Kitabı oxu: «Моя темная королева»

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2022

© Кристина Тэ, текст, 2022

* * *

Маме

Прежде

Олвитанцев я не виню.

Трудно винить тех, кто заплатил столь страшную цену за ошибку, которую на их месте совершил бы любой. Полагаю, даже я, оказавшись по другую сторону нашей сказки, повернула бы тот злосчастный ключ.

И застыла бы, пораженная твоей красотой. И рыдала над незавидной твоей участью. И мстила повинным в твоих печалях.

Уверена, явись я к подножию черной башни впервые, тоже не устояла бы перед призрачной хрупкостью тонкой девичьей фигурки, что тенью промелькнула в вышине и растворилась, вырвав лишние удары сердца из моей груди. И только золото волос, змеей скользнувших по балконным перилам, убедило бы меня, что ты не сон.

И как и олвитанцы, я бы тотчас поняла, что барды, воспевавшие трагедию твоей жизни, не лгали ни единым словом. Да, языки людей длинны, а ноги слухов еще длиннее, но как не бывает дыма без огня, так не бывает и вымысла без истины. И поскольку о тебе говорили много лет, я бы тоже слышала эту историю…

Про злую ведьму, что заточила собственную дочь в башне и пряла из ее волшебных волос чары дурманящие, смертельные. Про то, что дочь эта даже не родная, а выторгованная у самого короля за какую-то пакостную чародейскую услугу. Про годы лишений, одиночества и ожидания… спасителя.

Я бы захотела стать таким спасителем. За один твой добрый взгляд. За одну улыбку.

И олвитанцы захотели.

Так что нет, я не виню их за кровь нашей матери на моих руках. За боль, пронзившую мой живот раскаленной сталью. За жуткий скрежет повернувшегося в замочной скважине ключа.

Не виню.

В конце концов, им сказали, что в башне живет принцесса.

А в башне томилась ты.

Часть I. Принц и ведьма

Глава 1. Птица в мешке

Когда ты появилась на свет, моей матери не было и шестнадцати, и она, как прочие юные фрейлины королевы, бледным изваянием стояла у ее покоев и вслушивалась в предсмертные крики роженицы за дверью.

Когда король решил тебя убить, моя мать уже и сама была на сносях, но это не помешало ей – единственной – воспротивиться своему господину.

Когда мне было пять, а тебе восемь, матушка рассказала нам о тех днях. И о твоей немыслимой стойкости: ты молча пришла в этот мир и молча готовилась его покинуть.

Теперь ты так же молча сжигаешь дотла города.

Бронак встречает меня с равнодушием древнего исполина, даже не заметившего очередной букашки в своих ветвистых корнях. Его длинные пыльные улицы, точно узловатые пальцы старика, цепляются за каменистый берег моря, а на изъеденных солью и временем стенах домов каждую секунду появляются новые трещины-морщины. Солнце давно перевалило за полдень, но по меркам столицы людей на рыночной площади почти нет, и все равно здесь больше жизни, чем я видела за долгие месяцы пути. Я даже слышу детский смех – тихий и неуверенный, но прекрасный, как трель иволги.

Бронак готов очнуться от послевоенного сна. И я надеюсь, что следом воспрянет и все королевство.

Мои крепкие скрипучие сапоги стучат по бесцветным мостовым тысячелетнего города; в заплечном мешке недовольно ворочается Кайо – ему тоже хочется взглянуть на колыбель, с которой началась наша жизнь и где мы никогда не были. Но свет слишком яркий и до заката еще несколько часов, придется ему потерпеть.

Улицы пахнут морем и порохом, большая часть окон заколочена, и только несколько домов на моем пути сверкают новенькими стеклами. Я щурюсь, ослепленная отскочившими от их глади солнечными лучами. Щурюсь и улыбаюсь.

Да, Бронак открывает глаза. Наконец-то.

Трудно представить, каким он был прежде. Может, и впрямь усыпанным красочными витражами, золотыми флюгерами, багряными стягами да брызгами неумолчных фонтанов, как рассказывала мама. А может, таким же, как теперь, – словно выцветшим на солнце и припорошенным пеплом сгоревших судеб.

Мне, в общем-то, все равно. Уверена, я любила бы его любым, выпади мне шанс расти на этих улицах, а сейчас все здесь мне чуждо – независимо от яркости цветов и витиеватости узоров на фасадах. Сердце не ёкает, не стучит в висках судорожным «дом, дом, дом», не полнится тоскою и радостью. Это просто еще один город на моем бесконечном пути, хотя, вероятно, на дворцовых руинах все будет иначе. На дворцовых руинах мне вряд ли удастся противиться зову прошлого, однако туда я как раз не спешу, словно пытаюсь оттянуть миг неизбежной встречи с самыми жуткими деяниями твоих рук.

Вместо этого еще добрый час я толкаюсь на рынке, впитывая его разноголосицу, затем сворачиваю в проулок и по запаху нахожу неприметную едальню, манящую прохладой полупустого зала и ароматом свежей сдобы. У стойки, нависнув над пузатыми кружками, о чем-то шепчутся два старика, да трое одиночек обедают за щербатыми столами – вот и все здешние гости. В мою сторону никто даже головы не поворачивает, несмотря на громко скрипнувшую и хлопнувшую дверь, и я спокойно пробираюсь в дальний угол, откуда всех видно, а если повезет, то еще и слышно.

Через секунду рядом появляется угрюмый трактирщик, на удивление молодой, но такой же серый и поникший, как сам город, и равнодушно перечисляет короткий список нехитрых мясных блюд, которые я могу получить, и с десяток видов хлеба, от ягодного до имбирного. Он же чуть позже приносит мне рагу и душистый взвар и снова растворяется где-то на задворках, а посетители меж тем даже поз не меняют и жуют, кажется, еле-еле.

Я, не сдержавшись, разглядываю их исподлобья, да толку никакого: один, поджарый и плечистый, с выбритыми висками и черным ежиком волос, не поднимает лица от тарелки; второй, тонкий и гибкий, не снимает капюшона; старики сидят ко мне спиной, и лишь грузный и явно обеспеченный бородач виден как на ладони, но совершенно мне не интересен.

Я быстро отвожу глаза, пока не привлекла ничьего внимания, и набрасываюсь на первую за долгое время горячую пищу. И до того увлекаюсь, что вздрагиваю, когда один из стариков подает скрипучий, как ржавое колесо, голос:

– Эй, Охотник, ты ведь тоже его видел! Скажи этой развалине, что я не брешу.

– Кого видел? – вяло отзывается, очевидно, Охотник, сидящий за ближайшим ко мне столом, при этом так и не поднимая головы от давно опустевшей тарелки.

– Кого-кого, олвитанца безглазого. Почитай, седмицу слепо по округе шарит да на руинах дворцовых сидит – никак яйца высиживает. Али вру?

Наверное, я перестаю дышать, потому что зал подергивается дымкой и начинает вращаться, но тихонько вскрикнувший Кайо приводит меня в чувство. Он так и сидит в мешке и, встрепенувшись, едва не падает со скамьи – я едва успеваю ухватить холщовую лямку. Едоки же на птичий клекот внимания не обращают, но беседа о безглазом олвитанце их слегка оживляет.

– Не врешь, – наконец отрывается от тарелки Охотник, и я вижу, что левая сторона некогда красивого лица совсем еще молодого мужчины изборождена глубокими шрамами. – И впрямь ходит слепой по городу, про королей да принцесс расспрашивает и на руинах гнезда вьет. Бургомистр послал было нас его прогнать, да жалко ж калечного.

– Ишь, жалостливый какой, – фыркает бородач за соседним столом. – Будто сам не калечный.

– Правый глаз у меня отлично видит, – отвечает Охотник, – мимо морды твоей не промахнусь. Да мимо такой и слепец бы не промахнулся…

– Вражину бы с таким пылом гнал, как своим угрожаешь, – встревает третий, скинув капюшон и внезапно оказавшись худощавой девушкой с толстой рыжей косой и чистым, звонким голосом.

– Да какой из него вражина – шагу без палки ступить не может.

– И поздно его уже гнать, – поддерживает затеявший этот спор старик. – Вот года три назад надо было корабли их на подходе топить, а вы встречали как дорогих гостей. Теперь жизнь у них не слаще нашей.

– А то и горше, – бормочет его сосед, – раз к нам побитые ползут.

После изначального тягостного молчания столь бурная беседа, да еще и на волнующую меня тему, сбивает с толку. Я ошалело моргаю, прижимая к груди мешок с притихшим Кайо, и перевожу взгляд с одного незнакомца на другого. Я, конечно, хотела послушать местные сплетни, но они будто нарочно… Не бывает таких совпадений.

– А ты что думаешь, парень?

Я не сразу понимаю, что вопрос обращен ко мне, и несколько секунд молча глазею на задавшего его Охотника.

– Я? – уточняю внезапно севшим голосом.

– Ты, ты, – хмыкает первый старик – лысый как коленка. – Или думал, мы все тоже слепцы, что тот олвитанец, и чужака не приметим?

Его седой приятель кивает.

– Приметим-приметим. Но на еще одного олвитанца ты не тянешь, уж больно бледный.

– И мелкий, – вновь фыркает бородач.

– Для тебя все мелкие, в ком хотя бы пяти пудов не наберется. – Девушка закатывает глаза.

– Я не олвитанец, – быстро вставляю я, почти сползая под стол.

Раз уж приняли за парня, то и не стоит доказывать обратного, хотя обмануть кого-либо я не стремилась. Просто нет во мне девичьей мягкости, давно нет, а волосы так и вовсе с самого детства ниже плеч не отрастают – твоя месть за неосторожно брошенное слово.

– Так что скажешь, не олвитанец? – вновь спрашивает Охотник, прищурив правый глаз. Левый под гнетом шрама и так остается закрытым. – Стоит прогнать слепого из города или пусть себе бродит?

– Зачем гнать, если зла от него никакого, – тихо отвечаю я, и здесь бы остановиться, но я слишком долго молчала. – Всякий может в беде оказаться, лучше б спросили, чем помочь.

– Тьфу, никак святошу к нам занесло, – сплевывает лысый старик и вдруг отворачивается, вновь нависнув над кружкой.

Остальные четверо и затаившийся в тенях трактирщик согласно гудят.

– Ты тут поменьше помощь ближнему проповедуй, малец, – советует напоследок Охотник, не то скривившись, не то улыбнувшись, – или вперед слепого из города погонят.

И на этом они теряют ко мне всякий интерес. Рыжая быстро подсаживается к Охотнику и, склонившись, что-то жарко шепчет в его уцелевшее правое ухо. Их грузный собеседник в который раз фыркает, бросает на стол монеты и размашисто шагает к выходу. Старики тихонько ворчат друг на друга, похоже, продолжая спор в более тесной компании. А надо мной вновь нависает тень трактирщика.

Вот только смотрит он не на меня, а на мой чересчур подвижный мешок.

– Выпусти тьму, – говорит наконец трактирщик, не дождавшись от меня ни слова. – Здесь никто не обидит.

Я не удивлена, что он знает про мою вторую половину. Думаю, все здесь знают, раз уж с ходу обозвали святошей, и зла никто из них действительно не причинит. Вот только мешок защищает Кайо отнюдь не от людей и даже не от монстров. Мешок бережет его от любого проблеска солнечного света, а обеденный зал, несмотря на затененность, все-таки не глухой подпол. Мало ли, занавеска на окне дрогнет, или дверь кто-нибудь распахнет так широко, что лучи и до нашего угла дотянутся.

Кайо не просто тьма, которая отделилась от меня, как и от всякого пастыря, в раннем детстве, позволяя целиком сосредоточиться на светлых чарах. Нет, он лишь часть этой тьмы, ибо остальное вернулось в мои вены в миг недолгой смерти, и теперь Кайо недостает силы сопротивляться солнцу.

Неуязвим он только по ночам.

Я неуверенно качаю головой, накручивая на запястье лямку.

– Моя тьма особенная, – все же объясняюсь полушепотом я.

Вряд ли трактирщик что-то понимает. Он хмурится, сверлит взглядом мешок, будто надеется прожечь в нем дыру или увидеть сквозь плотную ткань, но затем все-таки кивает и снова уходит.

Я стараюсь доесть побыстрее. Вдруг начинает казаться, что каждый в этих стенах в курсе, кто я такая, что задумала и куда направляюсь. И разговоры их неслучайны, и на тьму мою они хотят взглянуть, убедиться…

Глупость, конечно, несусветная. Обо мне и в лучшие времена никто не знал, так с чего бы чему-то меняться сейчас? Но доводы разума спокойствия душе не добавляют, и, быстро сунув оставшийся кусок хлеба в карман, а на стол положив несколько монет, я вскакиваю, готовая уйти.

И утыкаюсь носом в широкую грудь Охотника.

– Мы проводим, – слышу я над головой его тихий голос и отшатываюсь.

Они стоят плечом к плечу, Охотник и рыжая. И смотрят на меня одинаково насмешливо и будто с жалостью.

– Куда? – переспрашиваю глупо.

– Во дворец, – чеканит рыжая, и они, развернувшись, шагают к выходу.

А мне ничего не остается, кроме как бежать следом.

Рыжую зовут Искра, и я не решаюсь уточнить, настоящее это имя или прозвище. Сама я не представляюсь, да никто и не спрашивает, хотя мы плетемся прочь от заходящего солнца уже не менее получаса. Им будто плевать, кого провожать, и развлекать меня беседой никто не собирается, а я всю дорогу мучаюсь догадками, но рот упрямо держу закрытым. Это почти несложно… я привыкла.

