю и спать.

– Ох, где же ты задержалась? Десять часов! Как же так?

– У тебя что новенького? Тетя Нюра выписалась?

– Ой, эта больше выдумывает, чем на самом деле страдает. Ей бы только пожаловаться найти кому, а если ушей свободных нет, то скачет горной козочкой и все ни по чем.

– Угу… М-м…

– Это Иван тебя так нагружает или твой второй начальник… Нафаня, который?

– Его зовут Домовой, мам, как бы странно ни звучало. Не притворяйся, будто забыла. А если в переводе на твой человеческий, то Пал Игнатич.

– На мой человеческий… А ты себя к людям уже не причисляешь? Да пусть он хоть Самокатовичем представляется, мне-то все равно. Только если он решил поиздеваться над новенькой, то я наберусь наглости и позвоню Ивану, чтобы научил своих охламонов, как обходиться с девушками. Сами поди пиво хлещут, а ты носись по городу, каблуки сбивай. Кстати, убери ботинки от батареи прямо сейчас, иначе испортишь обувь.

– С чего ты… – Лиза недоговорила, обернулась, ее ботинки действительно стояли возле батареи. Но запасной пары не было, если только кроссовки; где-то, правда, были запрятаны сапоги, но они неудобные для работы, поэтому Лиза вечерами сушила ботинки.

– Думаешь, я не знаю свою дочь? Родители видят все, что делают их дети, даже если молчат об этом. Убери, нельзя сушить близко от батареи.

– Убрала, убрала, не ворчи, – ответила Лиза не шелохнувшись.

– Так почему поздно? Не меняй тему разговора, ох, я все-таки позвоню Ивану и…

– Ну, мам. Чего ты? Все у меня хорошо. Надо мной никто не издевается, пиво на службе запрещено, а я давно не новенькая. Иван Иванович новое дело поручил, вот и замоталась.

– Сначала пусть бы машину с водителем дал, а после заставлял работать допоздна.

Представив вереницу машин, выезжающих поутру от управления, чтобы развезти следователей по их делам, Лиза покачала головой, а вслух спросила:

– Мам, ты ужинала?

– Конечно, в отличие от тебя вечера провожу дома, как и положено даме за… Не будем о грустном.

– Чтобы проводить вечера дома, мне трудиться еще приличное количество лет.

– Безобразная манера спорить, ты вся в отца!

– Слушай, тут тако-ое! Оливье вырвало, некогда говорить, бегу за тряпкой… Нет, бегу за телефоном ветеринара… Прости, я отключаюсь, до завтра.

Лиза убедилась, что связь с мамой прервалась, а после этого обронила коту:

– Молчи! И не гипнотизируй своими красивыми желтенькими глазками. Это было грубо, согласна. Но мир вообще груб, разве нет? А люди в нем – кошмарный кошмар. Уж поверь, я знаю, о чем говорю, честное слово. Но ты прав, мама – хорошая.

Лиза понимала: мамино ворчанье больше для виду и от тоски. Упоминания маминых подружек и соседок она тоже воспринимала стоически. А рассказы о тете Нюре давно заменили анекдоты. Одинокая женщина занимала квартиру точно под маминой, детей у нее не было, мужа отродясь не было, и она нашла себе развлечение в виде всяческих недомоганий. Версию о симуляции, выдвинутую мамой, Лиза сочла оригинальной, но и правдоподобной. Вполне вероятно, что в библиотеку тети Нюры, помимо трудов Станиславского, затесалась медицинская энциклопедия, однажды задвинутая подальше, а позднее случайно обнаруженная. Фабулы к этюдам тетя Нюра подбирала скрупулезно, а страдальческая физиономия и положенные стоны репетировались перед зеркалом множество раз. Иначе почему в небольшом городе, с самым милым российскому сердцу названием – Пушкино, где врачи скорой помощи знали тетю Нюру не только в лицо и по голосу, но достоверно помнили расцветку всех ее домашних халатов, по сию пору приезжали на вызовы. «Однажды такое безрассудство закончится провалом», – думала Лиза, выдавливая из порционного пакетика мясные консервы в миску Оливье, как вдруг отпрянула. Без зазрения совести нарушив пакт о правилах поведения на скромных тридцати с лишком квадратных метрах, кот вспрыгнул на стол и ел. На что Лиза, пристыженная выходкой с мамой, только вздохнула: «Проголодался, бедняга».

Выполнив последний важный долг в этом почти завершившемся дне и наполовину уже пребывая в сонной дреме, Лиза поплелась к дивану и в чем пробегала весь день: джинсах и свитере – так и рухнула лицом в подушку, заснула мгновенно. Свет на кухне погасил Оливье. За расход электроэнергии в их тандеме отвечала никак не Лиза, а именно и только Оливье – неподдельный талант! – и обязанность свою кот исполнял добросовестно (честное Лизино слово). Перераспределение ответственности же случилось так.

