Kitabı oxu: «Моя истинная ненависть»

Глава 1

Я знала, что лезу в пиздец. Знала, когда переступала ту самую невидимую черту, которую каждая собака чует нутром. Но снег валил третьи сутки — липкий, мокрый, он забивался в шерсть и леденил кожу. Дичь ушла глубоко в чащу, а моя стая — бывшая стая — вышвырнула меня вон, как паршивую шавку, ровно за то, что я посмела раскрыть пасть на альфу.

Подумаешь, посмела голос подать.

Голод — сволочь еще та. Советчица дерьмовая, спору нет. Но мотиватор — отличный. Когда кишки сводит, а в башке звенит пустота, наплевать на все границы. Я шла по кровавому следу лося, втягивала запах, как наркотик, и просто перемахнула черту. Или вовсе ее не заметила.

Плевать.

Если я сдохну, то хотя бы с полным брюхом, пусть даже кишки потом вывернет наизнанку.

Лось был старый, больной. Я учуяла это за сотню метров — прогорклый душок гниющих внутренностей.

Догнала его в овраге, перегрызла горло одним точным движением, впилась зубами в теплое мясо, чувствуя, как жир течет по подбородку, капает на снег, смешиваясь с кровью.

Боже, кайф. Звериный, первобытный кайф.

Первый нормальный жор за целую вечность, а точнее за неделю.

Я рвала мясо, давилась, глотала куски, почти не жуя, — мозг отключился, на этом ощущении — горячая плоть, соленый вкус крови, сытость.

И тут как обухом по голове — тишина.

Сердце пропустило удар.

Мир выключился. Даже ветер стих.

Это та тишина, когда понимаешь с абсолютной кристальной ясностью: ты в ловушке.

Я замерла, так и оставшись с куском мяса в зубах. Кровь стекала по горлу, но глотать я больше не могла. Мясо вдруг стало холодным и безвкусным.

В голове стучала только одна мысль: не дергайся, дура, замри, может пронесет.

Чушь, конечно.

Повернула голову — медленно, как в кошмаре.

Три тени, стояли полукругом.

Три волка.

Крупные, лоснящиеся, сытые — шерсть лоснится здоровьем, которым от меня и не пахло. Глазищи горели в сумерках желтым огнем. Два сбоку — явно шестерки, уши прижаты, хвосты поджаты, ждут команды. А тот, что по центру... мать его за ногу.

Он стоял в человеческом обличье — голый по пояс, хотя мороз драл кожу, выдирал остатки тепла. Штаны сидели низко на бедрах, на груди — шрамы: одни старые, белые, другие — розовые бугры свежих ран. В руке зажат топор, но он ему, кажется, и не нужен.

Ты смотри на глаза, дура, не на железку, — пронеслось в голове.

А глаза у него были волчьи. Жёлтые, немигающие, с вертикальным зрачком. Смотрел так, будто я не волчица, не хищник, который только что завалил лося, а добыча. Кусок мяса, который сам приплёлся к нему на ужин.

Холод пробирался под кожу, но я старалась не дрожать. Внутри всё сжалось в тугой узел, зубы сами собой заскрежетали.

Не показывай страх. Он его чует, как ты чуяла лося.

— Ты идиотка или самоубийца? — спросил он. Голос низкий, вязкий, как смола. Он лип к коже, проникал под рёбра. — Или просто сослепу перепутала чужие угодья со своей помойкой?

Я сплюнула мясо. Жирное, с привкусом крови, которая теперь казалась горькой. Вытерла рот тыльной стороной ладони, чувствуя, как на морозе влага тут же леденеет. Уставилась на него в ответ — впилась глазами.

— А ты, я смотрю, местный альфа? — оскалилась я. В горле запершило, но голос не дрогнул. — Стоишь тут, членом своим холодным сверкаешь, порядок наводишь. Шёл бы ты в берлогу, пока я тебе этот член в глотку не засунула.

Зачем я это говорю? Зачем я дразню зверя? Голод мозг выел?

Мелькнуло где-то на краю сознания, но внутри адреналин уже закипал, смешиваясь со страхом. Когда терять нечего, слова сами лезут наружу.

Два волка сбоку зарычали. Шерсть дыбом, клыки на солнце блеснули.

Шестёрки. Без команды не тронут. Но если он кивнет — сожрут за секунду.

Альфа лишь приподнял бровь. Секунду смотрел на меня, как на таракана, который посмел огрызнуться. И улыбнулся.

Улыбка у него была мерзкая. Красивая до бешенства и мерзкая. Губы кривятся, а в глазах — ни тепла, ни насмешки. Только холодная, спокойная сила. От такой улыбки у нормальных волчиц поджилки трясутся, а у меня внутри что-то противно дернулось. Внизу живота.

Твою мать, только не это. Только не сейчас, когда от меня разит голодом и страхом.

Тело предательски отозвалось на его запах — смесь хвои, талого снега и звериного, самцового жара.

Нет, дура, соберись. Он тебя сломать хочет, а ты уже таешь.

— Смелая, — протянул он, делая шаг вперёд. Снег хрустнул под его босой ступнёй — он даже не мёрз, гад. — Люблю смелых. Они долго не ноют, когда их ломают волю.

Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

Бежать? Поздно.

Драться? Смешно.

Умирать — так с полным брюхом, я же решила.

Но всё внутри кричало: жить.

Жить, сука!

Он шагнул. И еще один шаг — я вскочила.

Снег брызнул из-под ног, мясо пришлось бросить — жалко, от сердца отдирать, но моя шкура дороже сытого брюха. Умрёшь — всё равно всё выблюешь.

Я рванула себя в полуформу, и это были не те плавные переходы, что у сытых альф, — это была судорога. Когти вылезли из подушечек пальцев с мокрым хрустом, зубы удлинились до звериных клыков, шерсть встала дыбом на загривке, встала по всему телу — каждый волосок жил своей злой жизнью.