Но то ли лицо мое красноречивее всяких слов, то ли таких, как я, у них по пять штук на дню и все одинаковые, но Искра наконец снисходит до объяснений. Правда, лишь когда мы минуем последние дома, от которых веет теплом и жизнью, и ступаем на землю настолько омертвевшую, что ни один росток не успевает сквозь нее продраться, погибая еще до рождения.

Дворец отнюдь не строился на задворках города – напротив, когда-то городские улицы струились вокруг величественных стен, точно ленты у ног танцовщицы. Теперь же Бронак будто испуганно отползает от этой обугленной груды камней все дальше и дальше, грозя вскоре погрузиться в морскую пучину, лишь бы избежать напоминаний о горестях, его сломивших.

– Наши старики кое-что умеют, – говорит Искра, пока я старательно выравниваю дыхание.

В носу и горле свербит, и чудится, что с каждым шагом ноги по колено проваливаются в пепел, но, глядя вниз, я вижу только прочный серый камень.

– Они чувствуют, какие тревоги терзают путников, – продолжает Искра. – Какие вопросы роятся в чужих головах. И куда повернет их судьба в ближайшее время. – Она останавливается и оборачивается ко мне. – И раз при тебе они заговорили о руинах и олвитанце, значит, сюда тебе и дорога.

– А вы?.. – Я не заканчиваю, но того и не требуется.

Искра понимает:

– А мы следим, чтоб чужаки попусту по городу не шатались. Слишком уж много от вас проблем. Проще проводить, чем потом их разгребать.

«Убить чужака или вышвырнуть из города еще проще», – думаю я, но идей подкидывать не хочу. Тем более таких, что выдадут во мне совсем неправильного пастыря.

– Что с твоей тьмой? – спрашивает Охотник, словно тоже читает в чужих головах.

Он шагает чуть позади, и приходится до боли прикусывать щеку, чтобы не оборачиваться каждую секунду. Его взгляд как вонзился сразу тонкой иглой меж лопаток, так и не сдвинулся ни на волосок за все время пути.

Я дергано пожимаю свободным от мешка плечом и молчу. Пытать меня никто и не помышляет.

– Пришли, – вскоре сообщает Искра, но я и без слов это знаю.

Уже давно увидела чудом уцелевшие кованые ворота, будто зависшие в воздухе без всякой поддержки, и каменный остов дворца, похожий на скелет древнего чудовища. Казалось, оно вот-вот взмахнет тяжелыми крыльями и извергнет пламя из своего непроглядно черного нутра.

До сих пор я старалась не присматриваться, изучала раздробленную мозаику под ногами, представляла, какой эта площадь была прежде, искала мельчайшие признаки жизни в этом гиблом месте, но теперь прятать взор уже не получится. Я поднимаю глаза и… больше не вижу монстра. Вблизи груда камней – это просто груда камней.

– В город его не приводи, – предупреждает Охотник, пока я завороженно глажу пальцами шершавые и почему-то теплые железные прутья ворот.

Подушечки тут же становятся черными.

– А лучше убеди убраться отсюда, – поддерживает Искра. – Сам можешь… погостить. Пастыря, тем более совсем мальчишку, никто не тронет.

Я киваю, хотя гостить не собираюсь, ведь если в Бронаке и есть нужная мне вещь, то именно во дворце. Город же… пусть спит спокойно. Он и так многое пережил.

Искра и Охотник не прощаются. В какой-то момент я просто понимаю, что больше не слышу даже их дыхания, оборачиваюсь и вижу удаляющиеся спины. Кайо в мешке глухо ухает и, кажется, норовит выбраться на волю.

Я смотрю на почти закатившийся огненный шар.

– Еще чуть-чуть, – обещаю тихо и обхожу ворота.

Не открывать же их, в самом-то деле, когда рядом не осталось стены.

Найти дорогу в этом нагромождении обломков довольно сложно. Я воскрешаю в памяти материнские рассказы, пытаюсь мысленно нарисовать образ того, живого и шумного, дворца, но в итоге лишь примерно определяю расположение тронного зала, да и то умудряюсь заблудиться. Вокруг только черный камень и едкая пыль. Все уцелевшие ценности давно вынесли местные, а потом наверняка еще раз подожгли пепелище, чтобы начисто стереть королевскую семью из жизни Бронака. Будто их втоптанных в землю костей недостаточно.

Думаю, тебе бы понравилась эта картина. Понравилось бы бродить среди руин босиком, чувствуя, как под ногами рассыпаются прахом останки твоего отца.

Мне же хочется взобраться повыше – может, тогда получится отыскать мертвое сердце этого лабиринта.

Чуть позже, с ног до головы вымазанная сажей и взмокшая от усилий, я стою на необъятной глыбе сросшихся камня и железа и смотрю на того, о ком говорили в таверне.

Действительно, слепой олвитанец совсем близко. Сидит, скрестив ноги, на вздыбленном и растрескавшемся полу перед троном, которого словно и не коснулись твои разрушительные чары, огонь и человеческая жадность. Я вижу блеск драгоценных наверший, вижу детально вырезанные оскаленные пасти хранителей правящего рода в изножье и вижу, что это не просто слепой олвитанец, а один из твоих спасителей.

И мой несостоявшийся убийца.

Глава 2. Пустой трон

Из башни тебя вынесли на руках. Вынес самый высокий из них, а больше я о нем ничего и не помню. Лишь огромную тень, что упала на меня, когда он остановился рядом. Да торжество в твоих глазах, быстро сменившееся горькими слезами. Я не раз видела, как ты репетируешь перед зеркалом, и теперь готова была рукоплескать блестящей игре.

Мешал только кинжал, который я силилась вытащить из живота пальцами, скользкими от крови нашей матери.

И юноша, мертвой хваткой сжимавший рукоять этого кинжала.

Вот его я запомнила отчетливо. Каждую черту, каждый всплеск отчаяния и страха на смуглом лице, которое было так близко, что я чувствовала еловый запах его дыхания.

– Избавься от ведьмовского отродья, – велел ему твой главный спаситель и вместе с тобой шагнул в двери, тут же растворившись в слепящем утреннем свете.

А юноша еще целую вечность просто стоял передо мной, не решаясь ни вынуть кинжал, ни надавить посильнее.

Я так хорошо изучила его лицо, что узнаванию не мешают ни прошедшие годы, ни повязка. И пусть плавные линии теперь остры как клинки, уголки поджатых губ словно навеки опущены, а страх и отчаяние сменились суровой настороженностью, во мне нет сомнений.

Это он.

Тот, кто убил меня, а потом, сам того не ведая, спас. И мне бы не хотелось, чтобы он узнал о своей ошибке.

Я понимаю, что пячусь, только когда под неловко опущенной ногой с треском разваливается какой-то черепок. Олвитанец, и до того сидевший неподвижно, будто обращается в камень. Я вижу, как застывают его резкие черты, как наливаются тяжестью плечи. Раньше они не были такими широкими…

– Убивай или уходи.

Он не шепчет, но голос его почти сливается с шорохом голых веток, что скребут по развалинам каменных стен. Голос этот я тоже узнаю, хоть он и огрубел вместе с хозяином; узнаю, потому что слышу его во сне каждую ночь. Он сверкающей змеей заползает под кожу, и эхо тянется за ним, точно извилистый след.

«Кто ты… кто ты… кто ты такая?»

– Впрочем, можешь сначала вдоволь налюбоваться, – продолжает олвитанец, не дождавшись ни смерти, ни моих удаляющихся шагов. – Говорят, в лучах заходящего солнца я неотразим.

Солнце почти село; угасающий свет, превративший мир в ржавую гравюру, не добавляет чужаку ни капли очарования. Тени играют на его лице, и повязка – единственное яркое пятно – на миг кажется мне пропитанной кровью. Как будто темные струйки вот-вот побегут из-под нее по впалым щекам.

– Врут, – отвечаю я громче, чем собиралась, и олвитанец все же вздрагивает.

– Девчонка, – с притворным изумлением тянет он. – А пыхтишь и топаешь как малец.

Все-таки слух у слепых и впрямь обострен. Посетители таверны и видели меня, и слышали, некоторые даже шли рядом через весь город, а девчонку все равно не опознали. Даже Охотник, которому полагается быть хотя бы вполовину таким же прозорливым.

Я молчу, не спуская с олвитанца глаз. Смотрю на его напряженную челюсть, на концы алой повязки, запутавшиеся в грязных волосах непонятного цвета. Он чуть разворачивает плечи в мою сторону и ждет, а мне отчего-то совсем не хочется уходить. Приближаться, впрочем, тоже.

– А бургомистр хитер. Мужики меня прогнать не смогли, так он бабу послал. Ведь вашему племени жалость и милосердие неведомы.

– Я сама по себе, – отвечаю я наконец и начинаю осторожно спускаться.

Под сапогами трещат мелкие камешки, прогибаются железные прутья. Кайо трепыхается с удвоенной силой, и я вздрагиваю и едва не падаю, когда шеи касается его холодный клюв.

Останавливаюсь и, опершись спиной на ту самую глыбу, развязываю узел на горловине мешка, который неугомонный друг и так ослабил. Да, в провалах стен все еще виднеется алое зарево на горизонте, но прямых лучей уже можно не бояться, и освобожденный Кайо черной тенью взмывает ввысь.

– Птица, – настораживается олвитанец, вслушиваясь в хлопанье крыльев, и безошибочно провожает его полет поворотом головы.

Заложив над нами пару кругов, Кайо довольно ухает и усаживается на спинку трона.

– Нормальное зверье обходит это место стороной, – продолжает олвитанец и делает неожиданный вывод: – Ведьма.

Что ж, выбирая между пастырями и ведьмами, я бы тоже приписала себя ко вторым. Но ему-то с чего так думать, да еще и улыбаться при этом столь радостно, будто у каждой ведьмы при себе по сундуку с сокровищами?

Я молчу и по широкой дуге приближаюсь к трону. Кайо заинтересованно вертит головой и шумно перебирает лапами; олвитанец медленно встает, опираясь на чуть искривленную палку. Слишком тонкую и иссохшую на вид, чтобы выдерживать его немалый вес, и все же хруста ломающегося дерева я не слышу.

– Не отрицаешь, Ведьма, – продолжает улыбаться он.

На миг забыв, что он незряч, я пожимаю плечами, но тут же спохватываюсь:

– Называй как хочешь.

Три слова кажутся почти непозволительно длинной тирадой. И не то чтобы мне стоит бояться выдать себя голосом – даже если у олвитанца тоже нет проблем с памятью, ему попросту нечего вспоминать. Тогда, три года назад, в миг твоего триумфа, я не проронила ни звука. И все же теперь ловлю себя на том, что стараюсь говорить ниже, глуше.

– Ведьма, – повторяет олвитанец, словно пытается убедить самого себя.

– Ага, – чуть слышно соглашаюсь я.

В конце концов, мама была ведьмой. И бабушка. Даже приятно в кои-то веки ощутить себя частью семейного наследия.

На олвитанца я больше не смотрю. Не узнал он меня и не узнает – куда ему без глаз. А с чего так обрадовался встрече с ведьмой – не мое дело. Мне попросту все равно. Взгляд уже прикован к спинке трона, больше похожей на горную гряду, где каждый пик вместо снежной шапки укрывает россыпь драгоценных камней. Они переливаются в нарастающих сумерках, будто светятся изнутри. Не удержавшись, я протягиваю руку к самому крупному изумруду – и под моими пальцами он словно разгорается еще сильнее. Этот свет моментально просачивается под кожу, согревает кости.

Поразительно все же, как такая роскошь уцелела на разоренном пепелище?

Я касаюсь еще одного камня, мерцающего алым возле когтей Кайо, и в этот миг поднимаю глаза на олвитанца. Тот хмурится. Брови совсем съехали под повязку, поперек лба собрались морщины. Не будь он слеп, уверена, следил бы за каждым движением моей руки. Да что уж… отчего-то кажется, что он и так следит.

И вдруг олвитанец шагает вперед, крепко хватается за подлокотник – и трон под нашими ладонями рассыпается искрами. Долю секунды они растерянно мечутся в воздухе, а потом гаснут все разом, как вспугнутые светлячки.

Лишившийся насеста Кайо ухает, громко хлопает крыльями и перебирается на ближайший камень. Возмущение его до того забавно, что я почти улыбаюсь. Почти.

– Иллюзия. – Олвитанец выглядит довольным. Лоб его разгладился, плечи расслабились. – Они тут каждые несколько минут появляются, то в одном, то в другом углу. Эта крепкая попалась, обычно и мимолетного касания хватает, чтобы…

Он осекается и снова сдвигает брови.

– Ты их… видишь? – пытаюсь я заполнить неуютную тишину.

Если он не совсем слеп, значит… Я с трудом удерживаюсь от желания вновь попятиться.

Он водит перед собой рукой, словно хочет нащупать трон.

– Вспышки, – бормочет рассеянно. – Любые чары – это вспышки в темноте.

Я слабо представляю, как это работает и чем он эти вспышки видит, но мысленную зарубку делаю. Любые чары… Возможно, это как у нас с Кайо – нам порой достаточно одной пары глаз на двоих, и, как правило, это не мои глаза.

– Какая у тебя птица? – вдруг спрашивает олвитанец, словно и сам думает в том же направлении. – Все ухает и ухает… как филин какой.