Лиза экономила. Не настолько одержимо, как делал Акакий Акакиевич Башмачкин¹⁵; изгнать из рациона ужин, электричество заменить луной, а лучше обеспокоить соседей и читать Уголовный кодекс под их настольной лампой, небось не отказали бы, – это, конечно, литературные приемы и крайности. Но сколько ни смейся, об экономии Лиза повторяла весьма часто, а после слов «Оливье, свет надо экономить» она нажимала на выключатель и взывала к кошачьему воображению: «Сэкономим – куплю тебе индейку». В воображении кота меж тем индейка рисовалась полной чашей салата оливье. А здесь другая история.

Так уж получилось, будучи совсем котенком, Оливье, в ту пору носивший имя Том, взобрался на кухонный стол, тогда еще принадлежавший родителям Лизы и стоявший, само собой, у них в квартире, и слопал не меньше половины приготовленного ко дню рождения Лизы салата оливье, в котором колбасу, стечением обстоятельств, Лизина мама заменила вареной индейкой. Объевшийся котенок так и уснул возле салатника, не найдя сил спрыгнуть и схорониться понадежнее. Впрочем, крики Лизиной мамы его нисколечко не смутили. Приоткрыв один глаз, вторым – котенок продолжал бессовестно дрыхнуть, от маминого же гнева (вернее, это был не гнев, а полотенце, о котором мама сначала забыла, но потом вспомнила, сдернула с плеча и даже успела замахнуться) спасен был объятиями Лизы и хохотом тогда еще живого отца. После происшествия котенок стал главным героем домашнего анекдота, кличка Оливье прилипла сама собой, и как безапелляционно постановила мама: «Хоть Том, хоть Оливье, хоть Бутерброд, но кошачья судьба в прямой зависимости от Лизы и ее же ответственности». Позднее, после смерти отца и размена родительской квартиры, Лиза с котом переехали в собственные квадратные метры и условились: по столам не шастать, свет экономить, индейку покупать регулярно, серо-полосатую шубку вычесывать мягкой щеткой ежедневно. Огрехи случались с обеих сторон, и обе стороны предпринимали шаги к восстановлению дружбы. Впрочем, главное Оливье исполнял добросовестно – экономил.

Примечания

14. А впрочем, это только мысли или даже не мысли, а какие-то очередные порывы. — Неточная цитата. «Впрочем, сознаюсь, это даже и не мысли, а так все какие-то чувства…» (Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. СПб., 2024. Стр. 211).

15. Акакий Акакиевич Башмачкин — герой повести Н. В. Гоголя «Шинель».

12. Высшим целям и меры под стать

I

Изольда вышагивала круги по останкинской телевизионной студии и почти ежеминутно проверяла циферблат наручных часов; стрелки уверенно приближались к шести вечера, его до сих пор не было. На звонки он не отвечал, сам не перезванивал. Вопросы старухи Альбины, адресованные Изольде посредством двух помощниц, казалось, преследовали одну цель – извести. А повод искать было не нужно. «Когда он приедет? Вы понимаете последствия, если он опоздает? А вам известно, что́ с вами сделают, если он не явится в срок?» О последствиях вставлялось таким едким тоном, что Изольда еле сдерживала клокотавшее внутри негодование. Но воспоминание ультиматума, выдвинутого Вадимом, было еще свежо, а обещаниями своими он дорожил, репутацией, впрочем, тоже. И по здравому разумению волноваться так уж сильно Изольде было не о чем, подумаешь: свирепая Альбина, придирки, насмешки, первый эфир, – тем не менее Изольда волновалась. Вадим никогда не позволял себе опоздание, она об этом помнила, но сейчас засомневалась. Вокруг нее накапливалась злоба, раздражение, не только от недружелюбно настроенных людей, но как будто сама судьба восставала против. Он все-таки опоздает, они опозорятся, она вернется в деревню ни с чем – примерно так воображалось Изольде будущее завтрашнего дня или уже сегодняшнего, – старуха Альбина скора на расправу.

Переживание Изольды родилось не вдруг. Накануне, Вадим, как обыкновенно между ними было устроено, на ночь уехал домой, она осталась одна и, расхаживая по квартире, репетировала текст для телевизионного эфира, хотя текст она вытвердила еще днем, да там и твердить особо было нечего. В проекте Вадима Изольда разбиралась не хуже его самого, будущая телепередача в стиле интервью проигрывалась в ее воображении естественным путем, сам по себе, и формулировки, голосовые модуляции, оттенки тех и других, тоже рождались как бы сами по себе, лишь велением ума. Однако для крепости веры в собственные силы одного ума стало недостаточно. Ни с того ни с сего Изольда показалась себе совершенной бездарностью. Самая неприятность – внезапное ощущение так ясно обличало, что, глядя на себя в зеркало, Изольда несколько раз повторила: «я – бездарь», затем уложила сказанное в голове и, едва новое самоопределение улеглось, тотчас заупокойно пропела: «Куда я лезу? Божечки мои, ох, ах! Мне конец, ему конец, нам всем конец! Ох, ах, божечки мои, ох, ах!». А дальше Изольда металась из угла в угол, проговаривала речь за себя и за Вадима, и безумие длилось до рассвета.