Я готова драться. Но не бежать.

Никогда больше, слышишь, ты, трусливая шавка? Никогда.

Он подошёл ближе — слишком спокойно, слишком уверенно, краем глаза я видела, как его тень накрывает мою. И я ударила первой.

Хрен там.

Он перехватил мою лапу почти ласково — пальцы сомкнулись на запястье, стальным обручем, и рванули. Я врезалась грудью в его тело, и это было как о стену — каменную, горячую. Запах ударил в нос, взорвался в пазухах: кедр, терпкий, лесной, дым, железо, острый мужской пот с горчинкой. И под этим всем — что-то тягучее, сладкое, как переспелая ягода, как гнилая патока, отчего в паху защипало резко и горячо, и я ненавидела себя за этот отклик.

Не смей. Не смей, дура. Это не влечение — это гормоны. Это инстинкт. Это страх, который маскируется под желание или нет?

Твою мать, да замолчи ты!

— А ты вкусная, — выдохнул он мне в лицо.

Горячее дыхание обожгло щёку. Его грудь вздымалась под моими пальцами — я упёрлась, пытаясь отодвинуть его, но он держал крепко. Прижимал к себе, сжимал, как тисками, и каждая мышца его тела через тонкую ткань моей одежды передавалась мне дрожью. Я чувствовала его сердце — ровное, спокойное, насмешливое.

— Какого хера ты тут забыла, а? — Голос низкий, вязкий, он лился мне прямо в ухо, щекотал кожу. — Заблудилась? Подохнуть пришла? Или по мужикам соскучилась, что на чужую территорию ломишься?

— Руки убрал, гнида, — прошипела я. Слова вылетали сквозь зубы, сжатые до скрежета, я брыкалась, дёргалась, вжимала когти ему в предплечье — но он даже не поморщился. — Я тебе не игрушка. Я не твоя сучка.

— А вот это, — он рванул меня за волосы.

Боль — яркая, как вспышка. Голова запрокинулась, шея открылась, горло подставилось под его зубы. Я зашипела, пытаясь вырваться, но он держал крепко, а другой рукой провёл носом по моей шее — от ключицы до уха, медленно, с присвистом, втягивая запах. Пробуя меня. Вкус. Аромат. Словно я — кусок мяса, а он решает, с какого бока начать трапезу.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, в паху пульсировало, а в голове, пробиваясь сквозь панику и ярость, тоненько и мерзко пищал голос: он сильнее. Намного сильнее. Ты труп, если не придумаешь, как выкрутиться.

— Это мы ещё посмотрим, — шепнул он почти нежно. И зубы его — крупные, белые, опасные — на миг скользнули по моей коже, не прокусив, только предупреждая.

Твою мать. Я влипла.

Он лизнул.

Шершавый, горячий язык прошёлся по ложбинке у ключицы, захватывая соль и запах — мой собственный страх и ярость. Я вздрогнула всем телом, будто меня ударило током. Предательское тело отозвалось мурашками, волоски встали дыбом, кожа покрылась гусиной — и я возненавидела себя за это.

Сука.

Дрянь.

Ты не течка, ты драться должна, а не плавиться под ним.

Рванулась — резко, дико, вкладывая весь остаток силы. Ударила коленом в пах, целясь точно, со звериной меткостью. Он охнул — глухо, с присвистом — и ослабил хватку ровно на секунду.

Мне хватило.

Я отскочила, приземлилась в снег на четвереньки, рванула в сторону — и застыла. В глазах у него вспыхнуло такое, от чего у меня внутри всё рухнуло в пропасть, провалилось куда-то в ледяную черноту.

Звериное. Жадное. Беспощадное.

Не боль. Не злость. Азарт охотника, который увидел, что дичь умеет давать сдачи. И от этого охота стала только интереснее.

— Ах ты ж сука, — он рассмеялся.

Смех — низкий, раскатистый, вибрирующий в груди. Он потирал ушибленное место, но в глазах горел тот самый голод, от которого у меня поджилки затряслись. Не зло, нет. С каким-то диким предвкушением, как перед самым вкусным куском.

— Огонь. Уважаю.

He уважай, твою мать, бойся!

Заорала мысль в голове.

Беги, дура, беги, пока он смеётся!

Но ноги будто приросли к снегу.

Он двинулся на меня снова — медленно, плавно, текуче, как зверь, который уже знает исход схватки. И я поняла: не убегу. Не от него. Он быстрее, сильнее, свежее — а я трачу последние силы на пустую браваду, на гордость, которая сожрёт меня быстрее, чем его зубы.

Но я не лягу под ним. Я не дамся.

Последний рефлекторный оскал загнанной в угол волчицы.

Я бросилась на него сама. Вцепилась зубами в плечо, прокусила до крови — солёной, горячей, она брызнула мне в рот, и я вцепилась ещё крепче, с наслаждением, пытаясь рвать, грызть, крушить.

Он взревел — не от боли, от ярости, — и в ответ сжал меня так, что хрустнули рёбра. Кость отозвалась тупой болью, воздух выбило из лёгких.

Повалил в снег. Тяжело, глухо, всей тушей. Иней брызнул в лицо, снег набился в рот и нос, холод обжёг кожу. Он накрыл меня сверху, прижал бёдрами мои дрыгающиеся ноги, вжал в землю, лишая возможности дышать. Я билась под ним, как птица в силках — крылья трепыхаются, а хищник уже сомкнул челюсти.

— Ты моя. Поняла? — шептал он мне в самое ухо, горячий, тяжёлый, невыносимо близкий. Его дыхание обжигало ледяную кожу. — Ты пришла на мою землю, вдохнула мой воздух, и теперь ты моя. Будешь брыкаться — сломаю. Будешь кусаться — перегрызу. Но не отпущу. Никогда.