– Циккаба¹, – поправляю я. И зачем-то добавляю: – Черная.

Черная циккаба – это красиво. Угольные перья, сверкающие в ночной тьме, огромные круглые глаза да солнечно-рыжий клюв, пестреющий на этом мрачном полотне. Чем не ведьмовская птица? Хотя олвитанец наверняка уже представил себе ворона.

– Хорошо, – кивает он каким-то своим мыслям. – Хорошо. – А после паузы упирает руки в бока и, вскинув голову, будто смотрит в самое мое нутро сквозь свою кровавую повязку. – Ну, и откуда начнешь поиски?

В этот миг в голове рождается столько вопросов, что я даже испугаться как следует не успеваю. Просто ошалело моргаю, уставившись на олвитанца, пока внутри писклявое «как он узнал?» сменяется немного истеричными «зачем он здесь?» и «что теперь будет?». Вслух я произношу лишь сиплое:

– Что?

– Поиски, – повторяет он и делает шаг ко мне, предварительно ударив по расколотому полу перед собой кривой палкой. – Ведун сказал, пришлет ведьму мне в помощь, и ты явилась. Надо управиться здесь побыстрее, я и без того ждал слишком долго.

Прелестно.

Я бесшумно выдыхаю и на миг прикрываю глаза. Толком еще ничего не ясно, но обо мне этот чокнутый слепец точно ничего не знает. Судя по всему, его сюда привело предсказание очередного шарлатана, которых – твоими стараниями – за последние годы развелось по семи королевствам как мошкары. И мне не стоит оглядываться и переживать, что вот-вот появится настоящая, посланная ведуном ведьма.

Не появится. Ни теперь, ни через неделю, ни через год. Скорее уж олвитанец и впрямь высидит яйцо.

Другой вопрос: зачем ему вообще понадобилась помощь чародейки?

Я окидываю его свежим взглядом, стараясь отринуть все еще тлеющий в сердце страх и впечатления от предыдущей встречи. Это совсем другой человек. Он слеп, навеки погружен во мрак, но не испуган. Потрепан дорогой и жизнью на развалинах дворца, но грязь и усталость не в силах скрыть горделивую осанку и повадки воина. Уверена, кинься я сейчас на него, уже на первом шаге буду сбита наземь неказистой палкой.

А еще одежда… выжженная солнцем и изъеденная морозами, латаная-перелатаная, но такие ткани я видела только в детстве, когда пряталась от тебя в сундуке с матушкиными дворцовыми нарядами.

– Твоя рубашка порвется при первом же ветерке, – невпопад говорю я, и олвитанец непроизвольно проводит рукой по груди, теребит шнуровку когда-то яркого и роскошного жилета.

– Зато я знаю, как она выглядит, – отвечает он ровно.

А я понимаю, что по возрасту этих тряпок можно определить день, когда олвитанец ослеп.

– Поиски, – резко напоминает он, не позволяя мне развить мысль. – Времени почти не осталось.

– Боюсь, тебе придется подсказать, что и как я должна найти.

Второй раз за день меня принимают за другого, и второй раз я даже не пытаюсь отрицать. Не вру, но игру поддерживаю. А ведь когда-то даже намек на подобное лукавство отзывался жжением в висках, а уж от откровенной лжи я и вовсе полыхала факелом.

Ты любила эти моменты. Подталкивала меня к ним. И с любопытством безумного ученого наблюдала за моей агонией.

Я по-прежнему жду болезненной отдачи за всякий шаг, направленный против сущности пастыря, но с каждой минутой безнаказанности эта вероятная боль все меньше меня страшит. Наверное, тебя бы разочаровала сегодняшняя я.

Я очень надеюсь, что она тебя разочарует.

Олвитанец молчит слишком долго и как-то слишком сосредоточенно. Затем что-то бормочет себе под нос, трет лоб и наконец произносит:

– Ирманский король знал, как убить эту тварь. Он что-то приготовил. Иначе с чего ей разносить этот дворец по камешку? И оно здесь, я знаю, оно все еще здесь. А как ты его отыщешь – это уже твои ведьмовские штучки. – Он усмехается, широко, надменно. – Оплата будет щедрой, не волнуйся.

Я и не волнуюсь. Точнее, не волновалась, пока он не заговорил. Теперь же с трудом сдерживаю рвущийся наружу поистине ведьмовской хохот.

Разве могло быть иначе? Разве мог слепой олвитанец явиться сюда с отличной от моей целью?

Ты ведь всегда умела заводить друзей.

– Я думала, если ваш Король очнется от чар супруги, то поднимет против нее целое войско, а не одного несчастного рыцаря, поеденного молью.

Я говорю медленно, осторожно, чтобы ни одна капля неуместного веселья не выплеснулась наружу. Впрочем, как и иные чувства – их сейчас во мне с избытком.

– Отныне он и ваш Король тоже, – все с той же усмешкой отвечает олвитанец.

– И все же… боюсь, Королева уже иссушила его рассудок, и смерть ее оставит что Олвитан, что Ирманию в руках безумца. Или вообще без всякой крепкой руки.

Понятия не имею, что за бес в меня вселился и зачем я подогреваю этот спор, но остановиться не могу. Та никчемная толика тьмы, что позволяет мне нарушать заветы света и неизменно искажает любые чары, сейчас словно быстрее бежит по венам и захватывает власть над разумом.

Зато в образ ведьмы эта болтовня вписывается как нельзя лучше.

– Это вряд ли, – уверенно говорит олвитанец, и улыбка его становится шире, но при этом холоднее. – Редкий трон остается пустым надолго.

Мы оба смотрим на пустое место, где совсем недавно сверкал драгоценными камнями иллюзорный трон. Трон, оставшийся ничьим, хотя мог быть твоим.

Мне на плечо, гулко ухнув, усаживается Кайо – похоже, ему надоело наблюдать за столь увлекательной беседой со стороны. Я и сама едва не ухаю: плотный плащ и рубаха, конечно, защищают кожу от его когтей, но весит моя тьма немало.

– Значит, ты радеешь за благополучие наследника, – делаю я вывод. – Младший брат Короля послал на битву с чудовищем слепого рыцаря.

– Младший брат Короля никого не посылал, – пожимает плечами олвитанец, и я уже открываю рот, чтобы сказать какую-нибудь глупость о самоотверженности и инициативе, но тут же его захлопываю.

«Еще совсем недавно правил Олвитаном вредный старик, и было у него два сына. В старшем король души не чаял, воспитывал его по своему образу и подобию, учил всему, что знал сам, да против врагов своих извечных настраивал. А младший принц, запасной, бегал за братцем хвостиком, стремясь поймать хоть отголосок отцовского благоволения. И когда старик умер, а старший из сыновей взошел на трон, младший так и остался при нем неотлучной тенью. С тех пор куда бы ни отправился новый Король – принц стоит за правым его плечом».

Полагаю, спасать девиц из башен братья тоже привыкли вместе. И убивать ведьм.

– Вы крайне отважны, ваше высочество.

Глава 3. Корни и кости

Кайо – единственное, чему ты всегда завидовала. Много лет назад, когда он только выпорхнул из моей груди, ты вскрыла свою в поисках такого же.

Вскрыла заговоренным матушкиным ножом, потому никакие чары не помогли убрать шрам.

С тех пор ты носишь на теле вечное напоминание о моем крошечном превосходстве. С тех пор ты больше не скрываешь своей ненависти.

В самом начале этого пути я слабо представляла, что предстоит совершить, чем пожертвовать и на что решиться. Я плыла по течению, прислушиваясь, приглядываясь и запоминая. И стараясь не думать о конечной цели миссии, которую сама на себя возложила.

Но только теперь я понимаю, что то была лишь присказка, а путь мой, несмотря на стертые сапогами ноги и запыленный плащ, еще даже не начался.

Однако скоро начнется. Очень скоро.

Возможно, он начинается прямо сейчас, пока я, опустив голову и упершись коленями и ладонями в крошево мраморного пола, смотрю на дворцовые руины глазами Кайо.

Он парит в почерневшем небе, откуда искореженные обломки кажутся небрежно разбросанными по земле детскими игрушками. В дальних залах, куда я так и не добралась, мерцают золотистым светом упомянутые Принцем иллюзии. Кажется, какие-то статуи. Возможно, вблизи я сумела бы рассмотреть лики твоих родных… твоих жертв, но с высоты птичьего полета угадываю только изгибы тел и застывший танец одежд.

Я не знаю, что именно надеюсь найти. Какой-то знак. Намек. Любую странность. Но самые странные здесь как раз мы: безглазый Принц, фальшивая Ведьма да ненастоящая птица.

Ну и иллюзии, конечно. Зачем они нужны? Кто и когда их создал? Всегда ли король Ирмании восседал на иллюзорном троне или то лишь случайно отпечатавшийся в реальности отголосок прошлого?

Мне подобные чары незнакомы, но и кладезем знаний меня не назовешь. До четырнадцати лет я училась у матери (которая и сама образованностью не блистала), а после постигала колдовскую науку самостоятельно, методом проб и ошибок, и вряд ли стоит сообщать об этом Принцу.

Тот мнется в стороне, и хоть ему не терпится – я чувствую это кожей, – он не вмешивается. Верно, опасается нарушить какой-нибудь ведьмовской ритуал.

Иллюзорные статуи распадаются на искры и тают, и в тот же миг в соседних комнатах вспыхивают новые.

– Мне бы бумагу и перо, – говорю я вслух, ни на что особенно не рассчитывая.

Просто было бы неплохо зарисовать расположение иллюзий на случай, если они действительно что-то значат.

– Конечно, сейчас только сумку открою. Куда ж слепому без бумаги и перьев.

– Без ерничанья, видимо, тоже никуда, – бормочу я и осторожно открываю глаза.

Зрение раздваивается, вид сверху и разрушенный тронный зал словно наслаиваются друг на друга, но я умудряюсь удержать связь с Кайо. Редкое везение. Затем подгребаю к себе мелкие камешки и обломки и на относительно чистом пространстве пытаюсь выстроить некое подобие карты.

Получается из рук вон плохо.

Я уже почти забыла, где мерцали предыдущие статуи, да и в целом, даже с учетом трона, получившаяся картина никакого ответа не дает. Я не вижу связи.

Разумеется, это не значит, что ее нет. Скорее, что воображать и соображать – не совсем мое.

Но я не сдаюсь.

И пока я сосредоточенно передвигаю камешки и прокладываю между ними невидимые линии в поисках пересечений, дворец наполняется новыми иллюзиями. Кажется, это деревья и фонтан во внутреннем саду.

Они словно уходят вглубь, убегают все дальше и дальше от трона.

«Или показывают дорогу», – шепчет тьма, и я вскакиваю, резко оборвав связь с Кайо.

Он раздраженно вскрикивает и растворяется в ночи. Надеюсь, улетает к последним появившимся иллюзиям. А я поворачиваюсь к Принцу:

– Ты видишь вспышки. Иди за ними.

Не самая лучшая идея следовать за слепцом, но из нас троих сейчас как раз от меня никакого толку.

Я жду очередного ехидного замечания, но он лишь хмурится и, повертев головой, уверенно направляется в черное нутро каменного монстра.

Здесь, внизу, без зрения Кайо, мне не понять, что настоящее, а что рассыплется при первом же касании, но в Принце я не сомневаюсь. Во-первых, порой он останавливается и явно ждет, когда вспыхнут новые указатели, и вряд ли это умелая игра – слишком уж нам обоим неуютно в эти минуты, наполненные тягостным молчанием. А во-вторых, вскоре мы добираемся до того самого фонтана, над которым кружит Кайо, и дальше путь продолжаем уже втроем.

Кайо отмечает для меня иллюзорные предметы, усаживаясь на них. И, как и трон, на прикосновения птицы-тьмы они никак не реагируют.

Я часто спотыкаюсь, цепляюсь плащом за торчащие тут и там обломки, получаю по лбу внезапно появившимися из темноты ветками. И с каждой минутой все сильнее злюсь на Принца, который со сноровкой циркача огибает любые препятствия. В какой-то момент мне даже хочется сорвать с него повязку и возопить: «Обманщик!», но я знаю, что это глупость.

Он в одиночку добрался в чужой враждебный край и выживал здесь не один день – естественно, ему нипочем какие-то ветки.

А вот палкой своей Принц почти не пользуется, и мне начинает казаться, будто она и нужна лишь для того, чтобы было чем занять руки.

Мы не сразу понимаем, что путь закончился, и у последней иллюзорной статуи – огромной, запрокинувшей лицо к небесам, – стоим слишком долго. Заскучав, я вновь сливаюсь с сознанием Кайо и разглядываю сияющую каменную фигуру с высоты.

Это женщина в длинном струящемся одеянии, и мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, что она отнюдь не поднимала лица к небу. Лица у нее вовсе нет. Нет головы. По крайней мере на плечах.

Голову она нежно баюкает в сложенных у груди руках. Очевидно, свою. Со спутанными, словно корни растений, волосами, острыми скулами и оскаленным ртом. Остальные черты будто смазаны, толком не разглядеть, но в черных провалах, заменяющих женщине глаза, что-то белеет… движется, копошится…

Задохнувшись от ужаса, я разрываю связь и возвращаюсь в человеческое тело, к счастью, не одаренное таким острым зрением.

– Что? – настораживается Принц.

– Жутковато тут. – Я передергиваю плечами. – Темно.

– Ох, бедняжечка…

А вот и долгожданное ехидство.