Утром она влила в себя пол-литра эспрессо, вчерашнюю траурную строчку «Ох, ах, божечки мои, ох, ах!» пропела торжественным маршем, бесцветные от переживаний губы покрасила фальшивой улыбкой и поехала по делам. А теперь, за считанные минуты до прямого эфира, все усилия валились в тартарары. Тревога пульсировала, переполняла, провоцировала жаждой отыграться, излить душевные терзания вовне, чтобы накапливаться снова и мучить, мучить. Изольда стояла одна, брошенная, пристыженная, в неизвестности; натянуто улыбаясь и склоняя негнущуюся шею, она извинялась за чужую вину, обещала не за себя и взваливала на свои плечи еще бо́льшую ответственность. Подгадав момент, в разрозненные мысли вторгся шепот: «Пока ты изводишь себя беспокойством, кто волнуется о тебе? Разве ты сама не заслуживаешь поддержки, одобрения, дружеского участия? Разве ты не достойна сочувствия?» Некоторое время она сосредоточилась на одном слове. Одобрение – и откуда взялось… Ах, вот оно что… анаграмма только получилась несмешной. Изольда предпочла бы обмануться, но увильнуть от правды удавалось не всегда; вновь и вновь мысленный калейдоскоп открывал ей действительное положение вещей. Выбранный ею псевдоним Правдина будто ощетинился против нее же. И чувство, что Изольда проигрывает всем вокруг, проигрывает самой себе, овладевало ею. Скрепя сердце она понуждала себя покинуть мир эмоций, уговаривала вернуться в мир голого рассудка. Лишь один человек мог остановить приближавшуюся катастрофу без каких-либо усилий, но именно этот человек был и причиной.

В такую роковую минуту, на пике многих беспокойств, различных по природе и усиливающих друг друга, оттого что соединились в одно неудобное время в одном человеке, – Изольда готова была возненавидеть мужчину, сделавшего для нее слишком много, больше чем кто-либо еще, но взамен как будто высасывавшего из нее жизнь. Изольда вздрогнула. Раньше она не задумывалась, что получал от нее Вадим, кроме готовности служить. Она карьеристка, он трудоголик, вместе они идеальная пара, «партнеры». С последним сравнением на душе стало муторно. И уже не паника, а необъяснимая горечь разливалась внутри и мешала обдумать метаморфозу.

– Привет. Меня ждешь? Я здесь.

Она резко обернулась на голос. Пряди каре шлепнули ее по щекам. В какую-то долю секунды вся пережитая и отвергнутая буря всколыхнулась заново и собралась на кончике языка. Считая удары сердца, Изольда готовила нападение. А еще как ни терзалась, с его появлением она обрадовалась, он пришел и одним только присутствием победил ее одиночество, ее страх. Вадим выглядел довольным и, в отличии от Изольды, совершенно лишенным нервозности. Он ласково потрепал ее за плечо, а присмотревшись, сказал такое, что Изольда вообще передумала что-либо обсуждать:

– Трусишь?.. – Он вгляделся еще, и вдруг понимающая улыбка растянула его губы.

Понимание, увы, было не таким, какое хотелось бы видеть Изольде. Улыбка Вадима неожиданно напомнила двух помощниц старухи Альбины, те улыбались похоже.

– Где твой хваленый профессионализм? У тебя все мысли на лице. Позор-р! Возьми себя в руки, немедленно. Испортишь мне эфир, сгною.

Вадим говорил тихо, чтобы слышала только она, но в ее ушах шепот громыхал раскатами грома и напоминал о буре, уже стихавшей и скулившей от бессилия. Вадима позвала старуха, и он тотчас пошел на зов. Оставил ее, Изольду, едва его окликнули. Она не спускала с него глаз. Альбина расцеловала Вадима в обе щеки, обтерла их костлявыми руками и вдобавок хохотала, очень громко, в припадке какого-то жуткого кокетства. Полчаса назад старуха Альбина выговаривала Изольде за опоздание Вадима, подсылала с угрозами помощниц, а ему самому – ни словечка поперек.

– Жалкое убож-ж-жество, – тихо пропела Изольда и ухмыльнулась как бы сама себе, своим новым догадкам.