Каждое слово вбивалось молотом в затылок. Висок, залитый его слюной и моей кровью, пульсировал. Сломает — не пустое слово. Он хочет. Может. Сделает.

— Пошёл на хуй, — выплюнула я сквозь зубы.

Снег таял на языке. Горло саднило от рыка.

— Уже, — усмехнулся он.

И я почувствовала. Сквозь тонкую ткань моих штанов — горячее, твёрдое, упрямое. Член упирался мне в живот, пульсируя даже через одежду, и я с ужасом поняла: он возбуждён. Не злость, не желание наказать — он хочет меня, и это желание диктует каждое его движение.

— Но сначала я заявлю на тебя права.

Голос низкий, спокойный, с придыханием. Словно он уже предвкушает, как будет это делать.

Твою мать.

Рвись.

Дерись.

Кусайся.

Умри, но не дайся ему. Но тело вдруг стало чужим. Усталым. А сила, что вела меня последние дни, утекала в снег вместе с кровью из прокушенной губы.

Глава 2

Он впился в мои губы. Грубо, жадно, раздирая их до крови. Я застонала — от боли, от неожиданности, от того гадкого, горячего удовольствия, которое вспыхнуло где-то внизу живота, предательское и липкое. Нет. Нет, нет, нет. Это не наслаждение — это паника. Это тело тупит, потому что мозг сдался.

Я попыталась укусить его язык — вложила в челюсть всю оставшуюся злость. Он лишь зарычал, и этот рык прошёл сквозь меня вибрацией, отозвался в костях.

Он углубил поцелуй, вжимая меня в снег всем телом, и я проваливалась — в него, в его запах, в жар, которым от него несло, как от печи.

Шестёрки вокруг завыли. Где-то на периферии сознания я слышала их голоса — подбадривали? Смеялись? Стояли на ушах от предвкушения зрелища?

Мне было плевать. Я тонула в нём, в его руке, которая уже залезла под мою куртку, сжимая грудь, давя на сосок большим пальцем до искр из глаз. Ладонь его горячая, шершавая.

Отпусти. Отпусти меня, тварь. Мысленно простонала я.

Свободная рука нашла солнечное сплетение — я ударила, вложив весь вес, замах, агонию.

Он выдохнул — воздух выбило, но не полностью, — и оторвался от моего рта. Мутные глаза, зрачки расширены, в глазах — похоть и гнев, замешанные в равных пропорциях. Губы блестят от моей крови.

Я смотрела на него снизу вверх, лёжа в снегу, чувствуя, как холод пробирается под одежду, а его тяжесть давит на грудь.

— Ты пожалеешь, — сказала я. Голос сел до хрипа. — Я не подчинюсь тебе, никогда. Я тебя уничтожу.

Слова вылетали сами, без моего разрешения. Я знала, что это пустая бравада — слишком слабая, голодная, разбитая. Но если я замолчу, не буду огрызаться — я сломаюсь. А этого я не могла себе позволить.

— Посмотрим, — усмехнулся он.

И вдруг — рывок.

Он подхватил меня на руки, как свою законную добычу.

Мои ноги болтались в воздухе, я дёрнулась, пытаясь вырваться, но он сжал меня ещё крепче, до боли в рёбрах.

— Как тебя зовут, дикая?

Его голос стал низким, почти ласковым, будто ни чего, не произошло, до этого.

— Айла, — выдохнула я, хватая ртом морозный воздух. — И я запомню твоё лицо, когда буду отрывать тебе башку.

Он улыбнулся. Медленно. Обнажая клыки — белые, длинные, острые. Улыбка хищника, который слышит от мышки, что она его загрызёт.

— Грейсон, — сказал он. — Запоминай. Это имя твоего истинного. И твоей погибели — если будешь упрямиться слишком долго.

Истинный. Твою мать, только не это. Только не он.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

Я хотела рассмеяться ему в лицо, сказать, что я скорее сдохну, чем признаю его своим. Но слова застряли в горле, потому что где-то глубоко, на уровне инстинктов, я знала, он не лжёт.

Этот ублюдошный альфа от куда то выудил веревку и накинул на мои запястья.

— Это чтобы меньше брыкалась, — пояснил он спокойно.

Я дернула рукой — резко, со всей силы, пытаясь вырваться из захвата. Бесполезно. Его хватка была железной, его ладони огромные сомкнулись вокруг моих запястий, как тиски, сдавив кости. Я чуть не присела от боли, но губу закусила так, что почувствовала вкус крови на языке.

Тварь, я тебе этого не прощу.

Веревка — грубая, пеньковая, пахнущая смолой и сыростью — впилась в кожу, затягиваясь вокруг запястий. Он работал быстро, уверенно, узлы ложились плотно, один за другим, стягивая мои руки вместе так туго, что я не могла даже пошевелить пальцами. Я рванулась еще раз — веревка лишь глубже врезалась в плоть, оставляя жгучие следы.

Держу пари, что он связывал таких, как я, сотню раз.

— Готово, — сказал он почти ласково.

И в следующую секунду мир перевернулся.

Он перекинул меня через плечо — одним плавным, мощным движением, как мешок с картошкой.

Мой живот вдавился в его твердое плечо, ребра уперлись в кость, воздух выбило из легких с хриплым всхлипом. Моя голова свесилась вниз, кровь прилила к лицу, а в глазах потемнело.

Я попыталась брыкаться — ноги дергались в воздухе, беспомощно и нелепо, — но он лишь поправил меня одной рукой, прижимая к себе, и я почувствовала, как его пальцы впиваются в мое бедро, фиксируя.

Унизительно.

Больно.

Я как туша, которую тащат на разделку.

Лес качнулся перед глазами — верхушки елей, клочок неба в разрывах туч, снег, черные стволы деревьев, проплывающие мимо вверх ногами. Он шагал широко, уверенно, не сбавляя темпа, не сбивая дыхания, будто я ничего не весила.