Решив благородно не обращать на него внимания, я жду еще минуту, две, три, а потом Принц хлопает статую по ноге – и она развеивается искрами по ветру.

– Похоже, эта последняя. – Он упирает кулаки в бока и оглядывается. – Ну и куда нас привел сей тернистый путь?

Мне бы тоже хотелось знать ответ…

Судя по обугленным стволам деревьев и вросшим в землю скамейкам, мы в одном из уголков огромного дворцового парка. Сейчас сложно представить, что когда-то по этим тропам прогуливались знатные особы, а вон на том пустыре явно стояла беседка, где королевский гвардеец мог украсть поцелуй смущенной фрейлины.

Сегодня ни один из них даже не подумал бы сунуться в это мертвое царство, тем более глубокой ночью. Только нам с безумным Принцем сюда и дорога…

Я тоже гляжу по сторонам и даже сплетаю незримые нити светлых чар, дабы чуть лучше видеть в темноте. И, как и последние три года, тьма немедленно вмешивается в плетение, искажая его, загрязняя. В итоге мрак и впрямь немного отступает, я вижу на несколько метров вглубь парка, вот только все в красном цвете.

Чудесно. Будто мне и без того не хватает впечатлений.

– Ведьмачишь, Ведьма? – спрашивает Принц. – Вся так и светишься. И ты толстая.

– Неправда! – вскидываюсь я, а этот паяц смеется.

– Успокойся, я вижу только мерцание чар. Весьма слабеньких, кстати говоря.

– Прости, высочество, что не пытаюсь тебя впечатлить.

Поразительно, как быстро и ловко он вытащил наружу мое нутро, такое же искаженное, как и чары. Всего несколько часов назад, в таверне, я призывала местных помочь несчастному чужаку, а теперь сама готова его растерзать за глупую шутку.

Он же нарочно меня изводит! В этом вы с ним необычайно похожи… Надеюсь только, цели у вас разные.

Дав себе зарок больше не попадаться в ловушки Принца и даже не рассчитывая его исполнить, я возвращаюсь к созерцанию окрестностей. Если я не ошиблась и иллюзии указывают на место, должен быть еще какой-то знак…

– Эй, ты обиделась? – зовет Принц.

Я молчу, и он подходит ближе.

– Не обижайся. Я слишком долго был один и просто рад возможности поговорить не с пустотой.

Конечно. Я чуть лучше пустого места. Хочется сказать, что я, между прочим, тоже не избалована компанией, но пока есть силы, я держусь.

– Еще по ту сторону воды, в Олвитане, я как-то поймал кролика, но не смог его убить и съесть, – продолжает Принц. – Он меня будто бы слушал и даже хрустел в ответ. Как потом оказалось, хрустел запасами моих овощей, пока не сожрал их все, после чего дал деру. Такого предательства наша зарождающаяся дружба не выдержала.

Приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться, но, судя по довольному лицу, он и мою улыбку слышит.

– Ты его поймал и отомстил? – спрашиваю я.

– Что ты, я не такой! – возмущается Принц до того притворно, что я почти не сомневаюсь: где-то в его карманах есть кроличья лапка.

На удачу.

Удача бы нам сейчас не повредила.

С этой мыслью я поворачиваюсь к месту, где совсем недавно возвышалась жуткая статуя. Если это конечная точка, то, может, она и есть указатель?

Этот клочок земли ничем не отличается от других, и если меня хорошенько покрутить с закрытыми глазами и запутать, я его точно не найду. Так что, пока помню, неплохо бы копнуть поглубже. Ведь если ничего нет на поверхности, значит…

Я успеваю сделать ровно пять шагов и, похоже, встаю прямехонько на место статуи, когда земля под ногами расходится. Без предупреждающих трещин и грохота – просто распахивает пасть и заглатывает меня целиком.

Я бы не удивилась, услышав над головой клацанье зубов, но вместо него сверху доносится крик Кайо и неразборчивое бормотание Принца. Он не очень-то и встревожен, скорее, озадачен моим молчанием. Наверняка сказал очередную гадость, а я не ответила.

А я меж тем проваливаюсь все глубже и глубже…

Изо всех сил упираюсь в рыхлые стены ногами, пытаюсь ухватиться за торчащие из земли корни, но они вдруг обвивают мои щиколотки и запястья, сдавливают талию – и вскоре я уже не падаю, а трепыхаюсь увязнувшей в паутине мухой.

На дно меня опускают как не слишком ценный груз, и корни тут же исчезают в земляных норах, даже сквозь одежду оставив на коже болезненные ожоги.

– Ты там ведьмачишь? – кричит наверху Принц. – Под землей все светится.

Я задираю рукава и дую на запястья в надежде приглушить жжение.

– Мог бы для начала спросить, жива ли я, – отзываюсь раздраженно.

Тишина и снова голос Принца:

– Ты жива?

– Нет!

– Хорошо. Ты там ведьмачишь?

– Прыгай ко мне и узнаешь, – шиплю я, и он наконец умолкает.

И, разумеется, не прыгает.

Правильно делает, потому что я буквально стою на костях. И ни капли не сомневаюсь, что ради искомого придется как следует в них покопаться.

Глава 4. Детские игры

Мне было десять, когда матушка запретила наши с тобой совместные прогулки по лесу.

На те дни пришлась пора твоего цветения. Ты менялась как внешне, так и внутренне. И хотелось бы сказать, что природа не только одарила красотой твой лик, но и облагородила душу, но увы…

Чернильный мрак, доселе лишь мелькавший в твоих глазах, теперь мог до меня дотянуться.

Материнский запрет наверняка спас меня от многих злоключений, иначе, боюсь, однажды я бы попросту не вернулась из леса.

– Помощь нужна?

– Ага, смело иди на мой голос.

– Ну, нет так нет.

Судя по сыплющимся мне за шиворот комьям земли, Принц усаживается на краю обрыва. Уверена, если гляну вверх, увижу его болтающиеся ноги.

Здесь темно, но чары по-прежнему озаряют мир красноватым свечением, в котором груда костей выглядит еще более жутко.

Кости мелкие. Детские. Миниатюрные черепа. Крошечные фаланги пальцев.

Что за монстр мог заполнить мертвыми детьми целую подземную пещеру? По-моему, даже ты на такое не способна, и, кажется, этот склеп появился здесь еще до твоего рождения.

Быть может, мы не там ищем?

Я не в силах заставить себя ни разгрести кости сапогом, ни коснуться их голыми руками, поэтому обматываю ладонь краешком плаща и только потом осторожно приседаю. Не зря. Останки тоже обжигают сквозь ткань, но, в отличие от корней, не огнем, а потусторонним холодом.

А еще на каждой косточке мерцает болотной зеленью смутно знакомый символ. Пару минут я силюсь вспомнить, где же видела его прежде, но тщетно.

Зато делаю другое открытие: костей все же не так много, как показалось поначалу, и часть из них принадлежит животным. Слой ровно такой, чтобы без просветов укрыть каменный пол, и лишь у дальней стены высится пугающая горка.

Я продвигаюсь туда медленно, шаг за шагом, аккуратно раздвигая останки, и все же избежать хруста под ногами не удается. Я жмурюсь, но не останавливаюсь.

– Однажды мы с другом провалились в охотничью яму, – видимо, устав от молчания, начинает рассказывать Принц.

– С другом-кроликом?

– К твоему сведению, за жизнь у меня было больше одного друга.

Обида его притворна, и я улыбаюсь, вдруг обнаружив, что эта болтовня помогает шагать дальше. И дышать.

– Надеюсь, не все из них изначально должны были попасть на вертел.

– Только половина, – преувеличенно серьезно отвечает Принц. – Так вот, мы провалились. И даже умудрились не напороться на колья – настолько были мелкие, что проскользнули меж ними.

– Или охотник был дурак и слишком широко их расставил.

– Вероятность велика. Охотился в том лесу мой брат – мечтал впечатлить отца медвежьей шкурой, но лично встречаться со зверем не желал. Хотя кому нужна шкура, разодранная кольями?

– И что было дальше?

Я наконец опускаюсь на корточки перед горкой и следующую минуту сосредоточенно снимаю кости, одну за другой.

А Принц продолжает:

– Я выбрался, а друг мой только ногти пообломал да задницу отшиб постоянными падениями. И тогда я героически сплел из своей одежды веревку и вытащил его.

– Полагаю, это не конец истории?

– Разумеется. В итоге этот идиот уронил веревку в яму и отказался поделиться своей одеждой. А потом и вовсе убежал.

Теперь передо мной только маленький, наверняка младенческий череп, стоящий на крышке простой деревянной шкатулки. Убирать его страшно. Словно он удерживает взаперти нечто жуткое, стережет, и если шкатулка распахнется…

– Еще одно жестокое предательство. Не везет тебе с друзьями. Но ты же мог спрыгнуть вниз, одеться и снова выбраться.

– К тому времени начался дождь, а плавать я не умел. Было бы неловко, если б младшего Принца нашли в грязевой яме мертвым в обнимку с собственными портками.

Я вытягиваю руку, все еще обмотанную плащом…

– Ваша жизнь полна удивительных приключений, ваше высочество.

…и резко сдергиваю череп с деревянной крышки.

– Я это все к чему… Даже не проси меня раздеваться.

В голосе Принца слышится улыбка, и я смеюсь. В том числе и от облегчения, потому что шкатулка не открылась и не выпустила в мир полчища бестелесных монстров.

Другое дело, что открыть ее все равно придется – надо же узнать, ради чего я практически плясала на костях. Но не здесь. Использовать чары в неизвестно чьей ритуальной пещере – самоубийство, а без проверки я к этой штуке не прикоснусь.

Стянув плащ, я заворачиваю в него шкатулку и по узкой расчищенной тропке возвращаюсь к месту своего падения.

Принц по-прежнему сидит на краю и по-детски болтает ногами. Не слишком высоко, но веревка, пусть даже и из одежды, сейчас действительно пришлась бы кстати, ведь ни один корень не торопится вновь выбраться из земли и исполнить роль ступеньки.

Напротив, на другой стороне трещины, покачивается в ночной мгле круглая голова Кайо. Он с любопытством смотрит вниз и тихонько ухает, будто предлагая помощь. И как бы ни претило мне истощать его и без того невеликие силы, выбора, похоже, нет…

Я киваю и, смежив веки, мысленно тянусь к своей темной половине. Нужная нить находится без труда – пусть уже не такая крепкая, как в детстве, но все же надежная, ведь когда-то мы были единым целым.

Я не дергаю – осторожно подманиваю нить пальцем, и та послушно ложится в руку, распадается на мерцающие волокна и ползет по предплечью, повторяя рисунок вен, впитываясь в кожу.

Теперь можно открыть глаза.

Кайо уже мало напоминает птицу, разве что ее огромную тень. Он распахивает над расщелиной черные крылья и дымным облаком устремляется вниз. Через мгновение я с ног до головы окутана тьмой. Она движется, переливается всеми оттенками мрака, ласковой кошкой льнет к бокам и наконец отступает.

Я стою на твердой земле, в нескольких шагах от Принца, а он поспешно отползает от зарастающей раны на сердце дворцового парка.

– Могла предупредить, – ворчит, поднимаясь и отряхивая штаны. – Мне чуть ноги не откусило.

– Меня проглотило целиком, так что не жалуйся.

Кайо устало садится мне на плечо и легонько тычется клювом в висок. Его способ сказать: «Все хорошо». Я не верю, но привычно поглаживаю его по крылу, и друг перебирается на ближайшее дерево. А я отхожу подальше от подземного склепа, опускаюсь на колени и, поставив перед собой добычу, разворачиваю плащ.

Шкатулка шириной в ладонь ничем не примечательна, разве что на гладкой деревянной крышке выжжен символ – такой же, каким были помечены кости. Без сбивающего с толку свечения становится понятно, что это клубок змей, чем-то похожий на букву «Ф». И я наконец вспоминаю, где видела его прежде.

В лесу возле нашего дома. Причудливо свернувшиеся змеи порой появлялись на стволах деревьев наравне с другими знаками. Метками отверженных.

Ты нарочно искала их, устраивала засады в надежде поймать какую-нибудь глубинную тварь, исполняющую желания, или говорящего зверя. И страшные матушкины сказки так и не сумели ни напугать тебя, ни удержать в стенах башни.

– Знаешь, мне как-то неуютно в неведении, – сообщает Принц, замирая рядом.

– Тебе знакомы ритуалы на детских костях?

Он несколько мгновений молчит.

– К счастью, нет.

– А буквы, сплетенные из змей?

А вот теперь отвечает моментально:

– Отверженные. – Я не поднимаю взгляд, но знаю, что Принц кривится. – Змеи, жуки, всякая дрянь – их метки.

– Так вот… в склепе, полном детских костей, помеченных отверженными, я откопала шкатулку, помеченную отверженными, и собираюсь ее открыть, дабы найти внутри проклятые крысиные кишки или еще какую прелесть. Уверен, что хочешь стоять так близко?

Он молчит, но не отступает. И я не собираюсь ждать, пока Принц одумается.

Отчего-то сейчас из моих пальцев, прижатых к земле, струится почти чистый свет. Да, в прежние времена он буквально ослеплял всякого, кто способен видеть чары, но с тех пор многое изменилось. А эти нити если и осквернены тьмой, то лишь полупрозрачной жилкой, настолько тонкой, что ее легко не заметить.