II

Она оправила костюм и встала так, чтобы не ей одной наблюдать, но чтобы и Вадим видел ее перед собой. От нее не укрылось повальное жеманство перед депутатом, начиная с Альбины и заканчивая… да никем, собственно, не заканчивая. «Ну депутат и что? Подумаешь…» – рассуждала про себя Изольда и раздраженно поводила плечами. Вадим не был красавцем, а учитывая его возраст, красавцем ему уже не стать. Он не был олигархом, а учитывая его возраст – туда ему путь был заказан. Тогда чем он привлекал?.. Удивительному размышлению предавалась Изольда, особенно принимая во внимание, кем она сама приходилась Вадиму. Она оправдывала себя тем… хотя в этом месте рассуждения ее путались.

На первых порах столкнувшись с Вадимом Владленовичем по работе, Изольде пришлось нелегко. Требовательность, контроль (который по-хорошему следовало называть «надсмотром»), непрощение ошибок, восьмичасовой рабочий день и перерыв на обед для слабаков, зарплата для избранных. Впоследствии она удивлялась: почему не отправила господина депутата с его завышенными требованиями и мизерной денежной компенсацией искать других наивных дурочек. Но тогда она не то что не возмутилась, а сделала совсем наоборот: она показала себя прилежным, вдумчивым, ответственным исполнителем, с рвением хваталась за любое предложенное дело, мало говорила, много слушала и с жадностью впитывала услышанное.

Время шло, и однажды будучи в приятном расположении духа и легком подпитии, Вадим Владленович покаялся перед Изольдой в преступлении: муштра его была умышленной. Моральное давление, постановка ничтожных задач, а иногда откровенно невыполнимых задач – все было тщательно спланировано и совершалось с глубоким осознанием «общественной опасности для гражданки Изольды». Но и муштры Вадиму показалось недостаточно, поскольку чем дальше терпела подопытная, тем пытки становились изощренней, – признание лилось из Вадима чистосердечно и полно, так же как наполнялся снифтер коньяком. Как бы между делом прозвучало и смягчающее обстоятельство. В этом качестве депутат предъявил – обманутые ожидания. По мнению Вадима, Изольда обманула его самым коварным образом. Она блондинка, да еще натуральная. Вот он и ждал проявлений заложенного природой темперамента (?): легкомыслия, глупости, дурачеств, сумасбродства. За свою «на совесть отработанную» тиранию Вадим ждал, в конце концов, адекватной реакции в духе: «Да ты, да я тебя!» и вдогонку направлением по адресу, непечатному в приличных изданиях. Изольда же лишила Вадима Владленовича покоя. Ее упорство не имело права конкурировать с его, ее терпеливость раздражала – аж в степени, предшествующей увольнению, раздражала, – однако опытом жизненным Вадим Владленович располагал достаточным и ему хватило ума закончить шутовство, прежде чем будущую «золотую рыбку журналистики» переманят.

После признания и наспех сочиненного панегирика женскому терпению, взаимоотношения их оживились. Маски слетели, нужда играть театральные роли отпала, и они смотрели друг на друга по-новому, однако все с удивлением. Изольда впечатлилась окаменелостью анахронизма и совмещала с гордостью за не посрамленный цвет волос, Вадима Владленовича удивление светловолосыми способностями завораживало, однако восхищения его укладывались в нужные ему рамки, да и требовать он не забывал, хотя требования теперь вполне укладывались в мировосприятие Изольды. Совместное удивление началось годика два назад, и так складно, беззаботно у них двоих получалось удивляться друг дружке, что для обмена впечатлениями им хотелось все чаще остаться тет-а-тет. В итоге тандем их окреп, оба доказали надежность в работе, оба сошлись – на трудолюбии. Вадим привлекал не внешностью или кошельком, а упорством, порою фантастическим. Если он брался за что-то, то Изольда не смогла бы вспомнить, чтобы дело бросалось на полпути или оставалось незаконченным. Упорство Вадима Владленовича еще было таково – неудачи, поражения не отнимали у него силы, а будто в противоположность природным законам подпитывали и добавляли сверх того, что было. Вероятно, Изольда тянулась не к блистательному кавалеру, но к профессионалу, который умел и любил работать. По поручениям Вадима Изольда хотя и писала журналистские статьи о недовольстве жителями той или иной управляющей компанией, о росте цен на что-нибудь, что волновало общество в тот или иной день, о прибавке жилых квадратных метров у того или иного политического конкурента Вадима, однако все это ею отрабатывалось на совесть и ради будущего в журналисткой элите (международные саммиты редко появлялись в ее снах, но как будто управляли ее жизнью).

И если свои притязания на депутата Изольда аргументировала, то игривость старухи Альбины, ее помощниц оставалась необъяснимой – а визажистка? Эта, конечно, не такая молоденькая, как помощницы, но всяко моложе Альбины, и томления сколько во взгляде, жалко даже как-то. Телестудию при том посещали гости куда симпатичнее, богаче и много влиятельней Вадима Владленовича. Почему же за ним увивались?