Ветки хлестали по спине, по ногам, царапали лицо, снег сыпался с веток за шиворот, холод пробирался под одежду, но его плечо жгло меня сквозь куртку — горячее, живое, ненавистное.

Шестерки плелись сзади — я слышала их шаги, тяжелое дыхание, изредка приглушенное рычание. Но близко не подходили. Держали дистанцию. Уважали его пространство.

Я болталась на его плече, как тряпичная кукла, сжав зубы до скрежета, чувствуя, как веревка врезается в запястья, кровь пульсирует в пережатых руках, в голове шумит от прилива крови.

Считай деревья. Запоминай дорогу. Не теряй сознание. Ты выберешься. Ты выживешь. Ты ему покажешь, кто тут истинный волк.

— Отпусти, урод, — прохрипела я, пытаясь лягнуть его коленом в грудь.

Нога скользнула по его торсу — он даже не качнулся, только мышцы перекатились под кожей, твёрдые, как камень. Я брыкалась, дёргалась, крутилась на его плече, как червяк на крючке, но он лишь прихлопнул меня ладонью по ягодице, припечатывая к себе, заставляя замереть.

— Я сама пойду. Не инвалид.

— Ага, — усмехнулся он, не сбавляя шага.

Ветки хлестнули меня по лицу — я зажмурилась, сплюнула снег, попавший в рот. Голос у него был низкий, ленивый, с хрипотцой, от которой у меня зубы скрежетали.

— Сейчас отпущу, и ты сразу же попытаешься отгрызть мне яйца. Я тебя знаю, дикая.

— Да ты меня вообще не знаешь, придурок! — рявкнула я, рванувшись так, что плечо у него подо мной дрогнуло. — Мы знакомы от силы час, из которого я половину времени провисела у тебя на плече, как туша!

Он хмыкнул. Широко шагнул через поваленное дерево — меня перекинуло, желудок подпрыгнул к горлу, я едва сдержала рвотный позыв.

— Знаю достаточно. Ты пахнешь свободой, бунтом и голодом.

Голос его стал тише, почти задумчивым. Я замерла, прислушиваясь вопреки своей воле.

— И тем, что тебя трахали в последний раз очень давно. В глазах у тебя бешенство, а в теле — огонь. Таких, как ты, я чую за версту.

Я задохнулась.

Словно кто-то выдернул воздух из лёгких рывком. Щеки вспыхнули жаром — опалили кожу даже на морозе. Я не видела своего лица, но чувствовала, как кровь прилила к ушам, к шее, к вискам. От злости? От стыда? Хрен разберёт. Наверное, и то и другое сразу, замешанные в адский коктейль.

— Ах ты ж мудень вонючий! — заорала я, извиваясь в его руках с удвоенной силой.

Я крутилась, брыкалась, пыталась достать его пяткой по почкам, локтем — по лицу. Веревка на запястьях натянулась, впилась в кожу до крови, но я не чувствовала боли — только ярость, горячую, ослепляющую.

— Да я тебе сейчас глаза выцарапаю, понял?! Я не какая-то там течка для твоих прихотей! Я волчица! Я стаю в одиночку водила, пока такие, как ты, жопу грели у костра!

Он остановился.

Я почувствовала это по тому, как напряглись мышцы под моим животом, как замерло его дыхание на секунду.

Тишина повисла в лесу — даже ветер стих, снег перестал сыпаться с веток.

Грейсон медленно, очень медленно повернул голову — насколько это было возможно с моей тушей на плече.

— Стаю водила? — переспросил он тихо.

Голос потерял всю ленивую хрипотцу. Слышались стальные ноты.

— А где она сейчас? Почему ты одна жрёшь сырое мясо на чужой земле?

Я замолчала.

Слова застряли в горле, как кость.

Я открыла рот — и закрыла.

Потому что не хотела говорить правду.

Правда была дерьмовой, горькой, как полынь: меня вышвырнули. Как чумную суку.

Вышвырнули за то, что я посмела поднять голос, посмела не прогнуться, посмела требовать уважения от альфы, который видел во мне только тёлочку для размножения.

Шестерки сзади заворчали — я слышала их перешёптывания, их тяжёлые шаги, приближающиеся, будто они тоже ждали моего ответа.

— Не твоё дело, — выдавила я наконец, глядя в снег, который проплывал подо мной.

Он не стал давить. Только хмыкнул — коротко, и продолжил путь, раздвигая ветви плечом.

Мы прошли ещё несколько минут в молчании. Я болталась на его плече, переваривая унижение, а он шагал, как ни в чём не бывало, и от этого бешенство снова начало подниматься во мне горячей волной.

— Ну а после того, что ты мне тут устроила, — проговорил он вдруг, и голос его снова стал ленивым, с довольной усмешкой, — месяц течки обеспечен. Твой запах въелся мне в кожу. Теперь весь лес будет знать, что ты моя.

— Я ничья! — огрызнулась я.

Рванулась в последней, отчаянной попытке высвободиться, но он лишь перехватил меня поудобнее, прижимая крепче. И тут голос мой предательски дрогнул — на самом конце, на последнем слоге. Я услышала эту дрожь сама, и внутри всё оборвалось.

— Запомни, волчара: Айла никому не принадлежит. Никогда.

Грейсон хмыкнул. Коротко, сыто, как зверь, который уже знает исход охоты. И в этом звуке было столько уверенности, что у меня внутри похолодело.

— Посмотрим, Айла, — сказал он негромко. — Посмотрим.

Глава 3

Грейсон остановился у массивной деревянной двери, толкнул ее плечом, и вошел внутрь.