Радоваться, однако, я не спешу. Что значит один случай против сотни других, когда из-за грязной силы меня и самый большой шутник не назвал бы пастырем?

Свет любит форму и сейчас обращается гибкими стеблями растений, обвивает шкатулку со всех сторон, укрывает мерцающими листьями и только потом просачивается внутрь, чтобы…

Ничего не обнаружить.

Наверное, Принц чувствует перемену. Может, сияние чар меняется или еще что, но он тут же подает голос:

– Что там?

– Пусто, – растерянно отзываюсь я.

– В шкатулке ничего нет?

– В шкатулке, на шкатулке, под шкатулкой… ни единого проклятья, ни капли чар…

Кайо ухает несколько раз подряд, словно смеется над моим изумлением. Наверняка смеется.

– А если поискать более земные материи? – уточняет Принц, и я закатываю глаза.

Интересно, на характер слепота повлияла или олвитанец с самого детства такой? Тогда я даже в чем-то понимаю мальчишку, бросившего его без порток, и бедолагу кролика. От подобного ехидства хочется бежать как от огня.

Удержаться от ответа я умудряюсь лишь чудом, а потом смело открываю шкатулку. Ни замка, ни даже простого крючка на ней нет, так что крышка откидывается легко, только проржавевшие за много лет петли натужно скрипят.

А на дне, на неуместно алой, пусть и полинявшей бархатной обивке лежит лишь клочок ткани с неровными, будто опаленными огнем краями и надписью.

И это не загадочное заклинание, не зловещее пророчество и даже не очередной символ.

Нет, на обгоревшем лоскуте всего девять букв.

Твое имя.

Глава 5. Одиночки

Наша башня не всегда была черной.

Если уж вдаваться в детали, она даже не всегда была просто башней, одинокой и устрашающей.

Но годы твоего взросления обрушили на замок столько бедствий и злосчастий, что крылья его не выдержали, сложились и поросли мхом. И матушка лишь радовалась, что хотя бы башня уцелела. Что по-прежнему можно держать тебя далеко от земли.

Открытие дня: Принц умеет очень громко кричать.

По крайней мере, его «Ведьма!», брошенное мне вслед, громом и молниями разносится по округе и наверняка долетает даже до ближайших жилых улочек Бронака. Кайо поддерживает этот вопль птичьим ухающим смехом и усаживается на ворота, до которых я успела добраться.

Словно уверен, что я остановлюсь и пущусь в объяснения. Слишком хорошо он обо мне думает…

Я огибаю ворота, радуясь, что дорога отсюда ведет прямая и относительно ровная и больше не придется ползать по развалинам, спотыкаясь о каждый камень. А Принц снова кричит – причем где-то совсем рядом. Очевидно, бегает он тоже неплохо, а уж на его неестественную цирковую ловкость я уже успела налюбоваться.

– Ты не можешь уйти!

Могу и ухожу все дальше, не утруждаясь ответом.

– Ты должна во всем мне помогать! Ведун обещал…

Ну, во-первых, мне до чужих обещаний дела нет, а во-вторых, речь в них даже не обо мне, так что совесть моя может спать спокойно.

– Уйдешь – и не получишь обещанную награду!

Я смеюсь и все же бросаю через плечо:

– Да что с тебя взять, кроме поучительных историй о дружбе?

– Золото, – звучит над самым ухом, и меня хватают за руку, разворачивают. – Драгоценности. Шелка и меха. Я пущу тебя в королевскую сокровищницу с телегой – вывози, что пожелаешь. А захочешь остаться при дворе, я…

– Ты бродяга и изгой, – перебиваю я, отстраняясь. – Не стоит обещать мне чужие богатства.

– Они мои. Станут моими с твоей помощью.

– Значит, брата ты уже похоронил?

Теперь отшатывается Принц.

На миг кажется, что он сейчас крутанется на пятках и вернется на руины ждать другую ведьму, более сговорчивую, но после недолгого молчания я слышу его холодный, отстраненный голос:

– Мой брат предал свой народ, усадив на малый трон ядовитую змею. Пустив ее в свою постель, в голову, в сердце. Он призвал в родные края вечный мрак. Я не знаю, можно ли спасти моего брата, но знаю, что в Олвитане все еще живут и страдают люди. И что вскоре Королеве станет мало их горестей, и тогда тьма поглотит Ирманию. Лейдфар. Арьён. Трогмерет. Всякий клочок земли, до которого смогут дотянуться ее проклятые волосы.

Волосы. От одного упоминания о них меня бросает в дрожь. Помню, как впервые проснулась, плененная ими точно веревками. Помню, как они рассекали плоть не хуже наточенных лезвий – на моем теле до сих пор полно шрамов. И помню их потусторонний блеск. Далеко не сразу я поняла, что тем ярче они светятся, чем мне больнее.

В день, когда тебя спасли, а нас с матушкой убили, все окрестные леса и поля утопали в золотом сиянии твоих бесконечных волос.

– Ты не справишься с Королевой, – едва слышно говорю я.

– Потому что я слеп? – ощетинивается Принц.

– Потому что ты – человек, а она – чудовище.

– Если найти ее слабое место… если допросить отверженных… Ты же сама сказала!

Я сказала, что шкатулка пуста. Просто не смогла отдать ему этот опаленный лоскуток. Немыслимым образом даже вытравленное на ткани твое имя внушило ужас и заставило хранить молчание. В итоге лоскут я скормила Кайо – тьма сбережет его надежнее, чем мои карманы или мешок, – а Принц теперь сжимает в руках пустую и по сути бесполезную деревянную коробку.

Но что имя, что метки на костях и крышке ведут в одно место – к отверженным. Только там можно найти ответы и, вероятно, оружие против тебя. Об этом я ни молчать, ни лгать не стала, поскольку толку от такого знания Принцу никакого: в одиночку на острове проклятых он не проживет и минуты, так что не рискнет туда сунуться без личной ведьмы. И я очень сомневаюсь, что на несколько верст вокруг найдется хоть один ненормальный, готовый его сопровождать.

Другой вопрос, что надо было как-то объяснить, с чего я взяла, будто пустая шкатулка из склепа связана именно с тобой, и здесь у меня не нашлось слов. Но оказалось, Принц в них и не нуждается. Полагаю, в своей отчаянной жажде найти хоть какую-то зацепку он бы принял из моих рук даже случайный камень, подобранный с земли.

– Допросами из отверженных ничего не вытащишь, – уверенно говорю я, пусть эта уверенность и зиждется лишь на матушкиных сказках. – Придется платить, и олвитанская казна их точно не заинтересует.

В старых легендах смельчаки расплачивались плотью и кровью, будущим и прошлым, мечтами и страхами и тем, что ценили больше всего, хотя сами о том не ведали.

Принц упрямо поджимает губы и кивает:

– Я готов на любую жертву.

Вот и они все были готовы, кричали, что им нечего терять, однако…

– А я – нет.

Наглая ложь, но она позволяет мне двинуться прочь.

– Зачем тогда согласилась помогать? – окликает Принц, благо хоть следом не бросается. – Зачем искала знаки? Полезла под землю?

Не оборачиваться и не отвечать. Он мне не нужен. Он меня задержит.

– Это… она тебя послала? Велела проследить? Убедиться, что я ничего не найду? – Я ухожу все дальше, и Принц снова срывается на крик: – Я разберу тут все по камешку! Буду рыть землю голыми руками, пока не докопаюсь до костей ее предков. Так и передай этой твари! Я все равно придумаю, как ее уничтожить.

Ноги будто врастают в разломанные каменные плиты. Я пытаюсь сделать следующий шаг, но только дергаюсь и замираю.

«Всякий может в беде оказаться… лучше б спросили, чем помочь…»

Мои слова, не чужие. Рожденные памятью пастыря. И три года назад я бы без раздумий осталась с Принцем, была бы ему верным другом, крепким плечом. Стала бы его глазами. Три года назад у меня бы не было выбора.

Чистый свет не терпит чужой боли и чужого одиночества.

Но смерть и слияние с тьмой освободили меня от многого, в том числе от стремления беззаветно служить нуждающимся. И все же окончательно заглушить голос маленького пастыря в моей голове им не удалось.

Я не могу бросить Принца в неведении. Я должна его успокоить.

– У нас с тобой одна цель, – признаюсь я, обернувшись.

Принц стоит у ворот. Лунного света недостаточно, чтобы разглядеть его лицо, но я вижу гордо расправленные плечи и сжатые руки – одна на шкатулке, другая на кривой палке, уткнувшейся в землю у его ног. Несмотря на слепоту, он не выглядит слабым и отчаявшимся. Думаю, даже лишившись заодно слуха и голоса, он бы все равно рвался в бой и ни на волосок не опустил вскинутый в немом вызове подбородок.

– Королева падет, – обещаю я, – пусть и не от твоей руки.

Принц молчит, а потом направляется ко мне. И я только теперь замечаю, что Кайо все это время оставался рядом с ним.

Наглая птица.

– Если так, я тебе нужен.

– Как-то неубедительно. – Я качаю головой.

– Нужен-нужен, – повторяет Принц, стремительно приближаясь. – Я знаю Олвитан. Знаю все подступы к дворцу. Знаю привычки королевской стражи. И наконец, знаю Королеву.

Уж вряд ли лучше меня.

– Я разберусь… – начинаю я, но он перебивает:

– А самое главное – без меня ты не выберешься с острова Отверженных. Да, ты наверняка сможешь нанять здесь какое-нибудь суденышко, чтобы добраться до острова, но ждать тебя у опасных берегов не станет даже самый отъявленный сброд.

Мы снова стоим лицом к лицу. И от Принца снова пахнет хвойным лесом и догорающим костром. Я бы хотела отстраниться, но тело не слушается. Рука невольно тянется к животу, и старый шрам, ощутимый даже сквозь рубаху, пульсирует под пальцами.

Он заживал долго и некрасиво, и по сей день, когда идет дождь, мне кажется, будто незнакомый светловолосый юноша проворачивает кинжал у меня в кишках.

– До Олвитана оттуда тысяча тысяч морских саженей по воде или над водой. Так что давай, оставь меня здесь, если твоих ведьмовских сил хватит, чтобы отрастить жабры или крылья.

– У тебя на острове припрятан корабль? – бормочу я.

Принц нахально улыбается:

– Боюсь, ты об этом никогда не узнаешь. Но ты иди, иди. Счастливого пути. Если хочешь, завтра заскочу в гавань и помашу тебе вслед платочком.

Кайо опускается ему на плечо почти бесшумно, но ощутимо – Принц бы точно завалился набок, если б не опирался на свою импровизированную трость.

Кажется, кое-кто уже все решил.

Предатель.

– Ах, да, пока ты не ушла. Еще кое-что. – В ночи сверкает белоснежная улыбка его высочества. – Я знаю, где можно переночевать, набить брюхо и составить план.

Глава 6. На краю

Когда я воскресла, солнце клонилось к закату, а башня догорала и выпускала из окон черный прогорклый дым.

На моей окровавленной груди распластался Кайо. Он стал меньше раза в три и едва дышал. Тогда я не понимала, что именно он вернул меня к жизни, отдав часть себя. Но знала: по какой-то причине убийца не бросил меня в огне, рядом с матерью, а вытащил на улицу и оставил у зарослей шиповника.

На покрывале из опавших розовых лепестков.

До места предполагаемого ночлега мы добираемся не меньше часа, и за это время Принц, к которому вернулось благостное расположение духа, успевает порядком меня достать.

Нет, он не спрашивает, чем ты насолила именно мне, прекрасно понимая, что повод для мести найдется практически у любого ирманца. Конечно, когда ты получила власть, другие королевства тоже хоть по верхам, да зацепило, но только ирманский правящий род был выкорчеван с корнем. И только сюда ты прислала Экзарха², объявив наши земли собственностью Олвитана.

Говорят, Экзарх этот, насквозь пропитанный твоим ядом и преданный тебе телом и сердцем, никогда не сидит на месте. Он колесит по Ирмании, напоминая простому люду, кому те обязаны солнцем над головой, пшеницей в полях и кровью в жилах, – и порой демонстрирует, как легко всего этого лишиться. Он прославляет имя твое, а за спиной его колышется черное море твоей армии.

За месяцы странствий я с Экзархом ни разу не столкнулась, но видела влияние его поступков в потускневших глазах хозяев, у которых останавливалась на постой, и слышала отголоски его проповедей в звенящей тишине, окутавшей города. И только у самой столицы картина изменилась – возможно, Экзарх сюда давно не наведывался, а может, ты сама отозвала своего верного пса, решив, что достаточно усмирила толпу.

В общем, в моих мотивах Принц не сомневается и вопросов не задает. Он просто… говорит.

Много говорит.

О погоде: прибрежные города такие холодные, ночью на улице не поспишь.

О странствиях: когда слепой уверяет, что именно в этом королевстве самые красивые женщины, все отчего-то смеются.

О вере: если собрать богов с обоих континентов в одной комнате, половина передерется, а другая – займется всякими непотребствами.

О музыке: в первую свою прогулку по Бронаку Принц попытался подпеть уличному скрипачу, за что тот кинул в него булкой.

О еде: булка была черствой, но вкусной.

Я уже сама готова чем-нибудь в него запустить, когда замечаю вдали мерцающий на фоне едва посветлевшего неба огонек. Свечу за мутным оконным стеклом, которое словно парит в пустоте.

– Нам туда, – подтверждает Принц и уверенно сворачивает на не замеченную мной тропу.