Пока депутата обхаживали, словно невесту, Изольда осторожными движениями пригладила каре, взбила кончиками пальцев челку, почмокала губами, распределяя помаду, и взошла на подиум, чтобы занять кресло ведущей. Гостей могло быть до шести, однако сейчас кресел стояло два, большой экран за ними мелькал сине-голубой градиентной заставкой. Вдруг Альбина зашипела, как по команде все бросились к своим местам, тоже депутат, Изольда поправила невидимый наушник, и включился прямой эфир.

III

– Добрый вечер! В эфире программа «Час закона» и я, Изольда Правдина! Вместе со мной в студии небезызвестный политический деятель, депутат Вадим Владленович Шуше́рин. Как вы, уважаемые телезрители, догадались, говорить с Вадимом Владленовичем мы будем о его нашумевшей инициативе и возвращении высшей меры наказания.

– Добрый вечер, Изольда, и доброго вечера всем телезрителям.

– Вадим Владленович! Тема передачи непростая. Есть две позиции по этому вопросу, они полярны и компромисса не подразумевают. Вас нельзя назвать основоположником, однако вы в определенном смысле побудитель. Насколько мне известно, вас называют душой и сердцем инициативы. Расскажите, пожалуйста, о смысле, целях изменений, за которые вы ратуете. А в конце передачи, если останется время, мы присоединим горячую линию, чтобы вы ответили на вопросы телезрителей.

– Конечно, расскажу, за этим мы здесь и собрались. Поскольку передача рассчитана для всех жителей нашей необъятной страны, у всех разные профессии, навыки, взгляды на жизнь, поэтому я постараюсь избегать терминологии. Начну я, к сожалению, с неприятного. Многие из вас, телезрители, особенно касается москвичей, слышали о жутком происшествии в одном из столичных округов. Это случилось не так давно, в прошлом году кажется, двадцатилетний юноша зарубил топором всю семью. Отца, мать, младшую сестру, бабушку. Мотивы преступления ужаснули даже бывалых полицейских. Я внимательно наблюдал за ходом расследования и потому осведомлен немного больше простого обывателя. Так вот, мотив заключался в следующем. Парень нигде не работал и не учился, от армии он был освобожден из-за порока сердца, родителям никак не помогал, то есть был абсолютным иждивенцем. Ссоры с родителями из-за нежелания сына устроиться на работу вошли в привычку, младшая сестра – старшеклассница, ей нужно было заниматься, родители уделяли дочери больше времени, чем сыну, в нем взыграла ревность. Бабушка встала на сторону родителей. Итог: семьи больше нет, а тот, кто выжил, – душегуб. Для чего я привожу эти неприятные подробности, спросите вы. Немного терпения. Над парнем прошел суд. Дали ему двадцать лет. Собственно, после этого приговора я задумался: что из себя представляет такой человек. Уточню, судебно-психиатрическая экспертиза признала его вменяемым. То есть при совершении преступления он ясно сознавал что́ именно делал и каковы будут последствия. Однако сделал. И какой же характер у подобного человека, каково будущее у него? Вы меня поправите – будущего у парня нет, он сам свое будущее уничтожил. С морально-этической точки зрения, может, и нет, но фактически он дышит, ест, думает, совершает какие-то действия, следовательно, жизнь у него есть. Но разве подобное существование действительно есть жизнь? И что для нас, цивилизованного общества, представляет из себя такой человек: изгой, нарыв или несправедливо осужденный. Последнее исключаем, ошибки процессуальной быть не может, по совокупности улик, выводов следствия, приговора суда – всё объективно, всё доказано. Так что́ он такое?

– Прежде всего он преступник, – подхватила Изольда.

– Согласен. Это одна из его характеристик. Но больше меня волнует, что подобный человек представляет для общества, для нас с вами. Беспокоимся ли мы о его судьбе, обижены ли мы, боимся ли мы или уязвлены несправедливостью его поступка. И что в таком случае делать нам, законопослушным гражданам цивилизованного общества: исправлять, перевоспитывать провинившегося, отправить на тяжелые работы, просто засадить в карцер, чтобы вокруг только голые стены и ни одной живой души, или он заслуживает иной меры наказания… возможно, более суровой? И во всех ли случаях суровость действительно такова?

– Неудобные вопросы вы поднимаете, Вадим Владленович.

– Мое предложение о возвращении смертной казни как меры наказания для особых преступников требует серьезного подхода. И я готов принять на себя ответственность в качестве инициатора. Кто-то меня не поймет и даже осудит. Что ж, пусть так. Я не боюсь осуждения, потому что в справедливости моей системы ценностей я уверен, и соратников у меня тоже предостаточно. И даже поделюсь с телезрителями закулисным секретом: публично многие осуждают высшую меру, однако, при выключенных телекамерах сторонников оказывается больше, нежели действительных противников.