Я успела заметить только мелькнувшую тьму проема. Затем в нос ударил запах деревом — смолью, сосновой корой, стружкой, которая, наверное, въелась в каждую щель. Пахло шкурами — звериным, кисловатым, живым запахом убитого меха. И теплом — сухим, жарким, от которого у меня, привыкшей к холоду, сразу защипало кожу на щеках и носу.

Дом.

Его дом, мать его за ногу.

Большой, бревенчатый.

Глаза привыкали к полумраку.

В камине гулял огонь — жадный, шумный, он лизал почерневшие камни очага, выплевывал снопы искр, заставлял тени плясать по стенам.

На стенах — волчьи черепа. Белые, оскаленные, пустые глазницы смотрели на меня сверху, с балок, с полок.

Рога — ветвистые, острые, лосиные и оленьи.

Оружие — ножи, топоры, арбалет в углу, копье с зазубренным наконечником.

Трофейная комната.

Галерея убитых.

Он выставляет смерти как искусство.

Посередине — кровать.

Огромная.

Широкая.

Застеленная мехом — темным, длинноворсовым, медвежьим, волчьим, наваленным слоями так, что кровати не было видно, только пушистая, серая и бурая гора.

От вида этой кровати у меня дернулся глаз.

Спальное место хищника.

Лежбище.

Место, где он жрет и трахает.

Он бросил меня на эту кровать.

Буквально швырнул, как тушу. Я не успела сгруппироваться — мир перевернулся, я кубарем покатилась по мягким шкурам, врезалась плечом во что-то твердое, потом лицом зарылась в мех. Душистый, терпкий, он лез в нос, в рот, царапал щеку остью. Я отплевывалась, барахталась, пытаясь хоть за что-то уцепиться скованными руками, ища опору, чтобы соскочить на пол.

На пол. На твердый пол. Подальше от этой мягкой могилы.

— Не выйдет, — раздалось сверху.

Я только подняла голову, вскинула взгляд — и похолодела.

Грейсон навис сверху.

Уперся коленями по бокам от моих бедер, прижимая меня к шкурам, лишая возможности встать. Тяжелый, огромный, в обрамлении огня он казался еще крупнее. Тени плясали на его лице, выхватывая скулы, шрам на скуле, желтые глаза, которые горели сейчас голодом.

Он взял мое лицо в ладони.

Боль вспыхнула сразу — его пальцы впились в щеки, сжали челюсть с обеих сторон, запрокидывая голову вверх, заставляя смотреть ему в глаза.

Больно.

Жестко.

Я не могла отвернуться, не могла ударить — руки скованы, ноги зажаты его коленями, тело распято на этой проклятой кровати.

— Слушай сюда, Айла, — прорычал он, наклоняясь так близко, что наши носы почти соприкоснулись.

Его дыхание обожгло мои губы — горячее, с запахом дыма и сырого мяса, которое он, видимо, жрал перед выходом. Я чувствовала жар его тела, исходящий волнами, видела каждую прожилку в его радужке — желтую, с крапинками темного янтаря. Шерсть на его скулах стояла дыбом, подрагивая от напряжения.

Я замерла, вжавшись спиной в шкуры, не в силах отодвинуться — его колени блокировали мои бедра, его ладони сжимали мое лицо, фиксируя голову в капкане. Пальцы давили на скулы, на челюсть до тупой боли, отдающей в зубы.

— Ты на моей территории. Ты сожрала моего лося. Ты воняешь моим запахом после того, как я тебя облапал. — Каждое слово он выговаривал медленно, смакуя, вколачивая его в меня, как гвозди. — По всем законам стаи ты моя добыча. И я имею право делать с тобой всё, что захочу.

Я рванулась — дернула плечами, попыталась боднуть его лбом. Но он был как скала. С места не сдвинулся. Его пальцы на моей челюсти еще больнее сжались, и я зашипела от боли сквозь сжатые зубы.

— Это не закон, это варварство! — выплюнула я ему в лицо.

Слюна брызнула на его щеку — я видела, как капля повисла на щетине, поблескивая в свете камина. Но он даже не моргнул. Не вытер. Только улыбнулся — медленно, растягивая губы, обнажая клыки. Белые, острые, хищные.

Что он жрёт, чтобы у него такие зубы были? Мясо с костями, наверное. Живое.

— Это природа, детка, — сказал он.

Голос его лился тягуче, как мед, с привкусом дыма. Он смотрел на меня сверху вниз, оценивая, смакуя, как кусок мяса, который уже шипит на вертеле. Пальцем стер слюну с подбородка — неспешно, задумчиво, будто пробуя меня на вкус даже так.

— Волки не играют в демократию. Здесь закон один: сила. А я сильнее.

Он наклонился еще ниже — так, что я почувствовала его ресницы на своем лбу.

— Смирись.

Меня затрясло от бешенства.

Я ударилась затылком о шкуры, выгибаясь, пытаясь скинуть его с себя, но он держал крепко, как клещами.

В глазах потемнело от прилива крови, в ушах зашумело.

— Пошел ты.

Он засмеялся.

Смех был глухой, низкий, рокочущий, как камнепад в ущелье. Он шел из самой груди, вибрировал в его теле и передавался мне через его колени.

Этот смех пробирал до костей, от него у меня мурашки побежали по спине, по затылку, по рукам до самых кончиков пальцев.

— Характер, — протянул он, отпуская мое лицо.

Подушечки пальцев отлепились от щек с влажным звуком. Я дернула головой, пытаясь отвернуться, но он тут же перехватил меня — провел пальцем по скуле, от уха к губам, медленно, изучающе. Прикосновение было легким, почти нежным, и это было хуже, чем если бы он меня ударил.

— Я люблю характер. С ним веселее ломать твою волю.

Я смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша, чувствуя, как кровь пульсирует в висках.