Как он понимает, куда идти? Как ориентируется в своем беспросветном мраке? И не свалится ли с утеса, если я не вмешаюсь?

Тропа действительно ведет к краю отвесной скалы, где и примостился крошечный и весьма неказистый при ближайшем рассмотрении домишко. Он буквально стоит на цыпочках у обрыва, даже чуть накренившись в сторону бездны, и раздумывает, а не сигануть ли вниз, на омываемые волнами камни.

Очевидно, пока жажда жизни побеждает.

За единственным окном и впрямь подрагивает пламя свечи, которое гаснет с первым ударом принцева кулака в дверь – уж не знаю, само ли или задутое негостеприимным хозяином. Несколько мгновений мы так и стоим, пытаясь расслышать шаги за приглушенным рокотом волн и стонами ветра, здесь, на краю, особенно заунывными. Но дом молчит.

Принц снова постукивает костяшками по рассохшемуся косяку. И снова. И снова. Я тянусь к нему, чтобы остановить. Ясно же, что нам не рады, – честно говоря, я бы и сама не обрадовалась и не спешила навстречу ночным визитерам. Но едва я дергаю Принца за рукав, как дверь распахивается и на пороге появляется хозяин.

Не знаю, кого я ожидала увидеть, но точно не щуплого мальчишку. Конечно, полумрак обманчив и я могу ошибаться, но возникший в проеме юнец вряд ли старше меня, а то и младше. Его коротко стриженную макушку будто окунули в лунный свет – такая она голубовато-белая, что едва ли не светится. На бледном скуластом лице виднеются какие-то темные полосы, точно кто грязными пальцами по щекам провел, а по-детски пухлые губы презрительно кривятся.

Он не похож на человека, которого подняли с постели, скорее на кого-то оторванного от крайне важного дела и поэтому раздраженного. Раскосые арьёнские глаза так и мечут молнии.

– Меня твоими злобными взглядами не проймешь, – угадывает Принц настроение хозяина и, бесцеремонно отодвинув его в сторону, переступает порог.

Следом в дом влетает Кайо, и только потом, немного растерянно, захожу я. За спиной хлопает дверь, щелкает затвор, а после раздается еще один щелчок, словно пальцами, – и во всех углах довольно просторной комнаты вспыхивают свечи.

Убранство не поражает роскошью, но и ожидаемого запустения я не вижу. Все просто очень… не по-домашнему. Мы словно попали в чью-то мастерскую. В глаза сразу бросается длинный рабочий стол, заваленный отрезами ткани, углем и устрашающими изогнутыми инструментами. Вокруг есть и столики поменьше со стопками книг и горами свитков. Несколько стульев, продавленный тюфяк на полу, гобелен с выцветшим рисунком на стене и… все.

Сразу заметно, что Принц если и бывал здесь прежде, то давно и недолго. Он совершенно не ориентируется в пространстве, разом утрачивает всю свою ловкость и на с трудом нащупанный стул возле дальнего окна валится с грацией туго набитого мешка.

Кайо в свою очередь быстро находит неприметную полочку под самым потолком, явно какой-то пустующий алтарь, и по-хозяйски усаживается туда. А я так и мнусь в двух шагах от порога, не представляя, как себя вести.

Арьёнец задачу не облегчает.

Он не произносит ни слова, даже неприличного, и, вернувшись к столу, расправляет кусок ткани, придирчиво его разглядывает, а затем резко выводит угольком какую-то загогулину. Вопрос только, зачем ему уголь – пальцы арьёнца уже настолько черны, что он мог бы рисовать ими без всяких затруднений. Он чешет щеку – и я понимаю, откуда взялись полосы на лице. Бледно-желтая, слишком широкая для него туника с поясом и светло-коричневые штаны в тех же черных разводах.

Странно, что и лунные волосы углем не припорошило.

При свете также становится видно, что с «мальчишкой» я погорячилась. Передо мной невысокий, гибкий, как прут, и, безусловно, молодой, но все же мужчина. Слишком уж сурова складка меж его бровей, слишком серьезны желтые арьёнские глаза, которые он поднимает на меня после пяти минут напряженной тишины.

– Присядь, Ведьма, – говорит Принц, закидывая ногу на ногу. – Наш добрый хозяин сейчас закончит с кройкой и шитьем и подаст на стол.

Добрый хозяин фыркает и вновь утыкается в ткань, но по-прежнему не возражает ни единым словом.

Может, он немой?

Тогда представляю, сколь нелегко ему с таким знакомцем, как Принц, – приходится слушать его болтовню, не имея возможности ни ответить, ни позвать на помощь.

Я киваю, но не сажусь. Мне любопытно, что все-таки делает арьёнец. Да, на столе лежат ножницы и нитки, торчат из мягких подушечек разномастные иглы, но сомневаюсь, что все так просто и мы заглянули к портному.

Я шагаю к столу и тянусь к готовой с вида работе – ткань испещрена стежками и сложена вдвое.

– Можно?

Арьёнец предупреждающе вскидывает голову, смотрит на меня пару мгновений и молча опускает взгляд.

Что ж, это не прямое «да», но и возражений я не слышу, так что одним движением откидываю верхнюю половину ткани и, не сдержавшись, охаю.

Это карта. Карта Лостады. Самая прекрасная и самая подробная из тех, что я видела.

Разноцветные лоскуты причудливых форм, умелой рукой пришитые к полотнищу, образуют города и горы, сливаются в реки и озера, сплетаются в лесные тропы. Здесь есть даже крошечные корабли с натянутыми парусами и силуэты зверья и птиц – очевидно, местной живности.

Пальцы чешутся прикоснуться к каждой детали, но я вспоминаю, как ползала по земле и под землей, и не решаюсь. Зато аккуратно, за уголок, разворачиваю еще одну работу арьёнца. На сей раз карту Ирмании.

– Невероятно, – шепчу я, во все глаза уставившись на маленькую черную башню, приютившуюся в сердце Кронбрежского леса.

Нашу башню в нашем лесу.

Объемную, с прозрачными окнами и распахнутой дверью. Окруженную стаей воронья.

– Что там? – оживляется Принц, и я, вздрогнув, быстро складываю карты.

– Ничего.

Затем поднимаю глаза и натыкаюсь на еще один испытующий взгляд арьёнца.

От него явно не укрылась ни моя реакция на башню, ни дальнейший испуг, но хоть как-то высказаться по этому поводу он не спешит.

– Можно где-нибудь умыться? – бормочу я и, когда хозяин кивает на дверь, стрелой вылетаю на улицу.

Горизонт светлеет.

За углом, под деревянным навесом, действительно обнаруживается вкопанная в землю скамья с мылом и черпаками и бочка, полная воды. Скорее всего, дождевой. Не таскает же он на этот утес ведра.

Вода ледяная, мыло воняет псиной, но я долго и усердно тру руки и лицо, пока кожа не начинает скрипеть. Достаю из кармана платок и обтираю шею.

Шаги Принца слышу сразу, но не поворачиваюсь, пока он не просит:

– Польешь?

И пока я помогаю и ему хоть как-то привести себя в порядок, в голове бьется единственная мысль:

– Я даже не поздоровалась.

– Поверь, Волку плевать, – безмятежно отзывается Принц.

– Волку?

– Может, тебе он представится по всем правилам, но я с первого дня зову его Морским Волком.

– Полагаю, вы встретились на корабле? – улыбаюсь я.

– Он украл корабль и вывез нас из Олвитана.

– И ты рассказал мне о друге-кролике, о друге, бросившем тебя без штанов, но не о друге-храбром-покорителе-морей?

– Мы не друзья.

Принц отвечает не сразу. И голос его звучит странно, глухо. Решив, что задела болезненную тему, я уже собираюсь извиниться, но тут перевожу взгляд на его намыленные руки. И проглатываю слова.

Он закатал рукава, и я даже не заметила, как начала придерживать его за оголенное запястье. Непроизвольно, слегка, как держала бы под струей воды какой-нибудь плод. А теперь, похоже, точно так же непроизвольно поглаживаю широкие мозолистые ладони, помогая смыть с них грязь.

Пальцы у Принца длинные, темные даже под слоем сероватой пены. Мои на этом фоне кажутся совсем белыми. Пару мгновений я завороженно слежу за собственными движениями, как за диковинным танцем, и наконец отшатываюсь, опрокинув ему на руки остаток воды.

Черпак со звоном падает на скамью.

– Спасибо, – все так же глухо говорит Принц.

– Не за что.

Арьёнец за это время и впрямь успел достать кое-какую снедь. Вяленое мясо, ароматный хлеб, миски с дымящейся кашей – понятия не имею, как он ее приготовил, печи в доме нет. Ткани и инструменты он просто сдвинул в сторону (благо стол немаленький) и снова корпит над ними, явно не намереваясь присоединяться к трапезе.

Я не голодна, но от угощения не отказываюсь – неизвестно, когда в следующий раз удастся поесть горячего. Принц, мечтавший «набить брюхо», тоже не выглядит особо довольным, вяло ковыряется в каше и все больше хмурится.

– Мне нужно спрятать птицу, – говорю я через несколько минут неловкого молчания. И когда Волк поднимает на меня недоумевающий взгляд, поясняю: – Почти рассвело, а он не переносит света.

Кайо, уже задремавший на своем насесте, раздраженно ворчит – не хочет в темный чулан, а тем паче в мешок. Я же кошусь на Принца, но вряд ли он меня вообще слушает – будь у него глаза, уверена, сейчас бы они отрешенно пялились в пустоту.

Волк почти не раздумывает и все так же без слов выходит на улицу. Кажется, наглость незваных гостей исчерпала его терпение. Я резво поднимаюсь, не желая оставаться в уязвимом положении, когда хозяин вернется с топором. Но вместо этого с громким стуком и лязгом металлических засовов закрываются ставни. Сначала с одной, потом с другой стороны дома.

Комната снова погружается в полумрак, разгоняемый только трепещущим пламенем свечей.

Кстати, о свечах, что вспыхивают по щелчку. И о горячей каше…

– Он огневик? – спрашиваю я.

– Ага. – Принц наконец отодвигает почти не тронутую еду. – Для нас мир в огне всего три года, а для него всю жизнь.

Я передергиваю плечами. Кому-кому, а огневикам вряд ли завидуют даже обделенные чарами. Насколько этот дар редкий, настолько же и ужасный. Получается, арьёнский Волк действительно все вокруг видит в языках пламени и может привносить их в реальный мир.

Даже с закрытыми глазами он никогда не познает темноты.

Они с Принцем словно сидят по разные стороны одного стола.

– Огневик, которого тянет к морю, – бормочу я.

Иронично. Ведь если корабль Волк украл из необходимости, то поселился над бушующими водами явно по собственной воле. Теперь мне кажется, что он и сам похож на этот дом, зависший на краю утеса, и точно так же не может решиться сделать шаг.

– Зато чары в его груди не гаснут, – пожимает плечами Принц, – и я всегда его вижу. Всегда могу найти.

– И ворваться к нему домой, как к себе, хоть вы и не друзья.

– С тобой мы тоже не друзья, но спать сегодня будем на одном топчане. – Он наконец поворачивает ко мне голову и широко улыбается. – Как видишь, дружбу переоценивают.

После чего встает и, пока я ошалело моргаю и пытаюсь подобрать слова, скрывается за выцветшим гобеленом. Оказывается, комната здесь все же не одна.

Глава 7. Тяжесть камня

Слух о принцессе, томящейся в башне, ты запустила сама. В те дни матушка еще не запирала тебя наверху, полагая, что в гиблый лес никто в здравом уме не сунется, а ходу за его пределы тебе не было.

И все же ты ухитрилась отыскать двух заплутавших путников. И одного даже оставила в живых, иначе кто бы сложил о тебе первую песнь?

Второй же пал жертвой чудовища, ведьмовского стража, змея с пятью головами. Его ты тоже создала сама, вложив в жуткое тело всю свою ярость, всю ненависть, иначе рассказ чудом уцелевшего странствующего рыцаря не был бы столь впечатляющим.

Выспаться не удается, и не только потому, что я оставляю без внимания как приглашение Принца, так и дозволение хозяина устроиться на его тюфяке, и пытаюсь прикорнуть прямо на стуле. Мне попросту неуютно в этом доме. И волны бьются внизу все громче, будто пытаются раскачать скалу и наконец поймать хлипкую хибару в свои объятия; и ветер все отчаяннее свистит меж ставнями, недовольный тем, что от него отгородились.

Спокойствие Волка тоже не утешает – судя по всему, он давно готов кануть в бездну и не дрогнет, даже если у дома сорвет крышу и половину стен. Во сне он, похоже, и вовсе не нуждается и по-прежнему трудится над очередной картой. Картой Олвитана. Причем Олвитана нынешнего, со всеми черными пятнами там, куда ступала твоя нога.

В итоге к полудню я уже нетерпеливо мнусь у порога; на одном моем плече мешок с ворчащим Кайо, на другом – со всякой снедью, щедро выданной хозяином. Невыспавшийся и хмурый Принц с отпечатавшимся на щеках диковинным узором слишком медленно доедает утреннюю кашу, отчего я раздражаюсь все сильнее. В какой-то момент даже тянусь к двери, готовая бросить его тут, и пусть хоть до вечера трапезничает, но, словно учуяв мой настрой, Принц таки опускает ложку и вскакивает.

– Не прощаюсь? – с вопросительными нотками произносит он, на что арьёнец только хмыкает да машет рукой, мол, идите уже.