– Человек, которого вы упомянули, как он проведет следующие двадцать лет? То есть понятно, произошло убийство целой семьи, в том числе младшей сестренки, это означает – преступление особо тяжкое и жить осужденному не в тюремных общежитиях или бараках, а в особых условиях.

– Вы изучили тему, Изольда, похвально. Чуть позже мы непременно обсудим этот вопрос. Сейчас я заострю внимание на другом. Четыре человека загублены, а еще есть другой, официально он признан вменяемым, однако поступает так, как человек разумный не поступит никогда. И опять я вынужден говорить неприятное: на весах Фемиды с одной стороны отнятые четыре невинные жизни, с другой – жизнь одного преступника. Я напомню, его младшей сестре было шестнадцать. Сравнение покажется кощунственным, однако если возникает потребность в таких сравнениях, мы обязаны их проводить. А я, как уже говорил…

– Вы собрали впечатляющее количество подписей, чтобы инициировать референдум, – перебивая вскричала Изольда, глаза ее неестественно расширились, голова клонилась вбок, словно избегая чего-то неприятного.

Вадим Владленович не заметил странной мимики Изольды и продолжал:

– Да, работа провелась колосса…

– А в партии… – снова перебила Изольда и, не сводя глаз с объектива телекамеры, объявила: – Напоминаю телезрителям, Вадим Владленович представляет правящую партию «Ядро». В партии вашу инициативу поддержали?

– Сознаю́сь честно, поначалу нет. Скепсиса было больше. Его и сейчас предостаточно…

– Неужели?

– Ха-ха. Чистая правда. Но понимаете, будучи причастным к аппарату Уполномоченного по защите прав человека, я изучил множество обращений относительно уголовных дел. Мое юридическое образование и прежний опыт работы в силовых структурах, как раз по части уголовного права. Так вот, я не ожидал… Скажу больше – я не был готов к масштабу.

– Поясните, пожалуйста, Вадим Владленович, ваши слова о масштабе. Что вас особенно поразило?

– Нет ощущения справедливости… Понимаете? Как прописано в Уголовном кодексе – наказание должно быть справедливым, а значит, соответствовать характеру преступления, его общественной опасности и тому подобное. Но родственники жертв, потерпевшие не ощущают справедливости.

– То есть? Что вы хотите сказать? У всех нет или у кого-то отдельного, или это касается определенного рода преступлений… Я все еще не до конца вас понимаю.

– Не могу утверждать за всех, отдельной статистики не ведется, но мы располагаем письмами. Наши граждане (те, кто пострадал от преступлений напрямую или косвенно) жалуются на недостаток чувства справедливости. Да, бывает, когда преступник не пойман по горячим следам и с упущенным временем дело затягивается, иногда проходят годы, прежде чем установят личность и расследование сдвинется с мертвой точки – во всё это мучительное время родственники изнывают неудовлетворенностью. Но здесь другое. Решение суда состоялось, виновный получил наказание и, казалось бы, люди, пострадавшие от противозаконных действий, могли бы наконец вдохнуть и зажить себе спокойно. Однако не все так просто. По мнению заявителей, наказание для осужденного несопоставимо со страданиями, которые испытывают потерпевшие и родственники жертв. Давайте рассмотрим подробно.

– Примеры всегда более понятны общих фраз, – воодушевилась Изольда и поддержала депутата улыбкой.

– Я объясню. Содержание людей… мм, содержание преступников, я говорю только о тех, кто получил максимально возможный срок, в этих случаях содержание… хм, режим там очень строгий. Приведу небольшую справку: пожизненно осужденные не работают (право работать надо заслужить), у них строжайший график, никаких свободных часов, они постоянно в камерах и под неусыпным контролем. Трехразовое питание, прогулка короткая, еще медицинский осмотр и психолог, на этом всё. Двухместные камеры, стены, двойные решетки, тишина – вот их жизнь. А, чуть не забыл, радио разрешено. Я хочу сказать следующее, я понимаю разделение общества: с одной стороны – гуманизм, отнимать жизнь нельзя. Только у меня вопрос возникает тогда любопытный, жить много-много лет, видя белый свет час в сутки, не разговаривать ни с кем, кроме редких встреч с психологом, сокамерник не всегда есть, но если и есть, он, может быть, мало расположен к общению, и вот это всё – гуманно? А если изоляция действительно тяжелое испытание, то насколько сопоставима изоляция пожизненная с муками родственников и в сравнении с отнятыми жизнями (часто нескольким числом). С другой стороны, взять ответственность за осуждение кого-то на смертную казнь обществу тоже непросто, особенно учитывая возможность судебной ошибки. Чтобы облегчить понимание, я обозначу по пунктам:

1. Существует категория преступников, которая исправлению не подлежит. Спроси их после десяти лет, проведенных за полярным кругом, совершили бы они свои преступления и они вполне искренно ответят: нет. А на уточняющий вопрос: почему, – с той же искренностью и недоумением прибавят: не хочется сидеть пожизненно… Понимаете? Им не жаль тех, у кого они отняли жизнь, они хотят облегчить собственную участь, вот и всё. Настоящего, подлинного раскаяния, осмысления, сколь чудовищное совершили, – нет; возможно, они с их сознанием прийти к очевидному для нас с вами пониманию просто неспособны; шкурный интерес, возможно, предел.

2. Те, кто содержатся в строгом режиме, не работают, до того как заслужат эту привилегию, их содержание идет за счет государства. Камеры, датчики повсюду, собаки, усиленная охрана – всё оплачивается из бюджета. Пусть меня назовут циником, но расходная статья имеет место и отрешиться от нее нельзя, потому что это наши с вами налоги. То есть население работает, добросовестно отчисляет с зарплаты процент, а государство тратит эти деньги помимо социальной инфраструктуры, вы понимаете: дороги, детские сады, школы, и туда же обустройство быта преступников. Только представьте, задумайтесь на мгновение, что чувствуют родственники жертв, когда раз в месяц получают зарплату и знают на что пошли их деньги.

– Вадим Владленович…

– Я не закончил, еще чуть-чуть внимания.

3. Условия содержания. Клетушка, занятия никакого нет, очень строгий распорядок дня, перемещения минимальные, разрешается чтение, редкие беседы с сокамерником, и только. Едой и питьем они обеспечены. Но… Вот это существование в замкнутом и ограниченном пространстве, когда движения практически нет, кроме короткой прогулки и редких визитов к врачу – других перемещений нет, даже нахождение в камере и то имеет свои ограничительные особенности. Вся жизнь фактически сводится к одной-единственной закрытой коробке. Даже хищного зверя в зоопарке навещают чаще. И кстати, если хищник на человека нападет, то его усыпляют.

4. Я добавлю немного юридических терминов. Цели наказания – это восстановление справедливости, исправление осужденного и предупреждение новых преступлений. Как я уже упоминал, поводом моей инициативе послужили обращения граждан, кто счел справедливость не восстановленной. Исправление осужденных случается намного реже, чем нам с вами хотелось бы. Предупреждение новых преступлений – объективно говоря, мы не тревожимся за свои жизни, только пока осужденные находятся в изоляции.

И еще одно, смертная казнь – это не прихоть, не блажь, не удовольствие мое собственное или чье-то еще, это всего лишь инструмент, один из, для восстановления справедливости, для наказания соразмерного преступлению, для сдерживания разгула преступности в том числе, так называемое устрашение. И я подведу коротенькое промежуточное резюме: пожизненное осуждение, заменившее смертную казнь, удовлетворяет гуманистов, самих преступников – как можно предположить, – а кого кроме них? Разве общество удовлетворено, разве родственники погибших удовлетворены, разве само государство желает иметь среди своих рядов таких личностей, кто давно утратили человеческие признаки, но которых государство вынужденно содержать в угоду группе гуманистов и в угоду самих же преступников. Не получается ли так, что, осуждая на пожизненный срок и отказываясь от высшей меры, мы лишь создаем иллюзию?

– Спасибо за развернутый ответ, Вадим Владленович. У зрителей накопилось много вопросов, мы не успеем проговорить обо всем в эфире, отпущенное нам время уже заканчивается, но вы, телезрители, можете продолжить общение в нашем телеграм-канале «Час закона», оставляйте комментарии, задавайте вопросы, все ваши сообщения мы обязательно прочитаем. Вадим Владленович, прямо сейчас мне передают: многих телезрителей объединил один вопрос – что делать с судебными ошибками? Как избежать? Какие гарантии?

– Очень важный вопрос. По большому счету ответ на него уже зафиксирован в Уголовном кодексе. Для начала напомню, смертная казнь как исключительная мера наказания возможна только за особо тяжкие преступления. Нашим законодательством четко определены составы преступлений, по которым такое наказание возможно, это: умышленные убийства при отягчающих обстоятельствах, посягательство на жизнь государственных деятелей, сотрудников правоохранительных органов, судей и геноцид. Перечень исчерпывающий. Далее смотрим, смертная казнь – это мера наказания исключительная. Больше того, Уголовный кодекс не требует, а лишь допускает! ее применение. Эту разницу нужно четко понимать. Тем же Уголовным кодексом ясно прописаны правила назначения наказаний. Помимо собственно кодекса множеством международно-правовых актов закреплены нормы рассмотрения более мягких наказаний. Чтобы не вдаваться в науку уголовного права, коротко отмечу: прежде чем назначить исключительную меру наказания, суды рассматривают и дают оценку множеству вопросов. А предвидя со стороны телезрителей обвинения меня в пустословии, упрежу: исполнение приговора осуществляется не ранее, чем через год с момента вступления в силу¹⁶, и еще – у осужденного есть законное право подать на имя президента прошение о помиловании. Вполне возможно, что наказание будет заменено на пожизненное заключение. Как видите, законодатель обеспечил возможность пересмотра дела ввиду новых обстоятельств и отведен достаточный срок.