Я снова дернулась — резко, отчаянно, вкладывая в движение всю злость, что копилась внутри. Нога взметнулась вверх, целя ему в голову, в челюсть, куда придется — лишь бы ударить, лишь бы задеть, лишь бы он хоть на миг почувствовал боль, которую я носила в себе.

Он перехватил мою лодыжку.

Быстро.

Без усилий.

Ладонь сомкнулась вокруг тонкой кости, как капкан, пальцы впились, фиксируя ногу в воздухе.

Я дернулась — бесполезно.

Он держал крепко, надежно, не давая вырваться, не давая опустить ногу. А потом большой палец скользнул по внутренней стороне щиколотки — медленно, с нажимом, по самой чувствительной точки.

Я замерла.

Воздух застрял в горле. Потому что от этого прикосновения — легкого, почти ласкового — у меня внутри всё заныло.

Сладко.

Тягуче.

Больно.

Внизу живота, разлился жар, предательский и горячий, и я ненавидела себя за этот отклик больше, чем за связанные руки.

Только не это.

Грейсон заметил.

Конечно, заметил — он не сводил с меня глаз, желтых, внимательных, прожигающих насквозь. Он видел, как дрогнули мои ресницы, перехватило дыхание, и как я прикусила губу, чтобы не застонать. Уголок его губ дернулся в усмешке.

— Чувствуешь? — спросил он тихо.

Голос его низкий, вязкий, он стекал, как патока. Грейсон приблизился ближе, не отпуская моей лодыжки, и теперь его колено уперлось в край кровати, нависая надо мной.

— Твоя волчица знает, что я твой. Она уже тянется ко мне. А ты упрямишься, как дура. Но это не поможет.

Я дернулась — всем телом, пытаясь вырвать ногу из его хватки. Но он держал, как тисками.

— Я не твоя! — закричала я.

Голос сорвался, прокатился эхом по комнате.

И тут я почувствовала — комок подкатил к горлу, горячий, соленый, слезы навернулись на глаза, жгли веки, норовили пролиться предательскими дорожками. От бессилия. От злости. От того, что его слова задевали что-то внутри, что-то глубоко спрятанное, что я так долго хоронила под слоями агрессии и независимости.

— Слышишь?! — Голос мой дрогнул, но я не замолчала, выкрикивая слова в его лицо, брызжа слюной. — Я не твоя! Меня приручить нельзя! Я скорее умру, чем стану чьей-то игрушкой!

Я смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как слезы все-таки текут по вискам, в волосы, горячие и соленые.

Я ненавидела себя за эту слабость. Мне хотелось вырвать ему горло, но вместо этого лежала под ним, связанная, беспомощная, мокрая от собственных слез.

Грейсон смотрел на меня.

Долго.

Внимательно.

Очень внимательно — так смотрят на зверя, который мечется в клетке, изучая слабые места.

Его желтые глаза скользили по моему лицу, по мокрым дорожкам на щеках, по трясущимся губам, по налипшим на лоб волосам. И вдруг в его взгляде мелькнуло что-то новое, более сложное, от чего у меня похолодело внутри.

— Хорошо, — сказал он вдруг.

И отпустил.

Моя лодыжка упала на шкуры, я дернулась, втянула ногу, кое как села в кровати и прижала колени к груди, сжалась в комок.

Он отступил на шаг, разрывая зрительный контакт, и я моргнула, не веря своим глазам.

Грейсон выпрямился и стоял в двух метрах от кровати, сложив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз с этой своей мерзкой полуулыбкой.

— Умри.

— Чего?

Я заморгала, прогоняя слезы.

В голове звенела пустота.

Я ждала продолжения борьбы, криков, угроз, насилия — чего угодно, только не этого.

— Умри, — повторил он с усмешкой.

Голос его звучал спокойно, почти лениво. Он пожал плечами, разводя руками — жест, полный показного безразличия.

— Голодной смертью, как ты и планировала. Только знай: я тебя не отпущу.

Он шагнул к камину, подбросил полено, и сноп искр взметнулся вверх, подсвечивая его фигуру на мгновение.

— Буду кормить, — продолжил он, не оборачиваясь. — Буду поить. Ухаживать, если надо. Но свободу не дам.

Он повернулся ко мне, и в свете огня его глаза горели, хищно, спокойно, уверенно.

— Ты будешь сидеть в этой клетке, пока твоя гордость не сдохнет. Или пока ты не сдохнешь сама. Выбор за тобой, дикая.

Он развернулся и пошел к выходу.

Шагнул широко, уверенно, даже не оглянувшись.

Его спина — широкая, напряженная, с перекатывающимися под рубашкой мышцами — закрывала проем, и я смотрела, как удаляется эта стена из плоти и шерсти, унося с собой тепло, запах, присутствие.

— Стой! — крикнула я.

Голос сорвался, я вскочила с кровати, кубарем скатилась с меховых шкур, ударилась коленом о пол, взвыла, но вскочила, метнулась к двери.

Ладони шлепнулись по дереву за мгновение до того, как дверь захлопнулась перед моим носом, и я вцепилась в косяк скованными руками, царапая дерево ногтями.

— Ты не можешь просто запереть меня!

— Уже запер, — бросил он.

Голос его глухой, сквозь дерево.

И я услышала — звякнул засов.

Металл ударился о металл, тяжелый, грубый, неумолимый. Лязг прокатился по комнате, отдался в пустых углах, и где-то в черепной коробке щелкнуло: всё. Конец. Ты в мышеловке.

Дверь не шелохнулась. Ни щели, ни сквозняка, ни намека на слабину.

Я осталась одна.

В огромной чужой комнате.

Бревенчатые стены давили, потолок нависал, камин жрал дрова, чадя смолой. Каждая доска, балка, каждый клок меха на стенах — всё здесь пахло им. Грейсоном. Другим волком. Другим альфой. Тяжелый, терпкий запах — мускус, дым, лес, мох, сырая шерсть, железо и что-то теплое, живое, от чего ноздри раздувались сами собой, а легкие наполнялись им, как дымом.