И мы уходим, так и не услышав его голоса. И разумеется, не составив никакого плана, хотя вроде в том и был смысл ночевки под чужой крышей.

– Нам нужно в город, – говорит Принц, едва мы удаляемся от обрыва на полверсты. – Порт, конечно, уже не так оживлен, как прежде, но я слышал стук топоров и визг пил. Корабли строят и спускают на воду. Какие-то из них, конечно, повезут прямиком в Олвитан дары для Королевы, но другие, уверен, только до острова и ходят.

Я молчу, ибо он прав. Как минимум половина здешних судов непременно наведывается к отверженным, потому что, как бы их ни боялись, от столь сильных чар трудно отказаться. Как и от растущих на острове редких трав и чудодейственных корешков. Однако все смельчаки прекрасно знают, куда или к кому плывут, и действительно не задерживаются надолго у опасных берегов – быстро справляются с задачей и уносят ноги. Говорят, сами воды вокруг острова так и норовят убить всех и каждого, поэтому, даже пожелай какой-нибудь корабль нас дождаться, у него может попросту не получиться. Ведь мы понятия не имеем, что ищем и как долго будем бродить по землям проклятых.

Да, если Принц не соврал и знает иной способ выбраться с острова, нам хватит и билета в один конец. Вот только учитывая, что «нам» – это безглазому олвитанцу и запыленному бродяге неопределенного пола с птицей в мешке… даже на такой билет я рассчитываю мало.

Хотя Принц сегодня выглядит поприличнее. Отмыт, причесан. Одежда на нем все та же ветхая, но на вид даже опрятнее моей. А чистые волосы, стянутые в хвост, и вовсе похожи на твои. Так же сверкают золотом на солнце. Повязка по-прежнему пугает, но в общем и целом из нас двоих именно я теперь могу оказаться помехой.

Но самое главное, что меня просили не приводить олвитанца в город…

– Местные мне, конечно, не обрадуются, – продолжает он, предугадав вертевшуюся у меня на языке фразу. – Но как поймут, что я готов покинуть их гостеприимные берега, так сами все организуют, еще и пир прощальный закатят.

В последнем я сильно сомневаюсь, однако уплывающий вдаль чужак действительно может стать для Бронака приятным зрелищем – так почему бы не поспособствовать?

– Идем сразу в порт, – решаю я. – Находим корабль и ждем отправления в ближайшем к гавани трактире. Никаких прогулок по городу и подпеваний уличным скрипачам.

– Так ты слушала? – улыбается Принц.

– Против своей воли.

– Может, ждать и не придется, – говорит он.

– Думаешь, мы настолько везучие? – Я даже приостанавливаюсь, пораженная его уверенностью.

– Ты – не знаю, а вот я… – Принц улыбается еще шире. – В конце концов, я получил свою ведьму и нужную подсказку. Значит, и корабль получу.

Я только головой качаю, вспоминая про кроличью лапку. Точно ведь где-то припрятал.

Насчет порта он не ошибся. Людей, шума и движения здесь больше, чем вчера было на рынке.

Очевидно, прибрежные города оживают именно с берегов.

Рабочие толкают груженые телеги от длинных приземистых бараков к причалу и обратно; покачиваются на воде рыбацкие лодки, порой соприкасаясь бортами; и пилы поют так громко, словно их тут тысячи. Миллионы. Как будто я сунула голову в пчелиный улей.

За час прогулки я насчитываю сразу три строящихся корабля, с десяток прибывших и пять готовых к отплытию.

Что они повезут тебе?

И тебе ли?

Хочется верить, что окрыленная твоим невниманием и послевоенным затишьем Ирмания наконец восстанавливает связи и с другими странами. Хочется, но в болтовне матросов я слышу только «Олвитан», «Королева» и неизменный трепет, сковывающий их прокуренные и иссеченные морскими ветрами голоса.

На нас с Принцем глазеют. Без особой враждебности, но настороженно. Перешептываются, даже тычут пальцами, и только детям, построившим из пустых полусгнивших бочек кособокий фрегат и играющим в пиратов, все равно. Пару раз с криком «На абордаж!» нас окружает гикающая ватага, но в конце концов старый моряк с седой комковатой бородой разгоняет ребятню, чтоб не мешала погрузке.

Я замечаю, как напоследок Принц с грустной улыбкой ерошит волосы рыжему вихрастому мальчишке.

Сколько ему было, когда ты лишила его зрения и юности? Что слепота Принца твоих рук дело, я ни капли не сомневаюсь.

– Что скажешь? – спрашивает он, когда мы отходим подальше от строящихся судов и шума инструментов.

– Грузятся. Думаю, пара покинет гавань уже завтра. Другие – в ближайшие дни.

– Превосходно. – Принц запрокидывает лицо к небу и с силой втягивает воздух. – Как же тут пахнет…

Ему явно нравится, а по мне, пахнет тут рыбой, немытыми телами и лишь слегка – соленой водой. А еще чайки кричат так жутко, будто пытаются о чем-то предупредить неразумных людей, но те только отмахиваются и сквернословят.

– Я пойду… поговорю с капитанами, – неуверенно предлагаю я, и Принц кивает.

– Оставь со мной птицу, Ведьма. Могут насторожиться, если увидят.

– Не увидят.

Я поправляю мешок на плече – Кайо сидит на удивление тихо, лишь иногда я чувствую тонкие уколы его когтей и клюва сквозь тройной слой ткани.

Принц молчит, а я никак не могу сделать шаг обратно к громадинам кораблей и погрузочной суматохе.

Что я могу предложить кому бы то ни было за провоз столь сомнительных пассажиров? Те несколько монет, которые обеспечили бы мне ночлег и пищу на ближайшую неделю, вряд ли заинтересуют капитанов. Как и обещания Принца осыпать благодетелей золотом из королевской казны Олвитана – за них мы получим в лучшем случае порцию насмешек.

Зря мы не составили план. Зря не обсудили возможность пробраться на корабль тайком. Или отрабатывать дорогу матросским трудом. Имею ли я право предложить такую оплату за нас обоих?

– Выбирай кого-нибудь понеказистей, – советует меж тем Принц. – Не люблю конкуренции.

Я закатываю глаза, но узел в груди ослабевает, и улыбка на лице появляется сама собой. Он знает, как отвлечь от глупых мыслей.

– Думаю, выбирать будут нас, а не наоборот. Но твои пожелания я учту.

Да, я просто спрошу, как и собиралась поступить, когда была одна. В конце концов, до острова плыть дня три, не больше, против почти двух недель пути до Олвитана. Мы даже примелькаться не успеем, как уже сойдем на берег.

И мне не впервой ломиться вперед без всякого плана, с одной лишь конечной целью – добраться до тебя.

Преисполнившись решимости, я уже готова не идти – бежать к кораблям, когда Принц рядом напрягается, поворачивает голову и говорит с кривой ухмылкой:

– Ну привет, здоровяк.

Я смотрю туда же, куда и он. В паре шагов от нас, скрестив руки на груди, стоит хмурый Охотник и сверлит нас нечитаемым взглядом.

Похоже, он зол, и разозлила его именно я. На секунду хочется оправдаться, объяснить, что я не приводила Принца в город, что мы в порту и как раз собираемся покинуть Бронак. Но Охотник подает голос первым, немало меня озадачив:

– Идемте. У капитана всего несколько минут.

– У капитана? – Я перевожу взгляд с него на Принца, но тот лишь хмурится, тоже ничего не понимая.

– Вы же ищете корабль?

– Да, но…

– Значит, не стойте как примороженные.

И Охотник устремляется к причалу, больше не оглядываясь и будто даже не сомневаясь, что мы последуем за ним.

Да мы и следуем. Принц – неохотно, с сомнением, но молча. А я – бегом, обгоняя и в последний момент поворачиваясь спиной вперед, чтобы посмотреть в изуродованное шрамом лицо, когда спрашиваю:

– Как ты узнал? Это все старики, да?

Иного объяснения, кроме прозорливости утративших способности ведунов, я не нахожу. Еще когда Искра рассказала об их умении читать в чужих головах, я подумала о древней крови, сильной и могущественной, которая со временем разбавилась и теперь проявляется в потомках лишь случайными всплесками и нежданными озарениями.

Вот и сидят сморщенные необученные провидцы в таверне да подбирают путникам провожатых. Так почему бы не помочь и нам покинуть Бронак навсегда?

Охотник косит на меня уцелевшим глазом, кивает, но вслух говорит нечто неоднозначное:

– Вроде того.

Я разворачиваюсь – на резкое движение Кайо отвечает вскриком и болезненным уколом под лопатку – и дальше иду рядом с Принцем.

Как ни странно, его наш короткий диалог успокаивает, а вот мне с каждым мгновением все тревожнее.

Искру вижу издалека: она стоит на прогибающихся и потемневших от воды досках пристани, рыжая коса сверкает на солнце; за спиной развевается поношенный, но добротный плащ, выделяя ее фигуру из снующей туда-сюда массы потрепанной матросни. Рядом мельтешит невысокий крепыш в огромной шляпе, которая делает его похожим на оживший гриб.

Широкие поля отбрасывают тень, почти полностью скрывая его лицо, но, судя по подергиванию длинной, сплетенной в множество жгутов бороды, он что-то говорит. Быстро говорит. И руками машет для убедительности.

Искра слушает, улыбается чуточку снисходительно и выразительно поглядывает на нас, словно приказывает поторопиться.

Охотник ускоряет шаг, а вместе с ним и мы.

Я чувствую себя телком на веревке, и хочется воспротивиться, просто чтобы принять хоть какое-то решение, но любопытство берет верх.

А еще – облегчение.

Возможно, благодаря старикам из таверны, Охотнику, Искре или кому угодно еще мы и впрямь завтра выйдем в море.

Надежда испаряется, стоит приблизиться к, очевидно, капитану. Он едва кидает на нас взгляд из-под полей и начинает махать руками еще сильнее, что-то быстро-быстро выговаривая на певучем языке Лейдфара. Затем, похоже, замечает наши недоумевающие лица и выплевывает короткое:

– Этих не возьму!

У него сильный акцент, но отказ вполне однозначен.

– Ты обещал. – Искра поджимает губы.

– Двух пассажиров обещал, – тараторит капитан. – Без проблем, говорила. Хорошие пассажиры, говорила. Эти – не хорошие. Зачем мне, а? Зачем такие? Один… – Он обводит застывшего Принца широким жестом и поворачивается ко мне. – Второй вообще… баба.

Искра моргает, косится на меня, хмурится так, что мне становится стыдно за невольный обман, но борьбу не прекращает.

– Я тоже баба.

– Ты – звезда путеводная. – Лейдфарец пылко стискивает ее ладонь. – А эта камнем ко дну потащит, знаю я. Мысли тяжелые, душа тяжелая, друг вон какой. Нет, нет, нет. Не возьму!

Борода его неистово трясется, жгуты пляшут по груди как живые, а голос становится все громче, так что на нас начинают оглядываться спешащие мимо моряки.

Я молчу – просто чувствую, что любое слово взбудоражит капитана еще сильнее. И тихо радуюсь, что Принцу тоже хватает ума и выдержки не открывать рот. К тому же капитан прав насчет тяжелых мыслей и души, хотя про «камнем ко дну потащит» – немного обидно.

– За тобой долг, – внезапно вступает в разговор Охотник, и лейдфарец заметно вздрагивает.

– Долг, долг, проси другую оплату. Золотом отдам, кровью и потом, вас обоих по всему свету прокачу, но этих… Не возьму!

Теперь это не просто обидно, а уже оскорбительно. Да он меня впервые видит, откуда такое неприятие?!

– Со мной возьмешь? – раздается новый голос, и мы дружно поворачиваемся на звук.

Волк стоит на краю причала, сунув руки в карманы, задрав голову и разглядывая витиеватые буквы на отполированном волнами боку корабля – в нашу сторону он даже не смотрит. Лунные волосы искрятся в солнечных лучах, а тонкая гибкая фигура вне давящих стен дома на обрыве кажется совсем воздушной и невесомой.

Я не знаю, чему удивляться больше: тому, что он явился сюда, тому, что заговорил, или его нелепому предложению. Как третий сомнительный пассажир может улучшить ситуацию?

Капитан фыркает, очевидно, задаваясь тем же вопросом, но озвучить его не успевает. Волк наконец поворачивается к нам, вскидывает руку – и по его коже пробегает сначала одна огненная волна, затем другая, а потом рука занимается алым пламенем от кончиков пальцев до локтя.

Секунда, две…

Волк встряхивает ладонью – и огонь гаснет без следа.

– Клятву дашь, – тут же выпаливает капитан, едва не приплясывая от возбуждения.

– Дам.

– До самого Олвитана!

Волк прищуривается, но кивает:

– Хорошо.

– Снимаемся на закате. И за этими сам следи!

Еще один кивок.

Лейдфарец довольно хлопает в ладоши, затем еще раз смотрит на всех нас по очереди, взмахивает руками и бежит прочь, на ходу выкрикивая приказы куда-то в небеса. Я только теперь понимаю, что все это время за нами наблюдали еще и сверху. Головы любопытных матросов покачиваются над фальшбортом, но быстро исчезают, когда капитан начинает вопить.

– Огненный защитник, – хмыкает Искра, обходя Волка по кругу. – С таким вас бы и без нашей помощи на любой борт взяли.

– Мы о помощи не просили, – замечает Принц, за что получает от меня локтем в бок. – Ну что?