– Спасибо, Вадим Владленович. Очень интересно, но и запутано, а чтобы разобраться в юридических тонкостях перед референдумом, наша передача будет выходить ежедневно по будням, и вместе с Вадимом Владленовичем мы шаг за шагом разберем все за и против. Ответственность лежит не только на судьях, но и на нас с вами, гражданах нашей великой страны. С вами была я, Изольда Правдина, до новых встреч.

IV

Едва эфир завершился, Альбина первой подскочила к Вадиму, хлопала его по плечам и покрикивала:

– Вадим Владленович, ай, молодца! Самому-то как? понравилось?!

Изольда освободилась от наушника и микрофона. Одна из помощниц Альбины смилостивилась, подала сумочку и пальто. Внимание это можно было расценить за любезность, но улыбка и невысказанное ехидство в уголках рта выдавали истинные помыслы. Изольда накинула на плечи пальто и, чуть сгорбившись, будто от непривычно тяжелого веса, пошла к выходу.

Вадим в ней не нуждался, и вся тревога, с которой она боролась со вчерашнего дня, которая то захватывала ее бурей, то исчезала бесследно, опять вернулась, окутала меховым воротником и, вместо тепла, неприятно морозила. К ожившим тревогам добавилось еще – подвернулся каблук! Изольда неловко пошатнулась, взмахнула сумочкой, но удержала равновесие, хотя и с определенным риском. Испуг возможного конфуза скользнул вдоль позвонков, но так же быстро, как появился, исчез. Изольда слишком утомилась, чтобы бояться, тем более эфир завершился.

– Почему не дождалась? – нагнал ее Валим и взял под локоток руки, той, что с сумочкой.

Изольда охнула, как бы застигнутая врасплох подоспевшей помощью, и все еще чувствуя напряжение после заминки с каблуком, с неприязнью подумала: «Кажется, туфлям на шпильках доверия больше, чем руке мужчины».

Вадим был как будто всем доволен. Он преувеличенно громко разговаривал, смеялся просто так, без видимой причины, а в машине он и вовсе предложил нечто невообразимое, что случалось крайне редко и лишь когда ведьма (так Изольда про себя называла жену Вадима) отбывала за границу.

– Давай отпразднуем! Купим бутылочку шампанского, поедем к тебе, я предупрежу своих, и мы проведем вечер вдвоем… Почему молчишь, не согласна? Ты же сама просила сколько раз?

В салоне повисла тишина. Водитель делал вид, будто автомобиль управлялся искусственным интеллектом, музыка не играла, потому что Вадим Владленович этого не любил, в поездках он, как правило, кому-то звонил или кто-то звонил ему, работа кипела безостановочно, а мелодии вместо увеселения отвлекали и злобили Вадима. И сейчас в салоне автомобиля шум создавался двойным дыханием – депутата и водителя. Изольда тоже дышала, но в сравнении с шумом, производимым мужчинами, можно было подумать, что она этого вовсе не делала.

– У тебя планы? На ночь? – спросил Вадим, а Изольде в его голосе слышались подступы угрозы.

– Не сердись, – прильнула она, – вчера ночью не смогла заснуть. Устала ужасно… – напустив в голос хрипотцы, объяснила Изольда, и буквально тут же, только чуть веселее, прибавила: – А ты был хорош. Очень хорош. Я бы сказала – блистал!

– Думаешь? – переспросил Вадим с редкой для него нерешительностью. – А если честно? Как я выглядел со стороны?

– Внушительно! Говорил вдумчиво, без запинок, с расстановкой. Меня впечатлило. Если бы ты куда-нибудь баллотировался, я бы за тебя проголосовала… Ты же этого хотел? У тебя получилось.

– Одной внушительности мало.

– Люди легко верят тому, кто сам верит в собственные идеи. А ты веришь… И камера тебя любит, ты был красавцем.

– Был, и только-то?

– Ох, и падки же вы на комплименты, Вадим Владленович, – поддразнила Изольда, приподняв голову, чтобы посмотреть ему в лицо. – Кстати, ты заметил? женщины глаз с тебя не сводили… впрочем, мужчины тоже. Я ведь говорю – красавец.