Я втянула воздух — полной грудью, судорожно, пытаясь успокоить бешеный пульс. И поняла, что делаю это осознанно. Что мое тело само ищет его запах. Где-то под ребрами, в самой глубине, волчица дернула носом, втянула этот аромат — и замерла, прислушиваясь к чему-то, чего я не хотела слышать.

Тело вибрировало. Крупная дрожь прошла от поясницы вверх, мурашки побежали по спине, по рукам, по затылку. Низ живота отозвался глухой, тянущей болью — сладкой, предательской.

Я стиснула зубы до скрежета.

Ударила кулаком в стену.

Но связанные руки не дали нормального замаха. Я вложила всю ярость, боль, ненависть в этот один удар. Костяшки хрустнули — сухо, противно, я почувствовала, как лопается кожа, тепло разливается по пальцам. Стена даже не дрогнула. Бревно осталось целым, только царапина осталась от моих ногтей. А я зашипела, прижала разбитую руку к груди, чувствуя пульсирующую боль, горячую, отрезвляющую.

Кровь потекла по пальцам, затекла между фалангами, упала на пол темными каплями.

Я поднесла руку к лицу, посмотрела на содранную кожу, белеющую кость в глубине раны. И медленно, почти с наслаждением, слизнула кровь с разбитых костяшек.

Соленый. Металлический.

Этот вкус отрезвил меня.

— Я выберусь, — прошептала я в пустоту.

Я подняла голову, глядя на дверь, за которой, знала, стоял он. Слушал. Ждал.

— Я выберусь, Грейсон. И тогда ты пожалеешь, что не убил меня сразу.

Никто не ответил. Только ветер завыл в трубе.

Я стояла посреди его логова, сжимая разбитую руку, чувствуя, как кровь капает на пол, мешаясь с его запахом, теплом, присутствием.

Где-то глубоко внутри, под слоями ярости и гордости, волчица заскулила.

Тонко. Противно. Жалобно.

Тоскливо.

По нему.

Внутри, на уровне инстинктов, она уже тянулась к его запаху, искала его тепло, скулила, звала.

Истинный. Он здесь. Он рядом. Почему ты отталкиваешь его, дура?

Я зажмурилась, стиснула зубы, ударила пяткой по полу.

— Заткнись, — прошипела я. — Заткнись, дура. Мы не сдаемся.

Она заскулила громче. Я сжала кулаки, вонзая ногти в свежие раны, заставляя боль заглушить её голос.

Мы не сдаемся.

Я не сдамся.

Глава 4

Я просидела взаперти всю ночь.

Сначала — колотила в дверь, связанными руками. Била плечом, царапала косяк ногтями, пинала ногами, пока колени не заныли тупой болью.

Кричала. Срывала голос до хрипа, до того, что из горла вылетал только сиплый вой.

Но дверь не шелохнулась.

Потом упала на кровать, уткнулась лицом в подушку — и разревелась.

Слезы текли горячие, соленые, заливали лицо, мешались с кровью из разбитых губ.

Я рыдала в мех, как щенок, вздрагивая всем телом, и не могла остановиться. От злости. От бессилия. От того что я выживала в одиночку в чужом лесу — а теперь лежу, связанная, в клетке, и не могу даже почесать нос.

Волчица внутри скулила вместе со мной. Это было унизительно — слышать её жалобный вой в своей голове, чувствовать, как она царапает изнутри ребра, просится наружу, просится к нему.

Да заткнись ты! Предательница!

Я зарылась лицом в подушку глубже, зажала уши коленями, пытаясь заглушить всё: ветер, своё дыхание, её скулёж.

Под утро я просто лежала.

Тело онемело от напряжения, глазницы горели от высохших слез.

Я вытянулась на кровати, раскинув ноги, глядя в потолок — на темные балки, на тени, которые плясали от угасающих углей в камине.

Руки затекли, запястья ныли от веревки — грубая пенька въелась в кожу, оставив красные, воспаленные борозды. Я перестала чувствовать пальцы; они онемели и висели плетьми, как чужие.

Слушала ветер.

Он выл за стеной — протяжно, тоскливо, как я пару часов назад.

Где-то в трубе гудело, дребезжало стекло в маленьком окошке под потолком, снег бился в стены. Лес шумел, жил своей жизнью, а я лежала в его логове и чувствовала, как силы утекают из меня с каждым выдохом.

В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: когда он придет? И что я сделаю?

Когда засов лязгнул, я подскочила — резко, как пружина, раздирая веревкой кожу на запястьях.

Глаза распахнулись, тело напряглось, мышцы взвились в готовности. Я прижалась спиной к изголовью кровати, сжала кулаки (насколько позволяла веревка), оскалилась. Колени подогнулись, готовая в любой момент прыгнуть, вцепиться, вгрызться — неважно в кого, неважно куда, лишь бы почувствовать, что я еще опасна.

Дверь открылась.

Вошёл Грейсон.

Свежий.

Я моргнула, прогоняя пелену усталости. Он был чисто вымыт — волосы влажные, уложенные назад. Рубаха — светлая, льняная, распахнутая на груди — обнажала полосу жестких темных волос, уходящую вниз к ремню, и мышцы, перекатывающиеся под кожей при каждом движении. От него пахло водой, мылом, деревом и сытостью.

Он выспался.

Он поел.

Он был жутко довольным собой — это читалось в каждом шаге, в каждом движении, в том, как он приподнял бровь, глядя на моё растрёпанное, опухшее, зареванное лицо.

В руках — тарелка. От неё валил пар — мясо, сочное, темное, с прожилками жира, лежало горкой на глиняной посуде. Запах ударил в ноздри — горячий, мясной, насыщенный, и у меня скрутило желудок так, что я чуть не застонала вслух. Рот наполнился слюной моментально, настолько, что пришлось сглотнуть, чтобы не потекла по подбородку.