– Вы – не просили, – ничуть не обижается Искра.

И я не решаюсь уточнить подробности.

Мне непонятно ее беспрекословное подчинение воле стариков, но это и не мое дело. Не мой город. Не мой путь.

У меня другой, и эти люди только что помогли мне ступить на очередной его отрезок, так зачем все портить ненужными вопросами?

Вместо этого я обращаюсь к Волку:

– А где твой корабль? Ну тот, на котором вы приплыли… оттуда.

Он загадочно улыбается и молчит, словно и не произнес только что целых пять слов.

Зато Принц смеется:

– Он его сжег!

Я с тоской гляжу на корабль лейдфарца, грандиозный и прекрасный трехмачтовик с пока еще опущенными парусами, и начинаю сомневаться, что огневик на борту – хорошая затея.

Глава 8. Предназначение

Последний год перед «спасением» ты не покидала башню, однако откуда-то знала обо всем, что творится за ее пределами.

– Короли Лейдфара и Трогмерета поженили младших детей, но те ненавидят друг друга, и вскоре прольется кровь, – рассказывала ты матушке, приносившей тебе обед.

– Баматийские шаманки научились поднимать мертвых, – кричала ты с балкона, опасно перегнувшись через перила.

– Закатное море вздыбило шерсть и слизнуло с арьёнских берегов десять деревень, – шептала ты в ночь, и я просыпалась от твоих ледяных прикосновений и судорожно оглядывалась.

Жуткие слова всё еще шелестели в ушах, на коже быстро проступали темные следы от длинных тонких пальцев, но рядом никого не было.

Благодаря тебе я никогда не верила в надежность замков и обережных чар.

Поглазеть на арьёнского огневика, дающего клятву верности, собирается вся команда, да и на пришвартованных поблизости кораблях народ неистово тянет шеи.

Я оказываюсь в первых рядах, хотя предпочла бы сразу забиться в самый дальний угол и не высовываться, пока на горизонте не появится остров Отверженных. Но Принцу нравится смотреть на любые чары, ведь только их он и видит, а я не решаюсь бросить его одного.

Искра и Охотник благоразумно держатся в стороне, впрочем, само их присутствие на борту меня озадачивает. Отчего-то я решила, что с согласием капитана их миссия завершилась, но, похоже, бронакские наемники собираются в плавание вместе с нами.

Конечно, у них может быть своя цель, и все же меня тревожит, что мой одинокий поход каким-то образом оброс вольными или невольными попутчиками. И если с компанией Принца я уже смирилась, а без Волка нам бы пришлось бороздить моря на самодельном плоту, то Искра и Охотник – это совсем другое дело.

Я ничего о них не знаю. Не понимаю их мотивов. И что самое важное – не готова вести тебе на убой лишних жертв. Так что пусть плывут хоть на остров, хоть в Олвитан, но увязаться за собой я не позволю, что бы там им ни наболтали всевидящие старцы.

Задумавшись, я почти пропускаю представление, но в последний миг, привлеченная яркой вспышкой, все же смотрю на Волка.

Он горит.

Лишь один удар сердца, но весь, с головы до пят. Затем пламя гигантским змеем устремляется ввысь, изгибается и, перекинувшись на капитана, заглатывает уже его. Матросы дружно охают, но благо всем хватает ума оставаться на местах.

Капитан не издает ни звука, терпеливо дожидаясь, когда огонь впитается под кожу, не оставив ни ожогов, ни подпалин на одежде и палубных досках. И вот уже невредимый лейдфарец как ни в чем не бывало пожимает руку невозмутимому Волку, и они молча расходятся в разные стороны.

Команде до подобной сдержанности далеко.

Гвалт поднимается невообразимый. Всем не терпится обсудить увиденное, и даже меня, словно забывшись, пихает в бок невысокий крепкий матрос:

– Ух, с такой-то защитой нам никакая глубинная тварь не страшна! – Дочерна загорелое лицо от улыбки покрывается множеством морщин, а я стою столбом, не в силах отвести глаза от этой неприкрытой искренней радости, чем, кажется, немало его смущаю.

– Ну, то есть… ага, – бормочет матрос, осознав, с кем поделился счастьем, и быстро растворяется в толпе.

Принц хмыкает, толкая меня в другой бок:

– Умеешь ты лишить мужика дара речи. – Затем тяжело вздыхает. – Знавал я как-то похожую девицу…

– Время для еще одной душераздирающей истории о дружбе? – перебиваю я.

– Почему о дружбе? Почти о любви.

– Почти?

– Мне было четыре, да и продлилось наше знакомство не более получаса, так что проверить чувства мы не успели.

– Иным древним развалинам далеко до твоего жизненного опыта, высочество.

Принц смеется, а я оглядываюсь, пытаясь решить, где лучше переждать предотъездную суету.

Несмотря на подарок в виде личного огневика, капитан не воспылал к нам нежными чувствами и даже показного радушия не проявил. Сообщил только, что спать нам предстоит в гамаках вместе с командой, есть что дадут и не путаться под ногами. И с тех пор демонстративно не обращал на нас внимания, будто взял на борт только троих, а не пятерых.

Меня, впрочем, такой расклад вполне устраивает. Разве что найти укромное место для Кайо без посторонней помощи будет проблематично…

– Уже швартовы снимают, – раздается рядом голос Охотника, и я вздрагиваю. – Лучше спуститься в трюм, чтобы… не мешать.

Он выразительно смотрит на мой подвижный мешок, а я – на раскаленный шар солнца, лишь самым краешком окунувшийся в воду. И пусть мне не по нраву навязчивая опека Охотника, действительно лучше переждать последний светлый час внизу и не раздражать окружающих.

Я послушно иду за ним и тащу за собой Принца, радуясь его странной реакции на мои прикосновения. Стоит взять его за руку, как он становится серьезным и молчаливым – наверное, это и правда какая-то скрытая способность лишать мужчин дара речи, хотя раньше я за собой ничего такого не замечала.

Вокруг суетятся матросы, возятся с непонятными мне веревками и тягают какие-то ящики, и я знаю, что в команде всего человек двадцать, но из-за их неспособности стоять на одном месте кажется, что на борту собралась вся столица. Искра сидит на планшире³ левого борта и провожает нас хмурым взглядом, а Волка нигде не видно, однако о нем я беспокоюсь меньше всего.

Вот уж кто здесь желанный гость. И еще один нежданный попутчик с неясными мотивами – хотя поблагодарить его за помощь все же стоит.

В трюме сумрачно и прохладно. С одной стороны высится накрытый зачарованной тканью груз, с другой – покачивается несколько гамаков, то ли для сторожей, то ли для нелюбителей спать под открытым небом и тех, кому не хватило места на нижней палубе и под шканцами⁴. Балки пересекают пространство под непредсказуемыми углами, и я не в силах даже предположить, кто и для чего это придумал.

Я словно стою в чреве морского дракона, окруженная его деревянными ребрами и тем, чем он поживился накануне, но отчего-то совсем не чувствую страха.

– На чары не поскупились. – Принц кивает на кривобокую махину груза, перетянутую ремнями. – Что же такое они везут?

– Королевскую дань, – сухо отзывается Охотник. – Иного к берегам Олвитана и не подпустят.

Обсуждать это никому не хочется, и мы, не сговариваясь, расходимся по углам. Принц на ощупь устраивается в гамаке и закидывает руки за голову; я, опустившись на пол у стены, развязываю мешок; Охотник прислоняется к лестнице.

Кайо взлетает и усаживается на перекрестье балок под потолком, и где-то вдалеке звонят портовые колокола, а доски вокруг нас начинают дрожать.

Морской дракон просыпается, трясет шипастой головой и, оттолкнувшись от пристани, лениво уплывает в закат.

Ночь в открытом море пугает и завораживает.

Куда ни глянь – всюду только темная и на вид густая, как смола, вода и ни единого клочка суши, отчего я чувствую себя как никогда беззащитной и лишенной опоры. Но вместе с тем сердце восторженно замирает от этих просторов, от россыпи мерцающих над головой звезд и их чуть потускневших отражений, льнущих к бокам корабля и исчезающих в кильватере⁵.

Ночь в открытом море – время для страшных баек.

Принц, успевший за вечер подружиться с парочкой матросов и проиграть им три – моих – монеты в кости, с удовольствием эти байки травит и слушает. Я в стороне любуюсь утонувшей в море луной, но то и дело слышу намеренно заниженные голоса, редкие вскрики и приглушенный смех.

Когда раздаются шаги, я жду Охотника – все это время он следовал за мной мрачной тенью, – но рядом останавливается Искра.

Без плаща, в свободной рубахе навыпуск и с растрепавшейся косой она кажется совсем юной и непривычно женственной. И только стальная решимость во взгляде не дает обмануться.

– Он не отступится, – говорит Искра и умолкает, словно эти три слова должны что-то для меня прояснить.

Я понимаю только, что речь об Охотнике, но не более.

– От чего?

– От предначертанного.

– И это?.. – Я поднимаю бровь, надеясь, что она продолжит мысль, но Искра на миг прикрывает глаза и внезапно спрашивает о другом:

– Ты знала, что он был королевским лесничим?

– Откуда ж мне такое знать.

– А ты поинтересуйся. Расспроси… тебе он не откажет.

– Почему?

На сей раз она и вовсе не отвечает и, похоже, собирается уходить.

– Зачем ты здесь? – выпаливаю я, с трудом удержавшись и не схватив ее за руку. – С нами. На корабле. На пути в Олвитан.

Искра замирает и улыбается, но безмерно грустно:

– Чтобы попытаться его спасти.

– От предначертанного, от которого он не отступится?

– Видишь, какая ты умная.

Неправда, не умная. Потому что не понимаю, какая сила может заставить взрослого и много повидавшего мужчину настолько уверовать в некое предназначение, что он слепо пойдет за незнакомой девчонкой.

И что ему там напророчили? Помочь мне справиться с тобой? Или помешать?

Что, если этой же ночью Охотник перережет мне глотку, потому что «так предначертано»?

– Мы сами творим свою судьбу, – произношу я вслух страшную банальность. – Предназначение лишь соломинка для трусов, чтобы ничего не делать и не бороться, ведь все уже решено.

Искра вспыхивает так, что даже в ночном полумраке я вижу ее алеющие щеки.

– Не тебе рассуждать о трусости, девочка, что прячет тьму в мешке. А что касается судьбы… Ты еще не явилась в Бронак, а кто-то уже знал, что вскоре нам с тобой стоять на палубе лейдфарского корыта и вести этот разговор. Все еще думаешь, будто что-то решаешь?

– Разумеется. – Я отворачиваюсь и снова смотрю на танец звезд в густой воде. – Не знай ты о предначертанном, не помогла бы ему свершиться. Я выбираю не знать и не помогать словам провидцев воплощаться в жизнь.

Искра в ответ не то ворчит, не то рычит, но я не оглядываюсь. Вскоре ее ритмичные от ярости шаги растворяются в шорохе волн, и я снова остаюсь одна.

По крайней мере, я так думаю, пока слева не раздается тихий чарующий голос:

– Для ирманцев предсказанное свято.

Вздрогнув, я кошусь на Волка.

– Вы составили расписание? Теперь будете подходить ко мне по очереди?

– Где другой, услышав о скорой смерти, испугается и начнет шарахаться от собственной тени, – продолжает тот как ни в чем не бывало, – ирманец сделает все, чтобы, как и предписано, отправиться на костры богов.

Я знаю.

В конце концов, я сама ирманка, хоть и выросла в лесной глуши.

Беда в том, что ты тоже знаешь об этом слепом поклонении ведунам и, получив власть, наводнила лжепророками все семь королевств. На всякий случай.

Поэтому я давно не верю, что среди них можно отыскать истинных – разве что таких, как старики из таверны, способных только на мимолетные проблески.

– Матушка говорила, что сила ведунов давно выродилась. Что великих предсказаний не звучало веками, а прочие были такими пустыми и размытыми, что исполнялись лишь благодаря воображению и стараниям самих людей. – Я смотрю на Волка, волосы его забавно топорщатся и будто тянутся вверх, к луне, так похожей с ними цветом. – Я не желаю воплощать чьи-то нелепые выдумки.

– Ты не поняла? – Он поворачивает ко мне бледное лицо и улыбается одними уголками губ – желтые глаза остаются серьезны. – Она тоже не желает. Один идет умирать, другая – его спасать, третья – убивать, а четвертый – воевать. Веселая у вас компания.

Я не спрашиваю, откуда он знает, хотя первый порыв именно такой. Просто вспоминаю, что Волку подчиняется огонь. Тот самый, что горит в каждом очаге, в каменном круге каждого лесного лагеря, на кончике фитиля каждой свечи. Тот, что помогает делу пекаря, стеклодува или оружейника. Тот, что может рассказать обо всем.

Волк не видит ни прошлого, ни будущего, он лишь слушает огонь.

Так же, как ты слушаешь землю.

– А ты? Зачем идешь ты? – спрашиваю я вместо этого.

– Я? Я иду домой. – Волк снова отворачивается и, запрокинув голову, шумно втягивает морской воздух. В этот миг он наконец похож на живого человека, а не на эфемерное создание из сказок. А потом вдруг фыркает и становится совсем уж земным. – Ты ведь прочла название корабля?

– Я не знаю лейдфарского.

– Он называется «Предназначение». Нас несет по волнам «Предназначение».

И таинственно-молчаливый лунный Волк заливисто смеется.