Рядом с тарелкой — кружка. Тоже горячая, пар поднимался к потолку, пахло травами и медом. Согревающее питье. Он принес мне согревающее питье. Как заботливый хозяин — своей скотине.

— Проснулась, дикая, — ухмыльнулся он, ставя тарелку на стол.

Глина глухо стукнула о дерево, мясо колыхнулось на тарелке, сок плеснул через край, оставляя на столешнице темный жирный след.

Грейсон выпрямился, опершись рукой о край стола, и посмотрел на меня с высоты своего роста — лениво, сыто, с особенным мужским самодовольством, от которого у меня внутри всё переворачивалось от злости.

— Жива ещё?

— А ты как думаешь? — оскалилась я, поправляя задранную ночью майку.

Ткань сбилась под грудь, открывая полоску голого живота, впалого от голода, с выпирающими ребрами. Я дернула её вниз, одернула резко, зло, чувствуя, как щеки вспыхивают от того, что он видел меня такой — растрепанной, грязной, уязвимой.

Взгляд его скользнул по моему животу, задержался на мгновение — и я ощетинилась, инстинктивно прикрываясь локтем.

— Решил, что я сдохну от тоски по твоей роже?

Он усмехнулся — коротко, без веселья, скорее оценивающе. И вдруг шагнул ко мне. Резко, без предупреждения. Я дернулась назад, вжалась в спинку кровати, но он уже наклонился, и его пальцы сомкнулись на веревках, стягивающих мои запястья.

— Эй! — Дернулась я, пытаясь отползти.

Поздно.

Он рванул веревку вверх, заставляя меня приподняться на коленях. Веревка впилась в воспаленные запястья, в ссадины, и я зашипела — сквозь зубы, но звук вырвался сам, жалкий, полный боли.

Унижение.

Он наслаждается этим.

— Тихо, — бросил он.

Грейсон надавил пальцами на узлы — коротко, сильно, и веревка лопнула. Просто распалась по швам, как старая нитка, не выдержав его хватки. Пенька осыпалась на шкуры, на мои колени, и я почувствовала, как кровь приливает к освобожденным рукам, как иголки покалывают онемевшие пальцы.

Он отпустил мои запястья, разжал пальцы, отступил на полшага, давая мне пространство.

— Решил, что ты с голоду сдохнешь, — сказал он, кивая на тарелку. — Ты жрать хотела, когда я тебя поймал. Ешь, пока не остыло.

Я потерла запястья, не сводя с него злобного, сжигающего взгляда.

Пальцы не слушались — онемевшие, холодные, с фиолетовыми полосами от веревки. Я растирала их, сжимала и разжимала, чувствуя, как возвращается боль — острая, пульсирующая. В голове крутилась одна мысль: скажи, что будешь голодать. Откажись. Покажи ему, что ты не под его властью.

Я открыла рот, набрала воздуха, чтобы выплюнуть ему в лицо: "жри сам, ублюдок, я лучше сдохну, чем приму от тебя хоть крошку"...

И мой желудок заурчал.

Громко. Протяжно. На всю комнату. Так, что даже огонь в камине, казалось, притих на миг. Я замерла, чувствуя, как краска заливает лицо от корней волос до ключиц.

Грейсон замер на секунду. А потом расхохотался.

В голос. Он запрокинул голову, обнажая горло, и смех вырвался из него — громкий, раскатистый, искренний.

— Вот видишь, — выдохнул он сквозь смех, утирая глаз пальцем, — организм умнее башки.

Он пододвинул тарелку ближе к краю стола, рукой указав на мясо. Пар всё ещё поднимался над ним, тонкими змейками уходя к потолку, и запах — боже, запах — заполнил весь угол, где я сидела, сжимая онемевшие запястья.

— Давай, не ломайся. В глотку тебе насильно никто пихать не будет. Но если сдохнешь — мне будет скучно.

Я смотрела на мясо. На тёмную, зажаренную корочку, на выступивший сок, на тонкую прожилку жира, плавящуюся на краю куска. Смотрела так, будто это была не еда, а смерть — соблазнительная, сладкая, неизбежная.

Желудок снова схватило спазмом, и я прикусила щёку изнутри, чтобы не застонать.

Я должна сохранить гордость. Должна отказаться, швырнуть тарелку об стену.

Но тело решило иначе.

Волчица внутри меня заскулила — уже не тоскливо, а требовательно, голодно, перебивая все мои мысли запахом мяса.

Я стиснула зубы. Так сильно, что желваки заходили под кожей, а в ушах зашумело от напряжения.

Каждая клетка тела вопила: не подходи, не бери. Но ноги сами понесли меня к столу — шаг, ещё шаг, скованные, неуверенные.

Запах ударил в лицо, плотный, мясной, с нотками дыма и трав. У меня рот наполнился слюной мгновенно.

Я не выдержала.

Схватила кусок руками — пальцы впились в горячее, жирное мясо, обжигая кожу. Впилась зубами — рванула, оторвала половину, прожевала, чувствуя, как горячий сок течёт по подбородку, капает на грудь, на майку, на стол.

Желудок сжался, требуя ещё, и я едва не застонала от удовольствия — вслух, открыто, как зверь над свежей добычей. Сдержалась в последний миг, проглотила стон вместе с мясом, но глаза на мгновение закатились от чистого, животного блаженства.

Я жевала, чувствуя, как тепло разливается по телу, как возвращаются силы, отступает тупая слабость в коленях.

Только когда проглотила первый кусок, подняла глаза.

Грейсон стоял напротив, прислонившись плечом к бревенчатой стене. Руки скрещены на груди — поза расслабленная, хозяйская. На лице — та самая гадкая усмешка, от которой у меня пальцы чесались сжаться в кулак.